Проскурин Вадим Геннадьевич: другие произведения.

Мифриловый крест

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.07*40  Ваша оценка:

Do you choose what I choose - more alternatives

Energy derives from both the plus and negative

Metallica

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР.

1.

   Сознание возвращалось плавно, как это всегда бывает после шока. В первые секунды кажется, что ты спал и только что проснулся, а потом начинаешь понимать, что место, время и поза не слишком подходят для сна, а это может означать только одно - пробуждение было после обморока.
   На этот раз сознание вернулось довольно быстро, потому что я лежал на левом боку, скрючившись в позу эмбриона, а по мне активно ползал кто-то большой и жесткий. Он выругался на непонятном языке и я вспомнил, кто это такой.
   Еврейчик. Память услужливо подсказала имя: Ицхак. Именно Ицхак, а не Исаак, как он объяснил мне час назад, Исаак для него примерно то же самое, что для меня Серж. Вроде одно и то же, а вроде и разное. И поэтому называть его надо именно Ицхак, а не Исаак и тем более не Изя.
   Тогда я просто пожал плечами и ничего не сказал. Какое мне дело, как надо называть этого еврейчика, а как не надо. Мне наплевать на него, он просто клиент, обычный мелкий бизнесмен, каких в Подмосковье сотни тысяч, ему просто надо перевезти два десятка ящиков со склада в Туле на склад в Москве, точнее, в Южном Бутово. Мы знакомы с ним всего два часа и еще через час он расплатится и мы расстанемся навсегда, и потому мне глубоко наплевать на все его комплексы, да и на него самого, честно говоря, мне тоже наплевать.
   Я открыл глаза и все вспомнил. Нет, через час мы с ним точно не расстанемся. Потому что моя "Газель" лежит на левом боку в кювете рядом с Симферопольским шоссе, а до этого она сделала три четверти оборота через крышу и, если на небе нет бога, то ящики Ицхака разбросаны в радиусе пятидесяти метров вокруг. А если бог есть и если сегодня он не слишком занят, то ящики остались в кузове, их содержимое не разбилось, и дело ограничится отсутствием чаевых шоферу, то есть, мне. Но если груз разбился, мне даже страшно представить себе, что скажет Гурген Владиленович, в самом лучшем случае дело ограничится тем, что мне придется срочно искать другую работу, а это не так просто, как думают чиновники из собеса.
   Ицхак грязно выругался на своем иврите и, кряхтя, поднялся на ноги, стараясь не наступать на меня. В кабине, лежащей на боку, это трудно. Я сдавленно застонал. Ицхак снова выругался и на меня посыпались осколки стекла. Я рефлекторно закрыл лицо, и вовремя, потому что на меня обрушился настоящий стеклопад. Это еврейчик выдавил наружу остатки лобового стекла.
   - Что ты делаешь, морда жидовская? - не выдержал я.
   Я не антисемит, чеченская война давно выбила из меня глупые детские верования. Если в кране нет воды... Ерунда все это, по сравнению с чучмеками жиды стали как родные. Куда мы катимся?
   Щегольской ботиночек сорокового размера, не больше, отделился от моего плеча и, описав изящную дугу, скрылся из поля зрения. Ицхак счел за лучшее проигнорировать мой наезд. А может, просто не расслышал.
   Я попытался придать телу вертикальное положение, но преуспел лишь частично. При первом же движении в верхней половине тела обнаружилось примерно пять-шесть очагов боли, терпимой, но крайне неприятной. Привычным жестом я потянулся к нарукавному карману и свежий ушиб на плече отозвался тупой болью. Я остановил движение, потому что осознал его бессмысленность. Во-первых, боль не настолько сильна, чтобы колоть промедол. А во-вторых, моя война уже закончилась, и, пусть я и одет в камуфляжную куртку, в левом нарукавном кармане лежит не шприц-тюбик обезболивающего, а два запасных электрических предохранителя.
   Я глубоко вдохнул и выдохнул. А потом еще раз вдохнул и выдохнул. Голова чуть-чуть закружилась, но я не обратил на это внимания. Ребра не сломаны, и это главное. Может, одно-два и повреждены, но это не считается, в полевых госпиталях это вообще не считалось за ранение, одиночная трещина в ребре двигаться не мешает, а значит, и интереса для военврачей не представляет.
   Я осторожно пошевелил руками, а затем плечами. Переломов нет, вывихов тоже. Ушибы есть, завтра все тело будет похоже на один большой синяк, но серьезных повреждений нет, и это хорошо. Я улыбнулся, левая щека отозвалась болью и я понял, что лицу тоже досталось. Я попытался заглянуть в зеркало, но увидел только то, что его больше нет. Зато я увидел виновника торжества.
   Мы ехали в правом ряду, я держал чуть меньше сотни, "Газель" была сильно загружена и перегружать двигатель не было никакой нужды. Тем более, что хозяин груза ни разу не дал понять, что перевозка срочная. Интересно, что за железки лежат в этих ящиках, это точно железки, ящики слишком тяжелые, чтобы быть наполненными чем-то другим. Если только не кирпичами, ха-ха.
   Так вот, мы спокойно ехали в правом ряду, видимость была идеальная, температура чуть ниже нуля, как это обычно бывает в начале ноября, но первый день жестянщика еще не наступил и дорога абсолютно сухая. Впереди замаячила хорошо знакомая по прошлому рейсу полоса особенно дерьмового асфальта, я отпустил газ и подумал, почему это в Тульской области знак "неровная дорога" висит перед каждой колдобиной, а в Московской области его вообще не встретишь. И это притом, что к северу от Оки дорога гораздо лучше, чем к югу от нее.
   А потом мое внимание привлекла небесно-голубая "шестерка", появившаяся в зеркале заднего вида и быстро приближавшаяся. Я представил себе, как она будет скакать на многочисленных поперечных складках асфальта и непроизвольно улыбнулся. Я успел обратить внимание, что "шестерка" недавно покрашена, причем покрашена толстым и неровным слоем садолиновой краски, а это может означать только одно - машина убита и совсем скоро ее будут продавать. Лоху. Потому что нормальный человек ни за какие деньги не купит подержанную машину, недавно покрашенную толстым слоем садолиновой краски.
   "Шестерка" поравнялась с моей "Газелью" и вырвалась вперед. Водитель должен был видеть, что впереди асфальт превращается в стиральную доску, но он даже не замедлил скорость, и машина начала прыгать. А потом все происходило очень быстро, но очень отчетливо, как в замедленной съемке.
   Громкий стук. Маленькое тринадцатидюймовое колесо, отдельно катящееся прямо посередине правой полосы. Сноп искр из-под переднего правого крыла "шестерки". Почти не снижая скорости, она разворачивается поперек дороги и бросается под мою "Газель", как двадцать восемь героев-панфиловцев под фашистские танки. Я пытаюсь вывернуть руль вправо, понимаю, что это бессмысленно, но мозг не успевает остановить руки, живущие как будто своей собственной жизнью. Удар, совсем не страшный, я даже не ударяюсь о руль, напряженные до каменного состояния мышцы рук амортизируют удар. Машину неотвратимо тащит в кювет. Я выкручиваю руль влево. Сквозь оглушительный скрежет днища "шестерки" об асфальт пробивается новая нота. Я понимаю, что левой рулевой тяги больше нет. А еще нет тормозов, потому что педаль резко проваливается. А еще я понимаю, что вот-вот...
   Колеса растопыриваются в разные стороны, "Газель" резко дергается из стороны в сторону, будто пытается выбрать, с какой стороны объезжать препятствие. Скорость упала примерно до тридцати километров в час, и я решаюсь воткнуть первую передачу. Поздно. От резкого толчка двигатель глохнет, на мгновение "Газель" зависает над кромкой кювета, а потом медленно и неотвратимо рушится вниз. Я валюсь на еврейчика, мир переворачивается и я вырубаюсь.
   Сейчас "шестерка" стоит поперек дороги, правый бок промят до центра салона, переднего колеса нет... заднего тоже уже нет. Хлам. Я выбиваю ногой остатки лобового стекла и левое бедро простреливает острый приступ боли. Ничего страшного, это просто ушиб. Я выбираюсь наружу.
   Левый ряд шоссе остался свободным, и по нему одна за другой медленно ползут машины, боязливо огибая мертвую "шестерку". Никто не остановился. Хотя нет, по разделительной полосе бегут два мента в бронежилетах и с укороченными автоматами. С чего это вдруг такая экипировка? Наверное, какой-нибудь ОМОН ехал по своим делам, увидел аварию и решил помочь. Менты тоже люди, ничто человеческое им не чуждо.
   Ицхак стоял в стороне и громко ругался на своем иврите в сотовый телефон. Длинные курчавые волосы, заколотые в конский хвост, смешно развевались на ветру. Маленькие кругленькие очочки придавали Ицхаку вид обиженного ботаника. Экий огромный у него телефон, не иначе как в DAMS'е работает. Странно, утром у него был "Сименс", совершенно нормальный, даже чуть-чуть понтовый.
   Из шестерки вылез седобородый дед лет примерно семидесяти. Дед заметно трясся и я ему посочувствовал. Сегодня ему надо нажраться до свинского состояния, а завтра сходить в церковь и поблагодарить бога за второе рождение.
   Под ногой что-то зашуршало, я опустил глаза и увидел, что мои неприятности только-только начинаются. Потому что я понял, что было в ящиках, которые я вез в Москву. Патроны от "калашникова".
   Менты еще ничего не видели, зато Ицхак их заметил. Он аж взвизгнул, выбросив в трубку новый поток еврейской ругани, и прекратил разговор. Трубка скрылась в недрах кожаной куртки-косухи, очки улетели далеко в сторону, я запоздало сообразил, что в них были вставлены простые плоские стекла, глаза Ицхака сквозь очки не казались ни большими, ни маленькими. Двигаясь быстро, но грациозно, Ицхак скрылся за перевернутым кузовом.
   Менты приближались. Не отрывая от них очумевшего взгляда, я начал медленно отходить с будущей линии огня, стараясь не делать резких движений и держать руки на виду. Что-то большое и круглое подвернулось под ногу, я оступился и с трудом удержал равновесие. Граната Ф-1, она же лимонка. В походном положении, с пластмассовой пробкой вместо запала.
   Один из ментов проследил мой взгляд, обратил, наконец, внимание, на паническое выражение моего лица, зыркнул вокруг и увидел рассыпанные патроны. Он что-то крикнул своему напарнику и сбросил автомат с плеча. Из-за газели грянул выстрел и между двумя глазами мента появился третий. Второй мент рухнул наземь, прогремела очередь, прорезавшая тент "Газели" полосой аккуратных круглых отверстий.
   Я машинально потянулся к нательному крестику и понял, что лучше бы я этого не делал. Потому что вещи снова обрели неестественную отчетливость, я увидел, как дуло автомата стало медленно перемещаться в мою сторону и понял, что не успею упасть. Я изо всех сил сжал крест, неразборчиво взмолился и зажмурил глаза.
  

2.

  
   Зачистка началась в полдень. Дело не обещало быть жарким, ежу было ясно, что боевики давно покинули аул, но лейтенант приказал не расслабляться и быть готовым ко всему, потому что он хочет командовать солдатами, а не трупами.
   Нам с Конаном достался ничем не примечательный глинобитный домишко, который во времена Льва Толстого назывался сакля, а сейчас даже не знаю, как и называется.
   Конан - это Леша Перепелкин из Брянска. Его прозвали Конаном, потому что на гражданке он развлекался в клубе исторического фехтования и всех задолбал рассказами о том, как они ставили для какого-то писателя судебный поединок на двуручных мечах. Он пытался демонстрировать приемы фехтования, используя вместо меча разнообразные палки, но добился только того, что к нему прилипло это прозвище. И еще к нему почти не приставали деды, потому что никому не хотелось получить оглоблей сначала под дых, а потом по голове, и все это без малейших шансов ответить.
   В домишке жила бабка. Русская бабка. На восьмом году войны в глухом горном ауле жила русская бабка. Как говорится в рекламе, шок - это по-нашему.
   - Бабушка, а вы правда русская? - спросил Конан с глупым выражением на лице.
   - Правда, - отозвалась бабка, - самая что ни на есть русская.
   - Как же вы живы до сих пор? - удивился Конан.
   - С Божьей помощью, - слово "Божьей" бабка произнесла с большой буквы. - Истинная вера всем понятна, даже бусурманам и нехристям самым погрязшим. Не бойтесь, внучки, они меня не тронут.
   Бабка помолчала, будто прислушиваясь к чему-то и добавила:
   - Зря вы сюда пришли. Те, кого вы ищете, на западном склоне высоты 532. Там, где на карте маленький овал, вытянутый слева направо. Их трое, у них два автомата и очень мало патронов... сорок девять, из них два подмоченных. У них там землянка под тремя соснами, эти сосны там одни такие, их ни с чем не перепутаешь. Так вот, эти парни там переночуют, а утром вернутся сюда. Ночью они не будут выставлять караул, это глупые мальчишки, они еще не верят в смерть. А ты, - она уставилась на меня, - веришь в смерть?
   Я неопределенно пожал плечами.
   - Возьми, - сказала она и протянула мне простой серебряный крестик. Я так и не понял, откуда она его вытащила, он как будто сам собой появился на ее морщинистой ладони.
   - Держи, сынок, - сказала бабка, - и носи его, не снимая. Восьмого сентября он спасет твою жизнь.
   Ночью мы взяли троих боевиков на западном склоне высоты 532. Это были совсем мальчишки, они не умели воевать, они даже не организовали охранение. У них было только два автомата на троих и исход боя решило то, что в обоих автоматах заклинили патроны и эти, с позволения сказать, бойцы не смогли быстро устранить неисправность.
   Восьмого сентября мы попали в засаду. Меня контузило в самом начале боя и я провалялся в канаве до тех пор, пока все не кончилось. Только тогда я пришел в сознание и оказалось, что я остался в живых один из взвода. В медсанбате сказали, что контузия легкая и что я могу оставаться в строю. До дембеля оставалось меньше двух недель, я хотел остаться на сверхсрочную, все было договорено, но замкомполка отказался подписывать контракт. Он не сказал ничего определенного, но я все понял по его глазам. Он считал, что восьмого сентября я струсил.
   Так и получилось, что я нежданно-негаданно очутился на гражданке. Почти месяц я искал работу, и в конце концов нашел место водителя и одновременно грузчика "Газели" Гургена Владиленовича. Дерьмовая работа, но хорошо, что удалось найти хоть что-то. То есть, до сегодняшнего дня было хорошо.
   А теперь у меня нет работы и скоро не будет жизни. Что это никто не стреляет? И тихо как-то... Я открыл глаза.
  

3.

  
   В лесу лежал снег. Он лег совсем недавно, это был самый первый снег, он еще не затрудняет передвижения, но он уже лежит.
   Какой снег? Какой лес? Где дорога? Где менты? Где Ицхак, в конце концов? Я отпустил крестик и он провалился в многослойные недра моего камуфляжа. И я увидел Ицхака.
   Он настороженно озирался по сторонам, выставив перед собой пистолет, как американский полицейский в голливудском фильме. Это был АПС, автоматический пистолет Стечкина, серьезное оружие, отличное по стрелковым качествам и очень надежное, но крайне трудное в обучении. Только настоящие профессионалы предпочитают Стечкина более распространенным ПМ и ТТ.
   - Что случилось, Сергей? - спросил Ицхак.
   В его голосе явно прорезался акцент, раньше почти незаметный. Очевидно, волнение. Я сообразил, наконец, где я слышал акцент, подобный тому, который раньше считал еврейским. Отличная идея - замаскировать чеченца под еврея, русский вряд ли заметит подделку, кроме того, нормальному русскому человеку даже в голову не придет, что кто-то может прикидываться евреем.
   А вокруг расстилался лес. Обычный среднерусский лес, каким он бывает, когда очень сменяется зимой. Только дорога Москва-Крым куда-то исчезла вместе со всеми машинами. И поле справа от дороги превратилось в лес. А "Газель" наша лежала на боку посреди поляны, и казалась настолько же естественной деталью пейзажа, как и белый медведь посреди джунглей.
   - Что случилось, Сергей? - повторил вопрос Ицхак.
   - Да ничего не случилось, Ицхак, - ответил я. - Или как там тебя правильно зовут? Аслан? Шамиль?
   Ицхак подозрительно посмотрел мне в глаза и ответил:
   - Усман. Я не вайнах, я араб.
   - Араб? - удивился я. - Араб и маскируешься под еврея?
   - Джихад списывает все грехи. Так все-таки, в чем дело? Что произошло?
   - Не знаю, - ответил я, стараясь говорить равнодушно.
   - Ты лжешь! - Ицхак, то есть, Усман раздраженно дернул пистолетом. - Я чувствую, ты что-то знаешь. Говори!
   Я пожал плечами и начал говорить.
   - Вот этот крест, - сказал я, - подарила мне одна старая женщина. Это было в Чечне, меньше трех месяцев назад. Женщина была русская. Она жила там все это время в самой обычной хижине в самом обычном ауле.
   - Это невозможно! - удивился Усман.
   - Возможно. Ее не трогали. Она рассказала нам, где находятся те, кого мы искали, а потом рассказала, как будет протекать бой. А мне она дала этот крест и сказала, что он спасет мою жизнь. Она назвала день, когда это случится. Это случилось.
   - Она назвала сегодняшний день?
   - Нет, это было восьмое сентября. Тогда был бой, меня контузило и только поэтому я остался жив.
   - Ты непохож на контуженного.
   - Я думаю, что на самом деле меня не контузило. Крест заставил меня потерять сознание и тем самым спас мою жизнь.
   - Тебя не называли трусом после этого?
   - В глаза - нет. Но мне отказали в подписании контракта.
   - Контрабасом хотел стать? - в глазах Усмана мелькнуло удивление. Казалось, он думает, сразу меня пристрелить или попозже.
   - А кем мне еще быть? - я развел руками. - Я больше ничего не умею, разве что "Газелью" управлять. Это почти как БТР.
   - Знаю. Значит, ты схватился за свой крест и все исчезло. Ты знаешь, где мы находимся?
   - Нет. А ты?
   - Рельеф местности не изменился. Время года, по-моему, тоже, но погода другая. И растительность совсем другая. Я бы предположил, что мы... бред, конечно, но по-другому, не объяснить. Боюсь, что мы в прошлом, - последние слова он выговорил с трудом.
   Я глупо хихикнул.
   - А почему не в будущем?
   - Нет ни дороги, ни поля. Если мы в будущем, то в очень далеком. Такие проплешины зарастают лесом очень нескоро.
   - Да ну, это ерунда какая-то! Машина времени - это фантастика.
   - Амулет, спасающий жизнь - тоже фантастика.
   Усман немного помолчал, а затем неожиданно спросил:
   - Сергей, ты, наверное, хочешь меня пристрелить?
   Я поколебался, но решил ответить правдиво. Потому что он сразу понял бы, что я лгу.
   - Если бы ты встретился мне там, - сказал я, - я бы не стал брать тебя в плен.
   - Я встретился тебе здесь. Здесь тебе не тут, - Усман коротко хохотнул. - Если я повернусь к тебе спиной, ты убьешь меня?
   - Из чего? Я не вооружен.
   - Чтобы убить человека, не обязательно иметь оружие. Так ты убьешь меня, если представится случай?
   Я пожал плечами.
   - Прежде всего я хочу вернуться обратно. А там посмотрим.
   - Хорошо. Только давай отойдем метров на пятьсот вон туда, - Усман махнул рукой в ту сторону, где несколько минут назад была дорога, - я не хочу материализоваться рядом с дохлым ментом.
   - Я тоже, - сказал я и мы пошли.
   Я шел впереди, Усман следовал за мной метрах в пятнадцати. Он не держал меня на прицеле, но я прекрасно понимал, что у меня нет шансов ни одолеть его, ни убежать. Лес не настолько густой, чтобы можно было затеряться среди стволов, а прыжки с криком "кийя!" удаются в подобных ситуациях только Джеки Чану.
   Минут через пятнадцать, когда мы прошли заметно больше, чем полкилометра, Усман крикнул:
   - Стой!
   Я остановился.
   - Давай, действуй, - сказал Усман.
   - Что делать-то? - не понял я.
   - Возьми свой амулет и попробуй сделать то же самое, что ты сделал тогда. Только наоборот.
   Я запустил руку под камуфляж и вытащил крест. Почему-то мне сразу показалось, что ничего не получится. И я не ошибся. Как я ни пытался настроиться на соответствующий лад и передать кресту часть своего желания, ничего не получалось. Минут через десять Усман не выдержал.
   - Достаточно, - сказал он. - Если бы ты мог сделать это, ты бы все уже сделал.
   Я отпустил крест. Почему-то я почувствовал некоторое облегчение. С чего бы это?
   - Скажи мне, Сергей, - задумчиво произнес Усман, - у вас, русских, есть какая-нибудь клятва, которую нельзя преступить?
   Я отрицательно помотал головой.
   - Я так и думал, - сообщил Усман. - Если я оставлю тебя здесь, а сам уйду, ты не будешь охотиться за мной?
   - Как? - не понял я. - С голыми руками охотиться в лесу за вооруженным человеком?
   - В "Газели" оружия хватит на целый взвод. - Он вздохнул. - Если бы я мог тебе поверить, я предпочел бы не оставлять тебя. У двоих гораздо больше шансов выжить, чем у одного.
   - Так что тебе мешает? - не понял я. - Я не буду нападать на тебя до тех пор, пока мы не выберемся в нормальные места.
   - Почему я должен тебе верить?
   - А зачем мне тебя обманывать?
   Ответ на этот вопрос Усман обдумывал очень долго, а когда он открыл рот, он сказал:
   - Поклянись своим крестом.
   - Как это? - не понял я.
   - Повторяй за мной. Клянусь этим крестом, что до тех пор, пока не выберусь из этой неестественной местности, я не причиню никакого зла моему попутчику Усману. А если я нарушу эту клятву, пусть крест, которым я клянусь, испепелит мое тело и погубит мою душу.
   С некоторым удивлением я повторил эти нелепые слова. Он что, верит, что эта дурацкая клятва меня остановит? Это он зря. Но, он прав, пока мы не выберемся отсюда, я не буду на него нападать, но не из-за клятвы, а просто потому что это неразумно. Если мы действительно провалились в другое время, его помощь будет более чем кстати. По крайней мере, на первых порах.
   Другое время, блин! Неужели я сам начинаю верить в эту чушь?
  

4.

  
   В ящиках, валяющихся вокруг останков "Газели", находился полный комплект вооружения мотострелкового взвода. Не знаю, на каком складе террористы утянули такую гору оружия за один раз, но в газетах о подобных кражах не писали еще ни разу. Куда катится страна?
   Я нацепил на ремень фляжку и два подсумка, и почувствовал то, что в умных книжках называется "дежа вю". Кажется, будто война никогда не уходила из моей жизни, будто я снова вернулся к делу, ставшему для меня привычным за два последних года. Автомат, подствольник, патроны, гранаты, саперная лопатка... брать или не брать? Лучше взять, в случае чего, можно будет выкинуть. Каска... нет, это перебор. Бронетюфяк - аналогично.
   - С оптикой работал? - спросил Усман, я поднял голову и увидел, что он экипировался по полной программе.
   - Нет, - сказал я, - да и на хрена нам оптика?
   - Пожалуй, ты прав, - задумчиво проговорил Усман, - автомат она не заменит, а два ствола тащить несподручно. А тюфяк ты все-таки возьми, пригодится. Если что, выкинешь. Ты кто, кстати, по званию?
   - Старший сержант.
   - А я лейтенант. Спецназа.
   - Аль-Кайеды, что ли? - хмыкнул я и почти не удивился, когда Усман кивнул.
   - А ты кто? - спросил он, - махра или десант?
   - Разведрота десанта.
   - Круто. Но командовать парадом буду я. Возражения?
   Я молча пожал плечами. Какие тут могут быть возражения? Командовать должен тот, кто умеет командовать, а я уже понял, что Усман командует лучше. Дело даже не в том, что он лейтенант, а я сержант, дело в том, что он правильный лейтенант.
   - Слей бензина в канистру, - сказал Усман, - пригодится костер разводить, если ночевать придется.
   Он вздохнул и добавил:
   - Никак не могу лазерники найти, хоть убейся. Неужели выпали?
   - Лазерные прицелы? - уточнил я. - А на кой хрен они нам?
   - Когда-нибудь работал с ними?
   - Нет.
   - Тогда ты не поймешь. Ладно, хватит копаться, пошли. Я не хочу здесь ночевать.
  

5.

   Мы двинулись на запад. Усман объяснил, что старая Варшавская дорога проходит к западу от Симферопольского шоссе, и что она должна быть на месте, даже если мы угодили в прошлое лет на пятьсот. Я пропустил это объяснение мимо ушей, по-моему, для нас любое направление одинаково хорошо, запад так запад.
   За весь день нам не встретился ни один человек, зато звериных следов попалось на глаза видимо-невидимо. И это в ноябре, когда снег лежит еще не сплошняком, и звери предпочитают обходить заснеженные участки, чтобы не оставлять следов. Да какие звери! Одних только медвежьих следов встретилось штук пять. Интересно, когда в Подмосковье вымерли медведи?
   Никаких следов человека, ни белых хвостов самолетного выхлопа в синем небе, ни рева автомагистралей, слышного за километр, ни гудков электричек, слышных еще дальше. Ни одной бумажки на земле, ни одного бычка и ни одной пустой бутылки. За весь день! Неужели Подмосковье когда-то было таким?
   Ночевать пришлось в лесу. Хорошо, что земля не промерзла, и землянку удалось отрыть без большого труда. То, что у нас получилось, нельзя назвать настоящей землянкой, и это неудивительно, ведь мы трудились над ней не больше часа. Это так, одноразовое убежище, а оно не должно быть очень хорошим, главное - не околеть от ночного мороза. Жалко, что в ящиках не нашлось спальных мешков, но ничего, мне не впервой проводить ночь в полудреме между жаром костра и пронизывающим холодом окружающей ночи, когда главное - не забыть вовремя перевернуться другим боком к огню, причем сделать это надлежит так, чтобы не вкатится в костер и не выкатиться за пределы обогреваемой территории. Хорошо, что снега немного и талая вода не стремится превратить кострище в гигантскую лужу.
   Я думал, что мы будем спать бок о бок, но Усман настоял на том, чтобы спать по очереди. Я не стал возражать, тем более, что Усман выделил себе более тяжелую утреннюю стражу. Ровно до двух часов ночи я таращился то на огонь, то в непроглядную тьму, а потом я толкнул Усмана, он моментально проснулся, я рухнул на лежанку, еще хранившую его тепло, и погрузился в беспросветный сон без сновидений.
  

6.

  
   Мы вышли к дороге около полудня. Эта дорога совсем не походила на привычную асфальтовую ленту, у нас такую дорогу назвали бы даже не проселочной, а лесной. Две глубокие и ненормально узкие колеи, совсем недавно разъезженные до непролазного состояния, а теперь затвердевшие от первого мороза. Я не сразу понял, что необычного в этих колеях, а когда понял, мурашки пробежали по моей спине.
   По этой дороге не ездили автомобили. Никогда. След автомобильного протектора не перепутаешь ни с чем, разве что со следом мотоцикла, но мотоциклы по этой дороге тоже не ездили. Здесь ездили гужевые повозки, притом в огромном количестве, ездили всадники (следов копыт слишком много по сравнению со следами колес) и ходили пешие путники, чаще обутые в лапти, чем в сапоги. Да-да, пешие путники, слишком много следов человеческих ног, почти столько же, сколько отметин лошадиных копыт. Жутко представить себе, что человек по доброй воле может повторить наш вчерашний путь, да еще не в течение одного дня, а... сколько нужно, чтобы пешком дойти от Москвы до, скажем, Орла? Хотя нет, не все так страшно, вдоль дороги обязательно должны быть какие-то постоялые дворы или как они там называются... трактиры, что ли?
   Но что это такое, неужели мы действительно в прошлом?
   Усман поднял палец вверх и по вбитой за два года привычке я замер на месте. Справа доносился какой-то шум, кажется, песня. Усман проворно отступил в лес и я последовал за ним. Мы залегли под защитой кустарника, прямо как разбойники, честное слово.
   А мы и в самом деле больше всего похожи сейчас на разбойников, если только в этом веке встречаются разбойники в камуфляже и бронежилетах. Я подполз поближе к Усману.
   - Зачем? - тихо спросил я. - Ты что, хочешь напасть?
   - Я хочу посмотреть, кто они такие, - так же тихо ответил Усман. - Дальше будем действовать по обстоятельствам. Без сигнала в драку не лезь.
   - Думаешь, будет драка?
   - Вряд ли. Они, конечно, начнут катить, но вряд ли в этом времени встречаются автоматы. Первая же очередь должна убедить их не дергаться.
   - И что тогда?
   - Тогда мы начнем задавать вопросы.
   Песня приближалась, это было что-то русское народное, но эта песня не походила ни на одну из известных мне. Скоро стали различимы отдельные слова и я не сразу понял, что песня наполовину состоит из мата. Усман тихо хихикнул. Это и вправду смешно, этакий "Сектор Газа" в фольклорной обработке.
   Караван появился в поле зрения. Три повозки, первая запряжена двумя лошадьми, остальные одноконные. Лошади мелкие и заморенные, люди, в общем, тоже. Три человека: старый, но еще крепкий дедок, мужчина лет тридцати с густой грязной бородой неопределенного цвета и глазами дебила, и белобрысый подросток лет четырнадцати. Все одеты в неопределенно-грязные куртки, сразу и не поймешь, то ли кожаные, то ли тканые, из памяти стали всплывать русские народные слова вроде "зипун" и "армяк", короче, три бомжа на выезде. На первой телеге лежали какие-то неясные мешки в количестве пяти-шести штук, остальные ехали порожняком. Куда это они, интересно, направляются? На рынок?
   Когда от нашего укрытия до первой телеги осталось метров пять, Усман резко выкатился на дорогу. Я остался страховать его, вряд ли это потребуется, но вреда точно не будет.
   Дед, продолжавший нести рифмованную похабщину, умолк на полуслове, его челюсть отпала, выставив на всеобщее обозрение гнилые зубы. Подросток дернулся к краю телеги, но Усман повел стволом в его сторону и подросток остался на месте.
   - Здравствуйте, люди добрые! - провозгласил Усман.
   - И ты здравствуй, коли не шутишь, - ответил дед, напряженно вглядываясь в глаза нежданного встречного.
   - Куда путь держите?
   Дед помедлил пару секунд, после чего ответил:
   - Местные мы. Из Михайловки. Туда путь и держим.
   Усман махнул рукой в мою сторону и я вылез из кустов. Глаза мальчонки тревожно расширились, он понял, что ему грозило, решись он на побег.
   - Подвезете? - спросил Усман.
   - А куда мы денемся? - отозвался дед. - Докуда вам?
   - В аккурат до вашей Михайловки. Да ты не бойся, дед, мы не разбойники, это у нас только вид такой.
   - Как же, не разбойники, - не поверил дед. - Без крестов, да с пищалями, да с какими еще пищалями! Я таких вовек не видел.
   - Почему же без крестов? - удивился я. - Вот, смотри, мы тоже крещеные.
   Я вытащил нательный крест из-под камуфляжа и это произвело на аборигенов совершенно неожиданное действие. Все трое моментально ссыпались в замерзшую грязь и встали на колени.
   - Не губите, ваши священства, - заголосил дед. - Простите скудоумного, что не углядел вовремя и честь не оказал. Они не виноваты, - он махнул рукой назад, туда, где стояли на коленях остальные возницы, - лишь на мне едином вина ибо сказано... - он задумался, - короче на мне одном вина, а младые си безвинны. Младые си, - повторил он со вкусом.
   - Погоди, дед, - не понял я, - ты что это несешь? Как ты мог увидеть мой крест, если он под одеждой?
   Дед состроил подчеркнуто идиотическое выражение лица и я понял, что все предыдущее было спектаклем, рассчитанном на... на что? Что мы с Усманом не будем гневаться на то, что не получили положенных почестей? А с чего нам гневаться?
   - Какой сейчас год? - спросил Усман.
   - Засушливый, - с готовностью ответил дед, - только-только и собрали хлебушка, чтобы с голоду не сдохнуть да подати заплатить. С Божьей помощью, - добавил он и состроил такое ангельское лицо, что стало сразу понятно, что хлеба в этом году собрали все-таки несколько больше.
   - Какой год от рождества христова? - уточнил Усман.
   - Как какой? - не понял дед.
   - Сколько лет прошло с тех пор?
   - Ой, много! Так много, что и не упомнить! Страсть как много!
   - Ты грамотный?
   - Никак нет, ваше священство! Закон блюдем свято. И никто из моих ни-ни, ни в коем разе, спаси господи.
   - Кто сейчас правит страной?
   - Анператор.
   - Как зовут?
   - Его анператорское величество Николай Александрович Вторый.
   Усман повернулся ко мне и растерянно произнес:
   - Ничего не понимаю. Если правит Николай Второй, здесь должна быть железная дорога.
   Он снова повернулся к деду:
   - Где железная дорога?
   - Не могу знать, ваше священство. Окромя вот этой вот дороги, других не ведаем.
   - Понятно... А скажи-ка мне, дед, вот что. Кто в вашей деревне помещик?
   - Его сиятельство боярин Евпраксин, Аристарх Львович.
   - Параллельный мир, - сказал я.
   - Что? - не понял Усман.
   - Это не прошлое, это параллельный мир. У нас во времена Николая Второго крепостного права уже не было.
   - Значит это прошлое параллельного мира. Или это не тот Николай Второй. Ладно, поехали в эту Михайловку, здесь от них все равно больше ничего не добьешься. И вот еще что, - он обернулся к аборигенам. - Смотрите сюда.
   Усман лениво размахнулся расслабленной рукой и резко ударил по краю телеги. Кусок горбыля шириной с пол-ладони и толщиной в палец с хрустом разломился.
   - Если кто-то дернется, - сказал Усман, - и я подумаю, что этот кто-то хочет завладеть нашим оружием, с ним будет так же. Понятно?
   Аборигены дружно закивали, мы погрузились на подводы и двинулись в путь. Дебилоподобный мужик пересел на первую телегу, мальчишка - на вторую, а третью оккупировали мы втроем с Усманом и дедом.
  

7.

  
   Деда звали Тимофеем, мужика - Устином, а мальчишку - Федором. Устин был сыном деда, а Федор, соответственно, внуком. Я отметил, что первые буквы имен следуют в алфавитном порядке и сказал это деду, но тот то ли не знал, что такое алфавит, то ли смертельно боялся обнаружить свое знание. Кажется, в этом мире крестьянам запрещают учиться грамоте. Почему?
   Дед Тимофей ответил на этот вопрос обстоятельно и со знанием дела.
   - А зачем хрестьянину буквы знать? - спросил он и сам себе ответил. - Незачем. Одна беда от этой грамоты простому человеку. Ничего хорошего для простого человека в буквицах этих нет и быть не могет.
   - А как же библию читать? - спросил я.
   Дед так перепугался, что, казалось, стал вдвое меньше.
   - Да что вы говорите, ваше священство! - забормотал он. - Нешто мы совсем темные? Мы же знаем, что библию читать токмо вашим священствам дозволено, а нам, темным, запрещено наистрожайшим образом.
   - А с чего ты взял, что мы священники? - подал голос Усман.
   - Как это с чего? Вон у товарища твоего крест на груди. Нешто не ясно?
   - Разве обычные люди не носят кресты? - удивился я.
   - Да как можно! - дед зашелся от негодования. - Святотатство и богохульство!
   - А как у вас к мусульманам относятся? - спросил Усман.
   - К бусурманам? Да никак. Люди как люди, только вера у них другая.
   - Поганая? - уточнил Усман.
   - Ну да, поганая, языческая, то есть.
   - Как же это языческая? Языческая вера - это когда богов много, а у мусульман бог един.
   - Не знаю я, - вывернулся дед, - я человек темный, святым делам необученный. Слыхал я, что бусурманская вера поганая, а правда то или нет, мне неведомо. Может, и неправда. А ежели хотите порасспросить кого, так вам в Троицк надо, это по московской дороге два дня пути и один день в сторону, на запад. Там монастырь стоит, там вам монахи на все вопросы и ответят, - дед загадочно хихикнул.
   - А сколько народу в Москве живет? - спросил я, сам не знаю зачем.
   - Тьма-тьмущая, - лаконично ответил Тимофей.
   - А точнее не знаешь?
   - А кто ж его знает точнее? Много там народу, больше, чем в Серпухове, в Подольске и в Троицке, вместе взятых, вона как много!
   - А что у тебя в мешках, что на первой телеге? - спросил Усман.
   Дед Тимофей замолчал, будто прикусил язык. Потом он нехотя произнес:
   - Значит, разбойники.
   - Да не разбойники мы никакие! - возразил Усман. - Просто интересно, что, спросить нельзя?
   - Спросить-то можно, - печально сказал дед. - Ситец там, рогожа, платок шелковый для Маськи, гвозди железные, крючки рыболовные, соль пищевая... мы же с рынка едем, сено продавали. Отбирать будете?
   - Да ну тебя! - рассмеялся Усман. - На хрена нам все это барахло! Если нас с Сергеем покормить, да в баньке попарить, да разговором развлечь, так ничего нам больше и не нужно от вас. Можем и заплатить.
   - Чем заплатить? - заинтересовался дед.
   Усман вытащил гранату из одного из многочисленных кармашков камуфляжа.
   - Знаешь, что такое? - спросил он.
   - Нет, - дед боязливо отодвинулся в сторону.
   - Дергаешь за кольцо, бросаешь и прячешься. Через четыре секунды она взрывается.
   - Это как?
   - Разрывается на части вдоль насечки, а вот эти квадратики разлетаются во все стороны.
   - Как пули?
   - Примерно.
   - Проверяете, ваше священство?
   - С чего ты взял?
   - Проверяете, не польщусь ли на запретное. Нет, ваше священство, у нас в Михайловке законы чтят как положено. Будет вам и обед, и баня, и все остальное, и все за бесплатно, как и положено. А яйцо вот это я у вас и даром не возьму.
   - Почему?
   - Запретное потому что.
   Мы еще долго ехали, почти до самого вечера. Ни одного постоялого двора на дороге не встретилось, Тимофей пояснил, что они размещаются в дне пути друг от друга, и до следующего мы доехали бы в аккурат к закату. Трижды мы встречали встречные обозы, которые при виде нас заранее съезжали на обочину, уступая дорогу. Хозяева одного обоза даже куда-то попрятались, и если бы мы с Усманом польстились на немудреное добро, наваленное в телеги, оно досталось бы нам без малейшего труда. Странно, что никто нас не обгонял, хотя мы ехали шагом, и что нам не встретилось ни одного всадника и ни одного пешего путника.
   Я спросил об этом деда Тимофея и получил исчерпывающий ответ:
   - Боятся. Попрятались, стало быть.
   - А чего боятся? - удивился я.
   - Как чего? Вас и боятся. С пищалями, в броне, да еще в такой страшной броне, ненашенской. Любой испугается.
   Больше мы не возвращались к этой теме. Из разговора я узнал, что семья у деда Тимофея большая, больше половины деревни Михайловки приходятся ему родственниками, что помещика Евпраксина живьем никто не видел, потому что он живет в Москве, как и положено помещику, а в имении никогда не бывал, ибо нечего ему там делать. Цены на соль и на шелк растут год от года, и купцы говорят, что это из-за войны с немцами. Война идет уже третий год и каждую весну проходит рекрутский набор, а в прошлом году еще один набор был осенью. А в Троицком монастыре тоже, говорят, провели внеочередной набор монахов. Несмотря ни на что, жизнь идет своим чередом, молодых мужиков в войско забрали не всех, и ничего интересного, в общем, в мире не происходит.
   - А кто на нашей стороне воюет? - спросил я. - Англичане, французы?
   - Немцы какие-то воюют, - ответил Тимофей. - Одни немцы за нас, другие против нас, а какие из них кто, простому человеку не разобрать.
   - Первая мировая война? - предположил Усман.
   - Вполне может быть. Слушай, дед, а пушки в русской армии есть?
   - В войске-то? Есть, а как же, есть пушки.
   - А танки?
   - А это еще что?
   - Повозки такие бронированные с пушками.
   - Нет, о таком не слыхал. Да и зачем повозки бронировать? От божьего слова броня не защитит.
   Дальше разговаривать было бессмысленно. Половину вопросов дед не понимал, а на вторую половину отвечал так, что понятнее не становилось. Потихоньку мы перешли на более житейские темы. Я рассказал анекдот про то, как молодой человек пошел к родителям любимой девушки просить руки их дочери, а будущая теща предложила ему с ней переспать. Будущий зять пошел к машине за презервативом, где его встретил будущий тесть, который сообщил ему, что это было испытание, которое он успешно выдержал, раз покинул дом с таким загадочным выражением на лице.
   - А что такое презерватив? - спросил Тимофей и добавил, выслушав мои объяснения: - Придумают же люди... грех это божьему промыслу препятствовать.
   - В каком смысле? - не понял я.
   - В таком смысле, что раз кому суждено дите зачать, так это божий промысел и препятствовать ему нечего. Иначе геенна огненная.
   Больше я не рассказывал анекдотов.
   Ближе к вечеру, когда наш обоз свернул с главной дороги на проселок, едва намеченный колесами немногочисленных телег, дед снова начал горланить песни, все были похабные, а некоторые довольно смешные. Когда дед устал, я спел пару песен из "Сектора Газа", которые понравились деду гораздо больше, чем анекдот про тещу. Он только не понял, что такое педераст. Пришлось объяснить, а потом выслушать очередную тираду о грехе. Какие-то здесь они все слишком религиозные.
   А потом мы с Усманом попытались спеть дуэтом "Звезду по имени Солнце", но это не удалось, потому что все три аборигена снова повалились на колени и стали умолять не губить их грешные души. Остаток пути мы ехали молча.
  

8.

  
   Михайловка оказалась совсем маленькой деревушкой, не больше двух десятков домов, если только эти халупы можно назвать домами. Вместо окон узкие горизонтальные щели в одно бревно, затянутые бычьим пузырем, ни одной трубы над крышами, печка дымит прямо в комнату, а потом дым выходит в узкие щели под потолком. Интересно, конечно, увидеть живьем, что представляет собой древнерусская курная изба, но жить в таком доме я бы не захотел. Даже в продвинутой двухэтажной модификации, что отличается от базовой тем, что скотина содержится отдельно от людей на первом этаже, именуемом "подклеть".
   Такая изба в деревне была одна и жил в ней дед Тимофей, который оказался деревенским старостой. Местное население, удивительно многочисленное для такой маленькой деревеньки, слушалось его беспрекословно. В продвинутой избе нам было выделено место для почетных гостей, взглянув на которое, я осведомился у Усмана, не было ли в "Газели" репеллента от вшей и клопов. Усман мрачно сообщил, что не было.
   Оружие и экипировка отправились под лавку, а Усман - в свеженатопленную баню. Судя по интонациям, звучавшим в голосе деда, когда он говорил о бане, это была единственная баня в радиусе километров тридцати и он очень гордится этим фактом. Я остался сторожить оружие, стараясь не обращать внимания на уверения деда, что здесь у нас ничего не украдут. Скорее всего, и вправду не украдут, но расслабляться все равно не стоит.
   Усман вернулся только через час, в холщовых домотканых портах и такой же рубахе, распаренный и удовлетворенный, и выглядел он настолько странно, что я не удержался и спросил, что с ним случилось в бане. Усман загадочно улыбнулся и сказал, что ничего плохого не случилось, а дальнейшие мои расспросы проигнорировал.
   Я отправился в баню, и стоило мне переступить порог, как я сразу сообразил, почему у Усмана было такое лицо. В предбаннике сидели две женщины, одна совсем еще девчонка, другая постарше, они были совершенно обнажены и их глаза не оставляли сомнений в том, что сейчас со мной будут делать. Я не сопротивлялся.
   Спустя вечность, когда обе крестьянки остались полностью удовлетворены, я случайно посмотрел в сторону дверей и увидел, что у порога дожидается вторая смена. Еще две девчонки, совсем молодые, лет по тринадцать, и несколько менее красивые. Они что, решили пропустить через меня всю деревню?
   Я решительно запротестовал, крестьянки не возражали и мы отправились в парную. Дальше все было так, как обычно бывает в русской бане, не было только купания в ледяной воде, потому что рядом с баней не оказалось ни пруда, ни речки. Девчонки сказали, что зимой они валяются в снегу, но сейчас снега еще недостаточно. В общем, как в пошлом анекдоте, пошел грузин в баню, заодно и помылся.
   Когда ритуал мытья был завершен, я обнаружил, что моя одежда уже постирана, и для меня приготовлен комплект холщового белья неопределенного цвета и фасона. Но одеться мне сразу не дали. Я понимаю, что мог воспротивиться, но мне не хотелось, я убедил себя, что по местным меркам тринадцатилетняя девчонка считается взрослой женщиной, что никакая это не педофилия... в общем, мне было хорошо. Кстати, ни одна из этих девчонок не оказалась девственницей, так что моя совесть окончательно успокоилась.
   А потом мы сидели, сбившись в тесную кучу, за голым деревянным столом, освещенным вонючей лучиной, и ели деревянными ложками безвкусную кашу, которую запивали самогоном отвратительного качества. Я ограничился порцией граммов в сто, мне показалось, что вторая порция если и не окажется смертельной, то уж точно заставит закуску отправиться в обратное путешествие. Усман вообще отказался от выпивки, мусульманин, блин. В общем, ужин несколько испортил общее впечатление от деревенского гостеприимства, но ненамного.
   А потом все было съедено и выпито, и аборигены стали укладываться на ночлег. Нам с Усманом выделили на двоих почетную лежанку на печке и еще двоих девиц, чтобы не было скучно. Я спросил Тимофея, с чем связан такой обычай, он к этому времени уже изрядно захмелел и потому ответил просто и понятно.
   - Не знаю, кто вы такие, - сказал он, - дикие монахи, беглые стрельцы или ангелы небесные, - он перекрестился, - но одно я знаю точно, ваше семя нашей общине не повредит. Я буду молиться, чтобы от вас понесли все молодки, но даже если понесет хотя бы одна, это уже будет хорошо. Слишком редко к нам захаживают почетные гости.
   - А что в нас такого почетного? - спросил я.
   - Вы с пищалями, а ты еще и с крестом. Что еще нужно, чтобы требовать почета?
   Я не знал, что еще нужно, и поэтому молча полез на печку. А через несколько минут я обнаружил, что пять раз за вечер для меня вовсе не фантастика, а реальность.
  

9.

  
   Тимофей разбудил меня еще до рассвета. Он тормошил меня за плечо, вначале осторожно, а потом все более бесцеремонно.
   - Просыпайтесь, ваше священство, - сказал он, - вам пора уходить.
   - Куда? - не понял я. - Зачем?
   - Скоро приедут стрельцы, - пояснил он, - вам слишком опасно здесь оставаться.
   - Почему ты раньше не сказал? - воскликнул я и от моего возгласа проснулся Усман.
   - Что такое? - спросил он спросонья.
   - Одевайся, - сказал я, - дед говорит, что сейчас появятся стрельцы.
   - Пусть появятся, - сказал Усман. - Как раз они нам и нужны.
   - Уверен? - спросил я.
   - Уверен. Должны же мы выяснить, что здесь творится, а у этих оболтусов спрашивать бесполезно.
   - Они придут с монахом, - сообщил Тимофей.
   - Да хоть с Папой Карло, - отмахнулся Усман.
   Тимофей перекрестился. Я перелез через проснувшуюся девицу и спустился с печки. Стрельцы стрельцами, а одеваться все равно надо.
  

10.

  
   Стрельцы не приехали. Каждые полчаса ободранный и задрипанный петух кукарекал сиплым голосом, приближался полдень, а стрельцов все не было. Я сидел на крыльце и курил предпоследнюю сигарету. В этом мире есть табак, но простые люди не курят, потому что им не положено, а курят только баре. Монахи и священники тоже не курят, потому что табак - зелье сатанинское и служителям господа не положено. По любому, разжиться табаком нам в ближайшее время не светит. Жаль.
   Усман предложил размяться, и я согласился, потому что делать все равно было нечего. Еще не успели закончиться прыжки и растяжки, а вокруг нас уже сформировалось живое кольцо из деревенских жителей, причем не только мальчишек, но и взрослых и стариков. Даже несколько женщин затесалось в их ряды.
   Мы махали руками и ногами почти час, если считать вместе с перерывами. Оказалось, что Усман дерется гораздо лучше меня, и в начале схватки мне пришлось раз десять побывать на земле. Потом Усман стал драться не в полную силу, и я тоже получил шанс отточить свое боевое умение. Я спросил, что это за школа, Усман ответил, что это ушу, он назвал какое-то длинное китайское слово и уточнил, что школа относится к числу внутренних. Я кивнул с умным видом, как будто знал, чем внутренние школы ушу отличаются от внешних.
   Потом Усман занялся оттачиванием моей техники боя, я наносил разнообразные удары, он легко отбивал их, а потом объяснял, что в моей технике неправильно. Я набрался наглости и спросил, не согласится ли он учить меня, так сказать, по полной программе, но Усман вздохнул и сообщил, что базовый курс занимает не менее полугода и должен постигаться в полном душевном спокойствии и абсолютной уравновешенности.
   - Когда все определится, - сказал Усман, - я буду учить тебя, притом с удовольствием. Ты очень хорошо дерешься для профана. Ты ведь занимался мордобоем в каком-то подвальном клубе?
   - Нет, у нас была секция в школе.
   - Один хрен. Твой тренер говорил, что это карате?
   - Ага. Он еще требовал называть его сенсеем.
   - Зря требовал. Ничего, будет время, я покажу тебе, чем искусство отличается от мордобоя.
   Стрельцов все еще не было. Мы выкурили две последние сигареты, а потом Усман учил меня метать нож. К концу тренировки нож, брошенный моей рукой, три раза из пяти попадал в стену избы лезвием, а не рукояткой. Усман сказал, что еще два-три занятия, и я буду попадать как надо девять раз из десяти.
   Стрельцов не было. Хотелось есть. То ли в древнерусских деревнях не принято завтракать, то ли Тимофей решил на нас сэкономить. Я позвал пробегающего мимо пацаненка лет восьми, он нашел Тимофея и я задал этот вопрос по адресу. Дед ответил, что завтракать, действительно, не принято, а для обеда еще рано, но если почетные гости настаивают, он распорядится. Почетные гости настаивали и он распорядился.
   Мы пообедали картофельной похлебкой, в которой плавали редкие кусочки лука и еще более редкие обрезки сала. На соли крестьяне явно экономили. Черный хлеб был черствым, и похоже, что для почетных гостей с него срезали плесень. Но лучше такая еда, чем никакая.
   После обеда Усман сказал, что не нужно ждать у моря погоды, надо ехать. Дед Тимофей сообщил, что ближайший город называется Подольск и до него два дня пути, причем неважно, пешком двигаться или на лошади, потому что крестьянские лошади путешествуют шагом и никак иначе. Бывают еще лошади барские, военные и почтовые, они могут долго бежать рысью, но ближе Шарапова Яма их все равно не найдешь. Усман велел подготовить телегу и кучера, и Тимофей удивился, что почетные гости предпочитают путешествовать в телеге, а не верхом, ему даже не пришло в голову, что никто из нас ездить верхом попросту не умеет. Вдоволь наудивлявшись, Тимофей отдал необходимые распоряжения и к крыльцу была подана хорошо знакомая нам телега в комплекте со знакомым нам белобрысым подростком Федькой в качестве кучера.
   Когда мы собрались отъезжать, Тимофей упал на колени и нижайше попросил не отбирать телегу и лошадь навсегда, а позволить Федьке вернуться домой, когда в его услугах больше не будет нужды. Усман милостиво согласился. Тимофей нижайше попросил поклясться, и Усман поклялся милостивым и милосердным Аллахом. Дет Тимофей впал в прострацию и на этой ноте мы и покинули деревню Михайловку.
  

11.

  
   Федька явно боялся. Он старался не показывать свой страх, но он боялся. Думаю, каждую минуту ему казалось, что страшные воины в страшной пятнистой броне превратятся в каких-нибудь кощеев и в лучшем случае сожрут его живьем, а в худшем - сожрут его грешную душу, не дав ей никаких шансов попасть в райские кущи или во что они тут верят. Кстати, можно прояснить этот вопрос прямо сейчас, ведь делать все равно нечего.
   - Скажи мне, Федор, - начал я, - как был сотворен мир?
   Федор испуганно шмыгнул носом, втянул голову еще глубже в плечи и ответил дрожащим голосом, которому безуспешно пытался придать взрослую сиплость:
   - Бог сотворил мир за шесть дней.
   - А откуда возник первый человек?
   - Хватит маяться дурью, - перебил меня Усман, - лучше посмотри вперед.
   - Стрельцы, - жалобно выдохнул Федор.
   К нам приближался десяток всадников на более-менее приличных лошадях, судя по виду, из тех, что могут некоторое время бежать рысью, а потом не упасть замертво. Эти лошади напомнили мне тех, на которых в наше время ездят боевики по чеченским горам.
   Униформа всадников была более чем оригинальна. Длинный стеганый кафтан с прорезями по бокам для удобства верховой езды, высокая шапка с меховой оторочкой, вытертой у всех до состояния искусственной Чебурашки, брюки-галифе, высокие сапоги со шпорами, и все это цвета хаки. Камуфляж, без пятен и разводов, однотонный, как во времена Великой Отечественной, но все-таки камуфляж. Из оружия наличествовали пять огромных ружей, сравнимых по габаритам только с тяжелыми снайперскими винтовками, и четыре тонкие пики с красными флажками, закрепленными около острия. Также стрельцы были вооружены саблями, у тех, кто с ружьями, сабли были поменьше, у тех, кто с пиками - побольше. Десятый всадник, очевидно, командир, имел при себе саблю с трехцветным шнурком на эфесе, нехилую дубину, окованную на конце железными ребрами, два длинноствольных кремневых пистолета в специальных карманах на седле, и бронежилет. Скорее всего, это был просто жестяной лист, обтянутый брезентом, но издали это сооружение выглядело в точности как титановый десантный бронежилет.
   Приблизившись метров на сто, всадники перестроились в шеренгу и оказалось, что их не десять, а одиннадцать. Одиннадцатым был монах в сильно испачканной черной рясе, его лицо заросло бородой по самые глаза, так что возраст нельзя было определить даже приблизительно. Монах не имел никакого оружия, кроме двух пистолетов в седельных карманах, но сдается мне, что эти пистолеты достались ему вместе с первым попавшимся седлом, выданным в спешке. Самой заметной деталью в облике монаха было гигантское распятие на груди, которое новые русские называют "крест с гимнастом".
   Стрельцы развернулись в цепь, Федор попытался было пропищать "тпру", но был остановлен железной рукой Усмана, ласково похлопавшей его по спине.
   - Не дрейфь, малец, - ободрил его Усман, - прорвемся.
   Стрельцы с ружьями переместились на фланги, спешились и стали снимать с лошадиных спин железные треноги. Все правильно, только неисправимые оптимисты стреляют с руки из ружья такого размера. Далековато они спешились, с дистанции сто метров попасть в человека из гладкоствольного ружья непросто даже с упора.
   Командир стрельцов и монах продолжали движение неспешной рысью, метрах в пяти за ними следовали стрельцы с пиками. Равнение они держали идеально. Я рассмотрел лицо командира, он, оказывается, совсем молодой, вряд ли старше двадцати трех, это окладистая борода придает ему более взрослый вид. Усман тяжело вздохнул и два раза щелкнул предохранителями, приведя в боевое состояние автомат и подствольник. Затвор он не передергивал, так делают только голливудские герои, нормальный человек загоняет патрон в патронник заранее.
   Я повторил манипуляции Усмана. Мы молча переместились поближе к краям телеги, чтобы удобнее было спрыгнуть на землю, если понадобится. Мы молчали, нет необходимости сотрясать воздух, двум обстрелянным бойцам все понятно и так.
   До всадников осталось метров двадцать, когда юный командир стрельцов поднял вверх левую руку и лошади остановились, как духи-новобранцы по команде "стой раз-два". Хорошая у них строевая подготовка.
   Командир повернул руку ладонью к нам и Федор натянул поводья, не дожидаясь другого приказа. Его и не последовало.
   Одновременно и практически синхронно мы с Усманом мягко спрыгнули с телеги и неспешным шагом пошли навстречу стрельцам, держа автоматы в положении "на грудь". Ремень, впрочем, был снят с плеча, только самоубийцы в ближнем бою набрасывают автоматный ремень на шею.
   - Кто такие? - спросил властным тенором главный стрелец, когда до нас осталось десять-пятнадцать шагов.
   - А вы кто такие? - переспросил Усман.
   На лице главного стрельца отразился вовсе не гнев, как я ожидал, а удивление.
   - Если ты еще не понял, мы дорожная стража крымского тракта, - сообщил он. - А ты кто такой?
   - Разве дорожная стража не должна представляться? - спросил Усман.
   - Командир второго взвода подольской роты подпоручик Емельянов, - представился командир и сделал неопределенный жест булавой, который, должно быть, символизировал отдание чести. - В третий и последний раз спрашиваю, кто вы такие. Потом огонь на поражение.
   - Я Усман ибн-Юсуф Абу Азиз эль-Аббаси, - отрекомендовался Усман. - А это мой друг Сергей... эээ...
   - Иванов, - подсказал я.
   - Мой друг Сергей Иванов, - закончил Усман.
   - Ты чеченец?
   - Араб.
   - Неважно. Куда направляетесь?
   - К вам. Мы ждали вас в Михайловке все утро, но вы так и не пришли. Пришлось выехать навстречу.
   На лице подпоручика Емельянова отразилась сложная гамма чувств. Он не понимал, что происходит, но подозревал, что над ним издеваются.
   - Не советую стрелять, - произнес Усман с ласковой улыбкой на лице. - Мы тоже стреляем на поражение.
   - Что это за пищали? - спросил подпоручик.
   - АК-74, - честно ответил Усман. - Пусть вас не обманывает, что ствол у них тонкий и короткий. Они стреляют нисколько не хуже ваших.
   - Зачем пугали людей на тракте? - подпоручик решил подойти к проблеме с другого конца.
   - Кто пугал? - как бы не понял Усман.
   И это оказалось последней каплей, переполнившей терпение командира второго взвода.
   - Бросай оружие! - заорал он. - Неподчинение карается расстрелом на месте. Считаю до трех. Раз, два...
   На счет "два" тишину взорвали две автоматные очереди. Я стрелял под ноги стрельцам левого фланга, если смотреть с нашей стороны, Усман дал очередь поверх голов правого фланга. Подпоручик Емельянов явил миру глаза по пять копеек и открыл рот. Лошади стрельцов сдали полшага назад, испуганно прядая ушами. Федька полез под телегу, а его лошадь испуганно заржала и попыталась сдать назад, но уперлась задом в передок телеги и остановилась.
   Единственным, кто сохранил самообладание, был монах. Он поднял перед собой распятие и произнес густым басом, неожиданным для его тщедушного тела:
   - Во имя отца и сына и святаго духа...
   Глаза Иисуса Христа на распятии вспыхнули недобрым золотистым светом. Крест на моей груди изменился. Нельзя сказать, что он стал горячее или холоднее, легче или тяжелее, он просто как-то изменился. И его изменение послало в мой мозг четкий и недвусмысленный приказ, которого нельзя ослушаться, потому что иначе конец.
   Я поднял ствол и сделал парный выстрел. Между двумя глазами монаха красным цветком расцвел третий. Редкостная удача, очень трудно направить пулю в какую-то определенную часть тела противника, когда стреляешь навскидку. А вторая пуля усвистела куда-то далеко, это нормально, именно поэтому мы говорим "одиночный выстрел", а подразумеваем "парный".
   Монах дернулся, как будто был марионеткой, которую резко дернули за веревочку откуда-то сверху. Он завалился на сторону и рухнул на землю, как мешок с чем-то мягким и неодушевленным. Я успел заметить, что глаза Христа погасли и стали обычными серебряными глазами серебряного распятия.
   - Бросайте ружья! Быстро! - резко крикнул Усман и стрельцы послушно выполнили команду.
   - Ты! - показал он на подпоручика. - Медленно достаешь пистолеты по одному и кидаешь на землю. Хорошо. А теперь все дружно слезаем с коней и начинаем разговаривать.
   Он подошел ко мне и спросил:
   - Почему ты выстрелил?
   - Глаза на распятии...
   - Думаешь, это было опасно?
   - Уверен. Понимаешь, крест...
   - Потом расскажешь. Эй, бойцы!
   Бойцы стояли вокруг нас унылым полукругом, держась на почтительном расстоянии.
   - Кто мне скажет, - начал Усман, - зачем вы нас искали?
   Подпоручик Емельянов неуверенно открыл рот и начал говорить, вначале сбивчиво, а потом все более четко:
   - Купцы донесли о двух разбойниках в броне и с пищалями, ехавших на подводах Тимофея Михайлова.
   - Почему разбойниках? - удивился Усман.
   - Потому что на вас не стрелецкая форма. Огнестрельное оружие носят баре, стрельцы и разбойники.
   - Может, мы баре?
   Емельянов вежливо улыбнулся.
   - Ладно, вы приняли нас за разбойников. Что с нами случилось бы, если бы мы сдались?
   - Как что? Что обычно. Свезли бы в судейский приказ на правеж, а остальное не наше дело.
   - Что за правеж? Дыба, что ли?
   - Может, и дыба, - согласился подпоручик. - Только разбойники обычно все сами выкладывают.
   - А если мы не разбойники?
   - А кто же тогда?
   Усман вопросительно взглянул на меня и я кивнул.
   - Похоже, что мы явились сюда из другого мира, - начал я и трое стрельцов немедленно перекрестились. - В этом мире от рождества Христова прошло 2002 года, там есть автомобили и самолеты, и нет стрельцов и помещиков. В нашем мире грамоте обучены все и каждый может читать библию, сколько ему заблагорассудится. И еще у нас нет обычая подкладывать молоденьких девчонок священникам и разбойникам. С нами случилось что-то непонятное и мы оказались здесь, мы долго брели через лес, а потом вышли на дорогу и встретили Тимофея Михайлова с сыном и внуком. Вместе с ними мы приехали в Михайловку и провели там ночь. Сегодня мы поехали вам навстречу, чтобы встретить тех, кто может объяснить, что вообще здесь происходит и почему, кстати, глаза у распятия загорелись желтым пламенем?
   - Божье слово, - ответил Емельянов.
   Очевидно, он считал, что сказал достаточно, но я по-прежнему не понимал главного.
   - Что еще за божье слово? - спросил я. - Если начать молитву, у распятия загораются глаза? У любого распятия или нужно особое?
   - У любого распятия. Только слово должен говорить священник.
   - Понятно. То есть, непонятно. Зачем вообще нужно это божье слово?
   Теперь перекрестились все стрельцы, а некоторые перекрестились дважды. Емельянов глубоко вдохнул и начал вещать:
   - Слово дано истинно верующим от бога как священный дар процветания и благоговения. Нет границ для слова и нет того, что слово не превозмогает, ибо сказано, что вначале было слово и слово было от бога и слово есть бог.
   - Если я захочу погасить солнце и скажу правильное слово, солнце погаснет? - спросил я.
   Новая волна крестных знамений.
   - Сказано в писании, - продолжал Емельянов, - что ежели у кого вера с гору, то слово такого человека сдвинет гору, а ежели вера с горчичное зерно, то такому и зерна не сдвинуть.
   Я, кажется, начал кое-что понимать.
   - Что может вера обычного человека? - спросил я. - Например, того монаха. Он мог меня убить?
   - Он должен был тебя убить, слово действует мгновенно и от него нет защиты. Почему ты еще жив?
   - Он не успел договорить свое заклинание.
   - Это не имеет значения, слово действует до того, как произнесено.
   Мы с Усманом переглянулись. Вот оно, значит, как. Но почему... крест?!
   Ладно, с этим потом разберемся.
   - Как можно увеличить веру? - спросил Усман. - Если я хочу, чтобы мое слово стало сильнее, я должен прочитать какую-нибудь священную книгу, помолиться... правильно? Кстати говоря, силу дает слову только христианская вера?
   Емельянов помотал головой.
   - Нет, - сказал он, - у бусурман тоже есть слово, иначе с турками не воевали бы каждые десять лет. Божье попущение, говорят.
   - Понятно. Это поэтому никому нельзя учиться грамоте?
   - Почему никому? Я, например, грамотен.
   - Да, конечно, офицеру без этого нельзя работать с картами. А крестьянам она незачем, а то еще библию прочитают и словом овладеют. Правильно?
   Подпоручик мрачно кивнул. Усмана несло.
   - И кресты нательные у вас тоже запрещены, да? По той же причине. И монахи у вас вроде как боги, только маленькие?
   - Так нельзя говорить, - возмутился подпоручик, - ересь карается...
   - Да мне плевать, чем карается ересь! - взвизгнул Усман. - У нас два автомата и пусть только попробуют покарать!
   Емельянов задумчиво посмотрел сначала на Усмана, потом на меня.
   - Я не понимаю, - осторожно начал он, - почему вы еще живы. Выстрел не может обогнать слово.
   - У хорошего бойца выстрел все может! - выкрикнул Усман и успокоился.
   Он повернулся ко мне и вопросительно взглянул мне в глаза. Я значительно кивнул.
   - Крест может быть защитой от слова? - спросил я.
   - От слова нет защиты, - ответил Емельянов, - только вера и, как символ веры, другое слово. Хороший священник произнесет слово и без креста.
   - А крест в руках неверующего? - уточнил Усман.
   - Простая побрякушка.
   На всякий случай я подошел к убитому монаху и снял с него крест. Да, канон здесь явно не тот. Если обычно Иисус дистрофически тощ, то здесь можно подумать, что на кресте распят Жан Клод Ван Дамм. И выражение лица не скорбное, а совершенно спокойное и уверенное, будто не на крест он взобрался, а на тарзанку в Парке Горького. Я вгляделся в глаза Иисуса, я попробовал передать вечно живому богу часть своей силы и получить сторицей, как он обещал ученикам, но ничего не случилось. Живой бог выглядел мертвым, а я не чувствовал в себе никаких сверхъестественных сил. Я перекрестился и почувствовал себя идиотом. "Отче наш" я решил даже не начинать.
   Усман неслышно подошел сзади.
   - Крест? - тихо спросил он. - Это твой крест нас защитил?
   Я кивнул.
   - Я не знаю, в чем тут дело, - сказал я, - честное слово, не знаю. Я понял, что должен выстрелить, и выстрелил. Я не понимаю, как я понял, крест как-то подсказал мне, что делать, но как...
   - Не грузись, - оборвал меня Усман. - Давай лучше подумаем, что будем делать с этими гоблинами. В приказ я ехать не собираюсь, на дыбу за убийство монаха мне что-то не хочется. А тебе?
   - Мне тоже.
   - Значит, надо уходить. А для этого надо поменять нашу одежду на что-нибудь более подходящее. Может, у крестьян приватизировать... Жалко, что мы с тобой не умеем ездить верхом.
   - Разве арабы не все...
   - Нет, не все. Эй, подпоручик! Кто может остановить крестьянина, путешествующего на собственной телеге?
   - Да кто угодно.
   - Но Тимофей... он же ехал по большой дороге и было непохоже, чтобы он чего-то боялся.
   - Крестьяне имеют право ездить на ближайший рынок продавать и покупать. Для более дальних поездок нужно благословение.
   - Какое еще благословение?
   - Деревянная или металлическая пластинка с изображением, символизирующим суть поездки. Может выдаваться настоятелем прихода, барином или судейским дьяком.
   - Понятно. У тебя оно есть?
   - Зачем? Мы же стрельцы.
   - Понятно. Стрельцы бывают пешими?
   - Хочешь изобразить нас? Не выйдет, стража не имеют права покидать охраняемую зону без благословения. А в охраняемой зоне нас всех знают в лицо.
   - Так это что получается, без боя никуда по любому не деться? Тогда поехали в приказ.
   - Сдурел? - Емельянова аж перекосило. - Твой друг убил монаха! Вам не выйти оттуда живыми! И нам тоже мало не покажется за то, что монаха не уберегли.
   Мне показалось что пора и мне вставить слово.
   - Сдается мне, подпоручик, - сказал я, - что ты не особо жалуешь монахов. Я прав?
   Подпоручик озадаченно пожал плечами.
   - А кто их жалует? Но против слова не попрешь. Жаль, ребята, но у вас нет выхода, кончится порох и...
   - Положим, порох не скоро кончится, - заметил Усман.
   - Ну и что с того? Против двух монахов сразу вам никак не выстоять. Если мы не вернемся к вечеру, воевода поднимет в ружье резерв. Вас загонят, как медведя на охоте.
   - Значит, у нас вообще никаких шансов? - уточнил Усман.
   - После убийства монаха - никаких, - подтвердил подпоручик. - Если только...
   - Что?
   - Расскажите-ка поподробнее, что с вами стряслось.
  

12.

   У стрельцов был с собой сухой паек и мы пообедали, не слишком сытно, но в нашем положении выбирать не приходится. Странное это было зрелище, мы с Усманом в камуфляже и с калашами, десяток стрельцов в безумных камуфляжных кафтанах, поодаль стреноженные кони, пищали, состроенные в пирамиду, а рядом на траве аккуратно разложены сабли и пики. Перед тем, как отбросить все предосторожности, Усман спросил у стрельцов, кто из них самый сильный. Вызвался мрачный коренастый бородач, похожий на гнома, Усман легонько побил его, после чего сообщил остальным, что так будет с каждым, кто рискнет положиться на судьбу. Увидев судьбу бородача, стрельцы начали перешептываться, но не озабоченно, а скорее восхищенно и с некоторым благоговением.
   В общем, автоматы и бронежилеты отправились в общую кучу воинской справы, и сцена вокруг наскоро разведенного костерка больше напоминала воинский бивуак, чем временное перемирие с целью переговоров между двумя враждующими сторонами.
   Я читал в какой-то исторической книге, что раньше, в средние века и чуть позже, игры в военное благородство были довольно широко распространены. Викинги, например, огораживали поле боя особой чертой и если воин выходил или выползал за ее пределы, он считался как бы вне игры, его нельзя было убивать, потому что тогда от убийцы отвернутся боги и ему ни в чем не будет удачи. А когда эскадра Ушакова подошла к крепости Корфу, начался шторм и английский (или французский?) комендант милостиво позволил врагам укрыться от непогоды в бухте. Офицеры были приглашены в крепость на званый ужин, их накормили, напоили и показали спектакль. На следующий день море успокоилось, русские корабли вышли в море и атаковали крепость.
   Даже в русско-японскую войну имели место отдельные проявления подобных пережитков прошлого. Только в XX веке война перестала быть рыцарской забавой и окончательно превратилась в то, чем была всегда - в узаконенное убийство. Хорошо, что в этом мире время прозрения еще не подошло.
   В общем, мы грелись вокруг костерка, жрали вяленое мясо с сухарями, и мы с Усманом в десятый раз рассказывали, что с нами произошло. Нельзя сказать, что стрельцы все поняли, да и было бы странно, если бы они враз уразумели, чем "Газель" отличается от "шестерки". Но кое-какое представление о нас у стрельцов явно сформировалось.
   - Значит, этот крест тебе дала святая женщина, - задумчиво проговорил подпоручик Емельянов, которого, как выяснилось, звали Иваном.
   - Не знаю, святая она или не святая, - сказал я, - может, она вообще колдунья.
   - Нет, - Иван замотал головой, - колдунья могла сотворить любой амулет, но только не в форме креста. Над крестом власть только у святых.
   Предмет обсуждения лежал на моей ладони и тринадцать пар глаз не отрывали от него настороженно-заинтересованного взгляда. Только сейчас я понял, что не имею ни малейшего понятия о том, из какого материала изготовлен этот загадочный артефакт. Судя по весу, алюминий, но алюминий давно бы уже покрылся матовой пленкой, а крест ярко сияет в лучах солнца, когда оно пробивается сквозь сгущающиеся тучи. Как бы метель не началась. Какой-нибудь сплав на основе магния? Это можно проверить, если его поджечь, но мне не хочется так делать, потому что при положительном результате проверки крест сгорит. И откуда возьмется магний в чеченском ауле? Может, крест выточен из куска сгоревшего самолета? Пожалуй, это самое вероятное, но все равно непонятно, кто это сделал, ведь единственным христианином в тех краях была та самая святая старуха. Сама она никак не могла изготовить крест, а ни один чеченец ни за что не взялся бы за такую работу. Ладно, пусть остается тайной.
   - Ну что, бойцы? - обратился Иван к подчиненным. - Пойдем в приказ али судьбу испытаем?
   Стрельцы нестройно загомонили. Кстати, оказывается, я неправильно называл стрельцами всех скопом. Стрельцы - это те, кто с ружьями, да еще их командир. А те, кто с копьями - это копейщики.
   Так вот, стрельцы и копейщики нестройно загомонили. Двое седобородых воинов, похожих ухватками на современных прапорщиков, решительно выступили за то, чтобы вернуться и повиниться. Только не совсем повиниться, а рассказать что-то вроде того, что напали создания неведомые с пищалями ужасными, что десять раз подряд одной пулей стреляют, монаха застрелили, и всех остальных, кто убежать не успел, тоже поубивали бы.
   - Так тебе дьяки и поверили, - скептически хмыкнул Иван.
   - А с чего бы не поверить? - возразил стрелец, похожий на прапорщика. - Вернемся мы не все, я же вижу, что ты с ними уйдешь. Да не делай ты такое лицо, я же все понимаю, сам молодой был. Будь у меня ни кола ни двора, окромя казенной квартиры, я бы тоже не воротился. Только мне внуков растить, сам понимаешь...
   Иван глубоко вдохнул и шумно выдохнул, после чего грузно поднялся на ноги, снял шапку и смачно ударил ей оземь. Оказалось, что его густые светлые волосы собраны на затылке в конский хвост.
   - Кто со мной? - спросил Иван.
   Таковых оказалось семь человек, трое предпочли на судьбу не полагаться. Иван значительно посмотрел на Усмана и сказал:
   - Командуй.
   Усман задумался, а потом начал говорить.
   - Вы, - он ткнул пальцем в троих отказников, - собирайте свое шмотье и проваливайте. Оружие тоже можете взять.
   - Пищали... - выдохнул Иван.
   - Хрен с ними, - отмахнулся Усман, - нам и двух хватит. Что говорить, поняли?
   - Создания неведомые с пищалями ужасающими, - продекламировал седобородый.
   - Лучше два рыцаря в пятнистой броне, - предложил молодой востроглазый стрелец лет пятнадцати, - когда поближе подошли, оказалось, что они мертвые и у них в глазах черви копошатся. А потом один замахал руками вот так вот, - он показал, как именно замахал руками мертвый рыцарь, - ударился оземь и превратился в змия крылатого с дыханием смрадным и огнедышащим.
   - Вот именно, - согласился Иван. - А еще этот змий напророчил что-то неестественное.
   - Нет, - резко сказал Усман, - сказки здесь не пройдут. Если эти самые дьяки в сказку поверят, поднимется такой шухер, что монахи в лесу каждую иголочку перевернут. А если не поверят, только хуже будет. Надо по-другому говорить. Лес, крутой поворот дороги, засада. Два десятка разбойников с луками или там арбалетами. В первые секунды положили половину, остальным пришлось отступать. А потом... или лучше нет, монах сумасшедший на вас напал! Как сказал божье слово...
   - Нет, - возразил псевдопрапорщик, - вот тогда монахи точно каждую иголочку в лесу перевернут. Лучше пусть змий, тем паче что в позапрошлом годе летал тут один.
   - Как это? - не понял я.
   - А вот так. Говорят, в Серпуховской лавре материализация чувственных идей случайно произошла. Монахов там много, только тех, что слово знают, больше сотни наберется. На пасху разговелись, выпили, поехали кататься, файерворк иллюзионный устроили. Никто и не знает, как этот змий у них народился. До осени в наших краях летал, потом, когда холодать стало, говорят, на юг откочевал.
   - Хорошо, пусть змий, - согласился Иван. - Давайте, двигайте отсюда, незачем вам слышать, о чем мы говорить будем. Да не поспешайте сверх меры.
   После короткого прощания ренегаты удалились. Они выглядели смущенными и опечаленными, но никто не сказал им вслед ни одного обидного слова. Внуки - это святое.
   - Ну что, сорвиголовы, - обратился Усман к оставшимся, - давайте, рассказывайте, где тут отсидеться можно, пока метель не началась.
   Я взглянул на небо и, действительно, тучи выглядят довольно зловеще. Если начнется метель... нет, с дороги мы не собьемся, дорога проходит через лес, а не через поле, но оказаться в метель вдали от дома более чем неприятно. Сами собой в памяти всплыли слова "день жестянщика" и я мысленно выругался. Какой, к черту, день жестянщика, когда единственный в этих краях автомобиль валяется на боку в густой чаще километрах в тридцати отсюда и никогда больше никуда не поедет.
   - А что тут рассказывать? - произнес Иван. - Тут и думать нечего, в Михайловку ехать надо, деда Тимоху брать за вымя, пусть рассказывает, как к Аркашке пробраться.
   - К какому такому Аркашке? - не понял Усман.
   - Есть тут один барин дикий, Аркадием зовут. Слово знает. Ватага у него, душ, наверное, пятнадцать будет, а если с бабами да детьми считать, то и полсотни наберется. В лесу они живут, а где, никто, кроме Тимохи, и не ведает. Они на большой дороге кормятся, а через Тимоху краденое сбывают. Честно говоря, когда на вас донос пришел, я сначала на Аркашку подумал, опять, думаю, непотребство учудил.
   - Значит, решено, - подвел итог Усман. - Вначале в Михайловку, потом к разбойникам. Федька! Разворачивай оглобли, поехали!
  

13.

  
   Дед Тимофей встретил нас у околицы. Он совсем не выглядел удивленным. Когда наша кавалькада поравнялась с ним, он задумчиво пошамкал губами и проговорил:
   - Эх, стрельцы, стрельцы... Не бережет вас начальство, сразу аж семеро в лес собрались. Куда Россия катится? И какой дурак удумал на такое дело стрельцов без монаха посылать?
   - Был монах, - ответил я, - не волнуйся, дед, был там монах.
   - Неужто пристукнули? - изумился дед. - Сильны божьи воины, ничего не скажешь.
   - Он его из пищали, - подал голос Федька, - прямо промеж глаз, аж мозги брызнули!
   - Не ври, - вмешался Усман, - ты все дело под телегой просидел, где ж тебе было видеть, у кого как мозги брызнули.
   - А вот и не все! - возразил Федька. - Я потом сбегал, посмотрел.
   - Врешь ты все, - поддержал я Усмана, - и никуда ты не бегал. Такая пуля мозги не вышибает, она первую кость пробивает, а от второй отражается, выходного отверстия вообще нет.
   - Волшебная пуля? - заинтересовался дед. - Ох, хорошо! Теперь понятно, почему у вас пищали такие маленькие. Если пуля волшебная, большая пищаль не нужна. А пистолеты ваши тоже волшебными пулями стреляют?
   - Что-то ты, дед, слишком хорошо в военном деле разбираешься для простого крестьянина, - заявил Усман.
   - Нешто Ванька вам не рассказал ничего? - удивился дед.
   - Рассказал, - признался Иван.
   - Тогда чего ж ты шутки шутишь? Вам ведь Аркашка нужен?
   - Нужен, - согласился Усман.
   - Подождать придется, - дед тревожно взглянул на небо. - Вот снег уляжется, тогда и пойдем. А сейчас и думать нечего, заплутаем в лесу и поминай как звали. Ну что, гости дорогие, размещайтесь, устраивайтесь. Только в палате места только на троих хватит, остальным по избам придется, уж не взыщите. И баню у нас только вчера топили.
   - Ничего, дед, - сказал Иван, - не нужна мне твоя баня, я на той неделе мылся уже. Не волнуйся, не обидимся.
  

14.

  
   Метель длилась три дня, а четвертый день мы ждали, пока снег уляжется. Не понимаю, зачем нужно было ждать этого целый день, но деду виднее.
   Дни тянулись медленной тоскливой чередой. Когда снег сыплется с неба сплошной стеной, и даже возвращаясь из отхожего места, трудно не заплутать, совсем не хочется вылезать на улицу без большой нужды, извините за каламбур. А внутри делать нечего. Не то чтобы совсем нечего, крестьяне всегда находят себе дело, женщины то кормят и переодевают детей, то что-то вяжут или вышивают, мужчины с утра до ночи развлекаются починкой лошадиной сбруи, у всех есть дело, кроме почетных гостей. Дед Тимофей взялся организовать наш досуг по высшему разряду, и каждого из почетных гостей постоянно и неотступно сопровождали две-три пригожие девицы. Даже когда кто-то из нас отправлялся в отхожее место, одна девица освещала факелом дорогу, а другая светила другим факелом у дверей, чтобы почетный гость не испытывал затруднений по возвращении. На второй день заточения я понял, что означает русское слово... ну вы поняли, какое. А на третий день это понял и Усман.
   Дедов самогон стал казаться не то чтобы приятным, но и не совсем отвратительным. Все время сидения взаперти мы с Иваном регулярно прикладывались к бутыли, что вызывало косые взгляды Усмана, у которого, впрочем, хватило ума не вмешиваться не в свое дело.
   Большую часть времени я спал, а когда не спал, то либо ел, либо валялся на жаркой печке, рассеянно разглядывая клубы печного дыма под потолком и держа в одной руке стакан с дедовым пойлом, а в другой - очередную пригожую девицу. Иногда я пытался петь, и мое пение вызывало тихий ужас - мужики украдкой крестились, бабы строили страшные гримасы и через некоторое время начинали тихо подвывать. Даже намазы Усмана не создавали такого всеобщего страха.
   Я узнал, почему мое пение вызывает такой ужас. Оказывается, монахи и священники, когда творят особо мощную волшбу, сопровождают свои действия пением священных гимнов или псалмов или как они там правильно называются. Любая песня непонятного содержания воспринимается как волшебство, а непонятное волшебство всегда страшит. Я представил себе, как подействовала бы на них абсолютно непонятная песня и пожалел, что не знаю ни одного иностранного языка. Я поделился этой мыслью с Усманом, тот начал петь Smoke on the water и лучше бы он этого не делал. В общем, мой песенный репертуар ограничился "Сектором газа".
   На третий день снег настолько засыпал входную дверь, что она перестала открываться и сортир переместился в подклеть. Никакой параши там предусмотрено не было, и запахи в избе (в палате, как говорил Тимофей) стали совсем непереносимы, и когда на четвертый день снег перестал падать, я вышел на улицу, вдохнул полной грудью свежий воздух и подумал "это хорошо". Крест на груди отозвался смутной, еле уловимой мыслью, он согласился со мной, что это хорошо.
   До обеда мы развлекались тем, что очищали от снега проходы к сортиру и к соседним домам. В принципе, это не входило в обязанности почетных гостей, но возвращаться в провонявшую избу не хотелось, а стоять на улице без всякого дела глупо и холодно. В общем, первая половина дня прошла в труде.
   Вторая половина дня прошла в воинских упражнениях. Оказалось, что в рукопашном бою свежезавербованные бойцы уступают даже мне, не говоря уж об Усмане, и никто из них не умеет метать ножи. А вот в фехтовании ни Усману, ни, тем более, мне, ничего не светит против самого наихудшего стрельца или копейщика. В стрельбе мы не упражнялись из-за ограниченности боеприпасов.
   Стемнело, последовал обильный ужин по случаю установления хорошей погоды, он сопровождался обильным возлиянием, а завершился замечательной оргией, в которой принял участие даже Усман. Раньше он отказывался, говорил, что это не по шариату, но теперь махнул рукой и невнятно пробормотал что-то вроде "какой тут, к шайтану, шариат". Вот так и слабеет вера под натиском соблазнов, похлебку на свином сале он с первого дня ел, так, глядишь, и водку пить начнет. А какой же он тогда мусульманин?
  

15.

  
   Мы шли целый день. На лыжах можно было добраться за полдня, но нам нужно отвести в лес стрелецких лошадей, слишком хороших, чтобы принадлежать крестьянину. Большая часть пути проходила по болоту, вроде бы замерзшему, но, все равно, еще опасному. Впрочем, Устин, сын Тимофея, назначенный нашим проводником, сообщил, что это болото опасно круглый год. Подозреваю, что к укрытию загадочного разбойника Аркадия ведет и другой путь, менее опасный, а может, и более короткий, но если такой путь и есть, его держат в секрете. Мы шли тяжелым путем.
   Кстати, Устин оказался вовсе не дебилом, а совершенно нормальным мужиком. Это лицо у него такое.
   Лыжи застревали в невидимых под снегом корягах, лошади все время норовили провалиться в бездонную пучину, наполненную ледяной водой, стрелецкие пищали то и дело цеплялись за деревья, мы совершенно выбились из сил, и когда я увидел тигра, то подумал, что от усталости начались глюки.
   Тигр был большой и красивый, точь-в-точь, как уссурийский тигр из сериала "Дикая природа Би-би-си". Он настороженно смотрел на нашу спотыкающуюся и матерящуюся процессию, и в его глазах не было злобы, а было в них только любопытство. Я замер на месте, как вкопанный, несколько раз сморгнул и убедился, что это не глюк. Откуда в Подмосковье уссурийский тигр? Здесь, что, биология другая?
   - Кажися, пришли, - выдохнул Устин. - Привет, Шерхан! - обратился он к тигру. - Не узнаешь?
   Шерхан узнал Устина, повернулся к нам задом и бесшумно скрылся среди деревьев. Удивительно, как такой огромный зверь такой яркой расцветки умеет так хорошо прятаться в черно-белом зимнем лесу.
   - Это сторож Аркашкин, - пояснил Устин. - Вы, кстати, Аркашку Аркашкой в глаза не называйте, только Аркадий Петрович. Гневаются они.
   Через полчаса, когда уже начало смеркаться, мы вышли на большую поляну, на которой размещалась самая настоящая деревня, нисколько не меньше, чем Михайловка. Только если Михайловку на глаз можно отнести веку к семнадцатому, то эта деревня как будто пришла из времен татаро-монгольского нашествия. Потому что она была окружена частоколом, над котором виднелись шапки часовых.
   Мы подошли к воротам метров на пятьдесят, и в снег перед Усманом, шедшим впереди, воткнулась стрела. Из двух бойниц, проделанных по обе стороны от ворот, высунулись дула пищалей, а над частоколом, чуть в стороне от ворот, нарисовалось нечто, похожее на миномет. Кулеврина, вспомнил я, так оно правильно называется.
   - Кто такие? - донесся из-за стены немного шепелявый и совсем не властный голос. - С чем пожаловали?
   - Это я, Аркадий Петрович! - крикнул Устин. - Устин Тимофеев из Михайловки.
   - Сам вижу, что Устин, - согласился голос. - Ты кого это сюда привел?
   Усман вышел вперед и сказал следующее:
   - Я Усман ибн-Юсуф Абу Азиз эль-Аббаси. Со мной мой друг Сергей Иванов, семь стрельцов, вставших под мое начало, и Устин Тимофеев, который любезно вызвался проводить нас до этих мест.
   - Бусурманин? - заинтересовался голос.
   - Да, мусульманин. Но это неважно, потому что мы с Сергеем явились сюда из другого мира, а об обстоятельствах этого события лучше говорить внутри, чем снаружи. Здесь холодно и скоро стемнеет, мы устали от долгой дороги и хотим отдохнуть.
   - Нет уж, - усмехнулся голос, - говорить будем здесь. Так, значит, Тимоха начал в самогон коноплю добавлять? Из другого мира... Нет, ребята, вы лучше с этим не балуйтесь, ни к чему хорошему травка не приведет. Так откуда вы взялись?
   - У Сергея амулет против магии, - сообщил Усман, - и еще у нас очень хорошее оружие. Если потребуется, мы возьмем вашу крепость штурмом, притом без особых проблем.
   Голос расхохотался. Усман состроил перекошенную гримасу и выстрелил вверх из подствольника. Рискованный выстрел, хорошо, что сейчас нет ветра и граната не упадет нам на головы.
   Граната разорвалась внутри частокола. Двумя прыжками я рванулся к стене, прислонился к ней спиной, а потом быстро перебежал метров на пять в сторону, не хватало еще, чтобы мне на голову обрушили что-то тяжелое. Усман повторил мой маневр, он стоял рядом со мной, тяжело дыша, и я удивился его поведению, ведь ему лучше было бы занять симметричную позицию по другую сторону ворот.
   - Твой амулет, - шепнул Усман одними губами, - я предпочитаю находиться под его защитой.
   Стрельцы попадали в снег и проворно отползали в стороны, стремясь побыстрее оказаться вне сектора обстрела пищалей, стволы которых торчали из бойниц и судорожно подергивались. Очевидно, стрельцы внутри крепости пришли в замешательство, и я их понимаю.
   Усман перезарядил подствольник.
   Минуту-другую ничего не происходило, а потом снова раздался тот же голос. На этот раз он донесся сверху, со стены.
   - И вправду амулет, - сообщил голос. - И оружие у вас забавное. Но это не помешает залить вас смолой, когда будет нужно. А если отбежите от стен, попадете под обстрел.
   - Следующая граната будет зажигательной, - пообещал Усман.
   Он блефует, в нашем боекомплекте все гранаты осколочные и осталось их девять штук на двоих. Нет, эту крепость нам не взять.
   - У кого амулет? - спросил голос. - А, ну да, ты говорил, у друга... значит, у тебя... принеси клятву и я прикажу открыть ворота.
   - Какую клятву? - не понял я.
   - Повторяй за мной. Клянусь отцом и сыном и святым духом, что не причиню никакого зла сему замку и его обитателям. А если нарушу сию клятву, пусть мой амулет утратит силу.
   Замку? Он называет это замком? Ну-ну, каждый сходит с ума по-своему.
   Я повторил клятву и крест колыхнулся. Он как бы сообщил мне, что понял смысл произнесенного и что мне лучше не нарушать эту клятву. Интересно... это что, получается, здесь надо выполнять обещания?
   Пищали втянулись внутрь бойниц, миномет мелькнул над стеной и убрался куда-то вниз. Ворота со скрипом приоткрылись, ровно настолько, чтобы человек смог протиснуться внутрь.
   Усман протиснулся в щель, я последовал за ним, а за мной внутрь частокола просочились Иван и Устин.
   Аркадий Петрович больше всего походил на Дениса Давыдова из старого, еще советского, фильма. Коренастый бородатый мужичок небольшого роста и неопределенного возраста, на первый взгляд совершенно неотличимый от крестьянина. Но, если приглядеться, обращаешь внимание на тонкие черты лица, тщательно скрытые под густой растительностью, и еще на то, что в его глазах скрывается куда больше разума, чем кажется с первого взгляда. В руке Аркадия Петровича был кремневый пистолет, а нацелен он был в грудь Усману.
   - Бросайте оружие, - приказал Аркадий Петрович. - И нечего дергаться, бусурманин, не потребовал ответную клятву - сам виноват. И ты не дергайся, а то амулет рассыплется и не жить тебе.
   Лишь на мгновение лесной князь отвел взгляд от Усмана, но этого оказалось достаточно. Неуловимое движение всего тела, удар ногой, выстрел, пистолет, кувыркаясь, падает в снег, рука Усмана скользит за спину и вот уже в горло разбойника упирается автоматический пистолет Стечкина. Усман не успел снять его с предохранителя, но Аркадий Петрович этого не знает.
   - Принести клятву никогда не поздно, - проговорил Усман, тяжело переводя дыхание. - Повторяй за мной. Клянусь отцом и сыном и святым духом, что не причиню никакого зла сим путникам. А если нарушу сию клятву, пусть мое слово утратит силу.
   Аркадий Петрович растерянно хмыкнул и повторил клятву. Стальные объятия разжались, Аркадий Петрович отступил на пару шагов, потер шею и задумчиво проговорил:
   - А ты силен драться, как там тебя...
   - Усман.
   - Аркадий, - он протянул руку и состоялось рукопожатие.
   Аркадий повернулся ко мне.
   - Сергей, - представился я и пожал протянутую руку.
   Иван рукопожатия не удостоился.
   - Давай, Усман, командуй своим, пусть заходят, - сказал Аркадий. - Да пусть не боятся, никто их теперь не тронет. А мы пойдем в горницу, выпьем по рюмке чая, - он хихикнул, - поди, устали с дороги?
  

16.

   Эта изба выглядела век примерно на девятнадцатый. Печка была с трубой и обложена изразцами, украшенными абстрактным узором. В углу кухни висел обычный деревенский умывальник с деревянным соском, две комнаты были обставлены совершенно нормальной мебелью, на полу лежал совершенно нормальный ковер, явно недорогой и сильно вытертый, но все-таки ковер.
   Аркадий достал из совершенно нормального серванта (только без стекол) прозрачную бутыль литра на два и три стакана.
   - Тишка! - крикнул он куда-то в пространство. - Притащи из погреба огурчиков да сала... хотя...
   - Я ем сало, - сообщил Усман. - Запрет пророка на свинину носит не этический, а гигиенический характер. В жарком климате сало быстро портится, а здесь его употребление ничем не грозит.
   - Значит, вы не относитесь к ортодоксальным мусульманам? - спросил Аркадий.
   - Нет, - ответил Усман, - я ваххабит.
   - Как интересно! - воскликнул Аркадий. - Вы относитесь к суннитской ветви или шиитской?
   - Ни то ни другое.
   - Неужели исмаилит?
   - Нет, - Усман усмехнулся, - гашиш я не курю. Учение аль-Ваххаба... послушайте, неужели вам и впрямь все это интересно?
   Аркадий засмеялся.
   - Честно говоря, нет. Гораздо больше меня интересуют другие вопросы. Например, ваша кулеврина. Она почти не дает отдачи, как такое может быть?
   - Я не инженер, - пожал плечами Усман.
   - Жаль. А идея напихать порох внутрь ядра очень даже хороша. Только как получается, что ядро не взрывается в стволе?
   - Я не знаю, я же не инженер.
   - Очень жаль. Тогда я не буду спрашивать вас, зачем на вашей пищали закреплен такой странный рожок в нижней части. Хотя... позвольте, я сделаю предположение... нет, тогда должен быть еще один рожок с порохом. Ладно, давайте не будем ждать Тишку и выпьем за знакомство... простите, Усман, вам, наверное...
   - Наливайте, - махнул рукой Усман. - Пророк дозволяет употребление запретного в лечебных целях. Я довольно сильно замерз.
   - Значит, вы скорее суннит, чем шиит.
   - Да, - согласился Усман, - я скорее суннит, чем шиит.
   Мы выпили, после чего Усман решительно отставил стакан в сторону.
   - Дальнейшее - грех, - заявил он.
   Тощий мальчонка лет четырнадцати притащил кадку с солеными огурцами и нехилый шмоток сала, и мы закусили. Через соседнюю комнату прошмыгнула какая-то женщина, на кухне загремели кастрюли и вскоре оттуда потянуло запахом чего-то съестного и довольно вкусного. Я ощутил, как водка (неплохая водка, кстати!) начала помаленьку разогревать внутренности. Оказывается, я здорово продрог.
   - Хорошо вы здесь устроились, - проговорил Усман, задумчиво осматривая интерьер. - И не скажешь, что все это в лесу.
   - Вся Россия в лесу, - ответил Аркадий, - и почему мой дом должен быть беднее, чем подворье какого-нибудь князя в Москве? Я ведь тоже в некотором роде князь.
   - Лесной, - хихикнул я. Водка начинает действовать.
   - Да, лесной князь, - согласился Аркадий, - так меня и называют мои разбойники. Впрочем, какие это разбойники... Мы ведь почти не грабим, только изредка, когда какой-нибудь отморозок пытается провезти товар без пошлины и без должной охраны. Я беру недорого, дешевле заплатить мне за спокойствие, чем монаху за сопровождение.
   - А дорожная стража? - поинтересовался я.
   - А что дорожная стража? Они в доле, я им плачу пятую часть и все довольны. На одно жалованье не больно-то и проживешь.
   - Рэкет, - констатировал я и хихикнул.
   - Чего? - не понял Аркадий.
   - Так называется ваш бизнес в нашем мире, - пояснил Усман.
   - Бизнес?
   - Ну, род занятий.
   - А, понятно. Кстати, вы не расскажете про свой мир?
   - Давай, Сергей, - сказал Усман, - у тебя лучше получится.
   И я начал рассказывать.
  

17.

  
   В доме Аркадия нашлись книги по истории, которые сильно облегчили исследование вопроса. Вопрос, собственно, был прост - как случилось, что развитие наших миров пошло разными путями? Ответ тоже был прост.
   В начале XIII века, через несколько лет после походов Чингисхана, один китайский философ открыл слово. На самом деле это совсем не слово, его только принято так называть, в моем родном мире слово в узком смысле назвали бы заклинанием, а в широком смысле - магией.
   Слово может почти все. Можно из ничего сотворить тигра, который будет бродить в окрестных лесах и охранять поселение от непрошеных посетителей. Можно сотворить дракона, который будет летать по окрестностям, нападать на коров и всячески бесчинствовать. Можно остановить сердце живого врага или запустить сердце мертвого друга. Можно умереть, дав самому себе приказ воскреснуть через три дня. Христос знал слово и Мохаммед знал слово и Сиддхартха Гаутама знал слово, но раньше слово было уделом избранных, тех, кому всевышний доверил малую частичку своих знаний и своей мощи. Редко кто получал слово и никто, владеющий словом, не мог передать его своим ближним.
   Все изменилось, когда неизвестный китаец открыл иероглиф. Обычный иероглиф, Аркадий нарисовал его, ничего особенного, закорючка как закорючка. Но этот иероглиф обладает уникальным свойством, отличающим его от всех других начертанных знаков. Человек, достигший определенного уровня просветления, правильно посмотрев на эту закорючку, получает что-то совершенно невероятное, что-то не от мира сего, какую-то силу, которая позволяет ему делать то, что раньше могли делать только пророки. Предотвратить землетрясение, остановить мор шелковичных гусениц, утопить вражеский флот, превратить императора из клинического идиота в толкового умного человека... много чего позволяет этот иероглиф.
   Лет примерно сто иероглиф божественной благодати оставался самой большой тайной Поднебесной империи. Но тайны такого масштаба никогда не остаются тайнами навсегда, и уже в XIV веке арабские мудрецы пытались постичь силу пророка, часами вглядываясь в невнятную закорючку. Это не удалось никому, зато один просвещенный правитель по имени Улугбек обнаружил, что божественной благодатью обладает слово "Аллах", написанное арабскими буквами. Все дело в вере, предположил Улугбек, дело не в том, на что ты смотришь, дело в том, веришь ли ты в то, на что смотришь.
   Улугбек стал пророком, но все его откровения были связаны с путями небесных светил, он почти не интересовался земной жизнью, полагая, что не следует без большой нужды вмешиваться в промысел Аллаха. Жанна д'Арк так не считала.
   Точно неизвестно, где и как неграмотная девственница из Домреми получила слово. Вряд ли она смогла правильно прочесть слово "Аллах" и уж тем более невероятно, что ей довелось правильно взглянуть на соответствующий иероглиф. Возможно, она была первой, кто понял, что слово может дать простой христианский крест, а может, это и вправду было сатанинское искушение. Как бы то ни было, Жанна д'Арк получила слово и воспользовалась им наилучшим образом.
   Слово Жанны было невероятно сильным. В бою вокруг нее вихрился охранный ветер, отклоняющий стрелы и даже камни, выпущенные из катапульт и требучетов. Самый сильный рыцарь, сошедшийся с ней врукопашную, внезапно терял все умение, отточенное годами тренировок, и не мог отбить ни одного удара. Если бы Жанна захотела, она смогла бы перерезать объединенную англо-бургундскую армию, как мясник режет баранов на бойне, но, что бы о ней не говорили, она не любила проливать кровь зазря. Английский король стоял перед Жанной на коленях и не знающий промаха меч крестьянки легонько касался его горла. Король принес клятву и английская армия покинула пределы Франции, рыцари Жанны вошли в Бургундию и предали ее огню и мечу, а Жанна получила новый титул - кровавая. Кто знает, как сложилась бы дальнейшая история Европы, если бы сила Жанны не исчезла в тот момент, когда Дофин лишил ее девственности. Жанну обвинили в колдовстве и предали инквизиции, и большинство историков сходятся в том, что это был наилучший выход из всех возможных.
   Слово рождается верой. Если твоя вера с гору, ты сдвинешь гору, но редко кто может сдвинуть верой даже горчичное зерно. Трудно получить слово и особенно трудно получить сильное слово, способное не только помочь найти потерявшуюся иголку, но и дать тебе силы сделать что-то серьезное, что-то такое, что не под силу тому, кому слово неведомо.
   В этот момент нас прервали. Тишка вбежал в горницу, сверкая выпученными глазами, и сообщил, что к замку приближаются двадцать монахов.
  

18.

   Мы стояли плечом к плечу - я, Усман и Аркадий. Мы надеялись только на то, что мой амулет способен выдержать удар двадцати одновременно произнесенных святых слов. Если это не так, бой не имеет смысла, никакое оружие не может противостоять святому слову. Я не знаю, защищает ли крест только меня или он имеет какой-то радиус действия, но на всякий случай Усман стоял, вплотную прижавшись к моему правому боку, а Аркадий - к левому. Усман держал наготове автомат, Аркадий - массивный золотой крест.
   - А что, - спросил я, - золотой крест лучше, чем серебряный?
   - При прочих равных - да, - ответил Аркадий. - Для истинно верующего красота и богатство амулета не имеют значения, и в руках святого подвижника перекрещенные палки разят не хуже Креста Ивана Великого. Только среди нас нет святых подвижников.
   - Что-нибудь чувствуешь? - спросил Усман.
   - Ничего, - ответил Аркадий.
   - Не пойму, - ответил я, - то ли что-то есть, то ли мерещится.
   Усман тихо замурлыкал что-то арабское. Лонбоц хевбин сайтед ивиденс овво хесбиган. Аркадий вздрогнул и Усман заткнулся.
   Миномет, который правильно называется не кулеврина, а мортира, стоял в полной готовности в десяти шагах от нас. На наскоро разложенном костерке накалялся железный прут, которым бородатый пушкарь в штопаной дубленке зажжет порох, когда будет нужно. У амбразур застыли стрельцы с пищалями, оказывается, слово "стрелец" здесь означает не род войск, а просто "стрелок", а "стрелок" здесь - тот, кто делает стрелы. Среди дубленок и зипунов выделялись камуфляжные кафтаны наших стрельцов, сейчас две группы воинов готовы плечом к плечу сражаться против общего врага. Если враг даст нам шанс.
   На краю леса показался человек, он приближался неторопливым шагом и скоро через амбразуру стало видно, что это огромный лохматый амбал в серой монашеской рясе. Подойдя метров на сто, амбал разинул пасть и крикнул зычным басом:
   - Аркашка!
   Аркадий прошипел что-то неразборчивое, но явно нецензурное. Амбал не унимался:
   - Аркашка! Выходи, подлый трус!
   Аркадий решительно шагнул вперед и полез на частокол.
   - Что надо? - крикнул он.
   - Пускай твои люди открывают ворота, выходят и строятся здесь, сложив оружие. Тогда им сохранят жизнь. Слово митрополита.
   Бородатый пушкарь, переворачивавший в костре раскаленный прут, вздрогнул и уронил его, а потом украдкой перекрестился. Видать, слово митрополита - это по местным меркам круто.
   Аркадий слез с частокола и вернулся к нам. На него жалко было смотреть.
   - Это конец, - прошептал он. - Слово митрополита...
   Усман смачно сплюнул в снег и сделал два шага вперед.
   - Я вашего митрополита... - пробормотал он, поднял автомат, так, чтобы снаружи не было видно ствола, и дернул предохранитель. Предохранитель дважды щелкнул. Усман тщательно прицелился и сделал одиночный выстрел, именно одиночный, а не парный.
   Во лбу монаха расцвел алый цветок и монах рухнул наземь как подкошенный. Крест у меня на груди задергался, я прыгнул вперед, чтобы Усман не выпал из области действия амулета. Аркадий повторил мой прыжок. Крест успокаивающе замерцал и я понял, что для меня нет необходимости быть рядом с теми, кого я хочу защитить. Крест прикроет всех. Расстояние не играет роли, играет роль вникновение, - прошептал крест.
   В воздухе запахло гарью. Я растерянно огляделся по сторонам, но не заметил ничего горящего.
   - Стены поджигают, - выдохнул Аркадий, - сволочи.
   Он сделал шаг в сторону, поднял крест и покрутился на месте, изображая радар.
   - Не пойму, - простонал он, - они везде.
   Я попытался обратиться к кресту, я попросил его сообщить, где враги, но крест проигнорировал мои попытки.
   Поверх частокола появились первые языки пламени. Мокрое заснеженное дерево горело так, как будто его долго сушили, а потом положили в печку с трубой и поддувалом. Явное колдовство.
   Теперь горела вся стена и в амбразуры ничего не было видно. Частокол излучал такой жар, что поневоле пришлось отступить.
   Бойцы молились. Кто-то стоял на коленях, кто-то предпочитал совершать последнюю прижизненную беседу с всевышним стоя, подняв лицо к небу. Со стороны внутренних построек доносился женский плач, к которому примешивался детский. Врагу не сдается наш крейсер "Варяг"... блин!
   Ворота рухнули. Еще несколько минут, и рухнет стена, и тогда мы будем как на ладони перед невидимым врагом. Аркадий засуетился, он начал кричать на солдат и они один за другим отвлекались от прощания с жизнью и начинали отступать к домам и амбарам. Пушкарь плюнул в костер и потащил мортиру куда-то назад.
   - Надо отходить к домам, - сказал Аркадий, обращаясь к Усману, - сейчас рухнет стена.
   - Зачем отходить? - спросил Усман. - Чтобы изжариться внутри?
   - Они не смогут сжечь все! - воскликнул Аркадий. - То есть, если их и вправду двадцать, то смогут... но иначе все равно ничего не сделать! Не сдаваться же!
   - Сергей, - обратился ко мне Усман, - каков радиус действия у твоего амулета?
   - Дело не в расстоянии. Он прикрывает нас троих, это как минимум...
   - Понятно, - сказал Усман, - пошли.
   Он разбежался и прыгнул в огонь. Я последовал за ним.
   Я промчался сквозь пламя, которое оказалось не таким уж и страшным, и совсем меня не обожгло, и вылетел на заснеженную поляну. В двух шагах валялся труп монаха с дырой во лбу, рядом стоял Усман, настороженно водивший стволом из стороны в сторону.
   - Где они? - воскликнул он. - Ты их чувствуешь?
   Я никого не чувствовал, я попытался обратиться к кресту, но он не ответил.
   - Я не... - начал я и рухнул на спину.
   Потому что в мою грудь ударила пуля.
   Хорошо, что сейчас не лето. Будь сейчас лето, я надел бы бронежилет поверх остальной одежды и неизвестный стрелок, то есть, стрелец, стал бы целиться в голову, а не в грудь. Хотя, кто его знает, может, он и целился в голову, трудно метко стрелять из гладкоствольного ружья.
   Над ухом гулко гавкнул подствольник и через две секунды лесную глушь огласил взрыв осколочной гранаты. Я поднял голову. Два-три неясных силуэта промелькнули между деревьями метрах в ста впереди, я полоснул короткой очередью и в воздух полетели хлопья снега и куски обломанных веток. А потом из леса донесся нестройный залп.
   Над моим ухом просвистела пуля, именно просвистела, а не вжикнула, оказывается, пули, выпущенные из пищалей, не вжикают, а мелодично свистят. Я рухнул на землю, так и не успев встать.
   Я повернул голову и увидел Усмана. Головы у него, можно сказать, не было. Крупнокалиберная пуля, попав в лицо, мало что оставляет от черепа, даже при низкой начальной скорости. Я громко выругался.
   По-хорошему, сейчас надо отходить под защиту горящей стены, пока не последовал второй залп, хотя... сколько времени нужно, чтобы перезарядить пищаль? Я рванулся вперед со всех ног.
   Интересно, откуда они стреляли? Кажется, вот отсюда, над ельником вьется легкий сероватый дымок. Хорошо, что бездымный порох здесь еще не изобретен. Как же до них добраться... пожалуй, что без пулемета их оттуда не выкурить. Пуля со смещенным центром тяжести - вещь хорошая, но густое сплетение ветвей отклоняет ее от курса почти так же надежно, как и броня, дай бог, чтобы одна пуля из рожка нашла свою цель. Нет, это не подходит. А если... выстрел будет трудным, но попробовать можно.
   Я остановился, перевел дыхание и тщательно прицелился. Выстрел из подствольника, и снова вперед со всех ног. Могучая столетняя береза гулко вздрогнула всем стволом и с ее ветвей обрушилась целая лавина снега. Граната попала в ствол, сейчас посмотрим, куда она отлетела. Ага, отлетела она куда надо, вот она взорвалась и еловые ветки в одно мгновение стали из белых зелеными, лишившись нависшего на них снега. Короткая очередь вдогон, не на поражение, а чтобы напугать, чтобы вжались в снег и не стреляли.
   Я начал петлять. В голове крутились обрывки фраз из какой-то научно-популярной книги. Раструб на стволе мушкета делался для ускорения процедуры заряжания. Мушкетеры вооружались шпагами, которые использовались для самообороны тогда, когда за время между залпами противник успевал подойти вплотную. В таких случаях первая шеренга обнажала шпаги, вторая спешно перезаряжалась, а потом первая шеренга по команде падала наземь, а вторая давала залп, который сметал все живое, потому что мушкет - это не только ружье, но и дробовик. Интересно, пищаль может стрелять дробью? Надеюсь, что нет. И раструбов на пищалях стрельцов я тоже не видел.
   Ветви сомкнулись над моей головой. Я все еще жив, а это значит, что у меня появился шанс, пусть крохотный, но все-таки шанс. Только бы у них не было пистолетов! Если у них есть пистолеты, я труп. Черт бы побрал этот снег! На этом снегу от камуфляжа нет никакого толку и если стрельцы в маскхалатах...
   Я увидел труп и понял, что стрельцы не в маскхалатах. Неплохо. А вот и следы... нет, эти следы ведут в другую сторону. Они что, уже обратились в бегство? А вот и другие следы... ну-ка, посмотрим...
   Дальнейшее я плохо помню. Задыхаясь от недостатка воздуха, я носился по лесу, утопая в снегу, я стрелял из автомата и из подствольника, потом гранаты для подствольника кончились и настал черед ручных гранат. Потом кончились патроны в автомате, я отбросил его в сторону и вытащил пистолет, но он не понадобился, потому что все было уже кончено.
   Как-то, не помню как, я вернулся к частоколу, который успел прогореть до основания и вся деревня теперь была как на ладони перед любым захватчиком. Разбойники смотрели на меня округлившимися глазами, некоторые крестились. Аркадий отправил бойцов осматривать окрестности, считать убитых, собирать раненых и трофеи. Я заметил перед собой стакан водки, который поднес кто-то из разбойников... Тишка... и немедленно выпил. Стало чуть-чуть лучше. А потом меня начало колбасить, так часто бывает после боя, а после такого боя, как сегодня, так бывает всегда.
   Аркадий нервно курил... сигару... лучше, чем ничего, я обратился к нему хриплым голосом и немедленно получил требуемое. Сигара оказалась дерьмовая, я сразу закашлялся и долго не мог успокоиться. Водка попросилась назад, я выполнил ее просьбу и сознание прояснилось окончательно.
   Я уничтожил двенадцать стрельцов. Двое из них еще живы, но характер ранений не оставлял сомнений в летальном исходе. Аркадий предложил раненым исповедаться, получил отказ и сделал короткий жест, оборвавший обе жизни. Нет, он лично не перерезал глотки раненым, это сделали другие разбойники.
   Усман мертв. Я подошел к нему, постоял над телом, склонив голову, я хотел сказать какие-то умные слова, но ничего умного в голову не приходило. Но это неважно, ведь если душа Усмана где-то рядом, она поймет не только то, что я говорю, но и то, что я думаю. А думаю я, что Усман был совсем не плохим человеком, несмотря на то, что был ваххабитом и сражался против меня в Чечне. Я взял бы его в разведку, это без всякого сомнения.
   Я опустился на колени и начал снимать с Усмана амуницию.
   - Отдохни, - сказал Аркадий, неслышно подошедший сзади, - сегодня ты уже достаточно потрудился. Все сделают мои люди. Не бойся, они ничего не украдут, на это теперь никто не осмелится.
   - Что, страшно стало? - спросил я хриплым голосом.
   - Страшно, - легко согласился Аркадий. - Даже если не учитывать то, что на тебя не действует магия, твое оружие потрясающе эффективно. Если на поле боя нет священников, ты стоишь, по меньшей мере, десятка стрельцов. А если из таких, как ты, собрать десяток... никто не сможет им противостоять, кроме священников. Слушай, Сергей... как надлежит хоронить твоего друга?
   Я напрягся и стал вспоминать, как надлежит хоронить мусульман.
   - Без гроба, в одном саване. Похоронить надо сегодня, до заката. К могиле труп надо нести на руках, это должен делать самый близкий человек, то есть я. Над могилой надо прочитать стих из Корана... не получится, я ни одного не знаю. На памятнике вместо креста должен быть полумесяц рогами вверх. И еще, памятник нельзя подновлять после установки, потому что с этого момента над ним властен только Аллах.
   - Памятника у него не будет, - заявил Аркадий, - не успеем поставить. Нам придется покинуть это место.
   - Прямо сейчас?
   - Нет, сегодня уже не успеем, тебе надо отдохнуть, а бойцам собрать вещи. Собирать придется много, потому что мы уходим навсегда.
   - Почему?
   - Потому что дней через пять здесь будет сто монахов и двести егерей. А если мы дрались со спецназом митрополита, то они будут здесь через три дня.
   - Почему?
   - Потому что в спецназе митрополита в каждом отряде есть связист.
   - Связист?
   - Есть особое слово, оно позволяет разговаривать на расстоянии. Его трудно получить, говорят, по всей России не больше двух сотен связистов. Если среди монахов есть связист, митрополит уже знает обо всем, что случилось. Нет нужды слать гонца.
   - Понятно... Слушай, Аркадий, а ведь нам не обязательно запираться в крепости и держать осаду. Знаешь, что такое партизанская война?
   - Знаю. Не пойдет. Митрополит не дурак, в следующем отряде будут егеря, а любой егерь снимет тебя с одного выстрела.
   - Егеря - это кто, снайперы? Я имею ввиду, меткие стрелки...
   - Стреляя с руки без упора, егерь попадает в глаз бегущему кабану с пятидесяти шагов.
   - Понятно... Да, с такими ребятами мне одному не справиться. А сколько у тебя здесь разбойников?
   - Какие же это разбойники?
   - Ну, бойцов.
   - Если считать только мужей, носящих оружие, то пятьдесят пять. С твоим отрядом - шестьдесят четыре. А что?
   - Так, размышляю... Нет, оборону не удержать, даже по партизански. А если еще одного тигра создать?
   - Думаешь, это так просто? Ты когда-нибудь пробовал колдовать? Шерхан, кстати, наверняка уже убит.
   - У нас в мире колдовство не действует.
   - Значит, не пробовал. Нет, Сергей, тигра мне сейчас не создать. Надо готовиться, по меньшей мере, две недели, а потом слово теряет силу на пару месяцев. Нет, у нас нет времени.
   - Да уж. А куда уходить будем?
   - Даже не знаю... На нас откроется такая охота... Может, тебе лучше сдаться? Только не в разбойный приказ, а самому митрополиту.
   - Думаешь, это имеет смысл?
   - Попробовать можно, Филарет пока в вероломстве не замечен, с ним можно договориться. Только как?
   - Пробраться в Москву...
   - Как? Дорожная стража...
   - С двумя автоматами мы прорвемся через любой блокпост.
   - Блокпост? Оригинальное выражение. Блокпост. Да, это красивее звучит, чем кордон. А что, можно попробовать. Только что будет с моими людьми?
   - Пусть прячутся в лесах, вряд ли их переловят уже завтра.
   - Завтра нет, а через неделю... Эх, лучше было бы попробовать договориться с этими монахами! Твой крест ничего не чувствует?
   - Сейчас посмотрю... нет, ничего.
   - Я тоже ничего не чувствую, видать, далеко убежали. Нет, переговоры не получатся, они слишком напуганы. Да, придется ехать в Москву, другого пути я не вижу. Иван, по-твоему - муж достойный?
   - Я знаю его только пять дней. Пока ничего дурного не сделал.
   - Я знаю его два года. По-моему, достойный муж.
   - Тогда зачем спрашиваешь?
   - Так, уточнить. Значит, ватагу оставляем на Ивана и прорываемся в Москву. Выступаем завтра на рассвете. Надо спешить, а то как бы снова снег не повалил...
   - Повалит - твои люди уйдут от погони. Следы-то исчезнут.
   - Если только митрополит на оборотней не расщедрится. Оборотни и через неделю запах человечий учуют. Под аршином снега. Да не кручинься ты! Чему быть, тому не миновать, положимся на волю божью. Ты, это... может, какое оружие нашим оставишь?
   - Оружие, говоришь... два автомата - нам, к подствольникам только три гранаты осталось, пистолеты нам тоже пригодятся, хотя Стечкин...
   - Какой еще Стечкин?
   - У Усмана был пистолет системы Стечкина, очень хороший, но трудный в обращении - тяжелый и отдача сильная. Нет, он достанется тебе. Вряд ли ты сможешь попасть из него в цель, но хотя бы напугаешь противника. А что еще у нас осталось? Четыре ручные гранаты... одну можно оставить... нет, никакой пользы от нее не будет, только врага раздразнит. К тому же кидать ее нужно умеючи, а то сам себя осколками и посечешь.
   - Понятно... Ладно, пусть молятся. Значит, что мне достается? Автомат и Стечкин?
   - Да.
   - Научишь меня обращаться с этим добром?
   - Постараюсь. Только патроны тратить нельзя, их слишком мало.
   - Патроны?
   - Ну да, патроны. Порох и пуля в одном флаконе.
   - Флаконе? А, понял! Этот рожок на автомате...
   - Да, в нем патроны. Там внизу пружина, она подает патроны в ствол по одному.
   - Гениально! Ты быстро нажимаешь на спусковой крючок и они по одному выстреливаются... а как курок взводится?
   - Автоматически, там сверху от ствола специальная трубка с поршнем, в нее отводится часть пороховых газов. И нет нужды быстро нажимать на спусковой крючок, ты просто нажимаешь его и не отпускаешь.
   - Здорово придумано! У вас все пищали такие?
   - Не все. Есть еще карабины для охоты, снайперские винтовки для егерей, если по-вашему, пулеметы еще есть, это вроде автомата, только больше и тяжелее, чтобы стрелять с упора.
   - Ты умеешь делать оружие?
   - Я солдат, а не оружейник.
   - Ничего, покажем автомат московским мастерам, они разберутся.
   - Не думаю, что у вас умеют варить сталь надлежащего качества.
   - Да? А если... нет, ствол разорвет. Ничего, мастера все равно что-нибудь придумают. В ремесленных делах самое главное - понять идею, а если знаешь, что что-то в принципе возможно, все остальное - вопрос времени. Пусть оружейники не смогут сделать такой же хороший автомат, как у тебя, но какой-то они сделают автомат, а даже какой-то автомат гораздо лучше, чем обычная пищаль.
   - А откуда они возьмут бездымный порох?
   - Возьмут обычный.
   - Он слабее.
   - Положат больше.
   - А капсюль?
   - А это еще что такое?
   - Кристаллик на дне гильзы с порохом. Дает искру при прокалывании.
   - Мастера на то и мастера, чтобы что-нибудь придумать. Нет, ну не идиотство ли - у тебя в руках оружие, способное изменить судьбу мира, а мы спасаем собственные шкуры только из-за того, что у судейских дьяков не хватило мозгов понять, с чем они столкнулись. Непонятное проще всего истреблять, так почти всегда и происходит, только ничего хорошего из этого обычно не получается.
   - Кончай философию. Пойдем, перекусим, а потом я хотел бы дочитать, что случилось в вашем мире после Жанны д'Арк.
  

19.

   Сергий Радонежский не просто благословил объединенное войско всея Руси, но и отправился вместе с ним в заокские степи и на Куликовом поле не нашлось силы, способной противостоять сильнейшему боевому магу со времен пророка Мухаммеда. Вначале удача сопутствовала Мамаю, хорватские наемники, построившись свиньей, прорвали русский строй на левом фланге и открыли дорогу татарской коннице, которая вышла в тыл русской фаланге и, двигаясь вдоль берега Дона, уже завершала окружение. Но резерв, скрытый в безымянной дубовой роще, стал для татар смертельным сюрпризом. Святой Сергий поднял из могил всех русских воинов, убитых татарами за последние сто лет в радиусе примерно пятидесяти верст, и полутора тысяч зомби оказалось достаточно, чтобы обратить суеверных татар в паническое бегство. А потом в дело вступил резервный полк воеводы Боброка и отступающая армия татар превратилась в неуправляемую толпу. К вечеру все было кончено.
   Двумя годами спустя Сергий повторил тот же трюк под стенами Москвы и хан Тохтамыш признал независимость Московского княжества. А потом был совместный русско-татарский поход на Киев, а еще через несколько лет Сергий поднимал зомби для Тохтамыша, когда ужасный Тамерлан вторгся в приволжские степи. Через сто лет Русь и Орда объединились по личной унии.
   Открытие Америки произошло точно в срок. Через сколько-то лет Кортес высадился в Мексике, и его пушки и монахи быстро положили конец империи Монтесумы. Еще через сколько-то лет его подвиг повторил Писарро, а потом Европу захлестнула инфляция и ученые мужи с удивлением обнаружили, что халявное золото из колоний приносит не только пользу, но и вред.
   Первый царь всея Руси Иван Святой имел сильнейшее слово, он лично шел впереди войска на штурм Полоцкой крепости и стены рушились под его взглядом. Ливонский орден был разгромлен за одно лето, а на следующее лето Польша и Швеция прислали гонцов просить мира. Интересно, что в этом мире опричнины не было, Иван Святой не нуждался в репрессиях, чтобы установить непререкаемую власть. И никто не называл его грозным.
   После смерти Ивана имела место большая смута, но она так и не переросла в анархию, хотя династия Рюриковичей все-таки пресеклась.
   Тем временем в Европе божий человек по имени Ян Гус, получив слово, нарушил клятву священника, но почему-то кара божья его не настигла, и, что еще более странно, слово Гуса не утратило силу после клятвопреступления. Гус считал, что слово дано богом не избранным, а каждому, и он давал слово любому, способному его уразуметь. В Европе начал разгораться огонь мировой войны.
   Чехия вышла из состава Священной Римской империи. Одноглазый маршал Ян Жижка выходил перед войском, вздевал руки в молитвенном жесте и воздух перед ним формировал ползучий огненный щит, сметающий вражеское воинство, как исполинская коса. Войско гуситов приближалось к Мюнхену и, казалось, не было силы, способной им противостоять.
   Но такая сила нашлась. Спешно организованный орден Иисуса объединил в себе фанатичных монахов, готовых на все ради того, чтобы истинная католическая вера торжествовала во всем мире. Каждый иезуит имел слово, а во главе ордена стояли сильнейшие маги цивилизованного мира Игнатий Лойола и Леонардо да Винчи. Последний вошел в историю как человек, впервые сумевший вложить часть своей силы в неодушевленную вещь, боевые амулеты, сотворенные Леонардо, наводили ужас на современников. Самым страшным творением Леонардо была загадочная Мона Лиза, про которую достоверно известно лишь то, что с ее помощью были убиты Ян Жижка и Томас Мюнцер. Говорят, что безнаказанно смотреть на Мону Лизу мог только тот, кто заранее удостоился особого благословения, являющегося противоядием к злым чарам, наполняющим амулет, а все остальные, узрев Мону Лизу, уходили неизвестно куда и никогда не возвращались. Ян Жижка, например, покинул бренный мир, выйдя из своего походного шатра с лопухом в руке, часовые видели, как он скрылся в лесу, но никто и никогда не видел его после этого. Воины прочесывали лес всю ночь, но не нашли никаких следов полководца.
   Монахи-иезуиты наводили ужас на Европу более ста лет и их методы в моем мире назвали бы террористическими. Тем не менее, пожар войны был потушен, уцелевшие протестанты нашли приют при дворе шведского короля, но они больше не горели желанием оделить святым словом каждого нищего. Некто Мартин Лютер стал первосвященником всей Скандинавии, гордые викинги перестали платить папскую десятину, но это было все, чего реформация сумела добиться в этом мире.
   Божье слово пошло России на пользу. Ни Стенька Разин, ни Емелька Пугачев не вошли в историю. Реформы патриарха Никона вызвали раскол, но спецназ митрополита быстро расправился со староверами. Боевые роты, организованные Иваном Святым при каждом монастыре, стали грозной силой, которой мог противостоять только спецназ Папы Римского, да шахиды Пророка.
   К концу XVIII века в состав России вошли Белоруссия, Украина, Молдавия, Восточная Пруссия, Финляндия и большая часть Польши. В 1795 году совместный поход французского маршала Наполеона Бонапарта и русского архивоеводы Александра Суворова положил конец владычеству ереси на севере Европы. Шведское королевство вошло в состав Российской Империи на правах вассала, Норвегия и Дания попали под протекторат Папы Римского, позже там возникли независимые королевства. Последним оплотом протестантизма в Европе оставалась Исландия, но она была слишком далеко, чтобы серьезно относиться к царящей там ереси.
   Едва протестантизм был разгромлен, на поле брани на поле брани сошлись на поле брани. В 1803 году началась вторая мировая война, она длилась всего два года, но за это время успела унести три миллиона жизней, а по некоторым данным, и четыре. Только в Йенской бойне с обеих сторон полегло почти миллион солдат и офицеров. На плоту посреди Немана был заключен почетный мир, война закончилась вничью и оказалось, что все было зря.
   Промышленная революция не состоялась. Не было ни диктатуры Кромвеля, ни Великой Французской революции, ни волны восстаний 1848 года. Как ни странно, Маркс и Энгельс отметились и в этом мире, они опубликовали "Манифест царства божьего", после чего исчезли при загадочных обстоятельствах, заставляющих предположить, что без иезуитов здесь не обошлось.
   В середине XIX века католики и мусульмане, объединившись на короткое время, атаковали православный мир, но не добились никаких успехов. Русский патриархат перешел в контрнаступление, был объявлен крестовый поход против нечестивых, и к 1900 году Российская Империя контролировала Румынию, Болгарию, Закавказье, Иран, Монголию и Манчжурию. Западный мир был слишком занят распространением своего влияния на Азию и Африку, мусульмане никак не могли объединиться вокруг общего лидера, новые центры цивилизации в Североамериканских Соединенных Штатах и Японии еще не успели сформироваться, и Россия стала сильнейшей мировой державой.
   ХХ век принес проблемы. На Дальнем Востоке сформировалась Японская держава, которая уже откусила от Российской империи недавно завоеванную Манчжурию. А потом объединенное европейское войско двинулось на восток и началась третья мировая война.
   Этого уже не было в книгах, это уже новейшая история, и Аркадий не смог сказать ничего дельного по поводу последних событий. В этом мире нет ни газет, ни каких-либо других средств массовой информации, они просто не нужны, когда грамоте обучены только два человека из ста. По косвенным данным, на западных рубежах империи идет вялая позиционная война, а кто побеждает и кто проигрывает, простому человеку не понять.
  

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДОРОГА К ХРАМУ.

  

1.

  
   С погодой творится что-то ненормальное, за ночь температура повысилась градусов до пяти выше нуля и продолжает расти. Аркадий говорит, что такое бывает после массированного применения боевого волшебства.
   Снег тает и лес на глазах превращается в непролазную хлябь. К полудню болото станет абсолютно непроходимым, а это значит, что у разбойников Аркадия появился крохотный шанс оторваться от погони. Как я и предполагал, к тайной базе Аркадия ведет и другой путь, но этот путь неизвестен даже в Михайловке. Только те разбойники, что отваживаются принести смертную клятву, знают, как можно быстро выбраться в большой мир из маленького лесного княжества.
   Иван принес целых две смертных клятвы: одну - что никому расскажет о коротком пути, а вторую - что будет, не щадя живота своего, заботиться о порученной ему ватаге. А потом Иван получил одну ручную гранату (на всякий случай) и мы отправились в путь.
   Примерно через час наши пути разошлись. Аркадий благословил своих разбойников, я благословил Ивана и его стрельцов, и караван углубился в чащобу, а мы с Аркадием отправились в долгий путь по тайным тропинкам вокруг болота. Я сильно удивился, когда Иван попросил благословения, на мой язык уже напрашивались нецензурные слова, но Аркадий толкнул меня в бок и шепнул, что здесь так принято. Я произнес глупые и бессмысленные слова, но крест на груди толкнул меня и я понял, что эти слова не такие уж глупые и бессмысленные.
   Оказывается, верховая езда - не такое трудное дело, как казалось мне раньше. Я поделился этой мыслью с Аркадием, но он сказал, чтобы я не обольщался, что уже к вечеру мои бедра будут болеть, а завтра моя походка будет такая, как будто меня только что изнасиловали самым извращенным образом.
   - Когда выберемся на тракт и перейдем на рысь, - сказал Аркадий, - мало тебе не покажется. Но не волнуйся, через неделю тебе будет казаться, что ты уже настоящий всадник, а еще через полгода ты действительно станешь настоящим всадником.
   Я поменялся одеждой с Устином, из всех моих новых товарищей он ближе всего подходит ко мне по размерам. Сейчас я одет как крестьянин - штопаная дубленка, вытертая меховая шапка, домотканые холщовые штаны, кирзовые сапоги с портянками, овчинные рукавицы заткнуты за широкий кожаный ремень, потому что сейчас слишком тепло, чтобы надевать их на руки. Я хотел снять и шапку, но Аркадий решительно воспротивился, он сказал, что здесь это не принято, что без шапки ходят только совсем нищие бродяги и что лучше ходить босиком, чем без шапки.
   - А что вы носите летом? - поинтересовался я.
   - Картузы, - лаконично ответил Аркадий.
   В общем, я оставил попытки раздеться и мрачно прел в застегнутой дубленке, которая никогда не подвергалась химчистке за все время существования. Расстегивать ее нельзя, потому что тогда станет виден бронежилет, который на здешнем диалекте называется "кираса". Пистолет был подвязан особой петлей к поле дубленки изнутри, автомат привязан к седлу и замаскирован сверху куском рогожи. Плохая маскировка, уже со ста метров видно, что под рогожей скрыто оружие, но лучше все равно ничего не придумаешь.
   Лучше бы нам было одеться как стрельцы или купеческие приказчики, но у Аркадия не нашлось такой одежды, которая подошла бы мне по размеру. Я всегда считал, что мой рост составляет совсем немного больше среднего, но в этом мире я выгляжу настоящим великаном. Об акселерации здесь и не слыхивали.
   А самое противное в моем нынешнем положении - это то, что Устин, похоже, мылся не чаще раза в месяц и вся его одежда провоняла густым крестьянским потом. Кстати, оказывается, лошадиный пот пахнет почти так же, как и человеческий, и стоит только на мгновение прикрыть глаза, как сразу же в голову приходит непрошеная мысль "где-то здесь прячется бомж".
   За час до полудня мы были в Михайловке. На первый взгляд, в деревне все было нормально, но чем ближе мы подъезжали к деревне, тем мрачнее становился Аркадий. К Михайловке вела торная дорога, но мы загодя съехали с нее, стараясь как можно ближе подъехать к домам, не покидая прикрытия леса. Когда деревня была уже напротив и пробираться дальше по опушке стало бессмысленно, Аркадий вытащил из-под дубленки золотой крест и закрутился на месте, как будто он вместе с конем был радаром, а крест - антенной.
   - Не понимаю, - пробормотал Аркадий, - то ли там нет ни одной живой души, то ли в домах укрылись монахи, прикрытые святой занавесью.
   - Святая занавесь - это заклинание такое? - догадался я.
   Аркадий рассеянно кивнул.
   - Сколько у нас патронов? - спросил он. Как будто сам не знает.
   - Сто двадцать к автомату и пятьдесят восемь к пистолету, - ответил я.
   Аркадий наклонился и вытащил автомат из-под рогожи.
   - Стой! - крикнул я. - Лучше стреляй из пистолета.
   - Но к нему меньше патронов, - возразил Аркадий.
   - Патроны к автомату расходуются быстрее. Давай, доставай пистолет. Отсоединяешь кобуру-приклад, снимаешь пистолет с предохранителя, он слева, под твоим большим пальцем, это удобнее делать левой рукой, взводишь курок, поднимаешь вверх и стреляешь.
   - Лучше ты, - сказал Аркадий, - а я сосредоточусь на кресте.
   Он попытался передать мне свой пистолет, но я остановил его гневным возгласом:
   - Стой!
   Аркадий непонимающе замер. Я выдохнул, вдохнул и медленно произнес:
   - Никогда не передавай пистолет другому, не поставив на предохранитель. И не направляй его на меня! Вот так. Давай, сосредоточивайся на своем кресте.
   Аркадий прошептал краткую молитву и сосредоточился на кресте. Я выстрелил, Аркадий пошептал губами и облегченно выдохнул:
   - И вправду никого. Никакого чувственного всплеска, даже скотины не ощущается. Не нравится мне все это...
   Минут через десять мы были в деревне, а потом я увидел... Нет, я не кисейная барышня, в Чечне я повидал всякого, мне приходилось и устраивать пленным момент истины, и прокладывать автоматной очередью дорогу в толпе женщин и детей, пытающейся отделить преследуемого боевика от погони. Но такого я не видел даже там.
   Все обитатели Михайловки лежали напротив Тимофеевой палаты, аккуратно разложенные в три ряда. Голова каждого была аккуратно отделена от тела. Здесь были все, начиная от самого Тимофея и заканчивая грудными младенцами.
   - Никого не пощадили, - пробормотал Аркадий, снял шапку и рассеянно перекрестился.
   - Но за что? - сипло выдохнул я.
   - На всякий случай. Для воспитания. И еще как месть за своих.
   - Которых я в лесу положил? А почему детей? Какое они имеют отношение ко всему, что случилось?
   - Ты пережидал метель в доме Тимофея. Они помогали тебе. Ты преступник. Они виноваты. Или в твоем мире не так?
   - В моем мире закон не имеет обратной силы. Когда они помогали мне, я еще не был преступником. И вообще... дети-то в чем виноваты?
   - Дети - ни в чем, - согласился Аркадий. - Убийство детей - жест милосердия, им все равно не выжить без матерей. Так что это не грех, это в порядке вещей.
   - А в чем виноваты матери?
   - Ни в чем, виноваты их мужья. Это закон - за убийство монаха наказывается вся деревня.
   - Но монаха убил я!
   - Ты убил его на их земле. Не всегда за преступление отвечает тот, кто его совершил, часто отвечает тот, кто оказался в ненужном месте в ненужное время. Кроме того, я не думаю, что их наказали за убийство того, первого монаха. Трупы совсем свежие, скорее это оттягивались те, которых ты разогнал вчера.
   - Нам надо было выехать немедленно, еще вчера!
   - Это ничего не изменило бы, эта деревня была обречена, рано или поздно карательный отряд все равно пришел бы к ним. Крестьяне привязаны к земле, они не могут просто так взять и уйти.
   - Да, я понимаю, крепостное право. Его ведь у вас так и не отменили?
   - Крепостное право здесь ни при чем! Как ты представляешь себе толпу крестьян, которые переезжают с места на место? У них не хватит лошадей, чтобы перевезти столько, сколько нужно, чтобы не умереть на новом месте от голода. Особенно зимой. К тому же, они доберутся только до ближайшего поста дорожной стражи.
   - Но как же твои разбойники... то есть, твои крестьяне?
   - Они изменили свой образ жизни, они встали вне закона и любой стражник вправе их убить. Более того, любой стражник обязан оборвать жизнь беглого холопа при первой же встрече. Местная дорожная стража предпочитает закрывать глаза на моих людей, ведь если их не станет, стражники лишатся прибавки к жалованью... нет, Сергей, мои люди так же ходят под богом, как и все.
   - Монахи не есть бог!
   - А кто есть бог?
   - Откуда я знаю? Знаешь, когда я последний раз был в церкви?
   - Бог не есть церковь. Ибо сказано... как там... короче, истинная вера внутри и не видна постороннему взгляду, а все, что видно - либо отблеск, либо лицемерие и фарисейство.
   - Хрен с ним, с фарисейством. Что делать будем?
   - Дальше поедем.
   - А эти?
   - А что эти? Не хоронить же их! Очнись, Сергей! У нас нет времени, нам надо торопиться в Москву. Чем быстрее мы выберемся из этих краев, тем позже на нас начнется облава.
   - Сдается мне, что она уже началась.
   - Это еще только цветочки. Поехали!
   И мы поехали.
  

2.

   День прошел без приключений. В какой-то момент загадочный крест на моей груди зашевелился, как будто предупреждал о неведомой опасности, я сказал об этом Аркадию, тот долго бормотал заклинания, тыкая золотым крестом в разные стороны, но эти заклинания не принесли никакого результата. Видать, тревога была ложной.
   Дорога размокла, лошади плелись шагом, непрестанно оскальзываясь, и при всем желании мы так и не смогли покрыть за день больше тридцати километров, из которых десять были потрачены на то, чтобы выбраться на тракт.
   Путешественников на тракте было мало и это неудивительно, если посмотреть на календарь. В моем мире, где все магистральные дороги залиты асфальтом уже добрую сотню лет, люди давно успели позабыть, что такое осенняя распутица. Здесь это помнят. За целый день нас никто не обогнал, а навстречу попалось всего две группы всадников, в одной было два человека, в другой - три. Это были молодые дворяне при саблях и пистолетах, они настороженно косились на двух смердов на подозрительно хороших лошадях, но никто из них не рискнул поинтересоваться, что мы делаем на большой дороге в добром десятке верст от ближайшего населенного пункта. Может, и хорошо, что наши автоматы так плохо замаскированы, иначе пришлось бы потратить время и патроны на ненужные стычки. А так, увидев под рогожей странную выпуклость, оценив ее очертания и мысленно представив себе обрез пищали, юные дворяне старательно отворачивались, мы отъезжали на обочину, вежливо уступая дорогу благородным господам, после чего и мы, и они спокойно продолжали путешествие.
   В распутице есть и свои достоинства, Аркадий предупреждал, что к вечеру у меня будут сильно болеть бедра, но вечер настал, а никаких неприятных ощущений все еще не нет. Но, наверное, лучше бы погода была нормальной для этого времени года. Тогда у меня болели бы ноги, но заночевали бы мы не в Шараповом Яме, а в Подольске или даже в Щербинке.
   Постоялый двор Шарапова Яма напомнил мне "Гарцующего пони" из голливудской экранизации "Властелина колец". Такое же покосившееся бревенчатое здание, тот же сумеречный полумрак, те же неясные силуэты, снующие во тьме от конюшни к трактиру и обратно. Я остался с лошадьми, а Аркадий пошел договариваться о комнате.
   Когда мы подъезжали к Яму, я выразил сомнение в том, стоит ли останавливаться на ночлег в официальном, если можно так сказать, заведении. Аркадий ответил, что сейчас не май месяц, а ноябрь, и полевая ночевка в это время года - не самый приятный способ провести время.
   - В моем мире, - сказал я на это, - на всех больших дорогах через каждые пятьдесят верст стоят посты дорожной стражи, а в каждой гостинице имеется по крайней мере один стражник, в чьи обязанности входит докладывать о подозрительных гостях.
   - Справимся, - отмахнулся Аркадий. - Пара монет кому надо решит любые проблемы, кроме того, здесь меня знают в лицо. Хозяин этого двора сволочь, но не дурак, он понимает, что случится с его заведением, если мне не понравится, как здесь со мной обошлись.
   - А что случится?
   - Сейчас - ничего. Только он еще не знает, что монахи согнали моих людей с насиженного места. А если бы их не согнали, они обязательно отомстили бы за своего князя. Кроме того, не забывай, у меня есть слово. Одна молитва, и конюшня вспыхнет, как береста в печи.
   Чтобы не дразнить случайные взгляды, еще на подъезде к Яму автоматы и гранаты перекочевали в объемистый сверток, притороченный к крупу моего коня. Под дубленкой ждал своего часа пистолет, но я надеюсь, что его час настанет не сегодня. Судя по тому, по какой широкой дуге обходят меня другие посетители постоялого двора, можно надеяться, что никто из них не отважится выяснить, что именно хранится в загадочном свертке.
   Хорошо, что, вернувшись из армии, я отрастил бороду. За все время пребывания в этом мире я не встретил ни одного бритого лица, видимо, указ Петра Первого о брадобритии так и не коснулся этих краев. С другой стороны, нехорошо, что моя борода такая короткая и так аккуратно подстрижена, потому что из-за этого мое лицо сразу бросается в глаза. Наверное, именно поэтому я вызываю такое беспокойство - по одежде крестьянин, а по облику совсем даже нет. Интересно, за кого меня принимают - за разбойника, переодетого стражника или дикого монаха?
   Аркадий вернулся быстро, выглядел он довольным и от него ощутимо попахивало спиртным.
   - Расседлывай коня, - отрывисто бросил он, - я обо всем договорился, Васька Косой меня еще помнит. Даже странно, столько лет прошло... Короче, наша комната последняя по коридору на втором этаже, за жилье Васька денег не взял, за счет заведения, говорит. Боится, засранец, даже клятву потребовал.
   - Какую клятву?
   - До завтрашнего утра я не должен никому причинять зла, если меня к тому не принудят. Боялся, гаденыш, что я к нему по делу приехал, а как я поклялся, так он аж просиял, даже обещал мимо поста провести. И еще спрашивал, не нужно ли мне продать чего или склад арендовать. Думает, паршивец, что мы с тобой на большое дело едем. В общем-то, он прав, дело и впрямь большое, - Аркадий хихикнул.
   - А если ты клятву нарушишь, твое слово потеряет силу?
   - Ну да, а как же иначе? Что ты так долго возишься? Дай, я сам, вот смотри, как седло снимается. В следующий раз сам будешь делать. Давай, хватай тюк, пошли.
  

3.

  
   Ужин нам принесли в комнату, Аркадий резонно рассудил, что оставлять тюк с автоматами без присмотра не стоит, а ужинать по отдельности неинтересно. Думаю, это вызвало определенное любопытство среди трактирной прислуги - крестьяне поселились в комнате, а не на сеновале, и даже затребовали ужин в комнату, прямо как господа. Интересно, что они подумают, когда завтра нам принесут другую одежду, более гармонирующую с нашими лошадьми.
   Гостеприимство Васьки Косого ограничилось бесплатной комнатой, за ужин он срубил по полной программе, а за одежду, платье, как здесь говорят, Аркадий переплатил, самое меньшее, втрое. А если учесть, что половина комнат на постоялом дворе в это время года пустует, хозяин заведения явно не остался внакладе.
   Ночь прошла спокойно, никто не пытался ни вломиться к нам, ни проникнуть по-воровски, все было тихо. Может, Аркадий зря тревожился?
   Утром посыльный мальчишка доставил новое платье, Аркадий расплатился и из комнаты вышли не два крестьянина, а два купеческих приказчика, один постарше и поглавнее, а другой помоложе, с укороченной для форсу бородой. Если не помнить, в каком виде мы вчера здесь появились, не заметно совершенно ничего подозрительного. А если помнить, тоже ничего страшного, надо только не показать странным попутчикам, что ты помнишь, в каком виде они представали вчера, и тогда можно не бояться, что на тебя падет гнев разбойников. В общем, пока Аркадий навьючивал груз на конскую спину, а я неумело помогал ему, наши соседи по конюшне старательно отводили глаза, смотря куда угодно, но только не в нашу сторону, и преувеличенно громко обсуждали какие-то мелкие и незначительные дела и проблемы. А потом мы уехали, и многие вздохнули с облегчением.
  

4.

   Пост дорожной стражи мы проехали легко. Мальчишка из прислуги Васьки Косого подошел к домику с вывеской в виде щита и меча, что-то сказал стрельцу в камуфляжном кафтане, что-то маленькое переместилось из руки мальчика в руку стрельца, а затем мальчик развернулся и побрел обратно, а стрелец вспомнил что-то важное, заторопился и скрылся в домике. Мы проехали мимо, никто нас не остановил и даже не окликнул.
   - Хорошо проскочили, чисто, - констатировал Аркадий, - дальше будет труднее, в Подольске я уже никого не знаю. Еще грязь эта...
   Грязь по-прежнему оставалась проблемой. Температура поднялась градусов до восьми и в воздухе запахло весной, как будто ноябрь-месяц чудесным образом превратился в апрель. Снег стаял почти весь, завтра, должно быть, лужи начнут подсыхать, но сегодня нечего и думать о том, чтобы пустить лошадей рысью. Печально, но, как здесь говорят, все в руках божьих.
   Сегодня путников на тракте стало еще меньше, чем вчера, за целый день нам встретился только один всадник, Аркадий сказал, что это был государев гонец, если судить по одежде. Надо полагать, что те путники, которых не подгоняли совсем неотложные дела, благоразумно предпочли переждать распутицу, отложив путешествие на более подходящее время.
   - Докуда сегодня доехать успеем? - спросил я.
   - До Подольска, - ответил Аркадий, - в лучшем случае до Щербинки. Только в Подольске придется нелегко. Подорожной у нас нет, а тот же трюк, что в Яме, там не пройдет, это уже не мои владения. Боюсь, придется драться.
   - Со стражниками?
   - А с кем же еще? А в Подольске не просто пост, там целая рота стоит. Один-два монаха... скорее один, чем два, недавно, говорят, среди них тоже мобилизация была. Вся надежда на твой амулет да на мое слово. Или попробовать... нет, лучше постараться обойтись без стрельбы, незачем губить невинные души, да и патронов у нас мало. А с другой стороны, перед настоящим делом незнакомое оружие надо бы опробовать...
   - Автомат - очень простое оружие, - я попытался успокоить Аркадия, - им может пользоваться даже необученный боец. Главное - не жалеть патронов, стрелять на опережение, да не забывать прерывать очереди. Самая лучшая очередь - на четыре патрона, наводишь дуло на противника и полосуешь его наискось не целясь, хоть одна пуля да найдет цель.
   - Знаю, ты уже говорил... а все равно на душе неспокойно. Твой крест ничего не чувствует?
   - Нет.
   - Мой тоже. А в душе что-то свербит. И зачем я только с тобой связался...
   - Извини, Аркадий, но что тебе оставалось? Сдаться монахам? Или принять бой с моими стрельцами? Мы с Усманом перебили бы половину гарнизона.
   - Ты прав, Сергей, ничего мне не оставалось, все сущее в руках божьих и я не исключение. Как думаешь, дойдем до Москвы?
   - А сам-то как думаешь?
   - Даже не берусь судить. С одной стороны, шансов вроде как нет. С другой стороны, если у нас слово есть, а у врага, считай, нет, так это вроде как у них шансов нет. Только слово у меня не особенно сильное, тигра мне уже никогда больше не сотворить. Я тогда, собственно, дракона хотел сотворить, только вовремя понял, что сил не хватит, пришлось на ходу молитву менять, вот и получился тигр. Жалко его...
   - Тигра жалко, а людей еще жальче.
   - Все мы в руках божьих, и повернется все так, как ему угодно, а не по нашему хотению. Ежели возжелает господь, чтобы мы дошли, значит, дойдем, а нет - так не дойдем. Или дойдем, но не сумеем ничего. Может, мне слово до конца приберечь?
   - Тебе виднее. Мне думается, мы и без слова должны прорваться. Только где будем в Подольске на ночлег устраиваться?
   - Это как раз легче легкого. Найдем какие-нибудь трущобы погрязнее, там и устроимся.
   - А не получится так, что проснемся мы, а коней поминай как звали?
   - Да ты что! На два креста никакой лихой человек не попрет, это как на медведя с одним ножом и без рогатины. На худой конец, можно смертную клятву потребовать.
   - А что, если смертную клятву нарушить, то умрешь?
   - Скорее всего. Бывает, что некоторые не умирают, считается, что бог их простил. Но это редко бывает и чаще всего тогда, когда клятву нельзя не нарушить. Ну, например, если поклялся не причинять вреда кому-то, а этот кто-то на тебя с ножом попер. Или если клятву нарушил нечаянно, по неосторожности. Иногда, впрочем, бог и за это карает, но случается, что и не карает. А в твоем мире, что, клятвы не действуют?
   - Как сказать... считается, что нарушать обещание нехорошо, но если нарушишь, ничего страшного обычно не происходит. Так, совесть мучает...
   - Хорошо вам... Что-то не понимаю я, почему до сих пор никакой суеты на дороге не наблюдается?
   - А почему должна быть суета? Если у монахов связиста не было, значит, они гонца послали, а гонец до Москвы еще не доехал, сам видишь, какая дорога.
   - Все равно суета должна быть. Не могли стрельцы все разом за ватагой погнаться, кого-то должны были в Михайловке оставить. И в Шараповом Яме должны были разговоры идти, не каждый же день монахи со стрельцами по тракту шастают.
   - Ты вроде говорил, недавно мобилизация была.
   - Была... может, ты и прав, может, действительно, все подумали, что этот отряд на войну собрался. Но все равно неправильно это.
   - Думаешь, за нами следят?
   - Нет, не следят. Такие вещи мой крест четко улавливает, да я и без креста могу слежку обнаружить, мое слово это позволяет. Предчувствие у меня какое-то...
   - Неопределенное?
   - Да, неопределенное. Ладно, нечего сейчас грузиться, чему быть, того не миновать.
  

5.

   В Подольск мы въехали примерно за час до заката. На въезде в город стояла будка дорожной стражи, но она была хорошо видна издали и мы заблаговременно свернули в лес, избежав нежелательной встречи.
   Подольск снова напомнил мне о семнадцатом веке. В фильмах про начало правления Петра Первого Россия изображается примерно так же - грязные и оборванные бородатые людишки, непролазная грязь на улицах, все серое и тусклое, но не печальное, а какое-то естественное, природное. Посреди городской улицы валяется здоровенная свинья и прохожие обходят ее, нимало не удивляясь. Женщины подбирают подолы длинных платьев, чтобы не запачкать в грязи, но все равно пачкают. Полуголые дети бегают по лужам, словно не замечая того, что погода стоит хоть и не вполне ноябрьская, но совсем не летняя. Человеческая речь звучит не быстро и отрывисто, а плавно и напевно, будто говорящие никуда не торопятся, и почему, собственно, будто? Так оно и есть, здесь никто и никогда никуда не спешит, здесь все и вся в руках божьих и так будет всегда. Здесь никого не волнует, чему равен курс ефимка по отношению к талеру и как идут военные действия на православно-католическом фронте. Здесь неважно, что сказал вчера государь император, и что порешили бояре в Государевой Думе. Здесь жизнь идет своим чередом, да, местные аборигены чудовищно бедны по меркам моего родного мира, причем бедны не только материально, но и духовно, но я уверен, что количество шизофреников на душу населения здесь в сотню, если не в тысячу раз меньше, чем в том Подмосковье, из которого я сюда явился.
   Широкомордая и чудовищно некрасивая девка с густо нарумяненными щеками и пустым водянистым взглядом поинтересовалась, не желают ли благородные господа поразвлечься. Аркадий оживился:
   - О, это то, что нужно! Веди!
   Девица направилась в лабиринт кособоких сараев, которые при ближайшем рассмотрении оказались жилыми домами. Или, скорее, домишками. А еще точнее, халупами. Ощутимо запахло навозом, в том числе и человеческим, а также пищевыми отходами.
   Девица распахнула дверь одного из сараев и нашим взорам предстала крохотная комнатушка с печкой-буржуйкой в углу, только не железной, а, кажется, бронзовой, и кучей неясного тряпья посередине. В печке вяло потрескивал какой-то хлам, трубы не было, и, чтобы едкий дым не ел глаза, приходилось сгибаться в три погибели.
   - Любку позвать? - спросила девка. - Или я одна управлюсь?
   - Управишься, - пообещал Аркадий, захлопнул дверь и явил на свет божий золотой крест. Нет, пожалуй, свет, излучаемый горящим дерьмом, нельзя назвать божьим светом.
   - Для начала принеси смертную клятву, - сказал Аркадий, - нет, лучше не смертную, смертью тебя вряд ли напугаешь. Лучше поклянись... ну, например, так... поклянись, что наших лошадей не сведут до завтрашнего утра, а иначе быть тебе прокаженной. Как тебе такая клятва?
   Баба разинула слюнявый рот, рухнула на колени и заголосила:
   - Не губите, святые отцы, пощадите дуру грешную! Как же я за ваших лошадей побожусь, нешто воры меня послушаются?
   - Послушаются, - пообещал Аркадий, - потому что вот этот рубль ты передашь кому нужно, а кому его передать, это тебе виднее. Только сначала принесешь клятву. Ну?
   - Клянусь, - обреченно зашептала девица, - что сих лошадей не сведут до утра...
   - Включительно, - подсказал Аркадий.
   - Включительно, - согласилась девица, - а ежели сведут, быть мне прокаженной.
   - Замечательно, - констатировал Аркадий, - а теперь отнеси рубль куда надо и принеси что-нибудь пожрать.
   - На что? - уточнила девица.
   - На сдачу. И поживее!
   С этими словами Аркадий распахнул дубленку и явил взору несчастной женщины автоматический пистолет Стечкина. Девица разинула рот, поклонилась, перекрестилась и убежала.
   Она вернулась почти через час, в течение которого мы с Аркадием успели соорудить из тряпья что-то вроде лежанки, где можно было более-менее комфортно отдыхать, если отрешиться от царящих здесь запахов. Один раз Аркадий, услышав какое-то оживление на улице, выглянул за дверь и проводил задумчивым взглядом стайку убегающих подростков. Если проследить их траекторию, становилось понятно, что убегали они от наших лошадей, привязанных к вкопанному неподалеку столбу неясного предназначения. Да уж, криминогенный район. Потом девица вернулась, как выяснилось, ее звали Надюхой, она принесла пожрать, но я не буду описывать, что именно она принесла. Скажу лишь, что несмотря на ощутимое чувство голода, есть это можно было только с большим трудом. Еще она принесла примерно литр самогона, Аркадий наотрез отказался его пить, а я попробовал, чтобы нейтрализовать возможные последствия поглощения подтухшей вареной требухи. Лучше бы не пробовал. Жалко, что ни я, ни Аркадий не догадались взять в дорогу съестного. Впрочем, в такой суете это было неудивительно.
   Мы поели, Надюха немного осмелела и попросила у Аркадия благословения. Благословения она не удостоилась и нельзя сказать, что это ее сильно расстроило, скорее, она рассчитывала на подобный исход и попросила благословения просто на всякий случай.
   Получив отказ в благословении, Надюха предложила свои услуги за бесплатно, ответом на что стал наш с Аркадием жизнерадостный смех. Да уж, с такой женщиной иметь дело даже на халяву не хочется. Надюха немного обиделась, но не угомонилась, и предложила поискать девочек помоложе и посимпатичнее, еще не порченых, которые с радостью отдадут свою невинность святым людям, потому что это не только праведный поступок, но и хорошее предзнаменование для дальнейшей жизни. Услышав эту тираду, Аркадий сильно смутился, опасливо покосился на меня, а потом, решившись, спросил:
   - А как насчет мальчиков?
   Я захохотал. Аркадий сделал обиженное лицо и я поспешил его успокоить.
   - Не смущайся, - сказал я, - но это и вправду смешно. У тебя было такое лицо, как будто ты этим предложением смертельно оскорблен и решаешь, что с ней сделать - испепелить на месте или немного подождать. А ты, оказывается, просто стесняешься... нет, это на самом деле смешно.
   Надюха открыла рот, несколько раз сглотнула, а затем троекратно перекрестилась.
   - Желания вашего священства - закон, - пробормотала она и вопросительно глянула на меня.
   - Нет, мне девочку, - я поспешил успокоить несчастную, - и не очень молодую, я педофилией не страдаю.
   - А что здесь страдательного? - не понял Аркадий. - Это почти так же, как с мальчиком.
   - У нас в мире, - пояснил я, - сношение с несовершеннолетними считается преступлением. До десяти лет тюрьмы, если я не ошибаюсь.
   - За нами следят, - сообщил Аркадий, не изменяя интонации голоса. - Не дергайся и не дай сердцу екнуть, за нами следят колдовским взглядом. Наши разговоры им не слышны, но все чувства как на ладони. Сохраняй расслабленность, но будь готов.
   - Надо достать автоматы, - расслабленно пробормотал я.
   - Доставай, - согласился Аркадий и добавил, - все равно скучно здесь. Это чтобы из роли не выйти, - пояснил он.
   Я широко зевнул, неспешно подвинул к себе сверток и начал распутывать тесемки. Это заняло добрых пять минут, в течение которых Аркадий валялся на груде грязного тряпья лицом вверх и меланхолично рассуждал о роли искушения в человеческой жизни и о том, как хорошо иллюстрирует этот факт то, что каждый из нас, делая сексуальный заказ, предпочел запретное.
   Среди складок рогожи хищно блеснуло дуло автомата.
   - Не позволяй себе думать о нем как об оружии, - сказал Аркадий. - Или, лучше, представь себе, что ты его чистишь. Я, пожалуй, займусь тем же самым.
   Он протянул руку, лениво поднял тот автомат, который был без подствольника, и щелкнул предохранителем.
   - Прорываться будем прямо сейчас? - лениво спросил я.
   - Чем быстрее, тем лучше, - лениво ответил Аркадий. - Представь себе, что отложил оружие в сторону. Представил? А теперь пойдем отольем под венец.
   - Под какой венец? - не понял я.
   - Ну под угол. Угол бревенчатого сруба называется венец, - пояснил Аркадий.
   Мы вышли на улицу и я пожалел, что в "Газели" не оказалось приборов ночного видения. Уже давно стемнело и сейчас без колдовского зрения никак не определить, откуда именно за тобой наблюдают чьи-то внимательные и недобрые глаза.
   Аркадий вытащил из кармана дубленки ручную гранату, взглянул на меня и приоткрыл рот, но я остановил его жестом. Не нужно слов, я и так уже все понял. Я забрал у него гранату, выдернул кольцо, широко размахнулся и метнул ее через крышу сарая так далеко, как только мог.
   Взрыватель звонко щелкнул, запахло порохом. Если бы сейчас было светло, можно было бы видеть, как за летящей гранатой тянется белесый дымок. Аркадий непроизвольно вздрогнул, вытащил крест из-за пазухи и закружился на месте, как волчок. А через четыре секунды ночная тишина взорвалась громом.
   Залаяли собаки, истошно закукарекал разбуженный петух, Аркадий резко дернулся туда-сюда, после чего принял решение и мы побежали со всех ног куда-то... пожалуй, на северо-запад, если считать, что я не потерял ориентировку в этом трущобном лабиринте.
   - Лошади! - вскрикнул я.
   - Забудь! - зло ответил Аркадий. - На лошадях нам отсюда не выбраться. Будем прорываться пешком, лошадей потом сведем каких-нибудь.
   Прямо по курсу выросло что-то черное, что при ближайшем рассмотрении оказалось бревенчатым домишкой, лишь немного более добротным, чем сарай Надюхи. Аркадий замешкался, я вырвался вперед, размахнулся автоматом и выбил прикладом слюдяное окошко.
   - Гранату! - прошипел я.
   Аркадий понял меня правильно и граната отправилась внутрь сруба.
   - Богородица дева пресвятая... - донеслось изнутри, мой крест дернулся и я ощутил, как через выбитое окошко накатилась волна чего-то светлого, но одновременно злого и опасного. Аркадий сдавленно крякнул.
   Сруб содрогнулся и волна схлынула. Когда уши немного отошли от грохота взрыва, стало слышно, как внутри домика кто-то тихо и отчаянно поскуливает. Но мы были уже далеко.
   Аркадий резко остановился, он протянул руку и резко дернул меня. Я тоже остановился, и вовремя.
   Потому что земля задрожала и в неверном свете луны, на мгновение высунувшейся из-за облаков, я увидел, что прямо перед нами земля разверзлась и продолжает проваливаться куда-то вниз. Уже успела сформироваться нехилая яма, которая расширялась все больше и больше. За пару секунд ровная земля под моими ногами приобрела заметный наклон, я сделал рефлекторный шаг назад и едва не поскользнулся.
   Крест засуетился и показал мне вперед. Я увидел, как за полуразрушенным плетнем прячутся трое неясных существ, окрашенных злобно-пурпурными аурами. Восьмипатронная автоматная очередь придала аурам кроваво-красный оттенок, а граната из подствольника подействовала на них, как выключатель на горящую электрическую лампочку.
   Целый фонтан земли взметнулся в небо из того места, где только что была яма. Исполинская ладонь, сотканная из воздуха и земляных комьев, ударила меня в грудь и отбросила метров на пять назад. Каким-то чудом я исхитрился не выронить автомат.
   Аркадий что-то сдавленно прошипел, вскочил на ноги и заозирался по сторонам. Казалось, его распирает изнутри какая-то злая сила. Наконец, решившись, он повернулся чуть вправо, простер руки вперед и вверх, и метрах в ста-ста пятидесяти от нас соломенная крыша деревянного домика вспыхнула в мгновение ока.
   - Уже поздно отменять волшебство, - пояснил Аркадий.
   Стало светло и я увидел, что земляной фонтан иссяк. Я взглянул вверх и оказалось, что над городом бушует смерч. Он уже окончательно сформировался и удалялся куда-то влево, разметывая берестяные, дерновые и соломенные крыши, а также приводя в смятение монахов, занявших оборону в той стороне. Я с удивлением понял, что последнее подсказал мне крест, причем произошло это так естественно, как будто сейчас он стал частью моего тела... или души.
   Я дернул Аркадия за рукав и мы побежали вслед за удаляющимся смерчем. В первую секунду Аркадий пытался увлечь меня в противоположную сторону, туда, где горел дом, но, увидев смерч, переменил решение.
   Когда мы пробегали мимо плетня, разорванного взрывом гранаты, из смородиновых кустов донеслось сдавленное проклятие. Аркадий дернулся и чуть не упал, но удержался на ногах. Он резко остановился, развернулся и дал назад по-чайницки длинную очередь. Он не попал, но монах заткнулся. Аркадий развернулся обратно и побежал за мной, очевидно, думая, что убил врага. Я не стал его разубеждать.
   Смерч мчался впереди нас все быстрее и быстрее, мы неудержимо отставали от него и похоже, что мы уже вышли из-под его защиты. Сейчас монахи отвлекутся от смерча и снова обратят на нас внимание, и тогда... Смерч беззвучно взорвался и исчез. Земляные комья, охапки соломы, трава, ветки и всякий мусор тихо осыпались на землю и воцарилась почти тишина. Почти - потому что далеко позади продолжали надрываться собаки и доносились человеческие голоса, некоторые испуганные, а некоторые - разгневанные.
   Крест задрожал, он ощутил, как слева-позади, метрах примерно в пятистах, взбухает чудовищный пузырь какого-то заклинания огромной мощности. Мне не удержать его! - испуганно пискнул крест.
   Я дернул Аркадия за рукав и мы побежали в сторону готовящегося заклинания.
   - Ты что?! - завопил Аркадий. - Там же...
   - Вижу! - крикнул я.
   - Видишь? - удивился Аркадий. - Но...
   - Крест видит! - пояснил я. - Быстрее!
   - Не туда! - отчаянно крикнул Аркадий. - Надо убегать, укрываться...
   - От этого не укроешься!
   Я перепрыгнул через широкую канаву, не замедляя бега, и понял, что прекрасно вижу в темноте. А еще я понял, что заклинание вот-вот сработает и дальше медлить нельзя. Далековато, но придется рискнуть.
   Я поднял ствол автомата под углом сорок пять градусов и мягко надавил на спусковой крючок подствольника. Ничего не случилось. Черт меня возьми! Я же не перезарядил его!
   Я неловко залез под дубленку и потянулся к подсумку на правом боку. Гранаты где-то здесь... не расстегивается... черт, не успеваю! Пузырь взбухает, сейчас что-то родится... уже вот-вот...
   Пальцы наконец справились с застежкой, я выдернул гранату, она выпала и застряла где-то в складках одежды. Я мысленно плюнул и вытащил вторую, последнюю. Я загнал ее в ствол и это произошло.
   Темный пузырь взорвался и из его недр явилось на свет что-то белое, острое и колючее, как снег на склоне Эльбруса в морозный солнечный день. Крест затрепетал, пространство другого зрения мгновенно заволоклось туманным сиянием, оно не слепило, но видеть стало труднее... я понимаю, что эти объяснения сбивчивы, что они не проясняют, а только запутывают, что это похоже на бред сумасшедшего, но это действительно похоже на бред сумасшедшего и я не могу подобрать других слов, кроме тех, которые уже подобрал.
   Стараясь не обращать внимания на то, что творится сейчас... где? в астрале?... я поднял автомат, тщательно прицелился, насколько вообще можно говорить о тщательности прицеливания с такого расстояния и потянул спуск. Подствольник гавкнул, автомат в моих руках дернулся, граната полетела по крутой параболе, я взглянул на нее другим зрением и с ужасом понял, что она отклоняется в сторону, вихрь, бушующий вокруг белой твари, относит гранату далеко вбок. Вторая граната, похоже, провалилась в штаны, лимонка осталась только одна, я израсходую ее, и из оружия останется только автомат и пистолет, а с таким набором вооружения пусть Рембо воюет, у нормального человека в таком бою шансов немного... все это промелькнуло в моем смятенном разуме, я взмолился, крест отрезонировал, и граната круто изменила траекторию. Она отвесно рванулась к земле, как будто для нее перестали существовать законы инерции, у самой земли так же резко изменила направление полета с вертикального на горизонтальное, она влетела под существо, которое, оказывается, висело в воздухе, не касаясь земли, а затем взмыла вверх и соприкоснулась с плотью существа. Она прошла насквозь... оно нематериально!... контактный взрыватель не сработает!... нет, граната замедляется... это существо наполнено слизью... сейчас...
   Бабах! Белое покрывало взметнулось в ночи, видимое невооруженным глазом. Как ни странно, существо сохранило целостность, его тело раздулось метров до пятидесяти в диаметре, но не разорвалось. А теперь оно медленно сжимается и... а почему осколки все еще прыгают внутри? Односторонняя прозрачность? Ну-ну...
   Я высадил в существо остатки магазина и выбросил использованный рожок. Я вгляделся в существо и увидел, как пули весело прыгают внутри него, оставляя за собой туманные следы, внутри которых субстанция теряла структуру... Короче говоря, существо колбасило, причем не по-детски.
   Аркадий заворожено смотрел на разворачивающуюся перед нами картину, я оглянулся по сторонам и понял, что окружающие нас монахи (как их много!) не отрывают своих взглядов от корчащегося существа. Я вставил в автомат последний рожок и больно ткнул Аркадия под ребра.
   - Уходим! - крикнул я. - Быстрее, пока они не опомнились!
   Аркадий посмотрел мне в глаза рассеянным и каким-то убитым взглядом. Он непонимающе кивнул, повернулся и побрел прочь, переставляя негнущиеся ноги, как Буратино-переросток.
   - Быстрее! - я еще раз ткнул его, на этот раз в спину. - Не спи, надо уходить, сейчас будет поздно!
   - Уже поздно, - пробормотал Аркадий. - Это конец.
   И в этот момент существо взорвалось. Пространство сзади меня вспухло невидимым, но ослепительным светом. Невидимая и неощутимая иначе, чем с помощью магического зрения, ударная волна покатилась во все стороны, вначале неспешно, но набирая ход с каждой секундой. Надо прятаться! Нет, я увидел, как волна проходит через дом, будто не замечая стен, и понял, что прятаться бессмысленно. Крест на моей груди напрягся и прошептал: я прикрою тебя. Только тебя. Извини, но мои силы не безграничны.
   Я беспомощно взглянул на Аркадия, тот спокойно принял мой взгляд и его губы зашевелились в беззвучной молитве. А потом нас накрыла волна.
   Наверное, на секунду я потерял сознание, потому что никак не могу вспомнить, что происходило в этот момент. В моей памяти есть только два кадра, между которыми нет ничего. Первый кадр: я понимаю, что нас накрыла волна. Второй кадр: Аркадий, мертвый, лежит на земле, а я деловито обшариваю труп, снимая с него оружие, боеприпасы и деньги. Аркадий выглядит как живой, но его сердце не бьется и я знаю, что ему не поможет ни искусственное дыхание, ни непрямой массаж сердца. Тело Аркадия не повреждено, но душа уничтожена, а тело без души - не более чем пища для могильных червей и других трупоедов.
   Я с трудом выпрямился, посмотрел на мертвого товарища (или все-таки друга?) и понял, что не знаю ни одной молитвы. Ничего страшного, я верю, что бог и без молитв способен отличить грешника от праведника. Если, конечно, бог есть. Я вспомнил чудовищно националистический анекдот про Иисуса Христа и палестинского шахида, улыбнулся и пошел прочь.
  

6.

   Я сидел в круглосуточной забегаловке, на которую каким-то чудом набрел, бесцельно слоняясь по ночному городу. На столе передо мной стояла глиняная миска с гречневой кашей, в которой, если очень потрудиться, можно было откопать крошечный кусочек чего-то, отдаленно похожего на мясо. Рядом лежала краюха свежего и еще теплого черного хлеба, а чуть поодаль стояли глиняная кружка с поганым пивом и глиняная же рюмка со столь же поганым самогоном. Нефильтрованное пиво - это, конечно, хорошо, но всему должен быть предел.
   Я смиренно сидел в самом дальнем от входа углу заведения, объемистый куль с упакованным внутрь автоматом лежал под лавкой, придавленный моей ногой. Рядом оттягивалась компания неотягощенных интеллектом молодых ребят. Судя по разговорам, обслуга купеческого каравана. Или охрана. Пожалуй, второе больше похоже на правду, ни один из них не ниже ста семидесяти сантиметров, а в этом мире это рост значительно выше среднего.
   На меня настороженно косились, но с разговорами не приставали. Заметили оружие под рогожей? Нет, это невозможно, они пришли позже и не видели, как я прячу куль под лавку. Тогда что? За кого они меня принимают? За разбойника?
   Полумрак расступился и на лавку напротив взгромоздился коренастый парнишка, на вид лет пятнадцати, но не по годам крепкий. Несколько минут назад товарищи послали его разузнать последние новости насчет того, что такое громыхало час назад в бляжьей слободе. Судя по тому, как возбужденно бегали глаза юноши, он разузнал много интересного.
   - Слушайте, пацаны, - начал он, - там такое... - он перекрестился. - На московском тракте монахов-то, монахов... сотни две будет, не меньше.
   - Да хватит тебе заливать, - буркнул кряжистый бородатый мужик лет сорока, судя по всему, начальник этого коллектива. - Скажешь тоже, две сотни.
   - Вот те крест, дядя Сидор, - парень перекрестился еще раз, - истинно говорю, две сотни, не меньше. Так и шныряют везде, так и шныряют. И какие-то они... перепуганные...
   Парень произнес эти слова, и так и замер с открытым ртом. Видно, до самого дошло, что только что сказал. В этом мире испуганный монах - настоящее чудо.
   - Кого им бояться? - удивился дядя Сидор. - Ты, Афонька, говори, да не заговаривайся. Две сотни монахов только антихрист и напугает.
   Афонька осознал эту новую мысль, побледнел и перекрестился еще раз.
   - А вы как думаете, уважаемый, - обратился ко мне дядя Сидор, - разве может что-нибудь напугать две сотни монахов?
   Я пожал плечами. Я думал, что этого хватит, но дядя Сидор выжидательно смотрел на меня и мне пришлось дать более развернутый ответ.
   - Напугать можно кого угодно, - сказал я. - Антихрист, не к ночи будь помянут, - я перекрестился, - тому пример, да и обычный дьявол тоже любого напугает. Ну или почти любого. А еще две сотни монахов могут испугаться трех сотен вражьих монахов, только откуда врагам взяться в самом сердце России? Или там мог быть один дикий монах, только очень сильный.
   - Такие монахи только в сказках и бывают, - усмехнулся Сидор. - Сдается мне, здесь в другом дело. Помните, ребята, как в позапрошлом году под Серпуховом над лесами змий летал? Думается мне, и сегодня что-то подобное сотворилось. Вот только что? Как взрывы пошли, показалось мне, будто белое зарево поднялось над домами, словно ангел божий сошел на грешную землю. Только это не ангел.
   - Почему? - поинтересовался я.
   - Так ведь ангела божьего не только земное оружие не берет, но и слово чужое против него бессильно. Над ангелом только сам бог властен, да еще рука божья.
   - Какая рука? - не понял я.
   - Того, кто воззвал к всевышнему и призвал ангела на грешную землю, называют рукой божьей. Никакому человеку, даже самому святому, не под силу самому ангела вызвать, над ангелами только бог властен, потому тот, кто ангела вызвал, есть рука божья. А ты, добрый человек, куда направляешься? - Сидор резко переменил тему разговора.
   - В Москву, - ответил я.
   В какой-то книжке, кажется, детективе, я читал, что если не знаешь, говорить правду или солгать, лучше говорить правду. По крайней мере, меньше вероятность запутаться. Вот я и сказал правду.
   - Один или с обозом? - поинтересовался Сидор.
   - Один.
   - С нами пойдешь?
   - А чего бы не пойти? Пойду.
   - Расплатишься пищалью. Как Серпуховскую заставу пройдем, так и расплатишься.
   - Какой пищалью? - мне показалось, что я ослышался.
   - Которая у тебя под лавкой. Обрез?
   - С чего ты взял? - деланно изумился я. - Нет у меня никакого обреза под лавкой!
   - Не гневи бога, - серьезно произнес Сидор, наставительно подняв палец, - не лги без нужды. Днем тебя здесь не было, ты пришел ночью, в аккурат после того, как в бляжьей слободе отгромыхало. На монаха ты непохож, поскольку про ангелов божьих ничего не ведаешь. Значит, или тать, или случайный прохожий, скажем, приказчик, от каравана отбившийся. На случайного прохожего ты, уж извини, тоже непохож, случайные люди по непотребным местам по ночам не шастают.
   - А с чего ты взял, что я именно оттуда пришел?
   - А откуда еще? Грязный весь и глаза... не то, чтобы испуганные, но озадаченные. Сидишь здесь один, забился в угол и думаешь, куда податься. А я тебе говорю, подавайся к нам.
   Я провел по лицу тыльной стороной руки и обнаружил, что Сидор прав, морда у меня не самая чистая. Это неудивительное, было бы странно, если бы после того смерча я остался неиспачканным. Стоило раньше обратить на это внимание... ладно, чего уж теперь...
   - А с чего ты взял, что под лавкой у меня обрез пищали? - поинтересовался я.
   - Из таких приключений убегают, света белого не видя, - ответил Сидор. - А ты убежал, но тюк не бросил, а тюк у тебя тяжелый и громоздкий.
   - Откуда ты знаешь про тюк? Ты же в трактир позже меня зашел!
   - Я видел, как ты в двери входил. Пищаль ты, кстати, плохо завернул, сразу видно, что внутри. Пистолетов у тебя один или два?
   Но мгновение я задумался, а потом решил сказать правду:
   - Два.
   Сидор удовлетворенно кивнул.
   - Я так и думал. Хочешь, расскажу, что там с тобой приключилось? Ты забрел в бляжью слободу... вряд ли по бабам, скорее по делу, по какому судить не берусь, но вряд ли по законному, - он усмехнулся. - И тут все и началось. Взрывы, вспышки, монахи молятся, пищали стреляют, чернокнижник отбивается...
   - Чернокнижник?
   - Ну да, чернокнижник, а кто же еще? На кого еще такую облаву могли устроить? Короче, пищали палят, от волшебства земля трясется, друзей твоих шальным колдовством положило, а ты в землю забился и схоронился, пока все не кончилось. А как все кончилось и чернокнижника забили, встал ты, отряхнулся, осмотрелся по сторонам и видишь, что остался один на всем свете, если не считать пищали. Подхватил пищаль, завернул ее в куль и побрел куда глаза глядят. А тут, глядь, кабак на пути. Зашел внутрь, засел в угол, пищаль под лавку, пистолеты поближе к рукам, сидишь и думу думаешь, куда теперь податься. А я тебе говорю, подавайся к нам. До Москвы проводим, без нас тебе через заставы никак не пройти. А потом, если ты мне понравишься, да и сам если захочешь, так с нами и останешься. Ты муж справный, статный, на лицо неглупый... повоевать пришлось?
   Я кивнул.
   - Словакия?
   - Чечня.
   Сидор огорченно зацокал языком.
   - Снова, выходит, абреки зашевелились? Ох, беда с ними. Я всегда говорил, надо ихнее племя гадское извести, как господь Содом и Гоморру извел, все одно беды меньше. Так, значит, воевал... убег, поди, с войны-то?
   - Отпустили.
   - Изранен был?
   - Нет, бог миловал. Срок вышел.
   - А сколько тебе годков-то?
   - Двадцать три.
   - А где ты служил-то? Что-то не знаю я частей, где через семь лет отпускают.
   - Два года, а не семь, меня забрали в двадцать один.
   - И что, через два года отпустили? Где служил-то?
   - Разведрота сто девяносто второго десантного полка, - ответил я чистую правду.
   Сидор звонко хлопнул ртом.
   - Так ты что, из монахов, выходит? Дикий?
   - Я постриг не принимал, - снова сообщил я чистую правду.
   - Но слово знаешь?
   - Чуть-чуть. Иначе бы мне сегодня не выжить.
   - Что умеешь? - в голосе Сидора проявились деловые нотки. А он не так прост, как кажется...
   - Говорят, я неплохо дерусь, - начал я, - стреляю из пистолета, пищали...
   - Да я не о том! - перебил меня Сидор. - Слово твое что умеет?
   - Почти ничего, - честно признался я. - Я совсем недавно его получил, я им почти не владею, если честно.
   Сидор задумчиво пошевелил челюстью.
   - А может... кстати, как тебя зовут-то?
   - Сергей.
   - А меня Сидор. Будем знакомы, стало быть. А может, Сергей, ты выложишь аккуратненько пистолетики на лавку, да и пойдешь куда глаза глядят? А? Или думаешь, коли стрелять начнешь, пуля не в потолок уйдет?
   - Первая пуля в потолок, - согласился я и вытащил Стечкина из-под полы.
   Я отсоединил магазин и продемонстрировал его верхний срез Сидору.
   - Здесь двадцать пуль, - сказал я, - и девять в другом пистолете. Хочешь рискнуть?
   Я защелкнул магазин на место и убрал Стечкина под дубленку. Сидор решил не рисковать.
   - А ты серьезный человек, - проговорил он. - Где достал такую игрушку?
   - В лесу, - честно сказал я. - Верст пятьдесят-семьдесят отсюда. Там еще есть.
   - Сколько? - быстро спросил Сидор.
   - Тебе хватит.
   - Сколько за штуку?
   Я задумался. Какой тут курс рубля?
   - В Москве обсудим, - сказал я после долгой паузы.
   Сидор кивнул.
   - Пищаль у тебя такая же хитрая? - спросил он.
   - Ага, - кивнул я. - Кстати, это не обрез, она такая же короткоствольная, как и пистолеты.
   - На сколько шагов стреляет?
   - С трехсот в человека попасть можно.
   - С трехсот шагов?!
   - Ну, перед этим потренироваться надо...
   - С трехсот шагов, - со вкусом проговорил Сидор. - Минуту назад мне показалось, что я продешевил, но теперь я так не считаю. Приноси клятву и поехали в Москву.
   - Сначала ты.
   - А ты умный парень, - усмехнулся Сидор. - Клянусь отцом и сыном и святым духом, что не причиню никакого вреда рабу божьему Сергею, пока мы не окажемся в Москве.
   - И день после этого, - добавил я.
   - И день после этого, - согласился Сидор и замолчал.
   - Ты не закончил, - сообщил я.
   Сидор глубоко вздохнул и закончил:
   - А если нарушу сию клятву, не быть мне живым.
   - Пусть поклянутся остальные, - потребовал я.
   - Сначала ты, - уперся Сидор. - Забыл порядок?
   Поколебавшись пару секунд, я произнес смертную клятву. Крест шевельнулся. Надо же, действует, а я уж подумал, что он растерял всю свою силу.
   Приказчики или охранники или кто они там есть один за другим повторили клятву, а потом мы выпили за знакомство. А потом мы выпили за то, чтобы добраться до Москвы без затруднений. А потом просто так.
  

7.

  
   Я продрал глаза и подумал, что пить надо меньше. Оказывается, я проснулся не сам, меня усердно пинал в бок парнишка... как его зовут-то... Афонька, вроде бы. Нет, он не пинал меня, он толкал. Я с трудом сел и голова взорвалась болью, я с силой сжал виски и услышал насмешливый голос Сидора:
   - Что, Сергей, отвык от водочки-то? Афонька, сгоняй на кухню, принеси рассолу!
   Я ощупал карманы и обнаружил, что оба пистолета на месте. От сердца немного отлегло. А где автомат?
   - Не суетись, - сказал Сидор, - то, о чем ты подумал, уже спрятали. Эту вещь под полой не пронесешь, даже если приклад отпилить. Слушай, Сергей, ты не одолжишь мне один из... ну ты понимаешь?
   Я кивнул, огляделся по сторонам и обнаружил, что нахожусь на сеновале, а вокруг снуют разнообразные крестьяне и купцы или кто их там вообще разберет. Я сделал усилие над собой и встал на ноги. Пошатнулся, но устоял, хотя для этого мне пришлось облокотиться на Сидора. Пистолет системы Стечкина незаметно перекочевал из-под полы моей дубленки под полу дубленки Сидора. Сидор присвистнул.
   - Ты точно ничего не перепутал? - спросил он. - Ты дал мне тот, который больше.
   - Не обольщайся, - улыбнулся я. - Он предназначен для опытных бойцов, а для нас с тобой это просто пугач. Когда будешь из него стрелять, будь готов к тому, что промажешь.
   - Понятно, - ухмыльнулся Сидор. - А я уж подумал, что ты с похмелья человеколюбием страдаешь. Афонька! Ты где там пропал?
   Афонька притащил рассола и мир стал заметно лучше.
  

8.

  
   Первое препятствие ожидало нас у выхода с постоялого двора. Перед воротами стоял десяток стрельцов в полном вооружении, сзади маячили черные рясы монахов. Путешественники толпились посреди двора, лошади ржали, люди нервничали.
   - Запомни, - сказал Сидор, - ты идешь с нами от самого Харькова. Потребуют клятву, скажешь так - клянусь, что сопровождаю сей караван с начала похода. Понимаешь, - он хихикнул, - наш поход на самом деле только начинается.
   - Что ты имеешь ввиду? - не понял я.
   - То, что мы везем из Харькова, гораздо менее ценно, чем ты и твои игрушки. Так что можно считать, что поход начался только что.
   - Понятно. Монахи подумают, что я говорю одно, а на самом деле я говорю совсем другое. Здесь так часто делают?
   - Постоянно. А ты что, раньше никогда не приносил обманные клятвы?
   - Никогда. А это точно подействует?
   - Подействует, не сомневайся.
   Строй стрельцов покачнулся и вперед вышел монах в высоком клобуке и с большим золотым крестом на груди. Видать, не простой монах.
   - Во имя отца и сына и святого духа, - пророкотал он хорошо поставленным басом, прямо как генерал на параде. - Всем, владеющим словом, повелеваю выйти вперед.
   Я попытался обратиться к кресту, и, к моему удивлению, он легко ответил. Я спросил, можно ли сказать про меня, что я владею словом, крест хихикнул и заявил, что это спорный вопрос. Я уточнил, смогу ли я принести смертную клятву, что не владею словом, крест на мгновение задумался, а потом сообщил, что смогу. Надо только твердо решить для себя, что сам я словом не владею, а владеет им крест, и тогда можно будет смело приносить любую клятву.
   Я не вышел вперед, и никто не вышел. Сидор толкнул меня в бок, но я посмотрел на него уверенным взглядом. Я знаю, что делаю, говорил этот взгляд. Сидор отвернулся.
   - Всем, имеющим пищали и кулеврины, также повелеваю выйти вперед, - продолжил монах.
   Стрельцы дружно сделали шаг вперед, монах обернулся и досадливо произнес:
   - К вам это не относится.
   Стрельцы сделали шаг назад, пряча на лицах довольные улыбки. Наверное, в любом мире нет для солдата большей радости, чем точно исполнить дурацкий приказ командира, и чем глупее приказ и нелюбимее командир, тем больше радость.
   Я наклонился к Сидору и прошептал ему на ухо:
   - Эта штука правильно называется автомат. Если потребуют, можешь смело клясться.
   - Потребуют, можешь не сомневаться, - кисло процедил Сидор.
   Никто не вышел, и монах потребовал принести клятвы. Процедура затянулась почти на час, но по истечении этого времени наша странная компания покинула двор в полном составе. Никто не умер, ни среди нас, ни среди других посетителей.
  

9.

  
   Погода точно сошла с ума, кажется, что с каждой минутой становится чуть-чуть холоднее. К полудню температура упала градусов до десяти ниже нуля и мороз продолжает крепчать. Мои попутчики в один голос утверждают, что причиной этому колдовство, случившееся прошедшей ночью, дескать, после освобождения таких сил погода всегда чудит.
   Стали известны кое-какие подробности происшедшего в бляжьей слободе. Вчера вечером где-то в самых зловонных трущобах засекли двоих чернокнижников. В самом деле, где же им еще прятаться, как не в зловонных трущобах? К счастью, в городе находилась полусотня монахов, остановившихся на ночлег. Поднятые по тревоге, монахи выставили оцепление, но проклятые исчадия ада учуяли присутствие светлых сил и пошли на прорыв. Один чернокнижник погиб, второй сумел вырваться и сейчас наверняка бродит в лесу в обличье волка или медведя-шатуна. Кое-кто говорит, что это были не простые чернокнижники, а рыцари смерти, потому что люди видели, как над слободой разлетались ошметки ангела, которого эти твари убили. Но здравомыслящие люди не верят в такие глупости, потому что если два рыцаря смерти способны играючи расправиться с настоящим божьим ангелом, то тогда с ними вообще не сладит никто и никогда. И вообще, никаких рыцарей смерти не бывает, это такие же сказки, как и теневые демоны, пылевые демоны, Кощей Бессмертный и святой мальчик Игорь гончаров сын.
   Как бы то ни было, в бляжьей слободе имела место истинно могучая волшба, в результате которой там, по слухам, полегло все живое. И это даже хорошо, потому что ту слободу давно пора было сравнять с землей, ибо никакой пользы от ее обитательниц нет уже пятый год. Потому что уже пятый год эти бабы поголовно больны заморской напастью люэсом, с тех пор, как там пережидали метель немецкие купцы, которые, как говорят, вовсе и не купцы были, а лазутчики, что перед войной военные тайны выведывают да всякие подлости учиняют. В общем, как ни крути, все, что ни делается, делается к лучшему. А монахов ночью строилось вовсе не две сотни, как показалось Афоньке, а неполных четыре десятка.
   Коротая время в пустых разговорах, мы неспешно двигались к Москве. Караван включал в себя всего две двуконные подводы, доверху заполненные мешками с сахаром. Мне показалось, что девять человек, включая меня - слишком много для сопровождения такого груза, но мои новые товарищи дружно ухмылялись и с загадочными улыбками говорили, что сахар нынче в цене.
   - Вы что, опиум, что ли, везете? - спросил я, не выдержав, и по вытянувшимся лицам понял, что попал точно в цель.
   Сидор загадочно посмотрел на меня и поинтересовался, как я догадался до того, что они везут, раз я не владею словом. А если я владею словом, то как остался жив, произнося смертную клятву. Я ответил на это, что сравнив ценность груза и количество сопровождающих, нетрудно сделать определенные выводы, и для этого не нужно владеть никаким словом. Сидор поинтересовался, владею ли я все-таки словом или вчера наврал. Я сказал правду.
   - Как посмотреть, - сказал я. - Вот если когда... ну, когда магию творишь, так сказать... так вот, если при этом ты ни одного слова не произносишь, можно ли считать, что ты словом воспользовался?
   Сидор рассмеялся.
   - Интересный подход, - сказал он. - А разве можно без молитвы этой твоей магией пользоваться?
   - А почему бы и нет? Чем вообще молитва отличается от... ну, скажем, от хорошего стихотворения?
   Никто не знал, что такое хорошее стихотворение и я продекламировал "Спокойную ночь", "Белеет парус одинокий", "Красное на черном", а на десерт "Алюминиевые огурцы". Кажется, мой авторитет поднялся на недосягаемую высоту.
  

10.

   Следующую ночь мы провели в Бутово. Это еще не Москва и даже не пригород, это захолустная деревенька в дне пути от столицы. Главной достопримечательностью деревни является огромный в сравнении с остальными домами постоялый двор с круглосуточным трактиром, борделем и бильярдной для благородных.
   Вместе с нами коротали ночь человек пять монахов, но они заперлись в комнатах с девицами легкого поведения, в то время как мы ютились на холодном сеновале, прижавшись друг к другу, как щенки в конуре. Оказывается, местные монахи пользуют этих девиц на совершенно законном основании, ведь в святом писании сказано о безбрачии, но не о целомудрии, и не нужно путать эти два понятия.
   В этом мире настоящий рай для монахов. Они бесплатно пользуются услугами гостиниц и ямов, в любом трактире их бесплатно кормят и поят, лишь самые дорогие яства составляют исключение. Монах имеет право потребовать любую женщину и ни одна женщина не вправе отказать монаху. Я спросил, как насчет государыни императрицы, мои товарищи задумались и через несколько минут оживленной дискуссии пришли к выводу, что государыня императрица все-таки является исключением. Также я узнал, что за хулу на императорский двор здесь рубят голову, а за хулу на святую церковь сжигают живьем на костре. Почему-то это меня не удивило.
   Сидор где-то разжился табаком и пригласил меня покурить на крыльце. Когда мы вышли на улицу и отошли в сторону от крыльца, он спросил:
   - Откуда ты взялся, Сергей? Ты ничего не знаешь о мире, ты говоришь странными словами, у тебя невиданное оружие и ты знаешь неслыханные молитвы.
   - Это не молитвы, это стихи, - поправил я.
   - Любой стих - молитва, - отрезал Сидор. - Откуда ты, Сергей? Где ты родился, как ты стал тем, чем стал, откуда у тебя эти пистолеты, в конце концов?
   Я глубоко вздохнул и начал рассказывать. Я рассказал почти все, я только не называл имен и умолчал о планах на будущее. Но Сидор и так все понял.
   - К митрополиту идешь сдаваться... - понимающе протянул он. - Может, ты и прав, когда на тебя такая облава идет... постой, так ты, что, и есть тот самый чернокнижник?
   Я скромно потупился.
   - Я не чернокнижник, - сказал я, - я за всю жизнь ни одной колдовской книги и в глаза не видел.
   - Это неважно. Читать умеешь? Молитвы творить можешь? Духовное звание есть? Нет! Значит, чернокнижник.
   - Тогда выходит, чернокнижник, - согласился я.
   - Вот именно. А что там за белое сияние было?
   - Черт его знает. Монахи какую-то тварь наколдовали, большую, белую и какую-то... слепящую, что ли...
   - Ангел... - выдохнул Сидор и перекрестился. - Ты что, с настоящим ангелом управился?
   - Не знаю, ангел это был или не ангел, - раздраженно проговорил я, - только как я его пулями нашпиговал, так он и лопнул, словно пузырь мыльный.
   - А как же мертвь? Мертвь была?
   - Какая еще мертвь?
   - Говорят, что если ангела убить, то вокруг мертвь разливается. На целую версту вокруг все живое гибнет, а потом в нетленные мощи обращается.
   Я пожал плечами.
   - Что-то такое было.
   - А как же ты? Почему ты еще жив?
   - Есть у меня одна вещь... короче, на меня чужое волшебство почти не действует.
   - Крест святой? - догадался Сидор. - Разве это не сказки? Значит, не сказки... Тогда все понятно, он тебя оберегает и он же силу дает. А сам ты словом не владеешь, правильно?
   Я кивнул.
   - Значит, чернокнижник... - Сидор, казалось, размышлял вслух. - Слушай, Сергей, а на хрена тебе митрополит? Облава стороной прошла, теперь тебя ловят в лесу в зверином облике, в Москве тебе бояться нечего. А с твоим крестом, да с пищалями этими мы и лесное княжество основать сможем. Станешь лесным епископом, обложишь данью пару уездов, будем жить, как баре. А потом, глядишь, и монастырь свой организуем...
   - А потом откроют на нас с тобой большую охоту и поминай как звали рабов божьих.
   - Точно, - согласился Сидор. - Но каков соблазн... Ладно, пошли спать, утро вечера мудренее.
  

11.

   К Серпуховской заставе мы подъехали уже вечером. Впрочем, подъехали - это слишком сильно сказано, ехали мешки, а мы шли пешком рядом с телегами. Здесь это основной способ перевозки тяжелых грузов.
   Достойно удивления, как увеличиваются расстояния, стоит только перейти от современного транспорта к лошадям и телегам. Я всегда думал, что в средние века конный путник покрывал за день 150-200 верст, но оказалось, что это далеко не так. Трудно найти лошадь, которая могла бы бежать рысью весь день и не сдохнуть к вечеру, а еще труднее найти человека, который без веских причин согласился бы на такую бешеную скачку. Ямщики не в счет - у них люди и лошади меняются на каждой станции, но ямщики возят только государеву почту, никакой другой груз не окупит затрат на столь быструю перевозку. Вот и получается, что дорога от Харькова до Москвы занимает почти месяц.
   Московские предместья оказались такой же патриархальной клоакой, как и Подольск. Только свиньи больше не валялись в лужах, да еще исчезли с улиц полуголые дети. Но это не потому, что столица сильно культурнее, чем провинция, а потому, что лужи замерзли и ни одна здравомыслящая свинья не покинет относительно теплый хлев ради сомнительного удовольствия поваляться на голом льду.
   Сама застава больше напоминала блокпост где-нибудь в Грозном или Гудермесе, чем то, что находится в этом месте в моем родном мире. Ни гигантского перекрестка, окруженного со всех сторон автомобильными пробками, ни сверкающей башни налоговой инспекции, выстроенной на самый маленький в Европе подоходный налог (если не считать Швейцарии, о которой реклама стыдливо умалчивает), ни подавляющей своими размерами развязки третьего кольца, ни трамвайных путей, разрезающих площадь пополам. А если повернуть голову налево, виден овраг на том месте, где в моей Москве пролегает переулок "прощай, подвеска", являющийся кратчайшим путем с Шаболовки на Севастопольский проспект.
   Дорогу перегораживал шлагбаум из цельного бревна толщиной с ногу взрослого человека, сейчас этот шлагбаум был отодвинут в сторону и к заставе тянулась длинная очередь груженых телег и пеших путников. Немногочисленные всадники в медвежьих шубах и песцовых шапках проезжали без очереди, они бросали пару слов дорожной страже, иногда в качестве дополнения к словам в замерзшую грязь летела монета. Здесь не было такого ощущения близкой войны, какое не отпускает на чеченских блокпостах, но стрельцы не расслаблялись и службу несли строго по уставу, постоянно бросая по сторонам цепкие внимательные взгляды.
   Сидора здесь знали. Когда подошла наша очередь, из караульного помещения вышел рослый мужчина лет тридцати с укороченной рыжеватой бородой (прямо как у меня) и длинными вислыми усами. Одет он был в шинель с большими отворотами, как на офицерской шинели советского образца, на голове шапка-ушанка, в общем, точь-в-точь бравый защитник советской родины. Только петлиц на шинели не было, а четыре звезды на капитанских погонах размещались в два ряда.
   - Здравия желаю, ваше превосходительство, - поприветствовал офицера Сидор и согнулся в раболепном поклоне. Мои товарищи спешно последовали примеру предводителя, и я решил не становиться исключением.
   - И ты здравствуй, - добродушно ответил офицер. - Давай, опись показывай.
   Сидор вытащил из-за пазухи нечто, отдаленно напоминающее офицерскую планшетку, оно незамедлительно перекочевало в руки таможенника, при этом что-то явственно звякнуло, но не звонко, как стекло, а приглушенно и переливчато, как монета.
   Офицер остался удовлетворен описью, он сделал недвусмысленный жест и подводы пересекли границу стольного града.
   - Что дальше? - спросил я. - Мне с вами на склад или разбегаемся?
   - Коли брезгуешь нашим обществом, так и разбежимся, - обиженно ответил Сидор. - А коли не брезгуешь, так пойдем с нами, груз сдадим, жалованье получим, да и обмоем успешное прибытие в столицу нашей родины. Заодно и в оружейную слободу сходим, поговорим кое с кем.
   - Пистолет отдай, - вспомнил я.
   Сидор тяжело вздохнул, но подчинился.
   - Может, продашь? - спросил он. - Ты же сам говорил, это оружие для благородных, а для нас с тобой как пугач. Зачем тебе эта игрушка?
   - А тебе зачем?
   - Продать. А хочешь, продадим в пополаме?
   - Не хочу. От него патроны к другому пистолету подходят.
   - Ну и что? Тебе таких пимпочек любой оружейник понаделает по копейке за штуку.
   - Не понаделает. Там порох особый и еще капсюль нужен.
   - Это еще что такое?
   - Такой кружочек в центре донца гильзы, если по нему ударить, высекает искру внутрь патрона. Разве ваши оружейники умеют делать такие вещи?
   - Откуда я знаю? Они свои тайны кому попало не доверяют. А ты все-таки к митрополиту намылился?
   - Вроде как. Где у него резиденция, кстати?
   - В Донском монастыре. Если отсюда смотреть, это не доходя Замоскворецкой стены, поворачиваешь налево...
   - Спасибо, я знаю, где Донской монастырь.
   - В твоем мире он тоже есть?
   - Есть.
   - А Новодевичий?
   - Тоже есть. И Храм Христа Спасителя тоже.
   - А это еще что такое?
   - Здоровенная такая церквуха, ее с Крымского моста хорошо видно.
   - Какого моста?
   - Крымского. Между Октябрьской площадью, как она раньше называлась-то... Калужская вроде... и Зубовской площадью.
   - Нет там никакого моста, - сообщил Сидор. - Так что, идешь с нами? Нам, в общем-то, по пути.
   - А где у вас склад этого зелья?
   - У нас? - хохотнул Сидор. - Кто бы таким, как мы с тобой, такой склад доверил. Нет, Сергей, в такие дела со свиным рылом не суются. Думаешь, это зелье мне принадлежит? Нет, брат, это собственность Евлампия Федоровича Рогаткина, боярина третьего разряда, подполковника внутренней стражи. Служит он, кстати, в разбойном приказе, а занимается как раз пресечением недозволенной торговли в пределах государства Российского.
   - Не боишься его имя называть первому встречному?
   - Какой же ты первый встречный? Нет, Сергей, тебе это имя я могу без всякой опаски назвать. Потому что у тебя голова варит и, прежде чем языком трепать, ты подумаешь. А подумав, сообразишь, что никакой пользы от этакой трепотни ты не получишь, а головы лишиться можешь запросто. Так что, пойдешь с нами в подворье?
   - А почему бы не пойти? Посмотрю заодно, как у вас благородные живут.
   - Посмотри, только осторожнее. Сам в разговоры не вступай, а коли спросят, отвечай быстро и кланяться не забывай. И обязательно добавляй... как это объяснить-то... короче, пока не разберешься, всякому говори "высокопревосходительство". И оружие запрячь поглубже. Там всякий знает, кто мы такие, но на рожон лучше лишний раз не лезть.
   За разговором мы миновали деревянный пригород, как-то незаметно прошли через широченный проем, зияющий на месте ворот в полуразрушенной деревянной стене, и оказались в Москве.
   Земляной город, он же нижний город, почти не отличался от того, что мы видели раньше. Те же неказистые бревенчатые избы без труб на крышах, те же покосившиеся и подгнившие заборы, те же груды нечистот прямо на улицах, те же оборванные неторопливые люди. А вот за белокаменной стеной Замоскворечья открывалась совсем другая Москва.
   Сидор сказал, что раньше эта стена входила в систему оборонительных сооружений города, но затруднился сказать, использовалась ли она хоть раз по прямому назначению. Наполеон в этом мире не вторгался в Россию, Лжедмитрий был разбит под Смоленском, и последним иностранным войском, осаждавшим Москву, скорее всего, была орда какого-нибудь крымского хана. Хотя, кто его знает, в книге Аркадия было написано, что Русь и Орда долго существовали в режиме личной унии...
   Как бы то ни было, сейчас стена Замоскворечья исполняла только декоративные функции, как и стены Кремля, Китай-города и Белого города. Все эти стены регулярно подновлялись из городской казны, но никто не относился к московским стенам как к оборонительным сооружениям. И действительно, глупо отгораживаться стеной от противника, умеющего сотворять ангелов, драконов, горгулий и всякую другую летающую нежить. А без летающих тварей, как авторитетно объяснил Сидор, к осаде приступают только неисправимые оптимисты, а по-местному - богом обиженные придурки.
   За белокаменной стеной начиналась белокаменная и златоглавая Москва. Контраст разительный - ни одного деревянного сруба, даже сараи сложены из чего-то, похожего на шлакоблок. По словам Сидора, еще Николай Василиск запретил строить в Москве деревянные дома во избежание пожара и с тех пор этот закон неукоснительно соблюдается. В этом есть своеобразный шик - отгрохать любимой собаке будку из уральского хрусталя и обложить ее самоцветами, украсить нужник ионическими колоннами, покрыть крышу сусальным золотом, а потом нанять трех священников, чтобы молитвами запрещали непогоде и воронам портить драгоценную кровлю. Здесь нет шестисотых мерседесов, но настоящий новый русский найдет, чем выделиться, в любом мире и в любых условиях.
   Насколько я понял из сбивчивых объяснений Сидора и его подчиненных, государственное устройство этой России выглядит следующим образом. Во главе державы стоит государь император Николай Александрович, самодержец всероссийский, царь польский, король шведский, шах иранский и прочая. Правит император самодержавно, какие-то политические механизмы существуют, имеется Государева Дума, какие-то приказы, страна разделена на губернии, но целостной картины государственного управления, судя по всему, не представляет никто, включая самого императора. Потому что это ненужно, ведь все, существующее в пределах Российских, существует по государеву волеизъявлению, и стоит ему только захотеть, как Дума будет распущена, приказы разогнаны, а губернаторы перевешаны. Вряд ли император поступит так в реальности, но местными законами такие действия не воспрещаются.
   Во главе русской православной церкви стоит митрополит Филарет, молодой, но энергичный служитель господа, в прошлом простой крестьянин из Сибири. Патриарха нет, патриарший престол пустует с тех самых пор, как бусурмане повоевали Царьград, тогда митрополиты не смогли договориться, кто их них главнее, и, наверное, не договорятся уже никогда. Если грузинская и армянская митрополии негласно признают верховенство русской церкви, то от сербов и греков этого не дождешься, по крайней мере, до конца войны. А если война окончится победой, то в Российскую империю войдут все православные земли и тогда Филарет воссядет на Цареградском престоле не как митрополит всея Руси, но как патриарх всех истинно верующих.
   Считается, что церковь не имеет светской власти, но на самом деле все не так просто. Силу и славу русского войска составляют боевые монахи, способные силой молитвы обрушить огненный дождь с ясного неба на пару квадратных километров вражеской обороны или сотворить из лошадиных трупов ужасного трехглавого змия, не имеющего аналогов во всем цивилизованном мире. Стрельцы потому и носят камуфляж, что сила молитвы тренированного человека в этом мире нисколько не уступает силе огнестрельного оружия, а святые представляют собой самое настоящее оружие массового поражения.
   У обычного воина есть только один шанс против обученного монаха - ударить исподтишка, пока убийственное слово не только не произнесено, но и не сформулировано. Только мало кто рискнет напасть на монаха, потому что все помнят о том, что следует за удачным нападением. До сих пор меня передергивает при воспоминании о бывшей деревне Михайловке.
   Священники повсюду - в каждый пехотный батальон входит взвод боевых монахов, в каждом околотке городовой стражи имеются бойцы особого назначения в фиолетовых рясах, всюду, где одновременно собирается больше двух десятков стражников, обязательно присутствует хотя бы один монах. Все школы здесь церковноприходские, других не бывает, об университетах здесь и не слыхивали, говорят, что при монастырях есть какие-то продвинутые учебные заведения, но чтобы причаститься к высокой науке, надо принять столько обетов, что мало кто отваживается вступить на сей тернистый путь. Единственный вид живописи - иконы, скульптуры и литературы не существует, классическая музыка вроде бы есть, но запрещена к прослушиванию недуховными лицами, дабы не вводить в искушение незрелые души. Обучение грамоте может разрешить только духовный отец, он же благословляет все мало-мальски серьезные дела, начиная от вступления в брак и заканчивая тем, на какой рынок везти продавать картошку. Ежемесячная исповедь обязательна, регулярно проводятся выборочные проверки искренности с использованием специального волшебства, за сокрытие грехов полагается прилюдное покаяние, за неискренность в прилюдном покаянии - пожизненная кабала в монастыре. Оскорбление монаха карается на усмотрение оскорбленного, вплоть до смертной казни, несанкционированное обучение грамоте - ослеплением, чтение священного писания нерукоположенным лицом - пожизненной каторгой без права помилования, то же самое вслух - смертью через сожжение заживо.
   Я спросил Сидора, почему при всем этом считается, что державой правит не митрополит, а император, и Сидор ответил, что хула на императорский двор карается отсечением головы. Это я уже слышал.
   Несмотря на драконовские законы, люди на улицах не кажутся печальными. Люди как люди, нарядные и оборванные, довольные и печальные, трезвые и пьяные, нормальная городская толпа. Не такая плотная, как в метро в час пик, и не такая нарядная, как в "Сибирском цирюльнике", толпа как толпа. Бабы, похожие на матрешек, закутанные до самых ушей в разноцветные шерстяные платки, громогласно обсуждают, что Матренин муж за одну ночь прокутил недельное жалование, но уже опохмелился и снова работает, и вообще, Матрене с мужем повезло, не то что Настасье... Двое татар, один - пожилой усатый мужик, другой - совсем мальчишка, с натугой волокут по колдобинам тележку с чем-то тяжелым, запакованным в ткань, похожую на брезент. Вот мимо прошел монах, так основательно закутанный в черную рясу, что больше похож на инопланетянина из компьютерной игры, чем на живого человека. Мальчишки в натуральных меховых ушанках, совершенно не гармонирующих с заплатанными штанами из грубой дерюги, играют в снежки прямо посреди улицы, прохожие ругаются, но проходят мимо, не отвлекаясь на расшалившуюся молодежь. Стайка девочек-подростков в песцовых шубках оживленно обсуждает происшедшее на последнем приеме у какого-то советника, сзади чинно следуют два телохранителя, похожие на казаков из исторического фильма, их сабли чиркают концами ножен по мостовой. Кстати, здесь есть брусчатая мостовая, в отличие от пригорода. А вдоль особо богатых домов даже выложены тротуары с бордюром. Улицы густо посыпаны конским навозом, но к этому быстро привыкаешь и уже через пять минут перешагиваешь через смерзшиеся кучки, не испытывая никаких особенных чувств. Интересно, местные дворники принципиально игнорируют эти катышки?
   В общем, мир как мир, жизнь как жизнь и не так уж все плохо в этом мире. Здесь нет терроризма, почти нет наркотиков, нет средств массовой информации, а значит, нет и массового психоза. Здесь все спокойно и почти все лица здесь счастливы. Не зря Христос говорил, что блаженны нищие духом... или это был не Христос? Жалко, что нельзя обратиться с этим вопросом к встречному священнику - нерукоположенным не положено интересоваться священным писанием. "Разве бог нуждается в твоей вере?" - вопрошал какой-то местный святой. "Кто ты такой, чтобы верить в бога? Бог верит в тебя, и блаженному этого достаточно". Блаженный, кстати, на местном наречии означает вовсе не "юродивый", а "правильный".
   Удар дубинкой по голове прервал мои размышления.
  

12.

  
   Я открыл глаза и обнаружил перед собой грубый деревянный стол из почти неструганных досок, а на другом конце стола - молодого, лет двадцати пяти, монаха с умным доброжелательным лицом. Перед монахом лежали листы бумаги формата А4, приглядевшись, я заметил, что это не просто бумага, а какие-то бланки, изготовленные типографским способом. Поодаль размещалась прикрепленная к столу чернильница, в которой мокло гусиное перо.
   Я сидел на грубой деревянной скамье, стены вокруг были сложены из шлакоблока, когда-то оштукатуренного, но штукатурка давно отвалилась. Картину дополняло широкое, но очень низкое окно под самым потолком, забранное массивной чугунной решеткой. Тюрьма.
   Дверь деревянная, но окованная железом. Я примерился к ней взглядом и решил, что вряд ли смогу ее выломать. Да и зачем? Наверняка за ней охрана. Монах проследил направление моего взгляда и ласково улыбнулся. От этой улыбки мне стало не по себе.
   Я опустил взгляд и обнаружил, что раздет до пояса, с руки исчезли электронные часы, но руки и ноги не связаны, а крест, как ни странно, по-прежнему висит на шее. Я потянулся к нему, крест откликнулся, но монах быстро сказал:
   - Не стоит. Любое волшебство расценивается как попытка сопротивления и дальнейший разговор будет происходить двумя этажами ниже.
   Я представил себе, что может находиться двумя этажами ниже, и решил, что с крестом я пообщаюсь как-нибудь в другой раз.
   - Вы нормально себя чувствуете? - участливо спросил монах.
   Я прислушался к своим ощущениям и с удивлением обнаружил, что чувствую себя совершенно нормально. Немного холодно, немного тревожно, но с организмом все в полном порядке. Голова совершенно не болит, и это странно, если учесть, сколько времени после удара я провел без сознания. Я приложил руку к затылку, но не обнаружил никакого намека на шишку.
   Монах расценил мое молчание как знак согласия, обмакнул перо в чернильницу и начал допрос:
   - Имя?
   - Сергей.
   - Отчество?
   - Петрович.
   Монах удивленно поднял глаза и поставил на бланк небольшую кляксу.
   - Господи прости, - сказал монах и занялся удалением кляксы. Покончив с этим делом, он снова посмотрел на меня и спросил с некоторым удивлением в голосе:
   - Вы дворянин?
   - Нет.
   Монах скривил губы и записал в бланке "Петров".
   - Сословие?
   Гм... как же на это ответить-то? Не скажешь же "шофер".
   - Пролетарий, - ответил я.
   - Чего?
   - Ну, вроде как извозчик.
   - Понятно, - сказал монах, снова скривился и записал в бланке напротив слова "сословие" слово "третье".
   - Духовное звание?
   - Нет.
   Монах вытаращил глаза.
   - Как к тебе попал крест? - спросил он, уже не пытаясь прикидываться вежливым.
   - Одна старушка подарила.
   - Какая старушка?
   - Обычная старушка. Если не считать того, что она прожила в чеченском ауле все время начиная с первой войны.
   - Она чеченка?
   - Русская.
   - Как называется аул?
   - Не помню.
   - На дыбу хочешь?
   - Никак нет.
   - Никак нет... в войске служил, что ли?
   - Так точно... то есть, да.
   - В каких войсках?
   - Воздушно-десантных.
   - Чего?
   - В воздушно-десантных войсках. Это такая пехота...
   - Которая с ковров-самолетов на врага прыгает? Стража!
   В комнату вошли два бритоголовых амбала в кроваво-красных рясах с откинутыми капюшонами. От их безразличных взглядов мне стало не по себе.
   Монах-следователь перегнулся через стол и плотоядно потянулся тонкой рукой интеллигента к моему кресту. "Сейчас или никогда!" - мелькнула мысль, и я ударил его снизу в переносицу, отсекая все пути к мирному разрешению конфликта. Если этому типу повезет, он останется жить, летальность этого удара составляет менее пятидесяти процентов.
   Монаху не повезло. Я почти не ощутил отдачи от удара, зато явственно почувствовал, как под костяшками пальцев хрустнула и сложилась носовая кость. Покойся в мире, раб божий.
   Амбалы замерли на месте, переглянулись и двинулись ко мне, расходясь в стороны по широкой дуге. Я обратился к кресту, но ответа не получил. Я только ощутил некоторое любопытство, если можно говорить, что грубо сработанная железяка, пусть и волшебная, может испытывать подобное чувство.
   В руках амбалов нарисовались короткие, но тяжелые дубинки. Совсем плохо. Хотя...
   Я лучезарно улыбнулся, выбрался из-за стола, сделал шаг вперед и вправо, и доброжелательно сказал:
   - Сдаюсь.
   И улегся на спину прямо на каменный пол.
   Амбалы переглянулись, на их лицах отразилось замешательство. Один из них отвлекся на мертвого следователя, лежащего на столе, другой подошел ко мне, явно намереваясь ударить по почкам окованным сапогом.
   Он уже занес ногу для удара, когда я резко согнулся пополам, не вставая, и ударил его в колено опорной ноги с внутренней стороны. Несмотря на то, что носок моего сапога не был окован, даже без этого удар тяжелого кирзача в эту точку обычно вызывает серьезное растяжение связок, которое лечится только в госпитале. Если очень повезет (или не повезет, смотря с какой стороны посмотреть), нога ломается, но сейчас это необязательно.
   Амбал рухнул на пол и я едва успел откатиться в сторону, избежав погребения под стокилограммовой тушей. Дубинка покатилась по полу, звонко подпрыгивая, я подхватил ее и вскочил на ноги.
   Второй амбал проворно отскочил от стола, тело следователя при этом рухнуло на пол, издав утробный стон. Такое бывает со свежими покойниками, это называется последний вздох - при перемещении тела грудная клетка сжимается и воздух выходит наружу. Амбал этого не знал, если судить по выражению его лица. Его рука сделала судорожное движение, как будто он захотел перекреститься, но воздержался от этого жеста, осознав его неуместность.
   Я сделал два быстрых шага навстречу противнику и замахнулся дубинкой. Монах выставил свое оружие, намереваясь парировать удар, но удара не последовало. Дубинка со свистом прочертила воздух между нами, описала полуокружность и двинулась обратно. Я позволил телу сместиться вслед за оружием, а левой ноге - продолжить движение тела, а затем резко распрямиться.
   Я намеревался нанести удар в печень, но монах сделал шаг назад и моя нога ударила только воздух. Левую руку монах запустил под рясу и вытащил оттуда простой глиняный свисток. Только этого мне еще не хватало!
   Дубинка покинула мою руку и отправилась в автономное путешествие в голову противника. Он уклонился, но при этом выпустил из руки свисток и, что еще лучше, отвлекся от своей правой руки. Этого оказалось достаточно, чтобы я захватил ее в наружный захват. Сдается мне, эти ребята - палачи, а не воины, нельзя же быть таким неуклюжим!
   Монах попытался выдернуть руку, но добился только того, что наружный захват превратился в верхний. Дубинка выпала из руки, а сам монах тяжело осел на колени. Дальше все просто - резко выпустить руку из захвата, удар ребром ладони по шее, удар коленом в скулу, удар ногой в подбородок. Нокаут.
   Первый монах запоздало потянулся к свистку, но неудачно дернул поврежденной ногой и жалобно заскулил. Я подскочил к нему, ударил ногой в висок и прекратил мучения несчастного. Не знаю, на время или навсегда.
   Вся схватка заняла не более четверти минуты. Я стоял посреди камеры или комнаты, никогда не задумывался, как правильно называется помещение для допросов, в общем, я стоял посреди этого помещения, тяжело дышал и не мог поверить, что так легко расправился с охраной.
   Ты молодец, - сообщил крест.
   Почему ты не вмешался?
   Ты и так хорошо справился.
   Я начал раздевать следователя. Если у меня и есть какой-то шанс покинуть это негостеприимное заведение, то только если я замаскируюсь под монаха. Хотя и в этом случае шансов практически нет. Но не идти же добровольно на дыбу!
   Монах-следователь был не только мертв, но и успел обгадиться перед смертью. Хорошо, что пострадало только нижнее белье.
   Плохо, что ряса мне мала размера на три по объему и на один по росту. А сапоги совсем не подходят.
   Хорошо, что ряса такая безразмерная одежда. И еще хорошо, что палачи здесь такие здоровые, сапоги того, кого я припечатал в колено, а потом в висок, оказались впору.
   Я мысленно перекрестился и вышел из комнаты.
   Длинный коридор. Вдоль одной стены одинаковые окованные двери, вдоль другой - одинаковые зарешеченные окна под потолком. Окна темные, а это значит, что сейчас ночь. Плохо.
   Интересно, если я надвину на голову капюшон, я сразу привлеку внимание или монахи иногда ходят в таком виде внутри здания? Не знаю. У всех троих капюшоны были откинуты, значит, лучше не рисковать и идти так. Здание на вид большое, вряд ли тут все знают всех.
   Справа коридор заканчивается тупиком, слева - круто заворачивает куда-то в неизвестность. Выбора нет, надо идти налево.
   Я подошел к изгибу коридора, глубоко вдохнул, выдохнул и совершил маневр думера. То есть, повернулся лицом к стене и сделал плавный, но быстрый шаг в сторону.
   Коридор заканчивался мощной решеткой из чугунных прутьев в палец толщиной. А за решеткой стоял тощий и белобрысый паренек лет восемнадцати и с любопытством таращился на меня. Одет юноша был в коричневую рясу. За ним смутно угадывалась в полумраке вторая решетка, за которой... кажется, там начинается лестница.
   Я не смог скрыть удивление при виде этой картины, и брови юноши, на мгновение взлетевшие на лоб, сошлись на переносице.
   - Ты кто такой? - спросил он деланно строгим голосом.
   Крест!
   Нет. Ты справишься сам.
   - Задержанный, - сказал я.
   И доброжелательно уставился на часового. Он сделал сложную гримасу, как будто хотел помотать головой в растерянности, но в последний момент удержался.
   - Почему без охраны? - спросил он.
   - А от кого меня охранять? Нешто я епископ какой?
   Парень не нашелся, что ответить. Несколько томительных секунд он пытливо вглядывался в меня, а потом достал свисток, такой же, как у амбалов в красных рясах, и засвистел. Звонкая трель в гулких каменных коридорах действует оглушающе. Я непроизвольно вздрогнул.
   Я присел на корточки, прислонившись спиной к стене, и вежливо спросил парня:
   - Как дела?
   - В порядке, - машинально ответил тот и тут же резко спросил:
   - Откуда у тебя ряса?
   - Замерз.
   - Что с отцом Афанасием?
   - Ничего, - ответил я чистую правду. Смерть - это ничто, не так ли?
   Парнишка свистнул еще раз, откуда-то со стороны лестницы донеслась неразборчивая брань и снова все стихло.
   - Хорошо у вас служба поставлена, - констатировал я и достал крест из-за пазухи.
   Часовой тонко завизжал, бросился к противоположной решетке и стал трясти ее изо всех сил, не забывая оглушительно свистеть. Решетка не поднималась, не опускалась и не уезжала в стену, очевидно, она управляется дистанционно и часовой просто не может покинуть пост без разводящего. Оригинально.
   Лестница изрыгнула очередную порцию проклятий и где-то вдалеке гулко затопали сапоги. Кто-то спешил на помощь.
   - Чип и Дейл, - пробормотал я и засмеялся.
   А потом подумал "а что мне терять, собственно?" и запел.
   Я начал петь "Дальше действовать будем мы", но не успел еще допеть первый куплет, как за второй решеткой появилось подкрепление в лице двух монахов, на этот раз, видимо, для разнообразия, одетых в серые рясы. Скудное освещение не позволяло разглядеть их лица.
   - Семка, господи тебя накажи! Чего свистишь? - рыкнул один из монахов голосом терминатора.
   Семка выронил свисток и начал объяснять заплетающимся голосом:
   - Ваше преподобие... чернокнижник... не губите...
   При слове "чернокнижник" монах поднял голову и увидел меня. Коротким жестом он оборвал Семкино словоизвержение и воцарилась полная тишина. Несколько секунд я чувствовал на себе мрачный взгляд этого неподвижного серого изваяния, потом изваяние заговорило:
   - Ты действительно чернокнижник?
   - Никак нет, ваше преподобие, - ответил я и лучезарно улыбнулся.
   - Как ты здесь оказался?
   - Его отец Афанасий... - начал объяснять Семка, но серый силуэт цыкнул на него и Семка умолк.
   - Затрудняюсь сказать, - сообщил я и улыбнулся еще раз.
   - Ты мне глазки не строй! - рявкнул серый. - Отвечай быстро, внятно и по делу.
   Я состроил серьезное выражение лица, я представил себе, что передо мной стоит не загадочный серый монах, а подполковник Сухостоев, бывший мой замкомполка по строевой. Стоило мне только подумать об этом, как сработал рефлекс, вбитый двумя годами муштры, я выпрямился и застыл по стойке "смирно". Серый удовлетворенно крякнул.
   - То-то же, - пробурчал он. - Две недели по двести поклонов в день. И еще пять нарядов вне очереди. А когда протрезвеешь, зайдешь к отцу Иоанну на покаяние, я прослежу. И чтобы молитвы не орал больше! Здесь тебе не лавра какая-нибудь! Беда с этими учеными...
   - Ваше преподобие! - пискнул Семка. - Разрешите обратиться!
   - Не разрешаю, - отрезало ваше преподобие и серые силуэты стали таять в полумраке, удаляясь.
   - Но это же чернокнижник! - завопил Семка, проигнорировав запрет начальника. - Его красные братья в спячке принесли, а он ожил и на нем ряса отца Афанасия!
   Серая гора снова явилась из сумрака.
   - Это правда? - спросило преподобие.
   - Никак нет, - ответил я, - я не чернокнижник. Я только подозреваюсь в чернокнижничестве.
   - Издеваешься? - догадался серый. - Где ученый?
   - Там, - я показал рукой назад.
   - Отойди от решетки, - приказал серый.
   Я отошел.
   - Дальше!
   Я сделал еще шаг назад.
   Силуэт монаха совершил неясное шевеление, дальняя решетка поднялась и на освещенной части сцены появились два новых персонажа.
   Серый монах был воистину огромен, больше всего он был похож на Арнольда Шварцнеггера в роли Конана-варвара, только еще больше и страшнее. И еще, в отличие от Конана, его большие серые глаза светились какой-то неясной внутренней силой, напомнившей мне Коннора Макклауда. Наверное, таким же был взгляд Сталина.
   Второй монах выглядел сильно уменьшенным подобием Микки Рурка в фильме про ирландских террористов. Молодой, симпатичный, но какой-то совсем не мужественный, тем не менее, он выглядел опасным. Так опасна гремучая змея или мелкая собачка, натренированная по схеме "укуси и отскочи".
   Оба персонажа вошли в пространство между решетками, большой монах пошевелил губами и задняя решетка опустилась, острые пики, которыми увенчивались нижние концы вертикальных прутьев, вошли в углубления в полу и решетка снова стала несокрушимой стеной, отделяющей тамбур от остального здания. Похоже, что эта решетка управляется магией. А значит, чтобы выбраться отсюда, нужно подобрать заклинание... нет, мне отсюда точно не выбраться.
   Большой монах хмуро посмотрел на меня исподлобья и зашептал что-то неразборчивое. Крест отметил, что творимая волшба вредоносна и направлена на меня, но недостаточно сильна, чтобы крест не смог ее нейтрализовать. Я поинтересовался, что это за волшба, но крест сообщил, что этот вопрос выходит за рамки его компетенции.
   "А ведь это выход", - подумал я и медленно опустился на четвереньки, состроив обиженное лицо. Далее я представил себе, что я - Рэмбо, которого пытают враги и скорчил несколько соответствующих гримас, после чего расслабленно улегся на пол.
   - Он притворяется, - сообщил маленький монах мягким и мелодичным тенором.
   Воцарилось напряженное молчание. Потом большой спросил:
   - Ты уверен?
   - Уверен.
   - Попробуй ты.
   Неразборчивый шепот. Голос маленького:
   - Нет, ничего не получается. На него не действует слово.
   - Темный святой? - саркастически усмехнулся большой.
   - Надеюсь, что нет. Может, у него амулет...
   - Тогда пойдем отсюда. Кто его знает, на что он способен. Думаю, владыка не рассердится, когда я ему доложу. Случай слишком серьезный.
   Снова шепот и я услышал, как дальняя решетка поднимается.
   - А ты куда собрался? - рявкнул серый.
   - Я... а... а что... - запищал Семка.
   - А то! Пока смена не кончилась, стой здесь! А потом...
   - Отец Амвросий, - вмешался маленький монах, - устав запрещает накладывать взыскания на часового.
   - ... после узнаешь, - закончил мысль большой.
   И они удалились. Я открыл глаза и сел. Семка стоял, прижавшись спиной к дальней решетке, он смотрел на меня расширенными от страха глазами и его нижняя челюсть заметно тряслась.
  

13.

  
   Следующий час оказался не столь богат событиями. Я прогулялся по коридору, в котором был заперт, и заглянул во все комнаты, благо у одного из амбалов из кармана выпала связка ключей. Все комнаты оказались стандартными помещениями для допросов, в каждой имелся стол со стулом, скамьей и письменным прибором, обитая железом дверь, зарешеченное окно под потолком и больше ничего.
   Оба красных брата были живы. Тот, кого я уложил первым, чувствовал себя совсем плохо, похоже, я серьезно повредил ему череп, когда ударил его ногой, чтобы не дергался. У нас во взводе санитаром был парень, который на гражданке тоже работал санитаром в травматологическом отделении какой-то больницы, он рассказывал, что в таких случаях делают рентгеновский снимок мозга, определяют, где произошло кровоизлияние, а потом в нужном месте черепа просверливают дыру и откачивают кровь специальным устройством вроде большого шприца. А в особо запущенных случаях в черепе сверлят дырки по всей окружности, потом снимают скальп, срезают верхушку черепа циркулярной пилой и вправляют мозги в самом прямом смысле из всех возможных. Он еще рассказывал, как у них в больнице один пациент, хорошо приложившийся башкой по пьяни, потом, когда отошел от наркоза и протрезвел, решил, что находится в вытрезвителе, и поперся на пост к медсестрам качать права, вырвав при этом все капельницы, когда вставал с постели. Брр... Жутко, конечно, но, скорее всего, в этом мире медицина до такого уровня еще не доросла, а значит, этот монах - не жилец.
   Второй красный брат, судя по всему, отделался легким сотрясением мозга. Когда я зашел в комнату, где меня допрашивали, этот тип стрельнул глазами в сторону валяющейся на полу дубинки, но благоразумно решил не лезть на рожон. И правильно сделал.
   - Ну что, оклемался, болезный? - спросил я.
   - Оклемался, - мрачно проговорил болезный.
   - Как зовут-то тебя?
   - Степаном.
   - А меня - Сергеем. Будем знакомы, стало быть.
   На лице Степан явственно читалось, что новому знакомству он совершенно не рад. Я его понимаю.
   - Скажи мне, Степан, - начал я, - а где это мы находимся?
   - Нешто сам не знаешь? - удивился Степан.
   - Не знаю.
   - Матросская тишина это.
   - Надо же! - удивился я. - А я думал, Донской монастырь.
   Степан посмотрел на меня, как на идиота.
   - А вот еще что, - спросил я, - почему у вас, монахов, у всех рясы разноцветные? У тебя с товарищем рясы красные, у пацана, что на часах стоит - коричневая, у этого, - я показал на раздетый труп, - серая была?
   - Коричневая раса - послушник или чернец, стало быть, - Степан говорил с крайне удивленным выражением, видимо, он объяснял мне азы, известные здесь каждому ребенку, - черная - монах-воин, серая - монах-келейник, фиолетовая - меч господень.
   - А красная?
   - Красная - плеть господня.
   - Палач, что ли? И много вас тут таких плетей?
   - Да почитай, что вся обслуга тюремная.
   - А серые - это следователи?
   - Следователи носят серое или черное.
   - Понятно...
   Второй палач резко сел и его обильно вытошнило.
   - Надо бы его вытащить отсюда, да к врачу, - сказал я, - жалко человека.
   - Разве ты умеешь решетку поднимать?
   - Нет. А ты?
   - Кто бы мне слово доверил... Нет, не вытащить нам его. Да и зачем? Все одно не жилец.
   - А если волшебством там или молитвой...
   - Кто же ради него бога просить станет? Нет, Андрюшка теперь не жилец, ты его славно приложил.
   - А что мне делать оставалось?
   - Не дергаться. Ты уж извини, добрый человек, но ты тоже уже не жилец. Знаешь, что за убийство келейника бывает?
   - Видел уже. Всю деревню вырезают.
   - Вот именно. Ты бы лучше поясок от рясы взял бы да и повесился бы. Чего тебе терять, душа все равно загублена, а так родных спасешь.
   - До моих родных им не добраться.
   - Зря ты так говоришь. Устроят тебе зеленый лист - сам все и расскажешь. Только не будет тебе зеленого листа, для тебя и дыбы хватит, ты уж поверь мне.
   - Добрый ты.
   - Какой есть.
   В конечном итоге мы со Степаном подтащили Андрюшку к решетке, что вызвало у Семки очередной приступ ужаса, но уже не столь впечатляющий. Привыкает парень. Я привалился к стене, палачи разместились напротив и мы принялись беседовать о всякой всячине, коротая время. Вначале я пытался что-нибудь выяснить о том, что представляет собой эта тюрьма и как отсюда выбраться, но палачи отвечали неохотно, да и сам я быстро уразумел, что выбраться отсюда можно только чудом. Интересно, почему мне совсем не страшно? Крест?
   Ага, подтвердил крест, я дал твоему страху пройти сквозь тебя. Зачем тебе страх?
   "И то верно", - подумал я, - "Зачем мне страх?" И рассказал палачам анекдот про влюбленную парочку, высококультурную маму девочки и вареный фаллоимитатор. История понравилась и повлекла за собой дискуссию о месте и роли фаллоимитаторов в жизни общества, и когда на лестнице зазвучали шаги, все, кроме несчастного Андрюшки, пребывали в замечательном расположении духа.
  

14.

  
   На этот раз по мою душу явилась целая делегация аж из семи человек. Возглавлял ее неизвестный мне щуплый седобородый монах в черной рясе и с высоким клобуком на голове. Я уже знал, что такой клобук - признак высокого чина, вроде лампасов. Несмотря на астеническое телосложение, двигался монах удивительно плавно, он сразу напомнил мне Усмана и я подумал... много чего я подумал, целый хоровод неоформленных мыслей прокрутился в моей голове, но сейчас не время думать, потому что сейчас решится моя судьба.
   Черного монаха сопровождали двое предыдущих посетителей, а также целых четыре меча господних в фиолетовых рясах. Судя по тому, как Степан с Семкой вытаращили глаза при виде этой картины, ко мне начали относиться серьезно.
   Дальняя решетка подпрыгнула и взлетела вверх, как будто под ней взорвали маленький пороховой заряд. Монах в черном шагнул в освещенное пространство, Семка мгновенно вытянулся в струнку, сложил руки по швам и начал рапортовать:
   - Владыка! За время моего дежурства случились следующие происшествия. По приказу и в сопровождении отца Афанасия из следственного отдела брат Андрей и брат Степан, - он указал на палачей, которые тоже стояли по стойке смирно, точнее, брат Степан стоял, а брат Андрей пытался, - доставили в камеру для допросов вот этого чернокнижника. Потом отец Афанасий позвал братьев, был слышен шум драки, а потом сюда вышел чернокнижник в рясе отца Афанасия. Я поднял тревогу и сюда явились отец Амвросий и отец Авраам...
   - Я докладывал дальнейшее, - перебил Семку отец Амвросий.
   - Ничего-ничего, - отмахнулся владыка, - я послушаю еще раз. Продолжай, отрок.
   - Отец Амвросий и отец Авраам, стало быть, - продолжил отрок, - так вот, они явились и хотели сомлеть чернокнижника, и он вроде как сомлел, но отец Авраам сказал, что он притворяется. И тогда они ушли. А чернокнижник встал, и получилось, что он и вправду притворялся. А потом он ушел и вернулся с братьями, сидел здесь и рассказывал похабные байки.
   - Что с Афанасием? - спросил владыка.
   Семка перевел взгляд на Степана и тот ответил:
   - Убит. Кулаком в нос.
   Владыка задумчиво посмотрел на меня.
   - А ты, чернокнижник, силен драться, - сказал он.
   - Я не чернокнижник, - возразил я.
   - А кто же ты? Может, у тебя духовное звание есть?
   - Нет.
   - Может, ты и словом не владеешь?
   - Не владею.
   - Может, и клятву принесешь?
   - Может, и принесу.
   - Принеси.
   Я глубоко вздохнул и размеренно проговорил:
   - Клянусь отцом и сыном и святым духом, что не владею словом.
   - Божьим словом, - поправил владыка.
   - Божьим словом, - согласился я. - А если я сейчас солгал, пускай умру на месте.
   Я не умер. Владыка удивился.
   - А почему на тебя слово не действует? - спросил он. - Неужто амулет?
   - Амулет, - согласился я и продемонстрировал крест.
   Владыка так и впился глазами в мой крест, он даже чуть не подпрыгнул на месте от возбуждения.
   - Святой крест, - выдохнул он. - Ребята, - он оглянулся назад, на фиолетовых, - вперед.
   Фиолетовые монахи выступили вперед. Двое вытащили откуда-то из-под ряс увесистые булавы, третий - кистень, четвертый - нунчаки.
   Кажется, это конец, сообщил я кресту.
   Посмотрим, напряженно ответил крест. И добавил после едва уловимой паузы: Попробуй открыть в себе внутреннюю силу. Почувствуй ее и она пребудет с тобой... чего ты ржешь?
   Я не ржу... я просто вспомнил ... неважно.
   Это важно! Соберись!
   Решетка прыгнула вверх и Степан отступил назад, явно не желая лезть в драку. Фиолетовый монах с нунчаками выступил вперед и встал в стойку, вроде бы совершенно не опасную, но как раз этим и опасную, потому что я никак не мог понять, откуда может последовать удар. А если даже я угадаю движение... всегда есть шанс прорваться на ближнюю дистанцию, где оружие не играет большой роли... если у этого типа не спрятан нож где-нибудь в потайном кармане рясы... а что тогда делать? Сдаваться? Этот фокус второй раз не пройдет, они уже знают, на что я способен. Тогда что? Сила? Попробуем ее почувствовать...
   - Стоп! - крикнул владыка и монах с нунчаками послушно отступил. - Ты! Ты владеешь словом! Почему ты жив?
   Я сделал глупое лицо и пожал плечами.
   - Вам виднее, владыка, - сказал я.
   Владыка сделал задумчивое лицо и стоял так несколько секунд.
   Он атакует. Я накапливаю энергию, сообщил крест, чувствуешь?
   Нет.
   Владыка сложил руки в молитвенном жесте и что-то зашептал.
   А теперь?
   Нет.
   В воздухе из ниоткуда сформировалась шаровая молния. Запахло озоном. Я что-то почувствовал и немедленно толкнул это что-то в сторону врага. Молния взорвалась с негромким хлопком, запах озона стал нестерпим, но больше ничего страшного не произошло.
   - Почему ты не атакуешь? - спросил владыка.
   Я ответил вопросом на вопрос:
   - Разве у меня есть шансы?
   Теперь настала очередь владыки пожимать плечами.
   - Если ты поклянешься никому не причинять вред в этом здании, и не пытаться покинуть его, я позволю тебе выйти из этого коридора, - сказал он.
   - Даже если меня будут пытать? - уточнил я.
   - А ты, что, хочешь гарантий?
   - Конечно.
   Владыка состроил зверское лицо и уставился на брата Андрея, беззвучно шевеля губами и делая руками странные жесты. Брат Андрей перестал стонать и встал на ноги, тупо озираясь по сторонам. Его движения замедлились, лицо стало неподвижным, взгляд остановился, а потом я заметил, что его тело становится полупрозрачным.
   За секунду до конца молитвы - бей! - предупредил меня крест.
   Кого? Андрюшку?
   А кого же еще? И ни в коем случае не пропусти удар! Приготовься... три... два... один...
   Я совершил эффектный разворот на одной ноге и влепил второй ногой звонкую затрещину в голову того, что раньше было Андрюшкой. Голова лопнула, как мыльный пузырь. Владыка тяжело перевел дыхание.
   - Ты уже дрался с призраками? - спросил он.
   - Нет.
   - Тогда откуда ты узнал, что... ну-ка, покажи мне свой крест!
   Крест хихикнул и вложил в мое сознание забавный мыслеобраз.
   - Сначала принеси клятву, - сказал я, - что не причинишь мне вреда и не будешь ограничивать мою свободу.
   - Ты не оставляешь выбора, - вздохнул владыка.
   Он что-то прошептал и резко взмахнул руками. Двое фиолетовых бойцов, вооруженных булавами, качнулись, взмыли в воздух и поплыли ко мне, как будто вокруг них чудесным образом установилась невесомость. Впрочем, почему "как будто"?
   Стихия воздуха, констатировал крест, ну что ж, подобное лечится подобным.
   И сообщил мне мое первое слово.
   Я не делал никаких движений и не произносил никаких слов, все необходимое свершилось в моем мозгу или душе или как там оно называется. Что-то злое и безумное в мгновение ока сформировалось внутри меня и передалось по невидимому каналу одному из летящих монахов. Он взревел, взмахнул булавой и ринулся на своего собрата, тот увернулся, и жертва моего заклинания со всего размаху впечаталась головой в каменную стену и рухнула на пол. Что-то много сегодня черепно-мозговых травм.
   - Я готов принести клятву, которую ты просишь, но только с ограниченным сроком действия, - заявил владыка, вытерев пот со лба, - только до полуночи.
   - До завтрашней. В смысле, сутки и еще сколько-то времени.
   - Хорошо. Я не буду ограничивать твою свободу и не буду причинять тебе вреда до тех пор, пока ты не причиняешь никому вреда и не покидаешь это здание, либо до следующей полуночи, смотря что наступит быстрее. Такая формулировка устраивает?
   - Устраивает.
   - Теперь твоя очередь.
   - Я не буду никому причинять вреда в этом здании до тех пор, пока никто не причиняет вред мне и не ограничивает мою свободу, либо до завтрашней полуночи, смотря что наступит быстрее.
   - Заканчивай.
   - Сначала ты.
   Владыка глубоко вздохнул и произнес:
   - Если я нарушу свою последнюю клятву, пусть я умру на месте.
   Я повторил его слова слово в слово.
   - Вот и хорошо, - сказал владыка. Ближняя ко мне решетка взлетела в потолок. - Пойдем, нам нужно многое обсудить.
   И мы пошли.
  
   Дальнейшее удалено по просьбе издательства ЭКСМО в связи с возможным переизданием.
Оценка: 6.07*40  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арсенов "Сен.Следующий шаг" Е.Руденко "Незримого начала тень" В.Горъ "Проклятие короля" Е.Ковалевская "Клирик" В.Пекальчук "Долина смертных теней" С.Бадей "Верить предсказанному?" Я.Тройнич "Леди-жрица" И.Дравин "Чужак.Мэтр" А.Афанасьев "Подлецы и герои" К.Измайлова, А.Орлова "Пятый постулат" П.Миротворцев "Искусство Мертвых" В.Рощин "Команда ликвидаторов" Д.Север "Бордо,Рокфор и Шаризо" Ю.Погуляй "Братство Чародеев" Н.Щерба "Часодеи.Часовое сердце" О.Батлер "Моя маленькая Британия" А.Спесивцев "Атаман из будущего.Огнем и мечом" А.Михалев "Московская магия.Первая волна" В.Поляков "Мистик" К.Запорожан "Темный Город" Н.Бульба "И осталась только надежда" Р.Витич "Код Альфа" Н.Кузьмина "Попала!" Ш.Врочек "Рим.Кн.1.Последний легат" Д.Манасыпов "Район.Возвращение" С.Малицкий "Пагуба" А.Колентьев "Радиоактивный ветер" А.Нейтак "Контрмеры" Ю.Фирсанова "Час Д" Ю.Иванович "Нирвана" В.Кононюк "Шанс?Параллельный переход"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"