"Как-то выстроили нас, всю дневную смену, и какой-то
приезжий обер-лейтенант говорит через переводчика:
"Кто служил в армии или до войны работал шофером,- шаг вперед!"
Шагнуло нас семь человек бывшей шоферни. Дали нам
поношенную спецовку, направили под конвоем в город Потсдам.
Приехали туда, растрясли нас всех врозь. Меня определили
работать в "Тодте" - была у немцев такая шарашкина контора по
строительству дорог и оборонительных сооружений... ...Возил я
на "оппель-адмирале" немца-инженера в чине майора армии."
(М. Шолохов "Судьба человека")
"В судьбе нет случайностей; человек скорее создает,
нежели встречает свою судьбу."
Солнце заглянуло в щель между бархатными портьерами и разбудило Владимира Петровича. Он посмотрел на циферблат наручных часов и отбросил одеяло. После долгих месяцев окопной жизни домашний уют австрийского городка казался раем, и ещё вчера капитан Смирнов встречал рассвет младенчески счастливой улыбкой. Ещё вчера...
А сегодня всё было не так. Всё вызывало раздражение. И дело даже не в том, что за три года войны капитан успел отвыкнуть от канцелярской тягомотины, связанной с допросами, протоколами, очными ставками и прочей ерундой. Да, долгое время всё это оставалось в прошлом, в том далёком сорок первом году, когда он был оперативником угрозыска Сталинградского УНКВД. Насколько приятнее, несмотря на зимний холод и осеннюю слякоть, невзирая даже на куда больший риск, а возможно и благодаря этому риску, было то, чем Смирнов занимался три последних года - войсковая разведка.
Выйти с группой в поиск, захватить языка - вот настоящая жизнь! А здесь ещё хуже, чем в угрозыске. Там хоть сама ловля жуликов удовольствие доставляла, а тут - как в выгребной яме купаешься. С утра до вечера серые от страха лица. Испуганные, заискивающие глаза. И в каждом взгляде вопрос: что же ты хочешь услышать от меня, следователь фильтрационного лагеря? Ну, намекни, чуть-чуть! А дальше я уж сам....
Приспособленцы [1] чёртовы! Впрочем, чему удивляться, выжили-то большей частью те, кто по той или иной причине попал на особое положение. "Общие работы" - каменоломни, осушка болот и укладка бетона - в девяносто девяти случаях из ста означали скорую и мучительную смерть... Тянуть такую лямку на лагерной баланде можно от силы месяц-другой. Дольше продержаться удавалось считанным единицам... Будь его воля, капитан не стал бы цацкаться даже с теми, кто, унижаясь и подличая, черту, отделявшую малодушие от предательства, всё же не переступил. А уж агенты-стукачи и сотрудники лагерной администрации, служившие немцам за дополнительную порцию жратвы и мизерный набор привилегий, ничего кроме гадливости у Смирнова не вызывали... Но он хорошо понимал, что вторые, кроме презрения и ненависти, заслуживают ещё и немалых сроков, а первых после проверки нужно будет выпустить. Если, конечно, те вернулись сами, а не по "просьбе" какой-либо из западных разведок...
И это была ещё одна проблема: согласно полученной ориентировке американские, английские и (в меньшей степени) французские спецслужбы ставили перед особо замаранными фашистскими агентами условие: согласишься сменить хозяев - зашлём в Союз с чистыми документами, откажешься - поедешь на верный расстрел с теми бумагами, что есть в германской картотеке. И потому приходилось в равной степени присматриваться ко всем без исключения, даже к тем, кто на первый взгляд никаких подозрений не вызывал.
Смирнов прекрасно понимал, что копаться во всём этом необходимо. Сознавал он и то, что борьба разведок, как бы ни распинались на конференциях дипломаты, не прекращается ни на секунду. И среди тех трёх с лишним тысяч бывших лагерников, что лежат сейчас в бараках, ожидая своей участи, есть и затаившиеся гитлеровские прихвостни, и "засланцы" западных "друзей"... Отделить их от остальной массы освобождённых узников - его прямая обязанность, его долг. И никуда от этого не денешься!
И чем яснее капитан это понимал, тем меньше у него было оснований ненавидеть свою работу, и тем больше поводов презирать себя. Свою дефектную логику, не позволяющую справиться с порученным делом, а также - глупую и доверчивую интуицию, не способную подсказать в решительный момент ничего путного...
Сейчас его появления на работе с нетерпением ждали горы бумаг и помощники-переводчики, но больше всех маялись закреплённые за капитаном "подопечные", те, чьи дела он обязан разбирать максимально быстро, но справедливо, по закону и, что ничуть не менее важно, по совести... А документы на них - только немецкие и американские. К тому же ещё и неполные... Попробуй, разберись теперь: какие случайно утеряны, а что уничтожили специально. Уцелевшие же бумаги в существенной своей части - Смирнов это понимал - могли быть искусными подделками. Вот и крутись, как знаешь!
Капитан открыл окно и выглянул на улицу. Холм, на котором раскинулся городок, купался в лучах весеннего солнца. Неподвижный утренний воздух здесь наверху был настолько прозрачен, что офицеру, привыкшему к пыли дорог и пороховой гари, он казался сейчас нереальным, даже - таинственно-сказочным. Светящее не по-утреннему солнце сразу же нагрело правую щёку и тыльную сторону ладони, которой капитан прикрыл глаза от слепящего света. Озорные лучики отражались от поверхности влажных молодых листьев лип и дубов, искрились бриллиантовыми высверками на капельках утренней росы. Отблески отсвечивали и на проводах высокого напряжения, тянущихся в долину вдоль обсаженного каштанами шоссе.
А ниже, в самой долине, белоснежной чуть шевелящейся стеной стоял плотный туман. И за это Владимир Петрович был ему благодарен. Потому что под туманом скрывался огороженный тремя рядами колючей проволоки ненавистный капитану концлагерь. В хорошую погоду Смирнову всегда казалось, что расчерченное утоптанными дорожками и заполненное идеальными прямоугольниками бараков пространство, несмотря на изгнание прежних хозяев, продолжает источать безжалостную ауру смерти. Чувствовать себя одним из тех, кто дает возможность этой адской обители, пусть на время и не в полную силу, но всё же заработать снова, было очень неприятно...
И дело тут не только в личных ощущениях! Содержание освобождённых американцами узников в бывшем фашистском концлагере капитан Смирнов считал идеологически вредным, о чем отправил уже две докладные, ответа на которые до сих пор так и не получил.
Вчера вечером он составил третью, предельно жёсткую и резкую. Извёл гору бумаги, изо всех сил стараясь убедить начальство в правоте своих доводов. Покинул кабинет, конечно, далеко за полночь - оттого и проснулся позже обычного. А опаздывать на работу капитан не привык. И сейчас, закончив бриться, он сразу же спустился во двор. "Позавтракаю в кабинете, - подумал Владимир Петрович, - не барин, чай..." Тряпкой, взятой из дома, Смирнов обтер покрывшееся росой сиденье мотоцикла, потом бросил мокрый комок в коляску и дёрнул ногой рычаг. Двигатель завелся сразу...
Капитан вздохнул, сел в седло и вывернул руль в сторону клубящегося тумана. "Чёрт бы побрал эту дурацкую работу! - подумал он. - Ну, что стоило долбаным союзникам всучить этот хренов эшелон какой-нибудь другой армии..."
Но не в самом эшелоне было дело, точнее - не только в нём... Всё это - присказка. Фон, так сказать... Общая ситуация. Главная причина раздражения капитана состояла в том, что солдат, вызванный сегодня для повторного допроса первым и наверняка уже ожидавший в предбаннике, вчера утром произвёл на Смирнова самое благоприятное впечатление.
Он не юлил и не заискивал, не пытался вспомнить о довоенных заслугах и былых связях в верхах. На вопросы отвечал спокойно и обстоятельно. В показаниях не путался. В общем, если кого-то по первому впечатлению капитан и готов был выпустить сразу, так это его - невысокого, исхудавшего до прозрачности, несмотря на два месяца усиленной американской кормёжки, флегматика с равнодушным веснушчатым лицом и грустными голубыми глазами...
Но с тех пор, увы, многое изменилось...
Через сорок минут капитан был уже в кабинете. Прошёл он туда сегодня через боковую дверь, не связанную с общим коридором. Зачем она понадобилась прежнему владельцу-эсэсовцу, Смирнов не знал. Да и не задумывался... А сам следователь не хотел лишний раз встречаться глазами с этим бывшим военнопленным, ожидавшим в коридоре его вызова.
В кабинете капитан вздохнул, вынул из стола папку, ещё раз посмотрел медицинское заключение, которое получил вечером от врачей... Что и говорить? Медики абсолютно правы! А а он, капитан Смирнов - идиот. Нет, хуже - слепой и доверчивый кретин!
Но сколько ни пытайся отсрочить тягостную минуту, а допрос начинать надо. Смирнов выглянул в коридор:
- Заходите, Васин, - сказал он нарочито нейтральным голосом.
Владимир Петрович обращался с подследственными только на "вы", чем несказанно удивлял своих новых коллег. Допрашиваемых это на какое-то время расхолаживало, некоторые с ходу решали, что из следователя-тетёхи можно вить верёвки любой толщины и формы... Тем сильнее было их разочарование...
Смирнов, как и полагалось в таких случаях, главный козырь решил приберечь напоследок, а для начала половить этого, как теперь выяснилось, "жука" на мелких противоречиях.
- Скажите, Игорь Михайлович, откуда у вас новые бриджи?
- Американцы подарили, - спокойно ответил тот, уперев, как и вчера, равнодушный взгляд в подбородок собеседника.
- Странно, почему именно вам? За что?
- Мои штаны армейские совсем разваливались.
- Вот так, за два месяца, напрочь и развалились?
Вопрос помимо воли капитана прозвучал недоверчиво-подозрительно, но на Васина новые нотки в голосе следователя видимого впечатления не произвели.
- Почему за два? - едва заметно пожал плечами солдат. - Они и раньше такими были.
- А немцы вас не приодели?
Вместо того чтобы рассказать, как он отказывался переодеваться в арестанскую робу из идейных соображений, до последней возможности сохраняя советскую форму, символ принадлежности к любимой Красной Армии, Васин неопределённо пожал плечами.
- Нет...
Ещё вчера Смирнова обрадовал бы такой краткий ответ, теперь он вызывал лишь дополнительное недоверие. Но зацепиться было не за что...
"Ладно, - подумал капитан, - ты у меня сейчас стряхнёшь с морды это долбаное равнодушие!!! Как миленький стряхнёшь!!!"
- А скажите, Васин, аппендицит вам тоже американцы вырезали? Наш хирург говорит: очень профессионально шов положен. Прям - виртуозно!
Глаза следователя впились в лицо сидящего напротив человека. Не может быть, чтобы этот вопрос оставил его равнодушным. Шву, по словам врачей, около года. Плюс-минус месяц. От силы полтора... А это значит, что к американцам он никакого отношения не имеет.
- Нет, операцию мне врач в немецком лагере делал. В июне 44-го.
- Какой врач? И откуда он взял инструменты?
- Так, лагерный... Как бок прихватило, значит, я пару дней крепился, терпел. А потом Фёдорыч, фельдшер бывший, сосед по нарам в бараке, мне и говорит: "Аппендицит это, Михалыч; хана тебе, выбирай: пойдёшь сдаваться - сразу кончат, а ждать будешь - в муках умрёшь". Ну, я на построении ничего говорить не стал, а после - сразу в медпункт: так, мол, и так...
- Ну, продолжай... - история становилась настолько неправдоподобной, что Смирнов от неожиданности даже перешёл на "ты".
- Ну, а врач лагерный осмотрел меня и велел к операции готовить...
- Стоп! Какой врач? Немецкий? Тот, что по утрам выбраковку делает?! Полчаса назад он бы тебя с прорвавшейся мозолью в газовку направил, а тут вдруг аппендицит взялся вырезать?! И заметь: без хорошего наркоза такой шов не уложить! Это мне наши медики совершенно определённо сказали, и я им верю! Ну?!
- А что, ну?! Когда меня к столу привязали и укол вогнали в вену, думал, всё уже... Ещё порадоваться успел, что чисто наш Хмурый Ганс убивает, без лишних мучений, значит...
- Вот даже как?! Ну-ну, ври дальше!
- А как в себя пришёл, удивился. Ну, а врач присел рядом и говорит: "Ты потому живой ещё, что не просил ничего и не предлагал. Значит, подлости лагерной в тебе нету. Теперь посмотрим, есть ли душевная сила, которая любовь и верность друзей к человеку привлекает. Если будет бригада большую часть нормы твоей выполнять, останешься жить. А нет - значит, был недостоин..."
- Странный разговор. Бред сумасшедшего напоминает...
- Он так и говорил: "Почти все мы, кто в лагерях живёт - умалишённые... И те, кто сидит, и стерегущие. Сохранивший разум не выживает..."
- И что, он тебе именно так объяснил свои действия? И когда только успел столько нафилософствовать?!
- Да... Пару раз на осмотры вызывал. Глядел, как шов срастается. Ну, и за жизнь, значит, беседовал...
- Стоп! А на каком языке? Ты так хорошо немецкий знаешь?
- Нет. Он, вроде как, из Риги родом. По-русски хорошо говорил, правда - с акцентом.
- Допустим, так... Ну, и что же он тебе ещё сказал?
- Сказал, что всех, кто нутром с лагерями связан, убивать нужно. И придумавших эту гадость, и узников, и охрану. Потому что дух у них сгнивший, а это заразно. И нельзя ту заразу на волю выпускать. А затем, как американцы к городу подошли, у себя в кабинете застрелился...
- Ладно, изложи всё это письменно и иди к себе...
Васин спокойно водил пером по бумаге, укладывая размашистые буквы ровными чёткими рядами. А капитан не мог прийти в себя от его наглого вранья! Подумать только - эсэсовец, отправивший в печи тысячи, возможно - десятки тысяч, ведёт себя как экзальтированная барышня! Кто в такой бред поверит?
Смирнов выдвинул правый ящик. Вспомнил, что вчера бросил курить, попытался резко задвинуть на место, и выматерился. Ящик заело. Он не желал двигаться ни вперёд, ни назад.
- Да чтоб тя... - рявкнул капитан. - А потом ещё полдня крутило и дёргало!
Васин удивлённо вскинул глаза.
- Да не тебе я! - отмахнулся Смирнов. - Фашистской мебели! Саботирует, зараза!
- Это не немецкая работа, - спокойно пояснил солдат. - Франция или Голландия. Середина восемнадцатого века, примерно... Если позволите, могу посмотреть.
- А ты что - столяр?
- Ага, до войны краснодеревщиком был...
- И где работал?
- В Москве, в мастерской реставрационной.
- Что ж ты там делал?
- Да, много всякого-разного, всё больше по дворцам и музеям, - пожал плечами Васин.
- По каким ещё дворцам? - не понял капитан.
- Останкино, Кусково, Архангельское - все и не перечислить... Наша бригада даже в Кремле работала: один раз в Георгиевском зале, второй - в Грановитой палате.
Пока капитан изумлённо таращился то на солдата, то на вставший намертво ящик, Игорь Михайлович успел обойти стол и присесть на корточки. Он чуть шатнул всю конструкцию и... о чудо: одним ловким движением вынул ящик из стола.
- Фонарик есть? - спросил он капитана.
- Вот, - протянул тот, слазив в карман висящего на вешалке плаща.
- Так, ага... Понятно. Это у них направляющая прошлый раз отвалилась, а когда на место её ставили, кверх ногами привинтили. Отвёртку дайте! Я с такой криворукой починкой у американцев сталкивался...
- Это они... за ремонт тебе штаны офицерские подарили?
- Ну, да... после ремонта.
- А в лагере у немцев кем был?
- Так, я же вчера говорил: каменотёсом...
- Руки покажи!
Васин поднял вверх ладони. Мозоли на коже больше напоминали роговые пластины.
- А что так?
- Да, как сказать? Не тянуло меня там столярничать...
Смирнов взял со стола исписанные Васиным листы. Прочитал, выглянул в окно. Туман клочьями поднимался от земли, открывая стены ближайших бараков. Владимир Петрович почесал переносицу и перевёл взгляд на закончившего чинить стол солдата.
"А ведь такому спецу даже унижаться не надо! - вдруг подумал капитан. - Достаточно было один раз шагнуть вперёд, когда столяров выкликали. Это сколько же ты, мастер, зуботычин вытерпел? Какое число плёток и дубин по спине твой погуляло? Как часто сознание от голода терял? Каждый вечер - порка за любую провинность, а то и просто по прихоти мерзавца-капо! Каждое утро - отбраковка ослабевших! И всё это добровольно?! Только потому лишь, что тебя на фрицев столярничать не тянуло..."
Запрос по месту работы уйдёт уже сегодня, но в ответе капитан не сомневался. Даже того, что он видел сам, достаточно для однозначных выводов. "Ну, а разведка американская? - спросил себя капитан, и тут же ответил. - Глупости, они к человеку с таким шрамом и близко не подошли бы! Зачем мудрым янки агент в Надымском лагере? Да и не в одном шраме дело! Человека, столько мук добровольно претерпевшего, даже идиот вербовать не возьмётся - дохлое это дело, коню понятно..."
И пусть то, что Смирнов собирается сделать - совсем не по инструкции. Но остановиться он уже не мог. Капитан принял решение и готов был отвечать за него перед кем угодно...
- Игорь Михайлович! Не в службу... растопите камин, знобит что-то с утра, - протягивая бумаги Васину, попросил Смирнов. - А я пока протокол оформлю, как полагается...
Через полчаса рядовой Васин собирал в полученный на складе вещмешок свои нехитрые пожитки. В кармане потрепанной гимнастёрки лежало оформленное по всем правилам направление в нестроевую часть. Демобилизовали его в декабре 1948 года. В мастерскую свою Игорь Михайлович вернулся, но только как полировщик. За резьбу по дереву он больше не брался - разбитые кайлом руки для тонких работ стали совершенно непригодны... В сентябре 1958 года Игорь Михайлович Васин умер от рака желудка в одной из московских больниц.
Капитан Смирнов Владимир Петрович в феврале 1946 года был уволен из армии и направлен на усиление кадров УНКВД Станиславской области [2]. Немецкая пуля калибра 7,92 мм пробила ему голову в ночном бою с отрядом УПА [3] в апреле 1948 года недалеко от города Калуш. На следующий после его гибели день из министерства [4] пришёл приказ о присвоении В.П.Смирнову звания майора госбезопасности.
_____________________________________________________________________________________________________________________
[1] - хотелось бы подчеркнуть, что автор, в отличие от капитана Смирнова, не получал ориентировок руководства, направленных на усиление бдительности офицеров спецслужб и повышенние у них служебного рвения, и поэтому (а также и по некоторым другим причинам) далеко не во всём согласен с героем своего рассказа...
[2] - современная Ивано-Франковская область Западной Украины
[3]- "полная независимость" Украинской Повстанческой Армии не помешала её руководителям загодя получить от германского командования оружие и боеприпасы, которых хватило потом на несколько лет партизанской войны
[4] - к этому времени соответствующий Комиссариат не только переименовали в Министерство, но и разделили на МВД и МГБ