# Наше имя - война

Витич Райдо

Одним файлом, последняя версия.

Райдо Витич

Наше имя - война

"Допустим, мы проиграем, но рано или поздно найдется юнец, который наденет каску отца, выйдет на улицу и вскинет руку. И все начнется сначала".

Обер-лейтенант СД Ольце.

Всем тем, кто погиб.

Всем тем, кто выжил - с низким поклоном от потомков.

Пусть говорят: ушло, и безвозвратно. Не верь, нельзя.

Забудешь - вычеркнешь себя.

Райдо Витич

От автора


Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года и закончилась 9 мая 1945 года. Даты известные нам с детства, со школы. Но многие ли из нас изучая сухую историческую справку о тех днях, задумывались, как прожиты эти четыре года теми, кто тогда "ковал победу". Теми, кто был там, тогда.

Их простые лица давно стерты памятью, их дела позабыты, их мечты погибли в огне того времени безвозвратно. Никто не вспомнит, как они любили, на что надеялись, чем жили и дышали, что хотели от жизни и что получили. Все порывы, чаянья, горести, страдания, радости и стремления целого поколения улеглось в безликую историческую справку с четкими датами от и до. В них мальчик скрипач, попавший в топку Заксенхаузена, в них будущая мать, что не ведала иной радости, чем быть хорошей матерью и женой, а попала на стол в фашистскую лабораторию и лишилась дитя, лишилась будущего. В них роты солдат, что полегли в наступлении, и слезы их матерей, никогда больше не обнявших своих детей. В них умирающий на глазах матери от голода ребенок и любимая женщина, погибшая на глазах мужчины во время налета. В них миллионы семей, раскиданных по всем странам, по небу и земле; сироты, вдовы, вдовцы. В них слезы и смерть, боль и шок, в них страх и безысходность. И кто вспомнит, кто сможет или захочет представить, что чувствовал мальчик перед тем, как его сожгли, что чувствовала мать, которую лишали дитя, что чувствовал десятилетний мальчишка, стоя над убитой при налете семьей. Об этом ничего нет в датах. Об этом уже не хотят помнить даже потомки узника Бухенвальда, застенков гестапо, воина, прикрывшего собой немецкую девочку, парня, что в свои девятнадцать лег под танк у деревни Крюково.

Их нет уже с нами, и кажется, можно поставить точку, отодвинуть дела давно минувших лет. Но можно ли? Правильно ли? Война, какой бы она не была, где бы не шла, ради чего бы не вмешивалась в жизни - останется войной. В ее топке гибли и гибнут люди не имеющие ни малейшего отношения к политике. Они выполняли свой долг, не думая о выгоде, строе в котором живут, политических течениях. Они жили, они пытались выжить эти четыре года и хоть что-то сделать для Родины, что была и останется незыблемой, сколько бы поколений не прошло, сколько бы глав правительства не сменилось, какие бы социальные, исторические или политические катаклизмы не прошли над нашими головами. Для кого-то она олицетворяла "отца народов", для кого-то отобранное под нарком имение предка, а для кого-то улыбку матери, смех сестренки, уют и покой родного дома, радость близких, молоденькую поросль деревцев во дворе. Все то, что греет и нас с детства, оставляя привкус тех запахов и звуков, что не стирает память и с годами, как вечный огонь маяка проносит над любыми бурями и жизненными невзгодами, согревая одним фактом - было, есть.

Ради этой частички душевного тепла стоит жить, а придется, стоит и умереть. И выбор тут у каждого свой, и судить о нем не нам, а вот помнить - и нашим детям. Ведь все что у нас есть сейчас, неважно - считаем ли плохим, хорошим - есть благодаря тем, кто сдержал тогда натиск фашистов, жизнью своей заплатив за наши жизни.

Они стали историей, как когда-нибудь историей станем и мы. И хотим ли мы себе, той памяти и того отношения, которыми отвечаем своим предкам?

Они отстояли право называться человеком, отстояли право жить, не ведая ужасов фашизма, и подарили его нам. Но сохраним ли мы его, окажемся ли достойными звания человек - судить уже нашим детям, как мы судим своих дедов и прадедов.

Пролог

...Мне часто кажется, что в те злые, жестокие годы мы и прожили свои жизни, все, без остатка. Сколько было отмеряно лет - уложились в те кровавые четыре года.

Все, что было до, лишь подготовка, стадия, подобная митозу насекомого, готовящегося из куколки превратиться в бабочку. Все что после - анабиоз, в котором лишь сны о тех годах, лишь память об ушедших днях, павших товарищах, лютой ненависти и чистой любви, о верной дружбе. И самые высокие идеалы, и самые низкие пороки - там. Здесь лишь их фантомы, которым неважно наше уважение, как и не страшно презрение.

Для мертвых это уже не имеет значения, но живым необходимо вдвойне, нет - втройне - за них, за себя и за тех, кто будет после нас.

Чтобы не угасла память о героях, о простых, опаленных войной судьбах, множество которых объединено и отображено в одном скорбном лице изувеченной фашизмом нации. Родина-мать: черный платок, покрывающий в двадцать лет поседевшие волосы, телогрейка на теле, что рождено для любви и материнства, но отдано в рабство титаническому труду в духоте заводских цехов, в копоть и дым сталеплавильни, в боль, крик и кровь агонирующих бойцов мед санбата, в голод, боль и страх фашистского плена.

Но каким бы не рисовался данный образ любому человеку, имя его останется неизменным, тяжелым как могильная плита мемориала, одухотворенным и строгим, как лицо победителя и освободителя - простого солдата.

Имя его - война...

Часть 1

Равностояние

## Глава 1

"Широка моя страна родная,

много в ней лесов полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

где так вольно дышит человек" -- надрывался репродуктор на вокзале.


Жара стояла неимоверная. В этой парной на перроне слова песни перекрывал гул голосов, сутолока и суматоха, гудки, объявления об оставленных вещах или прибытии поезда.

Лена тщательно прятала страх под веселый щебет и легкую улыбку восторга, который жил в ней наравне с волнением. Впервые она уезжала от родных, далеко-далеко, в Брест. И пусть с самой близкой подругой-одноклассницей, все равно - одна, без сестры и брата, без присмотра взрослых. И, конечно, было немного страшно уезжать одной, но в тоже время замечательно осознавать себя взрослой, самостоятельной в пятнадцать лет.

Ее подруга Надежда, похоже, полностью разделяла состояние Лены, но вела себя более непринужденно, оглядывая окружающих, не боясь прямых взглядов в лица военных, взрослых мужчин и женщин, провожающих и отъезжающих. Лена же не могла себе позволить подобного и втайне завидовала Вильман, еще не севшей в поезд, а уже чувствующей себя взрослым опытным человеком. Впрочем, наверняка Надежда вела бы себя по-другому, если б и ее пришли провожать. Но случилось, как случилось - из провожающих девушек на отдых была лишь старшая сестра Лены, тезка подруги - Надя.

Она хмуро поглядывала на своих пока еще подопечных и то и дело вздыхала:

-- Все взяли?

-- Да, да.

-- Не беспокойтесь, Надежда Григорьевна, с нами все будет в порядке. Мы уже взрослые, комсомолки! -- для Надежды факт вступления в комсомольскую организацию был неоспоримым доводом к тому, что они окончательно повзрослели и теперь являются полноценными членами советского общества. И могут, и должны, и будут!

Но Надя ее мнения не разделяла, и, хмуро окинув взглядом проказницу, лишь в сотый раз вздохнула:

-- Ну да, ну да... Анна Леонидовна-то где? Почему тебя никто не провожает?

-- А мама не может прийти, она на работе, и папа, а братья футбол гоняют, не до меня им. Да и что провожать, не маленькая уже. Дома простились. Потом с телеграфа позвоню...

-- Вот-вот, чтобы мы не беспокоились, обязательно позвоните, как приедете. Все-таки глупая это затея, ехать в Брест, -- качнула головой укоризненно, с беспокойством покосившись на сестру. -- Лучше б позвонила сначала, а то свалишься на голову... А если тебя не ждут, да и вообще помнить не помнят, знать не знают? Не думала? Игорь, конечно тоже хорош, нашел, что рассказывать!

-- Как же ты можешь, Наденька? -- расстроилась и растерялась Лена. -- Как же можно было такое утаивать? Он же отец мне! Наверняка переживает, ищет.

-- Да? Все равно, нужно было позвонить, по-другому как-то связаться, а не ехать.

-- Что вы, Надежда Григорьевна, все хорошо будет, я прослежу, -- уверила ее Надежда. - Правда-правда, честное комсомольское! Мы ему позвоним от тети Зоси. И даже если встречи не будет, так отдохнем, я Лене город покажу. Там так красиво, тетечка Надя! Каштаны, абрикосы, а дома! Как замки. И родни у нас там полгорода! Скучать некогда будет. Мы обо всем вам отпишем, сразу! Нет, правда, зачем человека понапрасну тревожить? Правильно Игорь Владимирович решил, ехать надо, пусть Лена на месте на отца посмотрит, а там как станется.

-- "Станется". Больно умно рассуждаешь. А вот ничего не станется? Что тогда?

-- А ничего: отдохнем, покупаемся. Лето, говорят, жаркое будет, ну что в Москве сидеть? -- робко заметила Лена, теребя косу и поглядывая на сестру в страхе: а ну, сейчас развернет домой? С нее не убудет.

Нет, Надя лишь опять вздохнула и огляделась:

-- Что ж Игорь опаздывает?

-- Да не придет он, Наденька, не отпустят.

-- Должен, обещал.

-- Мало ли? Сама понимаешь, долг перед Родиной превыше всего.

-- Долг, -- одними губами усмехнулась Надя и вдруг подтянула сестру к себе. Обняла крепко, словно прощалась навсегда:

-- Береги себя, слышишь, береги. Отец отцом, но и о нас помни.

-- Наденька, ну, что ты? Разве ж я о вас, когда забывала? Вы ж мне самые родненькие! -- чуть не заплакала Лена, да вовремя опомнилась - взрослая уже, а взрослым реветь нельзя - и отпрянула. -- Что ж плохого-то, на отца родного посмотреть? Я ведь ничего больше и не хочу. Только гляну... а может, и поговорить удастся - и вернусь. Ты не думай, я ни за что не останусь! Вы мои родственники... и он.

-- Ладно, ладно, -- махнула ладонью Надя, и чтоб скрыть слезы, спешно сменила тему, принялась вновь давать наставления. -- Билеты на обратную дорогу не потеряйте, как приедете - позвоните. И не озорничайте там! Я ведь позвоню вашей Зосиме Абрамовне, узнаю, как вы себя ведете! Пирожки ешьте сначала с яйцом, потом со щавелем, мясу тоже за два дня ничего не сделается. Все в корзине. А кто у вас попутчики?

-- Не знаем.

-- Игорь не говорил?

-- Наденька, ну ему-то, откуда знать? -- протянула Лена и затосковала. Нравоучения и вопросы сестры пошли по третьему кругу и при всей любви к ней, навевали тоску. Быстрей бы уже объявили отправление.

Девушки, переглянувшись, поняли, что мечтают об одном и том же. И начали потихоньку посматривать на окружающих, пытаясь по их лицам определить, когда же, наконец, отправление поезда.

У вагона Надежда заметила двух молодых лейтенантов, которые с беззаботным видом курили и переговаривались меж собой. Симпатичные, екнуло ее сердечко, и она, воспользовавшись тем, что Ленина сестра смотрит в другую сторону, толкнула подругу, призывая к вниманию. Скрябина недоуменно покосилась на Вильман, посмотрела в указанном той направлении, смутилась и резко откинула косу за плечо: Ну, Надя! Все бы ей кокетничать!

Та лукаво улыбнулась и беззастенчиво оглядела военных, надеясь, что они едут в одном с ними вагоне. Один высокий, стройный, глаза веселые, насмешливые.

-- Красивый, -- протянула Надя на ухо подруге.

-- Да ну тебя! -- фыркнула та недовольно, и все же опять покосилась на мужчин. Встретилась взглядом с карими глазами невысокого, широкоплечего лейтенанта с волевым, немного замкнутым лицом и покраснела от собственной наглости, поспешно отвернулась. А Надя, наоборот, широко улыбнулась сероглазому, поглядывая на ямочку на его подбородке: ох, пригожий!

Лена одернула подругу, заметив ее неподобающее поведение, и прошипела:

-- Совсем, что ли?!

-- Что, девочки? -- тут же заинтересовалась Надежда Григорьевна.

-- Ничего, -- заверила Надя, придав своему лицу безмятежно-наивное выражение.


-- А ничего комсомолочки, -- протянул Александр Дроздов, откидывая папироску.

-- Ты о ком? -- выгнул бровь Николай Санин.

-- А вон, две девицы под окном... Третья матрона. Интересно с ними едет или провожает?

Николай огляделся в поисках заинтересовавших друга девушек, и встретился взглядом с синими глазами. Девушка тут же смешно покраснела и отвернулась, а Николай, вспомнив, как курить, затянулся, и нехотя повернулся к другу.

-- Ну как? -- качнул тот подбородком.

-- А никак. С ума сошел, девочки совсем, дети.

-- Не скажи, формы у них вполне выдающиеся. Заманчивые, я бы сказал. Черненькая вон заигрывает, глазки строит, -- улыбнулся Дроздов.

-- Черненькая? -- непонимающе нахмурился Санин: он заметил лишь синеглазую. У нее была светло-русая коса до талии толщиной с кулак.

-- Ага, ты присмотрись, советую. И вторая... ты смотри, какие нынче кадры пошли, -- присвистнул восхищенно.

-- Ты полегче. Девочкам лет по пятнадцать от силы.

-- А я что? -- пожал тот плечами, выказав неподдельное удивление. -- Ты за кого меня принимаешь? Я ж ими как музейными экспонатами восторгаюсь и руками не трогаю.

-- Ох, Саня, -- качнул головой Николай с понимающей улыбкой на губах. -- Знаю я тебя. Добалуешь когда-нибудь.

-- Да ладно, Коля, я ж с умом и расстановкой. Отпуск все ж, чего не повеселиться? Сам знаешь, две недели и опять казармы. А там на что любоваться? На Крыжовского, зачитывающего новые инструкции?

-- Осталось по этому поводу к детям приставать.

-- Ну вот, кого на пошлости тянет? Это ты сказал, не я.

-- А ты подумал.

-- Что думать? Матрона вон рядом, что беркут-степняк. Так что мечты останутся мечтами, и моральный облик твоего друга-офицера останется незыблемым и монументально устойчивым.

Николай не сдержал смешок и опять покосился на синеглазую. И тут же посерьезнел, одернул себя - что это он? Ну, хороша, что скажешь? Однако нужно и понятие иметь - ребенок совсем. Вот было бы ей лет восемнадцать, тогда бы он, пожалуй, решился поухаживать... да нет, точно, решился бы.

И качнул головой - глупости какие в голову лезут!

Хлопнул друга по плечу, увидев приближающуюся компанию товарищей:

-- Наши идут, и Ганя с ними, -- усмехнулся со значением.

Александр расплылся в улыбке и широко развел руки, приглашая девушку в цветастом платье в свои объятья. Про молоденьких комсомолок он мгновенно забыл.

Прозвучал гудок, и тут же первое предупреждение о том, что поезд отходит. На перроне засуетились. Провожающие спешили сказать то, что еще не сказали, на деле повторяя в сотый раз уже сказанное. Отъезжающие спешили занять свои места.

-- Все, все, бегите, -- обняла девочек Надя и подтолкнула к тамбуру. -- Не выходите из купе!

Крикнула уже в спины подружкам.

Лена с Надеждой зашли в вагон и встали у окна, чтобы помахать на прощанье, вместе с другими. Рядом стояла молодая женщина, держа малыша лет трех на руках и ее:

-- Напишу...

Сливалось с Лениным:

-- Не беспокойся за меня!

И множеством других заверений:

-- Позвони...

-- Да, да...

-- Счастливого пути!...

-- Санечку у окна не держи. Продует...

-- Машенька, я люблю тебя!....

Поезд тронулся. Качнулся перрон и пошел в сторону, но провожающие еще шли за вагонами, надеясь задержать минуты расставания.

Девушки переглянулись, улыбнулись, и резко, в унисон гудку закричали:

-- Ура!!

-- Едем, едем, Лена! -- подпрыгнула от радости Надя, обняла подругу. Та взвизгнула от восторга и рассмеялась:

-- Ура!

-- Ага, твой брат - чудо! Отдельное купе, командирский вагон, -- понизила голос Надя, сообщая Лене известное, и покосилась на пассажиров: дородная женщина с косой вокруг затылка распихивала корзины и чемоданы в купе, загораживая проход другим. Маленькая девочка стояла у дверей купе N 22 и сосала палец, пытливо осматривая проходящих мимо людей. Молодая женщина в строгом костюме стояла у окна с мальчиком лет десяти и улыбалась, подставляя лицо встречному ветру. Мальчик же строил рожицы девочке-ровеснице, стоящей у соседнего окна. Та смотрела на него исподлобья и хмурилась, а потом показала язык. И получила легкий шлепок от бабушки, которая тут же отвела ее в купе. Два капитана смеялись, что-то рассказывая молодой женщине в веселом цветастом платье.

-- Смотри, смотри, -- округлила глаза Надя. -- Это артистка, да?

И пихнула Лену. Та оглянулась, посмотрела на красавицу в платье с маками, отрицательно качнула головой:

-- Нет, наверняка жена капитана. Вон того, крепкого, с седыми висками. Видишь, он ее обнимает.

-- Ну, и что? Это муж ее, да? А она Серова? Сама Серова!

-- Да никакая это не Серова, нашла, тоже! Пошли в купе, что смотреть.

-- Не Серова... -- разочарованно протянула Надя, но все ж не пошевелилась и взгляда от троицы не отвела. Пришлось Лене брать подругу за руку и вести в купе.

-- Уф, как здорово! -- продолжила восхищаться Надя уже и там. Оглядела помещение, потрогала занавесочки, пощупала столик, попрыгала на сиденье. -- Поверить не могу!

Лена снисходительно улыбнулась.

Ее брат Игорь относился к очень привилегированной особе, хоть и имел всего лишь звание капитана, и служил на каком-то непримечательном объекте - то ли коммутаторной станции, то ли телеграфе. Он не говорил, она не уточняла, потому что точно знала - ее брат не тот, за кого себя выдает. И телеграфа того не найти, и лычки капитана - прикрытие. А иначе не уезжал бы Игорь в командировки на месяц, а то и год, и как раз в самые тревожные для мира дни, то во время боев в Испании, то Финской войны. И не появлялись бы в их доме люди с обветренными лицами и острыми взглядами, немногословные и подтянутые. И не исчезали так же внезапно, как появлялись, не оставляя после себя даже запаха папиросного дыма. Не был бы Игорь в курсе политических событий мира, не привозил из "обычных, производственных" командировок приметные вещицы: пилотку с кисточкой, толстые вязанные варежки с удивительным искусным орнаментом. Не возил семью в СВ на отдых, не отоваривал под праздники деликатесами, не дарил младшей сестренке на день рождения шикарные платья. Наконец, не смог бы найти ее отца. Настоящего.

Сколько себя помнила Лена, она всегда считала, что родная сестра Игорю и Наде, лишь подрастая, сообразила, что Надежда - жена Игоря, но как привыкла сестренкой называть, так и продолжала. А в прошлом году заподозрила, что и Игорю не сестра. Не похожи они: он темненький, она светленькая, он остроносый, у нее горбинка на носу, он кареглазый - она синеглазая. Он высокий, стройный, она невысокая и не очень стройная, неуклюжая какая-то.

Летом того же года, в Адлере, где они отдыхали, она и решилась задать вопрос брату:

-- Почему мы не похожи?

Игорь внимательно посмотрел на нее, пропустил песок сквозь пальцы и тихо спросил:

-- Сама как думаешь?

-- Мы не родные?

Мужчина отряхнул ладони и нехотя кивнул:

-- Мы нашли тебя в одной деревне. На постой попросились и случайно увидели тебя. Под столом сидела, крепко обнимая ножку. Маленькая, грязная, худая. Хозяйка сетовала, мол, мать твоя проездом у них была, недужная, остановилась так же на ночь да померла. А ты малая совсем, не говоришь еще. Куда девать? Документов никаких у женщины не было, даже как звать не спросили. От имущества только сумка да пальто осталось. Куда, к кому, зачем ехала, где твоя родня - неизвестно. А у хозяйки своих семеро и лишний рот не нужен.

Игорь свесил голову, хмуро поглядывая перед собой, потер шею:

-- Паршивая баба... Оказалось, что ты у нее вторую неделю жила, и все под столом, чтоб не мешалась. Голодная была, доходная: кожа, кости и глаза. Испуганная. Надя тебя еле из-под стола выцарапала. На руки взяла и все - посмотрели друг на друга и поняли - наша ты, не оставим. Взяли. Так случилось, детей у нас нет и не будет, чужого ребенка присваивать, когда возможно у него кто-то из родни есть, тоже вроде не по-человечьи. Вот и решили - станешь нашей сестрой.

Лена с замиранием слушала брата и вдруг обняла его шею крепко, испугавшись, что он своими словами отодвигает ее, почти зачеркивает, выгоняя в неизвестность, к незнакомым и непонятным чужим родственникам:

-- Вы мои родные!

-- Да ты что, Леночка? Что подумала? -- улыбнулся он, обнял в ответ. -- Эх, маковка, не то у тебя в голове, ой, не то. Сестра ты нам была, есть и будешь. Самая родная и самая близкая. Но и кровь родную знать надо. Времена тогда лихие были, люди мерли как мухи. Сирот, беспризорников было - дивизии. И каждый бы за родню, пусть самую дальнюю, самую паршивую, руку бы отдал. Ты подумай: мать твоя умерла, а отец? А вот представь - жив. А может братья, сестры есть. Откажешься?

Лена задумалась:

-- Нет. Ты прав, корни свои знать надо, но ...

-- Боишься? -- с пониманием посмотрел на нее брат.

-- Есть такое, -- призналась.

-- Однако известие, что мы не единокровные, тебя не испугало.

-- Я догадывалась. Я же не слепая и не маленькая, Игорь: вижу, понимаю, складываю.

-- Да? -- он широко улыбнулся, с хитринкой поглядывая на девушку. -- Что еще сложила?

-- Неважно, -- прикрыла ресницами лукавый блеск глаз. -- Болтун - находка для шпиона, потому придержу свои знания при себе, а язык за зубами.

-- Мудро, -- уже совсем иначе посмотрел на нее мужчина. -- А ты и правда стала взрослой. Так держать, -- пожал ей руку.

-- Можно еще вопрос?

-- Валяй.

-- Ты нашел кого-нибудь из моих? Ты сказал: отец, братья, сестра.

-- Предположение, не больше. Но кое-что намечается. Если все сойдется - я тебе скажу, скрывать не стану. Ты ведь уже большая, -- засмеялся, но взгляд карих глаз был серьезен и чуть пытлив.

-- Достаточно большая, чтобы понимать - главное не кто тебя родил, а кто воспитал. Я люблю вас и буду любить. И спасибо, что не ушел от ответа, а честно все рассказал.

-- Не за что, -- загрустил мужчина. -- Будет мне нагоняй от Наденьки. Мы с ней говорили, что надо бы тебе знать о твоих корнях, но она считает, что еще рано, травмировать тебя боится.

-- Я сильная.

-- Не сомневаюсь.

-- Я сама скажу ей, что все знаю, и успокою.

Игорь неопределенно пожал плечами.

С того дня прошло больше полугода, почти ничем не примечательного в своих делах и заботах. Надя повздыхала, понаблюдала за Леной и успокоилась. И никто больше не возвращался к теме родства. А в начале сорок первого года Игорь вернулся из очередной командировки и положил на стол перед Леной вырезку из газеты.

-- Это твой отец, -- сказал тихо. И отошел, сел на диван, чтобы не мешать девушке, но и, не желая оставлять ее одну в такую минуту.

Лена с трепетом, которого не ожидала от себя, развернула листок и увидела фотографию мужчины в белом халате. "Ян Артурович Банга, ведущий хирург Брестской клиники, является примером для своих коллег", -- стояла подпись мелким шрифтом под снимком.

Ян. Артурович. Банга.

Отчего-то тогда у нее возник лишь один вопрос:

-- Он эстонец?

-- Латыш. В клинике всего полгода, поднял ее фактически из руин, специалист самой высокой категории, коммунист, отзывы сослуживцев самые положительные. Тебе есть чем гордиться.

-- Он мой отец, -- напомнила Лена, намекая, что иных достоинств ему можно и не иметь. И тут же поняла, что сразу приняла мужчину на весьма посредственном снимке. Приняла как отца, как человека. Как факт неоспоримый.

Почему?

Неужели так хотела увидеть, узнать отца? Родного человека, свою кровь?

Но, оказывается, скрывала это даже от себя.

-- Не думала, что найдется, -- прошептала, сообразив, отчего отталкивала свое желание. И призналась брату. -- Я, наверное, не очень хороший человек и отвратительная комсомолка - надо мной довлеют страхи.

-- Не бери в голову, -- отмахнулся Игорь. -- Нормальное состояние для девушки пятнадцати лет.

-- Я должна быть сильной и смелой.

-- Будешь. Подрасти сначала. Кстати, как на счет проверки на смелость летом?

-- Не поняла?

-- Лена, я знаю, как вы проверяете свою волю, стойкость и так далее, -- улыбнулся мужчина, но взгляд был холодным и немного укоризненным. -- Хлопаетесь на асфальт на колени с разбегу, держите уголек на вытянутой ладони. Кто испугался или заревел - трус, и ему не место в комсомоле. Я предлагаю другой вариант проверки - ты поедешь к отцу. Одна, без всяких предварительных звонков, переговоров, встреч. Сама поедешь. Сама его найдешь, сама решишь разговаривать или нет, открываться или оставаться в тени. И ни слова никому не скажешь о нем или о поездке до июня. Это испытание посерьезней.

-- Я согласна, -- заверила Лена.

И выполнила свое обещание. А Игорь свое.

Как только отзвенел последний звонок с последнего урока и в школьной жизни Елены наступил перерыв до осени, он сам сообщил Надежде, что собирается взять билет для Лены до Бреста. Впервые за все время, что девушка помнит себя, Надя возмутилась на Игоря и категорически воспротивилась его решению. Спасла положение Вильман, прилетев к ним с известием, что тетя Зосима приглашает ее погостить в Брест, да вот беда, мама одну не отпускает. Вот если бы с ней отпустили Скрябину...

Игорь довольно улыбнулся и заверил, что они едут. Билеты он берет на себя.

Наде осталось лишь смириться и помочь девушке собрать вещи.

И вот они в поезде, и вот Надя Вильман прыгает от радости как козочка, а Лена... Ее сердце колотиться в такт вагонным колесам. На душе и страх и радость, и тревога, и восторг, и грусть, и сожаление, и ожидание. Весь сонм чувств, что мучили её пять месяцев, не давали ей спать. И сейчас не отпускают.

-- Ты, чего, Лен? -- озадачилась Надя. -- Переживаешь, да?

-- Нет, -- поспешила отнекаться та и даже изобразила беспечную улыбку. -- Все хорошо. Интересно, кто с нами едет?

-- А представь - никого, -- округлила глаза подруга. -- Целое купе наше! Делай, что хочешь! Чур, я сплю на верхней полке!

-- Сегодня. А завтра я.

-- Справедливо. Ночь ты, ночь я, идет?


Николай и Александр курили в тамбуре, поглядывая на мелькающие дома и деревья за окном.

-- Влетит тебе когда-нибудь за твои шуры-муры. Пропесочат на комсомольском собрании.

-- А я светлый облик офицера не пачкаю. Ну, нравятся мне женщины, что ж теперь? -- засмеялся Александр.

-- Женись.

-- Как Валентин? Так я Груни не встретил. Вот как только, так сразу.

-- Валька нас не ждет, -- протянул Санин, письмо Валькино вспомнив. Больно оно на шифровку было похоже, с подтекстом. Взять хоть: "выдали нам всем ордер в Могилевку". Это как? Неужели медальоны смертников выдали? А это: "Петька из Белостока вернулся, говорит, в Доме офицеров с ребятами из Люфтваффе за жизнь говорили. И выходило, как всегда: у них хорошо, у нас ни черта".

Действительно, чертовщина, какая-то.

-- Не-а, -- засмеялся Дроздов. -- Представляю, как вытянется его лицо, когда мы на КПП нарисуемся! Шаферы!

-- Нашел, когда жениться. Как его из летнего лагеря отпустили?

-- "Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь", -- беззаботно пропел Сашка.

-- Как бы за любовь еще кто не нагрянул. Слышал, что Крыжановский говорил? На границе неспокойно.

-- Давно, -- посерьезнел Александр. -- Как немцы Польшу взяли, воздушное пространство постоянно нарушают. А стрелять нельзя.

-- Ну, да, шмальни - им на руку, такая катавасия начнется, мама не горюй.

-- У нас пакт.

-- А у них?

Мужчины переглянулись и почти синхронно выбросили окурки.

-- Ладно, давай хоть на время отпуска обо всех этих делах забудем, -- и обнял друга за плечо. -- Эх, приедем, оторвемся! Искупаемся, с Валькой посидим, с ребятами потолкуем, выпьем, с Грушиными подружками познакомимся.

-- Нет, тебе точно жениться надо, -- качнул головой Николай, и с улыбкой подтолкнул друга к дверям в вагон. -- Пошли свое место дислокации искать. Номер купе хоть помнишь?

-- Двадцать четвертое. Верхнее и нижнее место. Я наверху!

-- Не мечтай.

-- Точно говорю!

-- Завтра.

-- Завтра - ты. Я сегодня.

-- Знаю я твое "завтра". Оно на всю поездку растянется.

-- Ну-у, это как придется, -- засмеялся мужчина и чуть не был сбит бегущим от матери постреленком в шортиках на лямке. -- Эть! Тихо, стоять! -- притормозил его мужчина, мягко перехватив за руку. Подлетевшая мать тут же забрала сына, виновато улыбнувшись офицерам:

-- Извините.

-- Ничего.

-- Пуф! -- выдал мальчик, прицелившись из деревянного нагана. Дроздов закатил глаза, изобразив раненного, Санин хмыкнул и толкнул актера дальше по проходу:

-- Поездка обещает быть томной.

-- Точно. Полный вагон детворы, -- разочарованно протянул Дрозд.

В проходе у окна стояла мама с девочкой лет десяти и что-то рассказывала ей. Та сосредоточенно слушала, кивала, и ее жидкие косички "баранки" вздрагивали в такт вагонному перестуку.

В одном купе бабушка качала на колене девочку лет пяти, в другом строгая дама выговаривала мальчику лет двенадцати, что насупленно сидел за столиком и водил пальцем по поверхности, в третьем уже вели бой в солдатики, сидя на нижней полке, близняшки лет семи.

-- Дети и жены офицеров. СВ, между прочим.

-- Да уж, -- вздохнул разочарованно Дрозд. - Может, мы вагон перепутали?

-- Мечтай.

-- Да-а-а, вот так всегда: хотел попасть в "цветник", а приперся в ясли.

-- Переживешь.

-- Если будешь развлекать.

-- Я развлеку, мало не покажется.

-- Позже в вагон-ресторан сходим, может, с кем постарше познакомимся.

-- Постарше мальчика с наганом?

-- Не хохми, я серьезно. Нам не час ехать - я умру от скуки. О! Двадцать четвертое, -- указал на закрытую дверь купе. -- Коля, ты как думаешь, кто у нас попутчики?

-- Дети, -- не задумываясь ответил тот и открыл дверь. На него удивленно уставились синие глаза, и мужчина подумал, что что-то перепутал - поспешно захлопнул дверь. Посмотрел на цифры - двадцать четыре.

-- Что? Мама с младенцем, да? -- полюбопытствовал друг. Мужчина головой мотнул и, тяжело вздохнув, вновь открыл дверь. Саня тут же заглянул внутрь через его плечо и широко заулыбался:

-- Здравствуйте! -- отодвинул замершего в проходе друга. - Значит, попутчики, вместе едем? Прекрасно. Разрешите представиться! Лейтенант Дроздов. Александр, можно просто Саша.

-- Надежда, -- чуть смущенно и в то же время кокетливо поглядывая на офицера, протянула Вильман.

-- Какое имя! -- восхитился мужчина. -- Как путеводная звезда: надежда, вера и любовь. А вас, наверное, зовут Вера? -- с улыбкой посмотрел на растерянную Лену.

-- Елена.

-- Замечательно! -- поставил чемодан на верхнюю полку и хлопнулся рядом с девушкой, напротив Нади. Она его явно заинтересовала. -- Дорога - проза жизни, но в хорошей компании она превратится в песню. Гарантирую, скучать не будите.

-- Да-а? -- протянула сладко Надя. -- Мы, в общем-то, и не скучали.

-- Ну, это сейчас. Разрешите полюбопытствовать, куда следуете?

-- В Брест, к родственникам.

-- Отдыхать?

-- Да.

Николай, что все это время стоял изваянием на входе в купе, наконец, очнулся и шагнул внутрь. Кинул свой баул к чемодану друга и сел в углу, поглядывая в коридор, в окно. Он усиленно делал вид, что ему нет дела до болтовни Дрозда, до попутчиц.

-- А как зовут вашего друга? -- осмелела Надя. -- По-моему он не очень рад нашему обществу.

-- Что вы, Наденька, рад, поверьте. Просто он молчун по жизни. И это правильно, верно, девочки?

-- Ну-уу, -- протянула Вильман. Скрябина искоса глянула на Санина, встретилась с его взглядом. Странным взглядом - вроде хмурым и недовольным, а вроде растерянным и заинтересованным.

"Кто его поймет, как смотрит и чего?" - подумала, и, не заметив, принялась теребить косу. В груди волнительно, а отчего?

Николай сильней нахмурился, чувствуя, что сердце нездорово реагирует на девушку:

-- Николай, -- бросил, отводя взгляд в сторону. Рука потянулась к нагрудному карману за пачкой "Казбека".

-- Елена, -- почти прошептала смутившаяся девушка.

-- Надежда, -- смело протянула ему руку для приветствия Вильман. Мужчина искоса глянул на нее, пожал нехотя.

-- Вот и познакомились, -- заулыбался Дроздов. -- Как насчет чая?

-- Было бы неплохо. У нас пирожки есть.

-- О! Уважаю. Тогда с нас чай на всех, а с вас пирожки.

-- Идет!

-- Все, условились. Как только подальше отъедем, мы с Николаем сходим. Сейчас еще рано. Так значит, вы тоже в Брест?

-- Да. Вы тоже?

-- Точно. До конечного пункта вместе будем.

-- К родственникам едете?

-- К другу. Женится, а мы вроде как, шаферы.

-- Ого! Поздравьте от нас.

-- Обязательно.

Александр шалил, безбожно флиртуя с глупышкой, а Николай мял папироску в руках и пялился на Лену, понимая, что слишком наглеет, и все же был не в силах отвести от нее взгляд.

Тепло было в груди от вида девушки, застенчивого румянца на ее щеках, по-детски припухших губ, наивности, сквозящей в глазах. Нежная, юная, чистая.

Напрасно он одергивал себя: очнись, оглобля, девчонка совсем!

Плевать сердцу и глазам плевать. Потянулся всем существом, как деревце к солнцу, и хоть закори себя. Вот ведь пристало, отмерялось судьбой вмиг, ни за что ни про что пропасть в синеглазке, ухнуть, как в омут, в несмышленку.

Лена осторожно, робея и смущаясь, косилась на Николая и с трудом делала вид, что интересуется больше разговором Надежды и Александра. И даже завидовала бойкости подруги, что с непосредственностью умудренной жизнью женщины кокетничала с симпатичным офицером. И осуждала одновременно: как же она может так нескромно вести себя. А взгляд отмечал совсем другое - теплый оттенок глаз Николая, широкие плечи, пальцы, что мнут папироску. Что ей в них, что они ей? А сил нет, как нравится поглядывать.

Взять - ничего в нем такого, а все же что-то есть - волнующее, притягательное. То ли жест этот простой, то ли взмах ресниц, то ли взгляд вроде серьезный и все же добрый, лучистый, профиль волевой, осанка военного.

Вело от него, веяло сильным, притягательным. Но куда понять девчонке, что же это такое загадочное влечет ее в мужчине. Вот и сидела дурочкой, лишь мысленно отвечая на вопросы Николая, так же бойко и остроумно, как Надежда отвечала Александру, и в воображении принимала разговор с обоими мужчинами на равных, говорила умно и рассудительно. На деле же рта не открыла, боялась глупой, косноязычной показаться. И все за прямой осанкой следила да прятала под серьезность смущение. Косу на десять раз сплела и расплела.

-- Ладно, мы пойдем, покурим да чай спросим, -- хлопнул по колену Александр. -- Не скучайте и готовьте пироги.

-- Обязательно, -- заверила Надя.

Саша встал и бесцеремонно вытолкал друга из купе. Тот оглянулся, встретился с чуть испуганным и растерянным взглядом Лены и поспешно прикрыл дверь за собой.

-- Лен, ты чего сидишь, как кол проглотила?! -- зашипела на нее тут же Надя. -- Сказала бы что-нибудь, а то как немая! Посмотришь, дура дурой.

-- Сама такая! -- огрызнулась та и косу за спину откинула. -- Тебе лишь бы языком молоть. Думаешь, все такие?

-- Эк пофартило! Чуял - с детским садом придется ехать, так и случилось, -- засмеялся Дрозд, прикуривая папироску. Николай кивнул, не слыша его. Он смотрел в окно на летящие за ним облака и деревья, а видел Лену, что теребит косу и рдеет румянцем.

-- Сколько им, как думаешь? -- спросил тихо.

-- Да по пятнадцать, максимум. Ну и что? Хорошо не по пять. Надежда веселая, не соскучимся. А вторая угрюмая какая-то. Как ее зовут-то, запомнил? А то я как-то мимо ушей пропустил, неудобно получится, если обратиться придется.

-- Она не угрюмая. Лена ее зовут, -- сказал с теплом в голосе, что не заметил бы лишь глухой. Саша внимательно посмотрел на друга и присвистнул:

-- Не запал ли ты на нее, старичок? -- озабоченно нахмурился. -- Не дури. Малолетка.

-- Дурак ты, -- недобро глянул на него Коля. -- К чему и о чем говоришь?

-- Так, на всякий случай. Конечная и: школьницы налево, мы направо. А через две недели ать-два: здравствуй казарма.

Мужчина согласно кивнул, не взглянув на друга.

-- Помни.

-- Я?

-- Не я же. Ты девчонке мозг пудришь от скуки, а она по наивности своей всерьез ведь думает - приглянулась.

-- Советуешь как ты, бирюком сидеть, как пень с глазами? Я застрелюсь от такого праздника!

-- А с ними не застрелишься?

-- И с ними застрелюсь, -- согласился Дрозд. -- В вагон-ресторан сходить, что ли, познакомиться с кем-нибудь.

-- Нет, тебе точно надают по шеям за амурные похождения, из армии и кандидатов в партию выкинут как идейно ненадежный элемент.

-- Я вообще-то не про знакомство с девушками, "пророк", -- скривился Саша, окурок откинул. -- Но даже если и да, что с того? Что ты как замполит: бу-бу-бу? Лето, брат, отпуск! Две недели вольной жизни всего-то! И настроение, поверь, весь мир бы обнял! Что ж в этом плохого?

Николай улыбнулся, тоже откинул за окошко окурок:

-- Ты не Дрозд, ты стрекоза. Лето красное поешь.

-- Нехороший намек. Слышу нотки Крыжановского.

-- Вот его не надо в светлую песню отпуска приплетать.

-- Идет. Пошли за чаем, заодно познакомимся с проводницей. Я краем глянул - ой. Без артподготовки не взять.

Санин лишь головой качнул: неисправим. Дорвался Саня до свободы и одурел от нее.

-- Чувствую, придется мне за тобой приглядывать, чтобы в историю не вляпался.

-- Никаких историй, старичок, -- клятвенно заверил тот, но, судя по лукавому блеску глаз, историй предстояло пережить немало. Четырнадцать - по количеству дней отпуска. На меньшее Дрозд был не согласен.

День промелькнул, как миг. По широте душевной Александр перезнакомился со всем вагоном и плавно перетек в соседний, к комсомольцам, которые следовали с агитвыступлением в Минск. Уже ночью Николай еле утащил его в свое купе.

-- Ничего вы за чаем ушли, -- проворчала Надежда, свесившись с верхней полки. Саша начал извиняться, шутить. Полез наверх, на свое место. А Николай сел и опять как примороженный смотрел на Лену. Девушка в полумраке помещения показалась ему вовсе ирреально красивой, неземной.

-- Нагулялись? Командиры, тоже мне.

-- А что такое? -- свесился с верхней полки Саша.

-- Ничего. Только командиры Красной армии не ведут себя, как загулявшие гусары!

-- Какие гусары? -- ничего не понял мужчина.

-- Потревожили вас? Извините, -- влез Николай. Лена ожгла его взглядом:

-- Не только нас. Протопали по вагону как по плацу, а он детей полон. Не стыдно? Два часа ночи! Всех перебудили, совести нет! Защитники! Пример для подражания! На вас смотреть стыдно, позор для нашей армии!

Надя притихла, испугавшись неожиданной резкости подруги, и поспешила закрыть глаза, притворится спящей.

-- Девочка, ты белены не объелась? -- озадачился Дрозд. -- К чему зудишь как пчела? Кусаешь? Разбудили - извини. А в остальном не права.

Николай посмотрел на друга, чуть поморщившись: не лезь.

-- Спать давай. Еще раз приносим свои извинения, девушки. И спокойной ночи.

Лена повернулась к нему спиной и накрылась одеялом с головой: обида ее крутила, а с чего и на что - понять не могла. И стыдно было, что напала, как дурочка, и тоже - с чего? Какое ей дело, где веселились попутчики?

-- А с чаем - загладим. Завтра с утра, -- заверил Саша.

-- Не нужен нам ваш чай! Сами в состоянии, с руками, ногами, головой! -- выдала Скрябина. Дроздов с долей удивления посмотрел на Санина:

-- Пчела, -- бросил и лег на свое место. Тишина повисла, только стук колес ее и нарушал.

Лена зажмурилась от стыда и обиды: нет, ну кто ее за язык тянул? Что обозлилась?

-- Вы чем-то расстроены? -- услышала тихое в спину. Девушка помолчала и нехотя повернулась к Николаю:

-- Извините, -- прошептала.

-- Не за что. Вы правы, пошумели мы.

Девушка внимательно посмотрела на него и вздохнула.

-- Нет, это я не права. Напала на вас, правда как пчела пыльцы дурмана объевшись.

Николай улыбнулся на странное сравнение:

-- Бывает... Мы понятия не имели, что так поздно. Засиделись с ребятами и политеха. Они в Минск с агитками едут. Будут ездить по колхозам, выступать, помогать колхозникам. Интересные товарищи.

-- Правильное дело. А мы шефствуем над детским домом. Когда вернемся, поедем пионервожатыми в лагерь.

-- Тоже хорошо, -- заверил Николай, не чувствуя что продолжает улыбаться. Ему было все равно, что говорит девушка - он слушал ее голос и слышал интонации скрытых эмоций: сожаление, что не может, как студенты поехать в колхоз, желание быть полезной, неуверенность в себе, наивное стремление чем-то выделиться и вину, за то что посмела лезть не в свое дело и пенять взрослым мужчинам. Все это было настолько открыто, ясно, что вызывало лишь одно желание - погладить ее по голове, успокаивая и уверяя - у тебя все впереди, ты уже не бесполезна, раз в состоянии постоять за себя и других. И не виновата, совсем ни в чем не виновата.

-- Мало. Хочется так много сделать, успеть. А нам еще два года учиться. Я стараюсь, но все равно два предмета никак не даются. Физика такая трудная. Нет, скорей всего я глупая, никак ее понять не могу. А надо. Летчицей хочу стать. Я в ДОСААФ записалась, три прыжка уже сделала. Страшно было, даже дух захватывало. Вы прыгали?

-- Тридцать девять прыжков.

-- Ого! Страшно было?

-- Первый раз - да. Но страх приручается и покоряется.

-- Да. Ему нельзя давать волю, -- и вздохнула. --А я трусишка. Противно осознавать, но это факт. Жуткое, отрицательное качество.

-- Преувеличиваешь.

-- Нет. Знаете, Николай, я даже ехать одна с подругой боялась. И сейчас боюсь. Сты-ыдно.

-- Чего же боишься? -- не заметив, как перешел на "ты", спросил мужчина.

-- Смеяться будете.

-- Не буду.

-- Того, что будет, страшусь. Встречи. Я еду к человеку, которого никогда в жизни не видела. А он мой отец. А если я ему не нужна? А если он вообще не знает обо мне и знать не хочет? А если это ошибка, и он мне не отец? Хочу его увидеть, поговорить и боюсь. Что я ему скажу? Как это все произойдет?

И что ее потянуло на признание? Почему захотелось поделиться своими переживаниями? Может ночь, темнота располагала, может сил больше не было держать в себе?

Николай посерьезнел: ничего себе тайна прячется в душе девочки.

-- Все будет хорошо. Если отец - признает и будет рад, поверь.

-- Думаете?

-- Уверен. Не стоит бояться. Радоваться нужно - родной человек нашелся.

-- Радуюсь. Но все равно тревожно.

-- Пройдет. Встретитесь и поймешь - зря волновалась. Ты сама ехать к нему решилась или родные подсказали?

-- Брат. Правда, он мне не родной, но роднее любого родного. Путано, да?

-- Нет.

-- Мой брат удивительный человек, кристально честный, а сестра - кремень. Характер твердый, справедливая. Она жена брата, вернее они муж и жена, но меня воспитали как сестру. И, оказывается, все это время искали моих родных. И от меня не посчитали нужным скрывать, что я имею другие корни. Представляете, сколько в них благородства! Мне так хочется быть похожими на них, не огорчать, не позорить, -- вздохнула.

Девушка гордилась своими приемными родителями и не скрывала этого. Она вообще ничего не скрывала. Ее откровенность и доверчивость вызывала у Николая трепетную нежность и страх спугнуть разговорившуюся вдруг девочку неосторожным словом или взглядом. Казалось бы - детский лепет, отмахнись, но он не мог. Что-то незримо все крепче связывало его с ней, еще неосознанно, но все четче и сильней.

Ее переживания, в чем-то наивные, в чем-то глупые, в чем-то действительно стоящие внимания, воспринимались им всерьез, и так, будто свои.

Странное состояние, непривычное, непонятное для него.

Девушка помолчала и призналась горячим, щемящим в своей невинно-наивной тоске шепотом:

-- Вы когда-нибудь совершали отвратительный поступок? Нет, вы - нет, -- вздохнула. -- А я да. То, что я сделала, ужасно. Прошло много лет, а мне до сих пор стыдно, и я не знаю, как исправить, как изменить. Не могу забыть.

-- Что же такого ужасного ты совершила?

Он был уверен - ничего плохого, какая-нибудь мелочь, возведенная в ранг беды. И был сражен услышанным, тем надрывом в голосе, с которым она выдала совершенно неожиданное:

-- Когда я была маленькой, соседка оставила свою дочку у нас, чтобы Надя присмотрела. Она два персика дала, дочери и мне. Один подбитый, другой целый и спелый. Он ее девочке ... Ей всего два годика было, а мне восемь... Я сподличала, съела целый. Я знала, что поступаю дурно, понимала... и сделала. Мне слова не сказали, но... лучше бы убили.

Девушка всхлипнула, и Николай испугался, что она заплачет - сел, вглядываясь в ее очертания в темноте. Лена не плакала, уткнулась в подушку, пряча лицо от стыда.

И в этот миг он понял, что ему все равно, сколько ей лет, все равно, сколько ему. Не забыть ему ее, встречи, что словно сама судьба устроила, этой ночи и признания, над которым бы посмеяться с высоты своих лет, опыта, что все больше в грязь окунает и ничему уже удивляться не дает, а верить заставляет с трудом.

Иллюзий он давно лишился, еще в тридцать седьмом. На мать его тогда соседка донос написала и взяли ту ночью. Николай не знал, что делать и что думать. А на руках сестренка десятилетняя, больная. Ревела сутки, не успокаиваясь, потом слегла и не вставала неделю. Он думал - умрет, извелся за нее и за мать. А потом услышал, как соседка по коммуналке другой рассказывает, что и как сделала, да почему. "Хороший" у нее аргумент был - комнату Саниных занять хотела.

Он недолго думал - ночь. А утром пошел и такую историю в НКВД рассказал про ту соседку, что через день мать домой вернулась, а доносчицу в ту же ночь взяли. Никому он о том не рассказывал, как и о том, какие бумаги подписал. И грехом не считал - мать вернулась, сестренка выжила, квартира отдельная теперь у них. Какой ценой - его дело, ему рассчитываться. Да, сотрудничает, да, пишет, но не сдает и не предает своих, а таких как та соседка только так и давить надо. Хоть так. Прав, не прав - правда у каждого своя, хоть и кричат - одна на всех. Он свою выбрал, с ней и шагает. Молча, без всяких угрызений.

А эта девочка съеденный персик в грех возвела.

-- Ты москвичка?

Лена удивленно посмотрела на него:

-- Да.

-- Где живешь?

-- На Тверской.

-- Серьезно? В каком доме?

-- В двенадцатом, а что?

-- Да ты что? Случайно не в двадцать четвертой квартире?

-- Нет, в тридцать четвертой. А что?

Ничего. Теперь я знаю твой адрес, -- улыбнулся про себя.

-- У меня друг на Тверской живет. А я сам с Набережной двенадцать, двенадцать. Запомнить просто.

-- Зачем мне?

-- Так, -- пожал плечами. -- Придется - буду рад.

-- Вы в Москве служите?

-- Нет.

И молчок. Лена не стала переспрашивать, понимая что ответа не получит - военная тайна. Правильно.

Николай лег и сказал:

-- У меня мама и сестра. Отец в гражданскую погиб. Никого больше из родни.

Девушка задумалась: вроде ничего не сказал, а вроде - все.

И прав. И в точку.

-- У тебя есть брат и сестра. У тебя есть отец. Спи и не о чем не тревожься.

Пара слов, а на душе тепло стало и спокойно.

Лена вздохнув, обняла подушку и прошептала:

-- Спасибо.

Николай лишь улыбнулся.

## Глава 3

Дни как сады и поля за окнами пролетали, часы как города и поселки отщелкивали. Позади остался Смоленск, Могилев, Слуцк, Брест был все ближе. Если бы не лейтенанты, особенно Николай, с которым Лена с той ночи сблизилась и подружилась, она бы извелась от волнения от предстоящей встречи с отцом. Но думать ей об этом не давали, отвлекали, развлекали. Да и забота другая появилась - Надя. Не на шутку та в Дроздова влюбилась. Смотрела так, что Лене казалось, гимнастерка его вспыхнет, и вела себя отвратительно - то хохотала как ненормальная, то глупости городила такие, что Скрябина была готова сквозь землю от стыда провалиться.

Попытка приструнить ее, пока лейтенанты курили в тамбуре, привела к серьезной ссоре, первой за много лет дружбы.

-- Ты ханжа, Скрябина! -- заявила Вильман. -- Правильно Александр Сергеевич тебя пчелой назвал: нудишь, жужжишь, все укусить норовишь! И настроение полосатое - то смеешься вместе с нами, то вдруг выговариваешь: то не так и это не этак! Какое твое дело? Что ты мне в душу лезешь? Да, мне нравиться лейтенант Дроздов. Он красивый, умный, идейный, он правильный. Эталон красного командира. Это плохо?

-- Надя, плохо то, что ты ведешь себя как дура!

-- С твоей точки зрения! Мы с ним прекрасно ладим и понимаем друг друга, а что ты там в этом увидела - только тебя с плохой стороны характеризует, а не нас. Между нами крепкая дружба, а не какие-то гадости и глупости! Вот что выдумала - такая ты сама! И оставь меня в покое!

-- Надя, ты потом пожалеешь!

-- Я уже жалею, что взяла тебя с собой! Терпеть твое зудение три недели! Знала бы, что ты такая, взяла бы Октябрину! Она хоть как ты комсорга из себя не изображает и в личную жизнь не вмешивается! И не лицемерит, как ты!

-- Я?!

-- Да! Сама глазки лейтенанту Санину строит, а мне за Сашу выговаривает!

-- Ничего никому я не строю!

-- Да, да, да! А то я ослепла! Да ты ему уже серенады поешь! "Ой, Николай, ой, ой, ой, товарищ лейтенант"! -- скривилась, изображая томную кокотку, и рявкнула, видя как вспыхнули щеки подруги, глаза обидой наполнились. -- Что надулась? Правда глаза колет?

-- Дура ты, Вильман, -- разозлилась девушка.

-- Лучше быть дурой, чем ханжой и лицемеркой, как ты!

-- Даже так?

-- Да! Так! И вообще, как только приедем - катись к своему папаше! Все!

Лене стало обидно до слез. Хотелось высказаться, но слов достойных не нашлось, и она выскочила в коридор, бухнув дверью в купе.

Встала у окна, не зная куда деться. В голове сумбур: "так и сделаю! У отца поживу! Завтра уже Брест. Приедем, куда мне идти?... Никакая я не лицемерка, сама Надька такая! Уйду, пусть ей стыдно будет! Пусть помучается, подумает над своим поведением! А больница ночью работает? Я ведь ничего кроме номера больницы отца не знаю. Где его искать буду в незнакомом городке?... На вокзале переночую, а утром найду! Нет безвыходных ситуаций! Я справлюсь, пусть Надька катится к своей тетке. А я что-нибудь придумаю, плакать не стану. Не дождется!"

-- Что-то случилось? -- спросил Николай, заметив ее у окна понурую и скисшую.

-- Ничего, -- встрепенулась. Александр влезть хотел, но встретился с взглядом друга и ушел в купе. Лена искоса глянула на него и губы поджала, обратившись к мужчине:

-- Зачем он это делает?

-- Что?

-- Вокруг Нади вьется. Ведь ничего не будет.

-- Ничего и нет. Что-то случилось?

-- Да, -- решилась девушка. -- Ваш друг уделяет слишком много внимания моей подруге, она принимает его ухаживания всерьез и не понимает, что завтра все закончиться, продолжения не будет. Александр же это понимает и все равно продолжает ухлестывать. Это называется совращением!

-- Это называется вежливостью, приветливостью, -- заметил Николай. -- Ты слишком категорично судишь.

-- Неправда!

-- Лена, я не стану тебя переубеждать. Придет время, и ты сама поймешь, что ничего плохого нет в том, что четверо, оказавшиеся в одном купе, провели дни в приятной, дружеской обстановке. А кто и что придумывает на почве обычного дружелюбия, дело того, кто придумывает.

-- Надя придумала, и в этом вина вашего друга.

-- Нет ничьей вины. Возраст у вас такой, располагающий к фантазиям.

-- Как бы ей это объяснить.

-- Придет время, сама поймет. Или ваша ссора имеет большие последствия, чем разбор морального облика?

-- Откуда вы знаете? -- удивилась девушка.

Ну, как не улыбнуться на подобную наивность?

-- Мне двадцать пять лет.

-- И что? Хотите сказать, что вы умнее, опытнее и имеете права морочить голову таким глупышкам как Надежда?

Как она разозлилась, как вспыхнули щеки и засверкали глаза. Ещё немного, и ринется в бой за свою подругу.

Девочка, совсем еще девочка.

-- Лена, никто не морочит голову твоей подруге, кроме нее самой. Ты это понимаешь. Но не понимаешь, что с этим делать. А может и не надо?

-- Она комсомолка, а ведет себя как мещанка, разнеженная томная кокотка, -- сникла девушка.

-- Ну, вот и выяснили, что причина в ней, а не в моем друге.

-- Нет, ваш друг тоже виноват.

-- Допустим. Но тогда и я виноват, -- сказал тихо, странно поглядывая на Лену. Девушка смутилась, заволновалась. Ей показалось, что что-то особенное скрыто под его словами. Возможно признание, которое она бы хотела услышать, которое она ждала, хоть и гнала от себя эту мысль. И ужаснулась - неужели Надя права и Лена ничем не лучше ее?

-- А вы... при чем?...

-- Мы отвечаем за своих товарищей: ты за подругу, я за друга, они за нас. И если кто-то ведет себя неправильно, ответственность за их дела ложиться и на нас.

Лена сжала поручень, чувствуя разочарование. Не то она хотела услышать, ой, не то

Ну и какое моральное право она имела выговаривать Наде? Сама точно такая же! Ведет себя отвратительно, вместо того чтобы думать о серьезных вещах, желает понравиться. И это будущая летчица!

-- Если хочешь, я поговорю с Александром, и он больше слова Надежде не скажет.

-- Глупо.

-- Конечно. Видишь, ты сама это понимаешь.

-- Хотите сказать, что то, что происходит, рядовая ситуация, и проблема целиком в Наде?

-- Проблемы вообще нет. Есть желание ее получить, чтобы было с чем бороться, что преодолевать, -- мягко улыбнулся Николай. -- Вы закаляете свой характер. И мы это проходили. Возможно, в чем-то ты права: я и Александр слишком много внимания уделяем вам. Но с другой стороны, чтобы сделала ты, окажись в пути с людьми, много младше тебя. Не взяла бы над ними шефство? Не пыталась скрасить путь, помочь, уберечь от возможных проблем или тревог. Ты сама сказала, что первый раз вы едете одни, без родителей так далеко. Мне лично понятны ваши страхи, но так же я знаю о том, что творится вокруг. Обстановка достаточно напряженная, политически нестабильная. Наш долг быть во всеоружии и это касается не только врагов, которых мы должны изобличать, но и простых советских граждан, которых мы должны защищать. Это долг любого гражданина Советского Союза. Другое дело, что одни могут постоять за себя, своих товарищей и свою страну, потому что уже достаточно крепки, а другие нет.

-- Хотите сказать, что мы не можем постоять за свою страну? Придется, и встанем рядом, все как один, плечом к плечу!

Лучше б не приходилось, -- глянул на нее мужчина и отвернулся.

-- Конечно. Не сомневаюсь.

Ой, как сомневаюсь...

-- Но один видит и знает, кто враг, а кто друг, а другой еще слишком мал, чтобы различать одного и другого.

Лена задумалась и похолодела от мысли:

-- Вы друг или знакомый Игоря. Он специально послал вас, присмотреть за нами. Но он же обещал, что мы сами, что он не будет вмешиваться, что это проверка на нашу прочность, самостоятельность!

-- Я не знаю Игоря, -- нахмурился мужчина: что она раскипятилась? И что за брат у Лены, способный устроить соседями в СВ своих людей? Ого! -- Служит?

-- Служит, -- притихла девушка.

-- НКВД?

-- Обычный связист.

-- Угу, -- огладил ладонью затылок: "А ты вляпался, Коля, ой, вляпался". Ему тут же вспомнилось, как им выдали отпускное предписание и билеты. На руки. -- Как у него фамилия?

-- А что? -- насторожилась девушка.

-- Возможно, знакомы.

-- Скрябин.

Лицо Николая стало замкнутым, отрешенным, взгляд строго в окно:

-- Полковник?

-- Капитан.

-- А отчество?

-- Как у меня, Владимирович, а что?

Санин кивнул. Слышал он об этом "капитане", Скрябине Игоре Владимировиче. Неприметная личность, мало кому знакомая.

А ему довелось полгода назад, как отличнику военной и политической подготовки, перспективному офицеру, с этим человеком познакомится...


В полит части никого не было, только куратор Звягин, волчара тот еще и незнакомец, строгий, подтянутый, взгляд острый. Не смотрит - скважину бурит.

-- Курсант Санин?

-- Так точно. Явился по вашему приказанию!

-- Садитесь, курсант, -- кивнул на стул незнакомец, а сам на край стола присел:

-- У вас хорошие показатели.

-- Стараюсь, товарищ капитан.

-- Хорошо. Сибиряк?

-- Отец.

-- Дядя в Забайкалье живет?

-- Жил. Умер в начале тридцатого. Замерз в тайге.

-- Но места вам знакомы.

-- Так точно.

-- Как на счет службы в Забайкальском военном округе?

-- Как скажите.

Мужчина прошелся по кабинету:

-- Говорят, у вас неплохие способности к языкам.

-- Не могу сказать. Но если надо - выучу.

-- Надо, курсант Санин. Японский. Начинайте с сегодняшнего дня. Надеюсь, объяснять, что наш разговор?...

-- Не надо.

-- Хорошо, -- кивнул. -- Через полгода вы должны добиться значительных успехов. Получите распределение в Забайкальский военный округ. Готовьтесь. Свободны.

Николай молча вышел.

Полгода он зубрил этот японский, а он хоть тресни, не шел. В мае только смог более-менее связно пару фраз сказать и перевести.

-- Не могу, товарищ капитан, -- признался Звягину.

-- Не дури, можешь! -- хлопнул тот по столу ладонью. -- Ты пойми, чудак ты, человек, куда тебя нацеливают, какие люди в тебе, дурынде, заинтересованы. Ты того капитана видел, сказать, кто он? -- прошипел, к лицу курсанта склоняясь. -- РУ. Разведка.

"Ну это я как раз понял" -- кивнул Николай.

-- Сам Скрябин. У него особое, закрытое для чужих ведомство.

"Такое бывает?" -- глянул на капитана.

-- Ты рожи мне не корчи, я знаю, что говорю. И если говорю, значит так и есть. Тебе честь доверили на восточных рубежах нашей Родины послужить, с тайной миссией, понимаешь! Игорь Владимирович на него надежды возложил! А он "не могу"!

-- И кто такой Игорь Владимирович? -- осмелел Николай.

-- Брат самого, -- склонился низко над ним Звягин и ткнул пальцем в сторону потолка. -- Вячеслава Михайловича! Молотова!

-- Пы-ф! -- сдулся Санин, затылок потер: ничего себе!

-- Вот то-то! Учи, сказал! -- бухнул по столу ладонью и махнул ею в сторону двери. -- Давай. Через месяц чтобы как самурай болтал. Вперед!

Через месяц Санин болтал, но как - вопрос.

Однако Звягин оценил положительно...


Теперь понятно, почему девочки одни едут, в СВ. И с отцом Лены заранее понятно, и как его нашли - тоже. И как им с Саней повезло с отпуском и билетами. И почему именно в Брест их, к Вальке нацелили. Тот политрук...

Влип.

Адрес девушки узнавал... Мать вашу! Ему так узнают, мало не покажется.

Но Лена не станет устраивать ему проверки. Мала слишком, неопытна и бесхитростна. На лице все чувства и эмоции отпечатываются. И откровенна да доверчива.

Нет, не куратор.

Тогда случайность? Стечение обстоятельств?

Скорее не ее - его к ней приставили, на всякий случай. Заодно проверить на смекалку решили. Его. Или?... Кто же их знает, чего они там придумают, чего хотят?

-- Брат тебя провожал?

-- Нет. Вторую неделю с работы не выходит, дела.

-- Бывает.

"Что за дела? Много ума нужно чтобы сложить обстановку на границе и сверхурочные "капитана". Скорее всего, его вообще не было в Москве. Возможно, в Бресте уже и не провожал - встретит. Заодно на меня глянет, посмотрит на реакцию".

Николай вытащил папироску, размял ее в пальцах.

"Скорей всего дела на границе еще хреновее, чем нам говорят".

-- Вы расстроились? Обиделись? Я слишком резка, да? -- озаботилась его хмурым видом Лена. -- Напала на вас опять не по делу.

Николай внимательно посмотрел на нее и взгляд невольно потеплел: девочка. Ничего она не прячет за спиной. Вся как на ладони.

-- Нормально. Было бы странно, если бы ты не переживала за подругу.

-- Я про Игоря. Подумала, он вас к нам в купе поселил специально, попросил присматривать. Вот и разозлилась. Это ведь означает, что он мне не доверяет, считает маленькой, безответственной.

-- Он может поселить?

-- Попросить. У него много знакомых, он веселый, общительный. Он замечательный. Для меня он эталон офицера и мужчины, советского человека... Вы похожи на него.

Николай крякнул от сомнительного комплимента и вздохнул, выдав лояльное:

-- Я тоже присматриваю за сестрой. Это нормально.

-- Она маленькая?

-- Твоего возраста.

-- Я родилась в двадцать пятом.

-- Она в двадцать шестом.

-- Постойте, а как же... вы же сказали, ваш отец погиб в Гражданскую?

-- Она дочь его брата, моего родного дяди. Мать при родах умерла, отец в тайге замерз. Мать ее к себе забрала малышкой совсем, ходить и то не умела.

-- Значит вы к ней тоже как к родной, -- заулыбалась Лена.

-- Как иначе. Разобраться, мы все одна семья. Люди ведь, не звери.

Девушка закивала, а Николай улыбнулся, любуясь девушкой. Смотришь в глаза и слов не надо. Все понятно, и она все понимает.

-- Пойдем к ребятам?

-- Вы же покурить хотели, -- кивнула на смятую в руке Николая папироску.

-- Ну, если ты не против, -- улыбнулся.

-- Не против. А хотите, с вами постою?

-- Будешь дым глотать?

-- Я привычная, Игорь много курит.

-- Тогда пошли, -- согласился.

Они ушли в тамбур и пропали там, найдя массу тем для разговоров.

Вагон бросало на стыках и давало возможность Николаю, придерживать девушку от падений, ушибов. И мысли вернуться в купе не возникало. Хотелось стоять бесконечно и говорить о любых пустяках, для мгновения простого тепла, бесхитростного общения, близости доверчивой девчонки.

Какой она будет, когда вырастит? Останется такой же чистой и нежной или огрубеет, осатанеет от грязи, что вольно невольно придется ей пройти. Замкнется ли, потеряет свою наивность и веру в лучшее или сохранит ее? Сломается или сама будет ломать?

-- Товарищи, вам пейзаж тамбура не надоел? -- улыбнулся им ввалившийся Саша. -- Я думал, вы от поезда отстали. Вышли на полустанке и провалились.

Подкурил папиросу.

-- Заболтались, -- смутилась Лена, будто застали ее за чем-то нехорошим. А подумать - ну и что, что она стоит с лейтенантом, разговаривает с ним. Ничего же в этом такого нет.

-- Так и понял, -- засмеялся Дроздов, хитро глянув на друга.

Не понравился Лене его взгляд, занозистым показался.

-- Я пойду.

-- Ага. Надя уже искать тебя собралась. Успокой подругу.

Лена обрадовалась, приняв переживание подруги за окончание ссоры и, поспешила к ней в купе. Николай проводил ее тоскливым взглядом и достал папиросу.

-- Попал, -- прищурился Саня на него.

"Пропал", -- признался себе, а другу бросил:

-- Нет.

-- Значит мираж у меня перед глазами.

-- Значит.

-- Угу. Кто-то меня пилил - не шали, -- засмеялся, понимающе покосившись на мужчину. -- Если честно, то девочка правильная, хорошенькая, внимания стоит. Один минус - соплива.

"Я бы еще один добавил - брата ее".

-- Жирный прочерк, Саня.

-- А жаль, да? -- опять покосился на Николая. -- Адресок возьми, всякое бывает. Кто знает, может для тебя эта березка и подрастает. Пару лет и ясно станет.

-- К чему эти пару лет. Сейчас все ясно, -- не сдержал вздоха. -- Завтра конечная. Им налево, нам направо.

-- А сколько грусти в голосе? Ой, Коля! Неужели всерьез втрескался в комсомолочку?

-- Заканчивай хохмить. Тема закрыта, -- отрезал задетый мужчина. Не понравился ему ни тон друга, ни взгляд, ни слова. И думать над ними не хотелось.

-- Я серьезно. Вьешься вокруг нее как вьюн. Между прочим, она не против. Все глаза об тебя промозолила. Но да дело твое, -- заметив предостерегающий взгляд друга, поспешил уйти в сторону мужчина. -- Может, в вагон-ресторан сходим?

-- Поздно уже. Закрыто.

Дроздов глянул на наручные часы и поморщился:

-- Да уж. А спать совсем не хочется. Тогда предлагаю партию в шахматы. Соседка из двадцать пятого еще не спит, у нее шахматы есть, я видел. Попросим?

-- Почему нет. Только где играть будем? Девочкам свет помешает.

-- Не думаю. Они пока спать не собираются.

Мужчины выкинули окурки пошли в вагон.

## Глава 4

Последнюю ночь не хотелось тратить на сон, и девушки решили сидеть до упора, до самого утра, до самой конечной, протянуть общение с лейтенантами, которых возможно, завтра уже не увидят. Расстанутся на перроне и разойдутся. Память только и останется.

Надя с тоской поглядывала на Александра и надсадно выдавливала смех над его шуточками. Лена и Николай переглядывались молча. Она ждала и надеялась, что он сделает шаг навстречу, что-нибудь скажет, даря надежду.

Он уверял себя, что ничего у них не может быть, не будет. Понравились, сблизились, подружились? Что с того?

Десять лет разницы. Десять!

Не поставит он точку сам - ее брат поставит. Уже сегодня. Или она - завтра, забыв, вычеркнув то, что могло быть, но не случилось, не сбылось. Да и не могло.

-- Мат, -- заявил, в пятый раз обыграв друга. -- Пора спать.

-- Ну, ты хитрый, победителем решил заснуть. Не получиться. Меня же кошмары замучают, если отыграться не дашь, -- начал заново расставлять фигуры Александр. Он тянул время специально, наблюдал за Колей и ждал, что он сделает, скажет. Как проявит себя.

Тот хорошо держался, будто вовсе никакого интереса нет.

А ведь неправда - есть. Видно это было, ясно, правильно просчитано. Зацепила Колю девчонка, как бы он ни отнекивался.

Дроздову любопытно было: что дальше с той и другой стороны последует? Что Игорь Владимирович задумал и как Николай поступит?

Интересная схема: ему дают задание утянуть друга в Брест, под предлогом свадьбы их общего друга, который тут же присылает письмо с хорошим поводом прокатиться к нему. Отпуск, как по заказу и билеты в руки. Причем после выпуска отправляют на курсы, где полтора месяца новоиспеченные лейтенанты изучают, что и без того на зубок знают.

А потом личный инструктаж от Скрябина. Личный.

Саня еще думал тогда - к чему, почему. А "ларчик" просто открывался - сестра Игоря Владимировича, которая, как оказалось, едет в Брест к своему отцу, найденному почти так же, как курсы спецподготовки, а затем отпуск на двух новоиспеченных лейтенантов свалился.

Ну, здесь все понятно, одно неясно - Николай в расклад не лезет.

Если его с девушкой сводят, но сопровождать ее при этом, и за другом приглядывать наказывают Александру, значит, скорее всего у Лены свое задание, а Николая либо хотят скинуть со счетов, подставить через нее, либо зацепить.

А если шире посмотреть - вовсе чудеса: поезд сверх меры СВ укомплектован и в каждом вагоне группа офицеров, жены, родня офицеров, но некоторые купе свободны и чем ближе к границе, тем больше свободных мест. В окно смотришь - полные составы людей двигаются в обратном направлении - от границы к Москве. Еще товарняки - закрытые вагоны, которых оттуда один-два, а станции забыты составами.

Что происходит вообще?

Почему их кидают в Брест вместо Забайкалья? Отпуск? Да подите вы!

Интересно, Коля понимает, что происходит? Наверняка ведь видит он столько же и то же, что и Саша, значит, сложил, приготовился.

Может, их просто перекидывают, так же тайно как и остальных - под эгидой отпуска ?.

Тогда что за задание у девушки? Или сошлось одно с другим и это использовали? Действительно, чтоб благоприятное стечение обстоятельств не использовать? Но что уготовано им всем в итоге? Если вариант с лейтенантами просчитать не трудно, но как быть с девушкой?

Вполне может быть, что и никакого задания у нее нет. Если и используют, то скорей всего втемную. Да, скорее всего. Мала еще, чтобы ей доверять серьезное. Проколоться влегкую может. И раскусить ее нетрудно.

Может, везет что-то? На словах передать должна?

Что-то беспокоило Сашу, что-то не складывалось. А это влекло за собой непонятность. Например, что докладывать про Николая? Можно что так, что этак написать, но важно знать - как надо, как для него лучше. Морально устойчив? Допустим. А если Скрябин ждет другой резолюции? Если он решил свести свою сестру и Санина для какой-то надобности? Агентуру готовит? Ту поднатаскать, этого подцепить, на хороший кукан взять - готова пара разведчиков. Коля не дурак, на фальшивку его не взять, расколет влет и стороной пройдет. Девчонка тоже правильная, неглупая. Есть, конечно перегибы, но это от малолетства и неопытности.

Бред! Только идиот может эту девчонку в своих разведиграх использовать, а там, наверху не идиоты сидят, точно.

-- Ты ходить-то будешь или нет? -- вспылил на друга.

-- Дай подумать.

-- Чего здесь думать - двигай фигуру.

Закемарившая Надя вздрогнула, глаза открыла сонные и сдалась, как не крепилась, не хотела еще посидеть:

-- Товарищи лейтенанты, спать не пора?

-- Последняя партия, Надюша, -- заверил Дроздов. -- Вот отыграюсь и бай-бай.

-- Не отыграетесь, -- тихо заметила Лена.

-- Это почему, синеглазая.

-- Потому что Николай лучше вас играет, ходы просчитывает. А вы все галопируете. Даже в игре характеры сказываются. Ваш друг вдумчиво к перестановке фигур подходит, а вы торопитесь.

-- Нет, точно пчела, -- недовольно поджал губы Саня.

Вот так взять и с маху под дых! И ведь заприметила, проанализировала, "умница".

-- Легкомысленность, Саня, в любом деле отрицательно сказывается.

-- А ты у нас основательный и вдумчивый, да? -- недовольно проворчал мужчина, изучая расстановку сил на шахматной доске. Выходило, что очередной мат не за горами. И сделал ход, как ему показалось удачный. Николай тут же "съел" конем ферзя. -- Тьфу ты!

-- Будь внимательней.

-- Какое внимание? Светает уже, спать пора, -- зевнув, сказала Надя.

-- Ничего, ничего, "в бою не сдается наш смелый "Варяг", -- пропел Дроздов, делая следующий ход. Санин задумался, и в повисшей в купе тишине послышался странный, нарастающий звук, постепенно перекрывающий стук колес. Мужчины, дружно нахмурившись, вопросительно уставились друг на друга. Надя замерла в зевке, у Лены лицо вытянулось:

-- Что это? -- прошептала, испугавшись.

И тут грохнуло. Вагон тряхнуло так, что шахматы посыпались на пол, слетели постели с верхних полок. Поезд будто наткнулся на препятствие. Скрежет, звон разбитого стекла, чей-то вскрик, и опять оглушающий грохот, гул низкий, пугающий, рождающий желание бежать без ума и разума. Лену откинуло на мужчин, мужчин вдавило в стену, Надя упала на пол.

Вжик, вжик, бу-ффф...

Оконное стекло разлетелось вдребезги.

-- Из вагона!! -- закричал Николай, хватая девчонок и выпихивая их из купе. Саша уже рванул на себя заклинившую дверь, выпуская "пленников".

-- Что это? Что это? -- лепетала в панике Надя, и не понимала куда идти, зачем. Вокруг уже кричали, до визга надрывно выла какая-то женщина, плакали дети, кто-то кого-то звал, кто-то пытался узнать, что происходит, цепляясь за всех, кто рядом. Взъерошенный старик в пенсне и кальсонах метался по вагону, распихивая выскочивших в коридор пассажиров.

-- Из вагона!! -- закричал Николай, разбивая вместе с Александром стекла уцелевших окон.

Из темноты за ними пахнуло влагой и чистотой предрассветного тумана, что дымкой струился по полю, уходил через лесок невдалеке к зарнице в небе. А там...

Кто-то низко и протяжно завыл, увидев как по полю бегут люди, а черная "птица" качнув крыльями бьет их, высекая линию мелкими фонтанчиками. Линию по живым телам и дерну. Низкий гул перекрывал крик падающих, выпрыгивающих, потерявшихся в панике.

Лена вжалась в дверь купе, с ужасом глядя, как лейтенанты выпихивают наружу детей и женщин, а те кричат, бегут и ... падают. Самолеты густой стаей кружат с гудением, вжиканьем над ними и косят как траву бегущих по полю.

-- В лес!!

Николай схватил Лену, оторвал от двери пихнул к окну:

-- Беги в лес!!

Грохнуло так, что ей показалось, упала крыша вагона и придавила оставшихся. Кто стоял и не успел зацепиться за что-нибудь, упали на пол. Пожилая женщина завыла: "нога, нога", истерично заплакал ребенок.

-- Санечка!! Санечка!!! -- кричал кто-то с той стороны у окна.

Коля схватил плачущего мальчика и просунул в проем, передавая матери, а потом рванул с пола Лену, рывком пихнул в окно:

-- В лес, слышишь?! Уходи в лес!!

Она не понимала, не слышала - оглушенная, раздавленная происходящим, больше похожим на страшный сон, чем на явь.

Сползала вниз, на насыпь, зацепившись за край оконной рамы и смотрела, как в соседнее Дроздов опускает охающую бабушку. Ее подхватили, потащили вниз с крутой насыпи, Лена тут же грохнулась и покатилась под откос, в траву. Упала на что-то мягкое и как в замедленных кадрах увидела, как взрываются вагоны слева и справа, как огонь слизывает людей, детей мужчин, женщин, как очередь из низко летящих самолетов фонтанчиками мелких камней и осколков косит задержавшихся на насыпи, пытающихся выбраться из вагонов.

Девочка лет пяти плакала, одной рукой зажимая рот, другой прижимая к груди куклу и оглядывалась в поисках матери.

Вжик и ребенок смолк, лег на насыпь.

Вжик, старик в пенсне словно споткнулся, полетел в траву, раскинув руки.

Вжик - легла женщина, придавливая мальчика.

Вжик, вскрикнув, рухнула дородная гражданка, пытающаяся перехватить тяжелый баул.

"Это все неправда", -- подумала Лена, поднимаясь. Рука попала во что-то мокрое и теплое, вязкое. Девушка с удивлением посмотрела на нее - красная. Что это?

-- Что?...

Женщина в знакомом цветастом платьице, черные косы разметало, и от затылка по спине вниз темное пятно.

-- Что это, что?...

Кто говорит? А кто лежит? Это платье, косы?

-- Надя? -- растерянно тряхнуло за плечо. -- Надя?

Она не слышит, спит?

-- Надя?

А по спине мурашками холод и страх. Трясущиеся руки перевернули тело, и Лена увидела исковерканное лицо подруги, разорванную скулу, кровь, оголенную кость, мясо и остекленевший глаз, смотрящий на нее...

-- Аааа!!! -- девушка в ужасе закричала, попыталась отползти, но наткнулась на еще один труп и, зажав уши, завыла, зажмурившись, уже ничего не соображая.

Вжик, туф-туф, -- просквозило рядом и ожгло предплечье. Лена смолкла, приходя в себя, открыла глаза и увидела мальчика, что звал мать, тянул за руку лежащее в траве тело. Самолет шел на него, но Лена даже не поняла, как почувствовала его - спиной? Рванула к мальчику. Перехватила и покатилась вниз, в сторону от смертоносной линии очереди.

По насыпи еще бегали люди, еще не все вылезли из вагонов. Лейтенанты, проводники, пассажиры помогали другим принимая детей и женщин на насыпи, подхватывали. Опускали на траву и начинался бег, безумный панический бег от смерти к жизни.

Мальчик вырвался из рук девушки и ринулся за пожилой женщиной:

-- Баба!!!

-- Игорек!! -- истерично закричала она, подхватывая малыша, обняла. А самолеты делали разворот, и по серому от дыма и утренней дымки неба летела смерть навстречу выжившим.

-- Уходите!! -- вскочила Лена, замахала бабушке и внуку. Женщина сообразила, оглянувшись на приближающийся самолет и, неуклюже ринулась прочь с поля, крепко прижимая к себе ребенка. А Лена побежала к вагонам, помогать тем, кто не успел скрыться. Огонь пожирал состав, оставляя все меньше шансов выжить тем, кто застрял в вагонах.

Грохнуло. Земля пошатнулась, сбивая с ног. Со скрежетом и вспышкой полетел вниз горящий вагон, увлек за собой остальные, придавливая и погребая под собой не успевших убежать.

-- Куда?!! -- услышала, прикрывая от жара лицо. И тут же была перехвачена, увлечена вниз. Покатилась по траве в который раз.

-- Ранена? -- тряхнул ее Николай, заставляя открыть глаза, посмотреть на него. Испачканное сажей и кровью лицо, страшное в своем оскале, показалось ей в тот момент единственно близким и родным, единственно понятным. И вспомнилось:

-- Надя!

Ринулась в сторону, к телу, и была придавлена, скручена сильными руками.

Вжик, вжик, вжик, - пронеслось мимо. Грохнуло где-то в стороне.

-- Уходим! -- процедил мужчина

-- Надя!

И хоть ползком - к ней. Дроздов, испачканный, потрепанный настолько, что еле узнать, склонился над Вильман и качнул головой, давая понять Николаю: мертва.

Мужчины подхватили Лену и без раздумий потащили в сторону, к лесу.

-- Нет! Надя! Надя?!!...

-- Погибла!

-- Мертва!

-- Нет!!

А под ногами тела других убитых, мертвые глаза в небо, раскинутые руки, неестественно подогнутые ноги, и ... части тел: нога в боретке и когда-то белом носочке, кисть руки с ободком кольца на безымянном пальце...

Лену скрутило, сжало как пружину. Дошло, доковыляло - не сон. Это все на самом деле, и красное на руке - настоящая кровь, и Нади - нет, и лежащие на этом поле - убиты, мертвы. Больше не встанут, больше никуда не поедут и не приедут.

Взгляд в небо в беге как на привязи - за руку Николая, и дым, гарь смешанная с утренним туманом разрывается черными крыльями с белым пятном, в котором фашистская свастика, с насмешкой реет над головами и добивает оставшихся в живых, тех кто еще только стремиться к спасительному лесу.

Бег. Спотыкаясь на онемевших ногах, неся ничего не чувствующее тело.

Бег в никуда, не понимая зачем, почему, отчего и от кого.

Бег не в панике - в прострации.

Люди слева и справа стремятся так же как и они в лес, а за спинами грохочет и стрекочет: бум, буф, вжик, вжик. Белые лица, безумные глаза, всклокоченные волосы. Бу-уффф. Ааа-дуффф.

Под откос, вниз. В кусты с разбега, врезаясь в зелень, как в воду с вышки, плашмя, отбивая грудь и живот. Ду-дуфф, -- за спиной, и низкий въедливый, визгливый звук, оглушающий, давящий. Буф-ф!

Подъем, бег. Мелькание ветвей, деревьев, листьев под ногами, коряги, сучья, кусты, чьи-то сапоги, галифе.

Сердце уже не выпрыгивает - оно будто умерло там, у поезда, у тела подруги, рядом с убитым ребенком осталось.

Звук атакующих самолетов все дальше и глуше, не слышно взрывов и вжиканья пуль, никого рядом только лес от края и до края. И сумасшедший бег, словно от себя самой, от той беды, того момента, когда разбомбили поезд, из прошлого в еще более глубокое прошлое - солнечное, беспечное, где еще идет состав в Брест, еще шутит Саша, еще смеется Надя, еще улыбается Николай, а Лена еще переживает о предстоящей встрече с отцом. Все это еще есть, еще будет, еще вернется. Только бы догнать, только бы вновь оказаться на перроне ЖД, успеть к моменту отправления, чтобы еще раз обнять сестру Надю, чуть крепче, чем тогда, чуть больше ласковых слов сказать, и не пенять подруге за легкомыслие и увлеченность молодым лейтенантом, а любоваться ее жизнерадостностью, беспечным весельем.

Надя.

Наденька.

Надюшка...

Слезы застят дорогу, и не вериться, что ее нет рядом, что не она дышит Лене в затылок, подгоняя вперед.

Что она скажет ее маме? Как посмотрит в глаза ее родне? Как сядет за парту, за которой они сидели вместе с начальной школы? Как пройдет по улице, по которой много лет шагали вместе?

Как же теперь попасть в Брест? Как же найти тетю Зосиму, отца?

Тетю... Отца...

Надя...

Горло перехватило, дыхание сбилось и девушка, захрипев, рухнула на листья и траву. Уткнулась во влажные от росы растения и накрыла голову руками, пытаясь сдержать крик, слезы. А они рвутся, сметая оковы воли.

Как жить дальше? Жить, зная, что не уберегла подругу. Зная, что выжила, когда она умерла. Ей так и останется пятнадцать. Навсегда. Навсегда! И никаких планов, никаких лейтенантов, будущего в большой семье, никаких детей и индустриального техникума. Ничего!

Почему она? Почему Лена жива, а Надя погибла? Как можно погибнуть, уйти насовсем в пятнадцать лет? Ведь она ничего еще не успела, ничего не видела, не узнала! Жизнь только, только началась!

-- Лена! -- Николай развернул ее к себе, встряхнул, пытаясь привести в чувство. -- Нужно идти, слышишь?!

Ее затрясло. Мелкая противная дрожь била, корежа тело, зубы клацали в попытке высказаться, взгляд туманился от слез.

-- Ну, все, все, успокойся, -- прижал ее к себе лейтенант. Она вцепилась в него так же крепко, как он в нее, заплакала тихо. Губы тряслись, пытаясь сказать хоть слово.

-- Надо идти, -- хрипло просвистело над ухом. Дроздов. Присел на корточки рядом и начал вещать, вглядываясь ей в лицо. -- Ты понимаешь, что произошло? Ты понимаешь, кто мы?... Нам срочно нужно попасть в ближайшую часть.

Лена закачала головой, не понимая. Осознание было слишком тяжелым, неприятным, страшным.

-- Это война. Это война, Лена, -- тихо сказал Николай. Девушка отпрянула, с ужасом глядя ему в глаза.

-- Нет. Какая война? Вы что?... У нас пакт, у нас... Нееет...

И осела: война...

Минута прострации, минута на прощание с подругой и собой, с тем что было, но чего уже не будет, с отпуском, Брестом, отцом, которого так и не увидела. С беспечностью и детством. На все это у нее больше нет прав. Она гражданка Советского Союза. Она комсомолка. И только это теперь, только это...

Лена с трудом поднялась и тяжело, еще непослушным языком сказала:

-- Идем. Я смогу.

Николай дернулся, словно заболело что, сжал ее плечо:

-- Сможешь.

И вновь бег сквозь заросли, чуть медленнее, чем до этого, но уже сознательно.

-- До ближайшей станции километров тридцать, -- сказал Саша.

-- Посадим Лену на поезд до Москвы, а сами в любую часть, военкомат, комендатуру, милицию.

-- Хорошо документы при себе.

-- Плохо, что оружия нет.

-- Выдадут.

-- Я с вами, -- бросила Лена.

-- Ты домой, -- отрезал Коля.

-- Раз война, мое место на фронте. Я должна...

-- Ты должна вернуться домой! А разговоры отставить!

Девушка смолкла - сил не было противостоять ему. Да и приказной тон сбивал с толку. За все дни поездки ни разу она не слышала настолько жестких, безапелляционных ноток в его голосе, не подозревала, что он может разговаривать холодно и бесстрастно, по-командирски.

-- Как думаешь, наши уже в курсе? -- спросил друга Саша.

-- Уверен. Понять не могу, как ПВО пропустили юнкерсы.

-- Поверить не могу: фашисты бомбят наш поезд и ни одного выстрела в их сторону. Здесь же должны дислоцироваться наши войска, должны быть аэродромы. Не доложили, не успели? Как так? Мы же знали, что это может произойти! Ну, и где войска, где авиация, где ответный удар?! Ни черта не понимаю, ни черта!

-- На станции поймешь. Там все узнаем.

-- Где эта станция?! Хоть бы карта была!

-- Тридцать километров мы еще не прошли.

-- Бегом надо.

-- Лене не пробежать.

Они остановились перевести дух. Девушка прижалась к ясеню, согнулась, унимая сердце, восстанавливая дыхание.

-- Сейчас. Я смогу, -- больше ни о чем думать не надо, нельзя.

И опять вперед. Быстрым шагом, переходящим в бег, потом опять в шаг.

Лес казался бесконечным и никак не кончался. Никого вокруг, хоть бы зверек какой показался, не то что, человек.

-- Вымерли, что ли, все?! -- в сердцах рыкнул Дрозд, останавливаясь у прогалины. Дальше поле и лес вдалеке, но на всем обозримом, залитом солнцем просторе ни единой души. Даже птиц в небе не видно.

Лена рухнула на траву, задыхаясь. Сердце испуганное предстоящей дорогой, много большей чем оставленным позади, билось о грудную клетку, желая выскочить.

И не думается - отчего уже совсем светло, и непонятно - почему жива и жива ли?

-- Рожь, -- обвел взглядом нивы Николай. -- Колхоз наверняка рядом.

-- Вон, справа, за пролеском, точно дорога и вроде крыши домов.

-- Идем в деревню. Узнаем, где ближайшая станция, куда идти, возьмем лошадей, -- постановил, и, подхватив девушку под руку, потащил через поле.

Половину не прошли, как тень укрыла траву, вторая, третья. С гудящим, надсадным звуком прошел над местечком самолет, пролетел второй, высыпая черные точки. Они стремились вниз, к полю. Раскрылся один парашют, второй.

-- Десант, -- побледнел Дроздов. Санин без слов толкнул спутников влево, к лесу и троица ринулась к кустам. Влетела в заросли и растянулась на земле.

-- Мы должны что-то сделать! -- глядя, как один за другим приземляются враги, сказала Лена. Мужчины лишь хмуро глянули на нее. -- Никаких препятствий! Смотрите, они же, как к себе домой пришли! -- возмутилась девушка.

Немцы отстегивали парашюты, строясь в цепь, двигались по полю веером: в сторону леса и предположительной деревни.

-- Два взвода, не меньше, -- уткнулся лбом в траву Саша и сжал ее в кулак от отчаянья. Николай лишь зубами скрипнул, покосился на девушку.

-- Нужно бежать.

-- Бежать?! -- вскинулась та. -- Вы - красные командиры!

Мужчина схватил ее и встряхнул, заставляя смолкнуть и послушать его:

-- Нас двое и мы без оружия. Их полсотни, минимум, вооруженных. Немного ума надо, чтобы лечь под пулю или попасть в плен. Ум нужен выжить и погнать этих ублюдков. Ясно?! -- процедил.

-- И что?! Мы вот так уйдем?! Они там наших, они здесь!!...

-- Бегом! -- почти за шиворот поднял ее Саша. Мужчины за руки потащили ее в лес, увеличивая темп с каждым шагом.

Трескотня выстрелов за спиной заставила Лену смирить возмущение и двигаться быстрее.

Бег, бег, бег. Задыхаясь, запинаясь, будто умирая вместе с прошлым, понятным, ясным как день. Ничего не осталось, разметалось, распалось, треснуло как стекло в покореженном после бомбежки вагоне.

Куда бегут, зачем, почему? По родной земле, словно зайцы петляя от лисы уходят. Вдуматься, и душу выворачивает. Лейтенанты Красной армии даже не пытаются принять бой! Крадутся, как воры, сбегают. Трусят? Дезертируют? И она с ними! Она!

Как же так?!

Надо же что-то делать! Кому-то сообщить, что-то предпринять!

Где же Красная Армия? Где войска?

Стрекот автоматной очереди и гортанный крик на нерусском языке справа вымел все мысли из головы, заставил ускорить бег.

Они вылетели к ручью у оврага прямо на стоящий мотоцикл. Александр с ходу ударил сидящего в люльке фрица, Николай кинулся на обмывающего рожу в ручье здоровяка в немецкой форме. Лена рухнула на землю, споткнувшись, чуть отползла в ужасе глядя как лейтенанты мутузят немцев, а те в ответ страшно скалясь и зло лая что-то на своем, бьют их. Хрип, мат, выстрелы в сторону, и над головой девушки срезало ветки.

Она ринулась к Николаю, видя, что того почти придушил белоголовый верзила. Схватила спавшую с первого немца каску и двинула ею по затылку мужчины. Тот дрогнул от неожиданности, повернулся и получил в зубы от Санина. Голову мотнуло. Рука с ножом, грозящая вспороть шею лейтенанта, была перехвачена и ушла вниз, в живот.

Лена вновь грохнула немца по голове, уже не понимая, что делает. Начала долбить по ней как ненормальная, вспомнив обезображенную подругу, убитого старика, ребенка умершего с куклой в руке. Немец давно затих, получив ножом в живот от Николая, а Лена этого не заметила, била. Мужчина оттащил ее, вырвал каску, откинул.

Саша кинул ему автомат, взятый с мотоцикла, проверил свой трофей, передернул затвор. Полная обойма.

Лену трясло. Она смотрела на убитого и думала, что это она убила, и не понимала как, и не знала, что делать, как жить с этим, и понимала, что иначе нельзя было. И не жаль. И - так и надо. Только так. Но почему? Разве?...

-- Стрелять умеешь? -- встряхнул ее Николай. Лицо в потеках крови, грязи, черное то ли от ярости, то ли от боли.

-- Да, -- бросила глухо. -- Ты... ты ранен...

Мужчина провел по ее лицу рукой и вдруг обнял, крепко сжав в объятьях:

-- Ерунда, -- прошептал.

Автоматная очередь вскрыла землю у ног.

-- Уходим!! -- закричал Саша, давая ответную очередь. Пули попали в грудь вылетевшему в устье ручья немцу, задели второго.

Коля вытащил пистолет у убитого, кинул Лене, и троица побежала в лес, отстреливаясь на ходу.

Все это походило на нескончаемый кошмар. Бег, лес, стрельба и страх, непонимание. То ли смерть, то ли жизнь, то ли та грань, где сходятся обе. Настоящий ли лес, настоящие ли солнце и зелень крон? Пули, вгрызающиеся в стволы деревьев, листва под ногами, взрытая выстрелами? В настоящей ли жизни, и в жизни ли они бегут по своей земле, своей ли? А немцы, преследующие их, выстрелы в спину - не сон? Неужели тот кошмар, что происходит, правда?

Она не понимала, как еще не принимала, не знала, что бежит от смерти, что она уже кружит над ней, лейтенантами, над ее Родиной, ее друзьями и знакомыми, и незнакомыми тоже. Что это не разбойничий налет, который пресекут с часа на час, не сцена из фильма, не фантазия. Не на минуту, не на день.

Разброд в душе, смута в голове, но некогда собираться с мыслями, думать, складывать, - их гонят как собак, загоняют как дичь, с гоготом и улюлюканьем. Их, граждан великой державы, великой страны Советов!

Николай толкнул ее в овражек, прижал к листве под кустами, рядом приземлился Саша, держа наготове автомат.

Шелест листвы под ногами - мимо прошагали немцы в касках, обстреливая заросли.

Как затаившихся не заметили, беглецы не поняли.

Саша перевел дух, когда за деревьями скрылись автоматчики. Николай отодвинулся от Лены, но еще долго все трое молча лежали в зарослях.

Девушка смотрела в небо, что проглядывало сквозь листву и, пыталась хоть что-то сообразить, привести себя и мысли в порядок. Не получалось, теперь не бег и не страх мешали - растерянность и оглушающая горечь от потерь. И пустота, непривычная, страшная в своей глубине и бесконечности.

До Скрябиной наконец дошло, что все происходящее не сон.

Она села и с надеждой посмотрела на Колю: он сильнее, старше и опытнее, он должен знать, что делать дальше, он может объяснить ей, помочь справиться с бедой.

Мужчина молчал. Вытер лицо и крепче сжал оружие. Саша зажмурился, сложив руки на коленях. Он вслушивался в повисшую тишину и слышал как где-то далеко, как раз там, куда им нужно двигаться, шумят мотоциклы, стрекочут автоматы, раздаются выстрелы, крики, гортанная немецкая речь.

Это убивало его. Выходило, что немцы заняли значительную территорию и пробираться к своим придется ползком, как каким-то ужам.

В душе клокотало от ярости и непонимания: как же так? Как такое могло случиться? Как далеко продвинулись немцы, за какое время и где, черт всех подери, заслоны, где мать их перемать, армия? Почему нет боев, почему авиация не пришла в боевую готовность, не сравняла с землей нарушивших все границы и пакты? Почему танки не отутюжили захватчиков? Почему молчит артиллерия и ни одного, ни единого выстрела не слышно с советской стороны?

-- Где наши? -- тяжело уставился на Колю. Тот хмуро глянул на него и поморщился, оттирая струившуюся из ранки над бровью кровь. Лена огляделась, и не найдя ничего лучше, сорвала листик, приложила к ранке мужчины. Он хмыкнул и выдавил слабую улыбку, чтобы подбодрить испуганную девочку.

Она серьезно заботила его.

Обстановка вкратце была ясна - впереди и позади немцы. Значит, посадить Лену на поезд отменяется. Придется вместе с ней пробираться лесом к своим, которые неизвестно где. А это опасно. Не факт, что дойдут, не факт, что не погибнут и не попадут в плен. И если ему там делать нечего, то уж девочке тем более. А если гибнуть, то хоть сейчас, с радостью, но самому, не утаскивая за собой ребенка.

Нет, он не питал иллюзий насчет того, что сейчас грянет басистое "ура" и дружно, плечом к плечу, краснознаменные дивизии двинут на фашистов и за сутки откинут врага обратно за кордон. Но он еще надеялся, что немцы заняли небольшой участок Союза, возможно, лишь линию вдоль железнодорожного полотна, в эпицентре которого волею случая оказались и они. Случайность, всего лишь случайность сыграла на руку врагу и против состава идущего в Брест.

Думать, что оккупированная территория много больше не хотелось, не представлялось возможным, учитывая, что и эта протяженность была чересчур, а отсутствие войск или хоть какого-либо сопротивления захватчикам вовсе из ряда необъяснимых событий. Даже о захвате маленькой толики родной земли он не мог подумать, а тут занят целый участок железнодорожного полотна, идущий вглубь страны, как ни в чем не бывало.

И все же Николай готовился к худшему и не мог сказать, что прецедентов не было. Захват Чехословакии, Польши, Венгрии, Югославии, война в Испании, Франции, говорило о многом. Весь мир, по сути, был под пятой фашизма, и он не верил в пакт о ненападении, хоть и держал свои мысли при себе. Думал, что рано или поздно Гитлер предпримет шаги к развязыванию войны на территории Советского Союза, и в то же время был уверен - ни один идиот на это не пойдет. Слишком велика мощь страны Советов...

Да где она, эта мощь?!

-- Наша часть в Забайкалье. Мы должны быть на месте десятого июля, -- тихо сказал Саша. В его голосе слышалась обреченность от понимания, что если они быстро не сядут на поезд, этого не произойдет. Потому что даже если они сдадут кросс до места своей службы, все равно им не преодолеть расстояние в тысячи километров за смешное количество времени. -- Нас будут считать дезертирами. Нам светит трибунал.

Нервно хохотнул.

Николай затылок огладил, шею потер: какой трибунал и дезертирство к матери? Какое Забайкалье к ляду?

Хоть бы ближайшую часть найти, хоть бы одного бойца своего увидеть, хоть бы на какое-нибудь КПП наткнуться.

-- Идем вправо и вверх, в сторону от железной дороги.

-- Нужно на станцию.

-- Вот и пойдем. Но на другую.

-- Может, наши еще ничего не знают? -- робко спросила Лена, понимая в происходящем не больше мужчин.

-- Может, -- согласился Николай, не желая отбирать у девочки надежду.

-- Думаешь, произошел захват ЖД на этой ветке? -- спросил Дрозд.

-- Ничего я не думаю. Думать надо, зная обстановку, располагая объективной информацией. А у нас сплошной субъективизм. Не спавшие, уставшие, голодные, вымотанные, что мы можем сложить и понять? К своим для начала выйти надо.

-- И поесть, -- кивнула Лена, хотя о пище вообще не думалось, хоть и в животе урчало. Николай глянул на нее, встал и помог подняться.

Они двинулись дальше, осторожно, оглядываясь и всматриваясь, вслушиваясь в происходящее вокруг. Натыкаться на немцев снова не хотелось. И так чудом ушли.

## Глава 5

Продвигались медленно, то и дело напарываясь на хорошо вооруженные соединения немцев. Принимать бой с превосходящими силами двумя с половиной боевыми единицами было глупо, и ребята не лезли на рожон, таились стиснув зубы. Молча выслушивали тирады Лены, возмущенной их "трусостью". Переубеждать ее было бессмысленно и слова тратить на пустую затею не хотелось.

На душе и без ее сетований было паршиво. Где-то далеко то и дело глухо ухало, канонадой разливаясь по густому от жары и запахов воздуху. И пахло странно, жутко: порохом, гарью, соляркой и хлебом.

У мужчин складывалось стойкое убеждение, что они находятся в глубоком тылу противника, и их мучил один-единственный вопрос - где же свои? Куда исчезли армейские формирования, части, посты? Ответа не было.

Днем вышли к полю, за которым виднелся лес, но поле горело и пройти по нему не представлялось возможным. Огибая его по опушке, друзья услышали гул и выстрелы, канонада усиливалась, говоря о том, что идет бой. Но где, куда двигаться? Казалось, что стреляют везде, а тут еще заухало и заскрипело - танки пошли, выплевывая боезапасы в сторону леса.

Николай прикрыл собой Лену, оглушенную, испуганную происходящим и смотрел, как немецкие танки прут по полю к лесу. Там явно засела какая- то из частей РККА, но пробраться к ним и помочь было невозможно. Гарь, запах пороха душили, глухое буханье сводило с ума, отдаваясь раскатами в голове. А танки все шли и шли, и было ясно - отутюжат тех, кто в лесу.

Ответные выстрелы становились все тише и приглушеннее, а по полю цепью уже двигалась пехота, шумели мотоциклы, приближаясь.

Лейтенант подхватил Лену, и бегом с Александром они рванули в глубь леска.


За ним стояла деревня. Безумно хотелось пить и есть, и Лена с мольбой посмотрела на Николая:

-- Может, заглянем? Хоть пить попросим?

Мужчины переглянулись, долго всматривались в улицы и домишки, и Николай решился.

-- Я схожу, вы здесь.

И перебежками двинулся к крайнему, добротному с виду дому. Обогнул забор и нырнул в приоткрытые ворота. Во дворе на лавке сидел мужчина, курил и крутил сапог, видно латал.

-- Здравствуйте... -- начал Николай и удостоился хмурого взгляда и отповеди:

-- Ааа, комуняка пожаловал! Что, рожа комсомольская, дали те фрицы жару?!

Санин опешил:

-- Ты с головой -то дружишь? Я попить попросить...

-- Ща я те дам попить!! -- заорал мужчина вставая, кинул в сторону лейтенанта сапог. -- Ужо кровушки нашей не напились, так фриц вас вашей же напоит!!

Рука Николая к ножу потянулась - снял бы гада, но тут на шум жинка его видно, выскочила да двое малых мальчишек.

-- Так дашь попить или нет? -- процедил.

Мужик на него пошел:

-- Дам! Я те рылу жидовскому ща до... дам!!

-- Уходи! -- замахала на Санина женщина. Лейтенант одарил схватившего жердину мужика красноречивым взглядом, запоминая эту сволочь, и вышел. Но уйти спокойно не пришлось - мужик следом побежал, крича на все улицу:

-- Гнида ты комсомольская!! Да чтоб тебе сдохнуть, сучонок, в первом же овраге!! Люди добрые, вы гляньте на него!! Все власть Советов отобрала и еще явилась, нет ли чем поживиться!! Ах, курва!!

Санин зубы сжал. Еле сдерживаясь чтобы не развернуться и не ударить вздорного мужика. И заставил себя гордо пройти по улице, несмотря на взгляды вылезших из окон и ворот односельчан крикуна. Они жгли, они винили и злорадствовали. И это было невыносимо.

Понять что ж так-то - невозможно.

Он вернулся к друзьям и ни слова не сказал им об инциденте, а себе дал слово, что когда-нибудь вернется сюда и вспомнит этот день мужику, которому было жаль даже воды для человека.

-- Ничего, -- провела по его плечу Лена, успокаивая. Глупенькая искреннее посчитала, что Николай огорчен тем, что не добыл ни воды, ни еды. -- Ни сильно и хотелось.

-- Идемте, -- бросил Дрозд, и они снова двинулись в путь.

К вечеру они оказались у железнодорожного полотна, недалеко от переезда, и, наконец, увидели своих. Только радости это не прибавило.

У дороги стоял покореженный Т-34, вдоль обочины видно просто скинутая танками техника и ... трупы.

Длинная вереница израненных, потрепанных бойцов брела по дороге, пыля, кто ботинками, кто сапогами, кто босыми ногами. Конвой подпихивал отстающих, вальяжно перебрасывался шуточками с мимо проезжающими на мотоциклах и машинах солдатами. Гудели моторы, тяжело пылили танки, играла губная гармошка.

"Милы-ыыий мой Августин, Августин, Августин. Мииилый мой Августин"... Неслось над переездом.

-- Это сон, -- прошептала Лена.

Саша сжал автомат и сполз ниже в кусты, зажмурившись от злости. Николай продолжал оценивать силы противника и количество взятых в плен. Выходило, что о малом захвате речи нет. Развернута планомерная наступательная операция, силы затрачены такие, что сметают на своем пути все.

Глотая пыль рядом с солдатом пехотинцем, шел лейтенант артиллерист. Капитан, особист прыгал на одной ноге, поддерживаемый танкистом. Летчик с перемотанной головой, молодой испуганный курсантик, милиционер, простой мужичок в коротком старом пиджаке, но в галифе, пограничник, которого почти несла пехота.

Какие части, сколько - не понять. Как не понять, как они смешались, почему взяты, где были бои, чем закончились. Пленом...

Николай сполз следом за Сашей и потер лицо рукой: вашу Бога, душу, маму!

Лена осела рядом:

-- Нужно что-то делать, нужно помочь нашим. Нельзя же так вот просто посмотреть и уйти. Не правильно.

-- Правильней лечь под танк, -- кивнул Саша. -- Бронетехнику видела? Вооружение?

-- И что? Нет, и что?! Нужно что-то делать!

-- Тихо! -- осадил ее мужчина. -- Делать что-то нужно, но вдвоем с автоматами на танковую и мотострелковую дивизию переть смысла нет. Уходим вправо перебежками и через полотно. А там посидим и подумаем. Бегом.

Но в стороне по рельсам гуляли автоматчики с овчарками, и пришлось переходить полотно с боем, прорываться нахрапом, надеясь на удачу, а потом бежать как черти от ладана, слушая лай, крик и свист пуль за спиной. По троице лупили как по роте и вдогонку не меньше кинулось. Собак спустили с поводков, и пока мужчины отстреливали особо назойливых, Лена летела стрелой вперед, испуганная донельзя. В панике, ничего не соображая, подгоняемая собачьим хрипом за спиной, пулями, взвизгивающими со всех сторон, она неслась, не видя дороги, не помня себя.

Слетела с пригорка, ломая сучья, прокатилась по земле, собирая валежник и, вновь рванула в глубь леса. Бежала, пока не рухнула без сил, и словно сознание потеряла: ослепла, оглохла. Перед глазами пелена, в ушах стук собственного сердца и ничего, никого вокруг - мрак.

Медленно, трудно до нее доходило, что наступила ночь. Она не могла этого понять, забыв напрочь, что был день, что вообще есть день, есть ночь, что что-то есть, существует еще, несмотря на происходящий кошмар.

Дыхание выровнялось, шум в ушах стих, пелена слетела с глаз и Лена съежилась под деревом, чутко прислушиваясь к окружающим звукам. Она поняла, что оторвалась от лейтенантов, осталась одна, и ужас от этого пробрался не то что под одежду - казалось, в кости. Ей то и дело мерещились вальяжно, по-хозяйски вышагивающие немцы, прямо за ближайшими деревьями, слышался лай собак и грохот автоматных очередей, звук пикирующего бомбардировщика и мелодия, от которой хотелось завыть: "Милый мой Августин, Августин, Августин".

Она побоялась выйти из укрытия ветвей и долго сидела, чутко прислушиваясь к окружающим звукам, надеясь услышать шорох шагов Николая и Саши, их окрик. И заснула там, где упала от бега, никого не дождавшись. Но спала ли? То ли бред, то ли кошмар всплывал перед ней, в котором Надежда поворачивала к ней свое окровавленное лицо и читала стихи Маяковского, бомбы рвались прямо у ног, открывая взору цепь военнопленных, понурых, уставших, израненных бойцов, которые шагали под ненавистный мотив Августина и смотрели на нее зло и осуждающе.

Она то и дело в испуге выныривала из сна, оглядывалась, ежилась и вновь проваливалась в дремоту, уходила в кошмар.

Они ее потеряли. Куда убежала Лена, понять было невозможно - куда не повернись глухая стена лесного массива. Кричать, звать - глупо. Они только оторвались от немцев, но остановись, зашуми - вновь встретятся и на этот раз не уйти - боеприпасов нет, патроны израсходованы и автоматы можно использовать лишь как обух по голове, не иначе. Однако расставаться с ними мужчины не собирались: мало ли что случиться? На испуг взять придется или рожки добудут, в любом случае с оружием спокойнее, чем без.

Мужчины шагали по лесу и поглядывали вокруг, надеясь отыскать пропажу.

"Лишь бы жива была, лишь бы жива", -- билось в голове Николая. Он ругал себя, что упустил Лену из вида и понимал - иначе не могло случиться. Не мог он разорваться, не может только за ней присматривать.

Саша плюхнулся на пригорок за зарослями малины и растянулся на земле.

-- Давай передохнем.

Николай молча опустился рядом, ткнулся затылком в ствол сосны, обыскивая взглядом окружающие деревья: "Где же ты можешь быть, Лена?"

-- Эх, покурить бы... Что будем делать, Коля? -- спросил тихо Саша. -- Я в плен не пойду.

-- Свои части надо искать.

-- Где? Где, черт их дери?! -- рявкнул, в сердцах треснув по земле кулаком.

-- Не знаю. А не найдем... Добудем оружие и будем воевать сами.

-- Вдвоем?

-- Думаю, не мы одни по лесу шатаемся.

-- Ленка еще, -- сел. -- Куда ускакала? Напорется ведь.

Как ножом по сердцу Николаю полоснул. Он поморщился, рванул ворот испачканной, пропотевшей гимнастерки.

-- Скрябин мне голову снимет, -- свесил голову Дроздов. Санин настороженно уставился на него:

-- Не понял.

-- Да все ты понял, Коля. Давно.

-- Ну, допустим, что и тебя полковник на службу внешней разведки прочил, мне было ясно - иначе вместе бы в отпуск не отправили и в одну часть не направили. Но причем тут Лена?

-- Она его сестра.

-- Знаю. Сказала. Ты откуда знаешь? Что тебе поручили? -- развернулся к другу всем корпусом.

-- За ней присмотреть. И за тобой.

-- А потом докладную, да?

-- Да! И не смотри на меня так, будто для тебя это новость. Сам тоже пишешь... писал. Ты на меня, я на тебя - система сбора информации, рутина для разведчика. Не обойти. Другое - что писать. Но ты ведь что нужно писал, как и я, и не кому-то, а нам нужно. Поэтому тему развивать не стоит. Гнилая. Проехали.

-- Ох, Дрозд! -- качнув головой процедил Санин. -- Не ожидал от тебя.

-- Тебя не в пансионат благородных девиц прочили, в разведку. Так что ожидал - не ожидал - частности.

-- Ладно, -- согласился подумав. -- Лена причем?

-- Не знаю. Сам всю дорогу в догадках плавал. Сейчас -то уже можно вслух подумать, что ты знаешь, я, вместе сложить... А, -- отмахнулся. -- Все равно смысла в этом уже нет. Чтобы не планировали, медным тазом накрылось.

-- И все-таки?

-- Какая теперь-то разница? Я думал, у нее какое-нибудь задание, используют, понятно, в темную. А меня кинули проконтролировать и за тобой присмотреть, вердикт на морально-идейную устойчивость потом отписать.

-- Что бы отписал?

-- Сам как думаешь? -- хмыкнул. Друзья переглянулись и вяло улыбнулись друг другу. -- Вопрос, где теперь девочку искать? Куда податься может?

-- Понятия не имею, -- потер затылок, обдумывая.

-- К отцу в Брест?

Николай нехорошо усмехнулся:

-- Вряд ли ее отец в Бресте. Развели Лену, скорей всего специально.

-- Вот теперь я не понял, -- пододвинулся к другу Саша.

-- Мы у ее отца медкомиссию проходили, как раз за день до отъезда, -- протянул холодно. -- Если он действительно ее отец.

-- Стоп. Это кто?

-- Банга. Ян Артурович. Председатель комиссии.

-- Мать вашу, -- присвистнул Дроздов. -- Это не брат полковника Банга?

-- Не знаю такого.

-- А надо бы, -- отвернулся мужчина. -- Он к разведке имеет самое прямое отношение. Я к нему еще в тридцать девятом просился. Внешняя разведка.

-- Взяли?

-- Угу. Отправили к Скрябину и дали задание на тебя стучать, -- хмыкнул.

-- Значит, это твоими молитвами мной Скрябин заинтересовался? -- усмехнулся Николай. -- Ясно. Здорово получается: Лена сестра брата самого Молотова, полковника особого отдела внешней разведки, едет в Брест к брату полковника внутренней разведки, который находится в Москве. Ей в купе кидают двух новоиспеченных лейтенантов, один из которых должен присматривать за ней и за другом, а другому - никакого задания. "Отдыхай и ни в чем себе не отказывай, дор-рогой".

-- Может быть, тебя ждали лавры великого разведчика. Или Лену, -- хохотнул. -- Только чую - это пенка.

-- Плевать. Сливки прокисли уже - фашисты постарались. Вопрос: а не пытался ли Скрябин использовать и свою сестру для какой-то цели?

-- Почти уверен. Вполне возможно, что вас хотели свести и использовать как агентов на Польской границе, а может и за ее пределами. Ты благонадежен, морально устойчив, идейно подкован, отличник боевой и политической, знаешь четыре языка, Лена девочка правильная, брату свято верит и по внешности - наив в бантиках - неплохая комбинация бы получилась. Хотя не исключаю факт обычного негласного сопровождения. Только теперь без разницы.

-- Наверное. Все равно ничего не понимаю - нас к работе на Дальнем Востоке готовили, а кинули на Запад, к границе с Польшей. Тьфу! Но Лену все равно надо найти. Напорется на немцев - конец.

-- Да уж, в плен ее не возьмут - тут же используют.

Николай лицом потемнел, встал:

-- Пошли.

-- Куда? -- лениво поинтересовался мужчина.

-- Прямо!

-- Слушай, а ты точно в нее влип, -- поплелся следом и тут же был втиснут в дерево.

-- Она ребенок еще! Девчонка! Не можем мы ее бросить! -- процедил ему в лицо зло Николай.

-- По-любому, -- спокойно согласился Александр - для него иначе и быть не могло. -- Только что ты завелся-то?

Мужчина сник, отпустил друга и пошел вперед. Саша за ним, но тему сменил, чтобы друга не раздражать.

-- Оружие надо взять как-то. Может, кого из наших отобьем. Плен - не сахар.

-- Кто спорит.

-- Нет, ты подумай: два здоровых бесхозных лейтенанта шатаются по лесу, а в это время где-то идут бои. Дурдом! Знаешь, кем я себя чувствую? Сукой последней. Там пацаны гибнут, а я шишки пинаю!

-- Боишься без тебя война закончиться?

-- Не хочу без дела и толку шататься. Я офицер, а не леший! Мое место на линии фронта, в армии, на передовой. Меня воевать учили, Родину защищать, а не груши околачивать! -- закипел.

-- А я кто, по-твоему, меня чему учили?! Думаешь, у меня кулаки не чешутся, челюсти от злости не сводит?! Мне не хочется расстрелять, разбомбить до самого Берлина, так отутюжить, что тысячу лет наперед неповадно было! Чтобы поезд сожженный им поперек глотки встал! Чтобы!... -- разошелся и стих. Сообразив, что кричит. -- Что предлагаешь? -- посмотрел на друга.

-- В бой ввязаться. Пусть втупую. Не могу я вот так бродить!

-- Истерику отставить! А бой нам еще навяжут. Нет - сами устроим. Только с умом, чтобы толк был. Если уж умирать, то по максимуму с собой фашистов забрать. На меньшее я не согласен.

-- К своим бы выйти. В Белоруссии ни одна дивизия расположена, аэродромы, танковые бригады - где они все, черт их дери?! Где наши танки, наша авиация?! -- закрутился, раскинув руки и оглядывая ряды стволов деревьев.

-- Громче кричи, чтоб немцам тебя проще найти было, -- посоветовал Санин. Дроздов смолк и больше накопившееся не выплескивал. Только по карманам себя обшарил, в надежде завалявшуюся папироску найти. А еще луче - пачку.

Но папиросы сгорели вместе с поездом.


Темнело быстро, но они решили не останавливаться, идти до утра, а поспать днем, когда немцы не спят. Ночью проще незаметно пройти опасные зоны.

-- Поесть бы, -- протянул Саша, поглядывая на виднеющиеся с опушки домишки. -- Деревня. Чувствуешь, хлебом пахнет? Рискнем, на постой попросимся?

Николай подумал и кивнул: была не была. Может, Лена на эту деревню вышла, спит спокойно сейчас в тепле, в каком-нибудь из виднеющихся домов.

И замер, почуяв скорее, чем услышав шорох невдалеке. Саша тоже что-то приметил, глянул на друга, давая знать: тихо. Оба сравнялись с землей и кустами, прислушиваясь и пытаясь определить, кто и где находится.

Вскоре послышался треск веток и тихий, еле слышный шепот. Слова разобрать не получилось, но говорили не на немецком точно.

Николай кивнул Александру, и оба крадучись двинулись на звуки.

-- ... полная деревня.

-- Куда теперь?...

Послышалось более явственно. А вскоре стало видно очертание трех силуэтов, бездарно расположившихся у деревьев на опушке. Трое бойцов жевали хлеб, пустив каравай по кругу, и хоть бы ухом повели на присутствие гостей.

Только один встрепенулся, и то когда Санин во весь рост встал перед ним. Второй за винтовкой потянулся, но Дроздов на нее ногой наступил. Третий просто замер с куском хлеба в руке, исподлобья поглядывая на лейтенантов.

-- Свои, -- бросил Николай, чтобы сразу пресечь возможные недоразумения. -- Лейтенант Санин.

-- Лейтенант Дроздов, -- представился Саша.

-- Встать и доложить по форме: кто, откуда.

Бойцы нехотя поднялись, вытянулись, переминаясь с ноги на ногу.

-- Рядовой Буслаев, второй стрелковый полк, -- прогнусавил длинный как жердь, неуклюжий боец, отложивший винтовку.

-- Рядовой Васулмян, 123 авиационный полк, подразделение обеспечения, -- шмыгнул носом невысокий паренек.

-- Рядовой Васечкин, 123 авиационный полк, подразделение обеспечения . Да только нет уже ни полка, ни аэродрома. И самолеты под ноль сравняли, -- зло бросил третий, вновь исподлобья уставившись на Николая.

-- Когда?

-- Утром еще. А потом десант.

-- Дезертиры?

-- А ты там был?! -- взвился мужчина.

-- Нет, я у тещи на блинах был.

Солдат смолк, головой мотнул, словно в ухо вода попала.

-- Извините его, товарищ лейтенант, контуженный он, -- сказал Васулмян. -- Четыре боя за день. От роты мы только остались.

Санин кивнул, сел и разрешил сесть бойцам:

-- Боеприпасы?

-- Патронов нет, -- вздохнул Буслаев и прижал к себе винтовку, получив ее от Дроздова.

-- У меня граната, -- сказал Васечкин.

-- У меня четыре патрона в "Вальтере". Трофей, -- закончил подсчет боеприпасов Васулмян.

-- Шикарно. У нас два автомата с пустыми рожками и армейский нож. Живем. Кто знает обстановку?

-- Какая обстановка?! Немцы кругом! В кольцо гниды взяли! Поля жгут, листовки кидают: сдавайся, Москва наша!

-- Вранье!

-- И мы так думаем, товарищ лейтенант! -- дружно заверили бойцы.

-- Куда тогда бежите?

-- Не бежим, а к своим пробираемся! Части раскиданы, кто, где не поймешь! -- опять взвился Васечкин.

-- Хорош, ты, Федь, молкни, а? Ну, они-то причем? Тоже ж в оборот попали, -- тихо попросил его Буслаев и протянул лейтенантам хлеб. -- Будете? Я в деревню бегал, на постой напроситься хотели, а тама фрицев полно. Днем, грят, на мотоциклетках своих понаехали. Вот хлеба хозяйка дала и отправила. Ну, я огородами и тут. Откушайте, товарищи лейтенанты.

-- Спасибо, -- не стали отказываться мужчины. Саша разломил краюху пополам и подал Николаю.

-- Что и говорить, есть охота, жуть.

-- Да уж, -- обрадовался чему-то Васулмян. -- У нас животы от голодухи свело. Со вчерашнего дня ни крошки.

-- Товарищ лейтенант, спросить можно? -- чуть качнулся к жующему Николаю Буслаев.

-- Угу.

-- Сами-то откуда?

-- С поезда, -- перестал жевать, вспомнив утреннюю бомбежку. Аппетит пропал. -- В отпуск ехали.

-- Полные вагоны женщин, детей, сонные, а этим плевать. Утюжили, пока от состава угли не остались, -- зло бросил Саша и сунул в рот хлеб, чтобы чего яростнее и круче не завернуть.

-- Суки! -- выплюнул за него Васечкин, и Дроздов не удержался, кивнул согласно, хоть сказал бы грубее и жестче.

Николай нехотя дожевывал хлеб и спросил:

-- Кого-нибудь своих встречали?

-- Нет. Чуть в плен не попали. Еле ноги унесли.

-- А девушку не видели, не пробегала здесь?

-- Нет, -- переглянулись.

-- Кто такая?

-- Попутчица наша. Невысокая, коса с кулак, светлая. Черная юбка, полосатая кофта.

-- Не-а, -- заверил Васулмян. -- Не видели.

-- Н-да, -- расстроился мужчина. -- А в деревне? -- посмотрел на Буслаева.

-- Да кого ж там увидишь? Темень. Да и не шастал я особо, чего зазря нарываться на пулю?

-- Ну, да. Уходить отсюда надо. Делаем марш-бросок на северо-восток. Отдыхать будем утром. Приказ ясен? Вперед, -- постановил.

Бойцы нехотя поднялись и отряд двинулся в глубь леса.

-- Людям отдохнуть надо, -- тихо сказал Дроздов Санину.

-- Знаю, но здесь оставаться опасно.

-- Разобьем лагерь подальше. Все с ног валятся.

-- Ладно. Отойдем и пару часов отдохнем.

Так и сделали. Часового выставили, со сменой через час и растянулись в кустах. Глаза сами закрылись. Минута - все вповалку спали. Николай только ворочался, за Лену переживал. Где она, как? Только адрес в Москве знает... Ничего, все закончится и он придет к ней. Она будет дома, живая, здоровая. У нее все будет хорошо. Таких не убивают, таких нельзя убивать. Неправильно...

-- Hans, komm curuk! -- раздалось над ухом.

Лена открыла глаза и увидела в метре от себя здоровенного рыжего немца, что беззастенчиво мочился на дерево и скалился ей. Девушке показалось, что она примерзла к земле. Может все это сниться? Может?...

А фашист уже шагнул к ней и, схватив за ногу, потянул из зарослей.

-- Нет!! -- забилась, пнула его, попыталась вывернуться, зацепиться за ветки, не понимая, что он хочет, но подозревая, что ничего хорошего. Рыжий заржал, зажал своими ногами ее ноги, опустившись на колени и склонился, положив лапищу на грудь.

-- У-тю-тю.

От ужаса у Лены в глазах потемнело. Рука нащупала обломок ветки и сжала ее в кулак. И в тот момент, когда рыжий рванул с девушки кофту, она не думая, воткнула палку ему в глаз. Острый конец вошел в тело как в масло, брызнула кровь. Немец взревел, попытался вытащить ветку и одновременно ударить девушку, но захрипел, завалился на бок, придавливая Лене ноги.

Она взвыла от страха и омерзения, от тошнотворного запаха фрица, его крови, что попала на нее, рук, что смели ее коснуться, от мысли, что убила. Она барахталась, пытаясь избавиться от его туши, и сдерживала позыв к рвоте. Немец тяжелый оказался, да еще вцепился в юбку рукой, не отодрать. А рядом уже слышались шаги и голос:

-- Adolf, was ist los? Wo steckst du?

И она поняла, если еще один коснется ее - она умрет. Так лучше сейчас, как сказал Николай "с умом", честь не замаранной сохранив и хоть одного врага с собой забрав.

Взгляд упал на валяющуюся в метре от нее винтовку фрица, и дрожащая рука потянулась за оружием.

-- Товарищ лейтенант, -- толкнул его Васулмян. -- Там шум какой-то, вроде фрицы кудахтали, -- сообщил шепотом и указал рукой куда-то влево.

Николай тряхнул головой, поднимаясь и пытаясь избавиться от дурмана сна, и сообразить: где, кто, что делать. И вдруг услышал женский крик. "Нет" -- отчаянное, истеричное, пронеслось и смолкло.

С лейтенанта мигом сон слетел. Он мог поклясться - Лена. И рванул на звук, вытаскивая трофейный нож из голенища. Саша жестами показал бойцам: залегли, и за ним.

Он подбежал вовремя. Мертвый немец не давал девушке выбраться и она все тянулась к оружию, а второй фриц уже видел ее и направлял ствол винтовки в ее сторону. Секунда и раздался бы выстрел.

Николай метнул нож в лоб фрица и кинулся к девушке. Солдат осел, завалившись на бок, а лейтенант рывком стащил с испуганной девчонки тушу убитого, подхватил ее и оружие. Саша обшарил второго, экспроприируя все годное, включая документы - позже посмотрят, кто здесь оккупировался. И бегом обратно.

На ходу подняли бойцов и в сторону трусцой. Притормозили только в пролеске, увидев, что дальше никак.

Впереди горело поле, за ним избы. В воздухе стоял запах пороха и горючего, хлопья от бумаг вздымались вверх - листовки сгорели. Над сельсоветом сдирали красный флаг. Слышался плач и треск автоматных очередей. Сквозь черный дым проглядывали мотоциклисты, автоматчики, методично обстреливающие дома и огороды, кося бегущих людей, детей, женщин, мужчин. В стороне, к амбару сгоняли солдат, кто рвался - отстреливали тут же.

Видимо, станица приняла бой, задерживая захватчиков. Но вот ее смяли и начали мстить: жечь, убивать.

Лена, не успевшая прийти в себя после недавнего ужаса, оказалась в новом кошмаре и больше ничего не понимала, потерялась и будто забыла себя. Николай прижимал ее к земле, а она не чувствовала - смотрела на расправу в деревне и сжимала в кулак траву и землю.

-- Суки, -- прошипел Васечкин.

Санин щурился, пытаясь оценить силы свои и врага, и все крепче сжимал ствол автомата в руке.

-- Вермахт, второй мотопехотнной корпус, шестнадцатая армия, -- прочел в документах убитого Дроздов. -- Нагнали упырей.

-- Суки, -- опять выдал Васечкин. Буслаев шмыгнул носом, покосился на лейтенанта, а тот на друга:

-- Нас пятеро...

-- Шестеро, -- заявила Лена и посмотрела на Колю так, что у того мурашки по коже пошли, паршиво на душе стало. Кончилось детство девочки, во вчерашнем дне осталось. И наивность синих глаз, теплота улыбки канули бесследно. Затравленность в глазах поселилась, ожесточенность в борьбе со страхом.

Санин зубы сжал так, что скулы побелели.

-- А их - танковый полк, -- кивнул Саша в сторону станицы. Мимо, по дороге, выползая из-за пригорка, шли танки.

-- Один... пять... десять... еще ползут. Мать честная, -- склонился до земли Васулмян. -- Это ж куда против такой силищи?

Николай, понимая, что переть впятером с одной гранатой и двумя автоматами без боезапаса, против мотопехоты и танков тупо, и смотрел на своих, тех пленных, что сгоняли у амбара фрицы. Вот им помочь реально, заодно отвоевать оружие.

-- Пленных выстраивают, видишь? -- спросил у друга.

-- Ну, -- внимательно посмотрел в указанную сторону тот, пытаясь уловить ход мыслей Николая.

-- К переезду поведут, по пригорку и мимо леса. Охрана наверняка небольшая. Видишь, гуляют как на плацу, хозяевами себя чувствуют.

-- Угу? -- зыркнул на него, сообразив, к чему тот ведет и что задумал. Улыбнулся задорно, отчаянно. -- Двинулись.

-- Осторожно, рысцой вдоль леса за пригорок и там залегли. Буслаев, Васечкин на ту сторону дороги перейдете, -- проинструктировал солдат Санин. -- Первого конвойного не бить, бить в середину. Патроны экономить. Оружие у убитых забрать. Уходим потом в лес за станицу, в сторону Барановичей.

Васечкин кивнул и получил от лейтенанта трофей - винтовку, которую забрали у убитого фрица:

-- Огонь на поражение откроете после моего сигнала. В своих не попадите! И будьте готовы к рукопашной. Саня, нож забрал?

Мужчина без слов передал другу "тесак". Группа цепью двинулась вдоль леса к тому месту, где за бугром дорога делала поворот. Хорошее место: из-за возвышенности в станице не увидят, что происходит, а то, что из-за поворота могут появиться войска - ну что ж. Чему быть, того не миновать.

Буслаев и Васечкин перебрались на другую сторону и замерли в ожидании.

Остальные залегли в кустах, приготовили оружие и кулаки. Санин огляделся, приметив яму за молоденькой сосенкой, кивнул Лене:

-- Посиди там, здесь жарко будет.

-- Мне как раз согреться надо, -- буркнула она неожиданное для него и для себя и, улыбнулась так, как, наверное, улыбнулась бы щука, если бы умела.

Что-то потеряла она там, сначала под пулями и бомбами у поезда, потом при встрече с тем рыжим насильником. Его пятерня, коснувшаяся груди, жгла ей душу и ничего девушка не испытывала от мысли, что убила его, кроме какого-то злорадного удовлетворения.

Где-то на краю сознания она еще пыталась понять - нормально ли это, но эта Лена, уже отличающаяся от той, вчерашней, отодвигала все моральные изыскания в своей совести, откладывая разбор своей личности и черт характера на "после войны".

Сейчас было важно совсем другое.

Глаза холодно блеснули:

-- Я с вами, -- прозвучало безапелляционно и жестко.

-- Говорю же, Пчела, -- хмыкнул Саша.

-- А ты Дрозд.

-- Не кусайтесь, деточка.

-- Отставить разговоры! -- приказал Санин. Он прекрасно понимал раж готовых к нападению, и сам был на взводе. Ждал момента поквитаться. Счет к фрицам рос, а оплачивали его они пока очень медленно. -- Скрябина, за сосну бегом и не высовываться. Это приказ! - процедил, давя взглядом сопротивление девушки.

-- Нет...

-- "Нет" родне дома скажешь, а здесь фронт и воинское подразделение! И вы, как боевая единица нашего отряда, обязаны подчиняться старшему по званию! Бегом! -- рявкнул уже не сдерживаясь. После поговорят, после она посетует, он помолчит, выслушивая упреки. Все после - если оно будет.

Девушка недовольно глянула на него, но послушалась, ушла.

-- Не надолго, -- заметил Саша, вскользь глянув на нее. -- Душу вывернули девчонке, она теперь в бой будет рваться, страха не мая.

Николай видел таких, как с ума сошедших после потрясений. Понимал что Саша прав, но кому было хорошо от этой правды?

-- К своим прорвемся, домой вернется, отойдет.

-- А ты? -- посмотрел ему в глаза. -- Я, ребята? Ты хоть понимаешь что сегодня всего второй день войны. Второй, Коля, а чувство, будто год прошел.

-- К чему ты это?

-- Просто. Хреново на душе.

-- Тогда просто заткнись, -- посоветовал.

Дроздов смолк. Стало так тихо, что было слышно жужжание шмеля над медуницей у дороги.

Недолго ждали. Послышалось тарахтение и появился мотоцикл, промчался, пыля по дороге, а следом показался конвой и пленные.

-- Приготовиться, -- шепнул лейтенант.

Мимо медленно побрели солдаты, первый, второй.

У мужчин в засаде терпения еле хватило середины строя дождаться. И в два ножа: Николай в конвойного слева, Александр справа, сняли двух фрицев, объявив начало "операции". Заработали винтовки - Васечкин принял бой, следом Буслаев методично начал расчищать путь товарищам. Лейтенанты бросились на немцев. Пленные недолго думая кинулись кто врассыпную, кто на конвой. А те косили не разбирая, поливали очередями и орали. Бойцы падали, упал Васулмян, получив пулю меж лопаток, скрутило Буслаева.

Лена смотрела на бой, больше похожий на драку и все шарила за спиной, пытаясь найти пистолет, что Николай вчера ей дал и никак в толк взять не могла, что посеяла его в пробежке по лесу. И ринулась к своим, не выдержала. Подхватила Буслаева, помогая уйти в лес за дорогу и еле крепилась, чтобы не закричать, перекрывая трескотню очередей, выстрелы, маты. Вокруг убытие - немцы, свои, кровь, гильзы, каша мала из тех, кто убегать не захотел, не забив фрицев. Мутузили их с рыком, прямо на винтовки бросались с единственным стремлением, умереть, но хоть одного с собой забрать.

-- Уходим, -- пронеслось.

За холмом послышался лязг гусениц - жахнуло, накрыв дерущихся у обочины. Что-то чиркнуло по щеке девушке. Буслаев ахнул и стал заваливаться. Лена не удержала его - тяжелый, но понять что его убили, не могла. Тормошила:

-- Вставай, миленький!

-- Уходим!! -- пронеслось вновь и кто-то подхватил ее, увлек в лес. Глянула - Коля.

-- Буслаев!...

-- Погиб! Уходим!

Опять жахнуло так, что земля содрогнулась и девушка невольно присела от давящего звука, показалось перепонки лопнули.

-- Не останавливайся!

И бегом. Слева, справа мелькали гимнастерки, белели исподним спины бойцов, мелькали босые ноги, ботинки; листья и кусты.

За спиной тарахтели очереди, слышались гортанные крики.

Вырвавшиеся из плена так неслись, что можно было тут же выдавать им значки ГТО, как сдавшим нормативы. Кто куда уходил. Кто группой, кто поодиночке, стремились прочь.

Вскоре за спинами стихло, а впереди уже маячили только деревья и кустарники.

Бойцы оторвались, но темп не сбавили, бежали уже группой, слаженно. Только скатившись в бурьян оврага затихли, переводя дух и дичась начали оглядывать друг друга.

-- Отделение, -- оценил силы Дроздов. И хрюкнул, согнувшись, будто живот заболел.

-- Ранен? -- испугалась Лена.

-- Живот от голода свело, -- качнул головой. -- Ерунда. По сравнению с оставшимися там, я чувствую себя прекрасно, -- пошутил неудачно.

Лена сжалась, за плечи себя обняв: Буслаев и Васулмян, Надюша, соседи - пассажиры в поезде. Сколько еще погибнет? Почему кто-то вообще гибнет? Как жутко, как несправедливо! Как же? Ведь вот они были, вот только что были живы! Что же происходит?

Смерть будто выпустили для разгула, и та пирует на радостях, пьяная от свободы и безнаказанная. Косит людей как траву в поле. Нелепая, жуткая, быстрая. Вжик - и срезало. А человек только что шел, дышал, говорил. Как же так?

Столько лет... мать, отец, родня, друзья, солнце это, школа, мечты, стремления, споры и смех, надежды, вера... а потом "вжик" и все. Все?

Почему? Почему?!

Ей было не понять, не принять. Но кто спросил?

Солдаты начали группироваться возле лейтенантов, выжидательно поглядывая на них. Николай смотрел в серые, изможденные лица, темные, горящие злым, отчаянным огнем глаза и понимал, что от него ждут.

Взглядом определил самых крепких и решил отправить их в караул, а остальным дать передышку.

-- Звание, фамилия? -- спросил у молодого, худого как молодая осинка парня.

-- Рядовой Камсонов, -- неожиданным баском выдал тот.

-- Свистеть умеешь?

-- Как же нет?

-- Занимаешь позицию слева. Заметишь фрицев - подашь сигнал. Один свист - немцы, два - наши.

-- Понял, -- встал и полез наверх оврага.

-- Ты? -- подбородком кивнул на мужчину обросшего щетиной.

-- Младший сержант Гурьянов. Все понял, товарищ лейтенант. Иду. Только дозвольте спросить: потом что?

-- Потом, что и сейчас, сержант - война. Отдохнем немного и пойдем, будем к своим пробиваться.

-- Понял, -- кивнул, пригладив седые короткие волосы на голове. -- Только где они, наши?

-- Вокруг посмотрите, сержант. Видите?

Десять угрюмых взглядов впились в лицо мужчины.

-- Понял, -- опять заверил тот и нехотя пошел в лес, в караул с другой стороны овражка.

-- Наших-то говорят, до самой Москвы откатили, -- буркнул пожилой, босой мужичок, сидящий на корточках прямо перед Саниным.

-- Звание, фамилия?

-- Ну-у, рядовой Жихар.

-- Вы всегда всему что говорят верите?

-- Так глаза имею, товарищ лейтенант. Худо, однако. Немчуры -то вона как листвы на деревьях.

-- К чему клонишь?

-- Гнида он, товарищ лейтенант, -- сообщил раненный в плечо солдат. -- Дезертировать хотел, но не успел - немцы всех под одно загребли.

-- Че ты мелешь, Емеля?!

-- Да видел я, как ты на лесок поглядывал! Бежать хотел!

-- Ну, хотел. Живу я туточки, в аккурат за лесом, в Хмельках. Немец прет, а сердце болит - как мои-то там? Я ж не к фрицам мылился - глянуть как там жинка да дочери. Были б сыны, можа и успокоился, а у меня девки одни родятся. Пятеро, -- выставил грязную оцарапанную пятерню. -- Че бабы сробят одни-то? Ум куриный только кудахтать и даст. Тьфу ж ты.

Бойцы зафыркали, засмеялись. Напряжение спало, и лица чуть посветлели.

-- Ну, ты Матвей, -- головой качнул крепыш с повязкой на голове, растянулся на траве.

-- Из одной части? -- спросил Саша, приметив, что мужчины знакомы.

-- Ну.

-- Лошадь понукай!

-- Извиняюся, товарищ лейтенант. Я, Гриша, -- на крепыша указал. Тот сел:

-- Рядовой Полунин.

-- Вот, -- кивнул мужичок. -- Сема, рядовой Густолапов, -- на раненого в плечо указал. -- И Иван.

Сидящий чуть поодаль мужчин веснушчатый парень, подвинулся ближе:

-- Я. Рядовой Летунов.

-- Остальные? - спросил Санин.

-- Меня и друга у брода взяли. Гоняли на смех по полю, пока Миху... -- прогудел мужчина с седыми висками.

-- Милиция? -- оглядел потрепанную форму.

-- Сержант Сидельников, Пал Палыч. ЖД, -- кивнул. -- Станцию с землей сравняли. Мы звонить, а связи нет. Но сообщить-то о налете надо. Рванули на другую, а там десант... Суки!

-- Ясно. Ты? -- посмотрел на полулежащего на траве молодого мужчину с перемотанной голенью.

-- Я вообще гражданский. Антон Перемыст. У друга гостил, его как раз сегодня призвать должны были, вот мы и отмечали. А тут заваруха. Он в военкомат, я к своим, что за дела узнать. В двух километрах от Бреста живу. Или жил? -- обвел взглядом мужчин, на Лену уставился. Та сжалась и только заметила, что кофта у нее порвана. Не так чтобы оголяла сильно, но все равно неуютно.

Николай покосился на нее, сообразил, что к чему и стянул с себя гимнастерку, молча сунул ей в руки. Лена с благодарностью глянула на него и поспешила натянуть. Просторной оказалась, рукава болтаются. Коля оценил, закатывать рукава начал, помогая, как лялечке.

Лена вообще заалела от стыда.

-- Жена? -- прищурился на нее Перемыст.

-- Попутчица, -- бросил Саша, переключая внимание мужчин на себя. -- Ты кто? -- спросил у парнишки с оттопыренными ушами и огромными голубыми глазами.

-- Никодим... Пыф! Рядовой Лучин. Танковая бригада.

-- Рядовой Голушко, -- прогудел невысокий мужчина с посеченным, обожженным лицом и перебинтованной тряпками рукой. -- Двенадцатый стрелковый полк.

-- Лапалыс. Янис. Рядовой, -- тяжело просипел вытянувшийся на траве парень, в красной от крови на груди гимнастерке.

Лена опомнилась, к нему двинулась:

-- Ранен?

Тот вздохнул, с тоской глянув на нее.

-- Я помогу, ты только потерпи, -- заверила, а самой страшно даже взглянуть на рану.

-- Воды бы, -- почти всхлипнул тот.

-- Где ж взять?

-- Дык, ручей тута недалеко, -- засуетился Матвей, вскочил. -- Товарищ лейтенант, дозволь сбегаю.

-- И куда воды наберешь? В ладони? -- снизу вверх уставился на него Николай. Ему явно не нравился мужичок, слишком уж суетливый.

-- Так... это...

-- Домой слинять хочет, -- бросил Григорий Полунин.

-- Ну, что, ну что домой? Ну и домой. А чё б всем не пойти. Жрать-то надо, передых опять же ж устроить. Мальца вона пристроить. Чего?

-- Приглашаешь? -- усмехнулся Перемыст.

-- Ну-у.

Николай и Александр смерили его подозрительными взглядами, переглянулись и дружно кивнули:

-- Идем.

-- Ребята, -- жалобно позвала Лена, оголив рану на груди Яниса.

-- Бочину прострелили, ох, язвить их! -- выдал кто-то.

-- Как бежал-то? -- спросил, склонившийся над раненным Санин. Рядовой неуверенно пожал плечом. Дроздов скинул гимнастерку, исподнее и кинул его Лене:

-- Рви. Бинтов нет, это сгодиться, -- гимнастерку надел, и пока девушка с Николаем перевязывали бойца, подсчитал трофеи: два автомата, три винтовки. -- Живем.

Свистнул, подзывая часовых. Николай и Антон помогли подняться раненому и потащили, взвалив на свои плечи.

-- Веди, -- разрешил Жихару Дроздов.

## Глава 6

Хоть и "недалече" до деревни, а добрались до нее к вечеру, и до ночи сидели в засаде, пытаясь понять, стоят ли в ней немцы. В конце концов, отправили на разведку Антона и Матвея.

Только после того, как выяснилось что на удачу деревня не занята, бойцы расположились в доме Жихора, на чердаке сеновала, чтобы лишние о них не прознали и уйти легче было, если фрицы нагрянут. Дом Матвея на отшибе стоял, почти у леса, что опять же удачно для красноармейцев было.

Одно скверно - Янис. Парнишка совсем плохой стал, уход за ним нужен был постоянный. Пришлось прямиком к фельдшерице, на другой конец деревни отнести и там пристроить. У нее же простейшими медикаментами и бинтами разжились и уже сами, с помощью Лены, раны обработали. Смогли ополоснуться да покушать и вповалку заснули на сене, выставив караульных на всякий случай.

Лене же хозяйка в доме на печи постелила:

-- Негоже те с мужиками таскаться, чай не подстилка ихняя, -- проворчала, недобро поглядывая на грязную, взъерошенную девушку в испятнанной гимнастерке с чужого плеча. -- Пошли-ка в баню, воды дам - отмоешси да одёжу сменишь. А то пугало-пугалом.

-- Ты ее слухай, -- закивал Матвей. -- Пелагея баба строгая, но правильная. Дело говорит.

-- А я не против. Очень даже "за".

И двинулась за женщиной.

Отмылась в баньке, ничуть не смущаясь холодной воды, переоделась в выданное платье, свою одежду постирала и гимнастерку Николая. А после наелась и спать легла. Разморило ее после сытого ужина вмиг.

Сутки отсыпалась беспробудно.


Утром Лена долго на печи лежала, смотрела на хлопоты в избе и понять не могла - сниться ей это или правда, откуда кто взялся, как она здесь оказалась? И вскинулась, вспомнив, слетела на пол.

-- О, проснулася! Городская гляжу, поспать мастерица, -- проворчала Пелагея, укладывая каравай в корзину. Отдала курносой девочке. -- Неси завтрак на сеновал.

-- Давайте я, -- перехватила корзину Лена, устыдившись.

-- Гимнастерку тады прихвати, высохла уж.

-- Ага.

Девушка сунула ноги в боретки и, подхватив сложенную на лавке одёжку, ринулась из избы.


Первым кого она увидела был Николай. Он брился ножом поглядывая в осколок зеркала, и выглядел чужим, заматеревшим. Она даже не сразу узнала его, да и он видно тоже, потому что замер, хмуро разглядывая ее.

-- Я это, -- смутилась и корзину крепче обняла. -- Хозяйка завтрак послала.

Мужчина кивнул, но взгляд не отвел. Девушка бочком юркнула внутрь сарая, дивясь его угрюмости и странному взгляду, и оказалась под перекрестком взглядов остальных. Бойцы уставились на нее, словно впервые увидели, и Лена невольно назад подалась, покраснела так, что даже уши заалели.

-- Вот это краля, -- протянул кто-то восхищенно. Дроздов заулыбался, щурясь на девушку:

-- Принарядили тебя, прямо хоть под венец веди.

-- На себя посмотри, жених нашелся! -- разозлилась девушка и сунула ему в руки корзину. -- Завтрак!

И уйти хотела, но Антон ее за руку перехватил:

-- Что ж с нами не позавтракаешь?

Лена дернулась, стряхивая его пальцы:

-- Сыта, -- и к Николаю, что ей спину взглядом жег, повернулась, гимнастерку протянула. -- Чистая.

Стоит тот, смотрит, и хоть бы пошевелился. Пришлось сунуть форму и уйти, вернее сбежать.

Дверь в сарай схлопала - Санин, наконец, очнулся, посмотрел непонимающе на гимнастерку, краем исподней рубахи остатки мыльной пены стер, косясь на друга. А тот ухмылялся во всю зубную наличность и будто еле остроту сдерживал.

-- Вот это попутчица, -- протянул Антон.

-- Да уж, мне б такая попалась, э-эх! -- подхватил Камсонов.

-- Мал еще.

-- Это в каком плане?

-- В общем, -- обрисовал нечто в воздухе Голушко и полез в корзину. -- Хлебушко, сметанка, картошечка! Мужики!

-- Васечкину и Лучину оставьте, -- предупредил лейтенант. -- Рядовые Полунин и Густолапов -- завтракайте и товарищам на смену идите.

-- Есть, товарищ лейтенант.

-- Товарищ лейтенант, разделите вы, чтобы поровну, -- протянул корзину с провиантом обратно Дроздову Голушко.

Лену Пелагея за стол усадила вместе с дочерьми и мужем, щедро в миску картошки наложив:

-- Отъедайся, а то тоща как тая смерть. Позжа к мужикам сходи, пущай одежу свою скидывают. Я стирку затеяла, заодно уж их обстираю.

-- Я помогу, -- дичливо глянув на нее, заверила девушка. Пугала ее Пелагея. Лицо приятное, а от строгости казалось жестким и отстраненным, даже презрительным. Да и сама здорова - а ну, как наддаст. Провинность-то она, похоже, легко найдет.

-- Ты б себе помогла, -- глянула, как крапивой хлестнула. Лена сжалась и принялась картошку жевать.

-- Стирка-то стиркой, только как уходить надобно будет, -- начал Матвей и закончил.

-- Никуда не пойдешь, сказала! -- грохнула ладонью по столу. -- Вояка выискался! У тя пять девок - их кто защитит?! Огород кто обиходит, скотинку? Все на мне? И дом, и сено на зиму, и скотину и за пострелками пригляд?! А вот обломишси! Настрогал - воспитывай!

Матвей недовольно на жену поглядел, но смолчал, носом только шмыгнул и давай жеваться, как хомяк набивая рот.

-- Вона ужо повоевал, доходяга, нос один из рубахи торчит, -- снизила тон Пелагея, но ворчать не перестала. Девочки зыркали на нее исподтишка и старательно из мисок картошку да подсолнечное масло хлебом слизывали.

Мал мала меньше. Старшей лет двенадцать, младшей лет семь. Погодки, видно. И работящие - по избе ясно. Бедненько, но уютно и чисто. Половики на полу, домотканые, занавесочки вышитые на окнах, цветы полевые в стакане на салфетке.

Смотришь на то, как ветерок колышет занавеску, треплет цветы и кажется, что нет войны, не было ничего: ни бомбежки, ни пуль, ни бега по лесу, ни смерти Нади. Сон все, дурной сон.

Хозяйка, заметив пристальный взгляд девушки в окно, обернулась. Не нашла ничего к вниманию годного и нахмурилась.

-- Чего заприметила?

-- Так. Ничего.

-- Агу? Сама-то чья, откуда? С какой дурости с солдатней ошиваешься?

Матвей крякнул.

Лене показалось, что она ослышалась. Уставилась на женщину непримиримо, возмущенно:

-- Да как вы смеете?! Вы! -- процедила горячо. -- Бойцов Красной армии солдатней называть не смейте! По вам фрицы не стреляли, не утюжили самолеты, вы смерти не видели и насмерть за свою деревню не стояли! Вы в плену были, в бою?! Вы "солдатню" эту в бою видели?! Знаете, каково им пришлось?!

-- Драпать! -- качнулась к ней женщина и, Лене показалось - ударит сейчас. Но не шелохнулась, только еще больше упрямства в глазах появилось.

-- Не драпать! Они в плен попали, и ушли, и драться будут, фашистов погонят! А вы?! "Корова, хозяйство"! Буржуазный элемент, мещанка, единоличница! Судите на печи сидя.

-- На печи ты сидела, спала, пока я корову доила, чтобы молоко тебе, белоручке, на завтрак было.

-- Я не просила! А что спала - да, виновата! Только два дня не спать, не есть - на третий любой заснет!

-- Дура ты, -- неожиданно для Лены бросила спокойно женщина и за еду принялась, будто не было ничего. У девушки же аппетит пропал - отодвинула миску.

-- Может и дура. Но лучше дурой против врага с нашей армией стоять, чем умной в своей избе сидеть, пережидая общее горе.

-- Это ты мне "спасибо" за хлеб-соль говоришь? -- посмотрела на нее Пелагея. - Хороша благодарность комсомольская.

Вышло у нее не укоризненно - презрительно, надменно. Не сказала - выплюнула. И Лена заподозрила, что попала к врагу, к тому самому что несмотря на всю народную борьбу против чуждых элементов, как-то выжил и остался.

Девушка застыла, не зная, что делать. Расстрелять бы! Но она мать, и дети рядом...

-- Армия, говоришь? Ты откуда?

-- Из Москвы, -- сказала тихо. Взгляд на стакан молока - выпить бы, манит. Но нет - поперек ведь после оговора встанет. Ни крошки у врага больше Лена в рот не возьмет. Лучше от голода умереть, чем подачки от всяких антисоветских пропагандистов получать.

-- Из столицы, -- протянула Пелагея. -- Шибко много знашь, да, раз москвичка? А я вота по райцентрам да столицам не ездю, дома сижу и немало вижу. И слышала намедни, что война-то нами и начата.

Лена в шоке ресницами хлопнула, а слов не нашла:

-- Что глядишь? Умный человек заходил, водицы испил и сказывал: наши это затеяли войну да бомбежку. Сам видел.

-- Да как вы?!... Как?!... Зачем?! Вы головой-то подумайте! Вам враг наговорил, а вы верите?!

-- Враг? Враг, -- ложку в миску сунула. -- А кто ж не враг у Советов?

-- Пелагея! -- попытался остановить жену мужчина. Даже ложкой по столу треснул, но глянула на него, как полбу дала, и Матвей притих, забыв, что собственно хотел.

-- Вы антисоветский элемент! -- в сердцах выплюнула Лена.

-- Тебе лет сколь?

-- Какая разница?! -- еще годами упрекнет?!

Женщина вздохнула, взгляд спокойный был, даже сочувственный, почти как у сестры Нади, когда Лена до хрипа с подругами при ней обсуждала пятилетки в один год, достижения в экономике и строительство магистралей, политику партии и будущее советского народа.

-- Послушай-ка меня, девочка, я баба жизнью битая и не со зла, а подобру тебе скажу - не суди сгоряча, чего не знаешь и глупости всякие из головы выкинь. В жизни все могёт быть. Жизнь она ж не комсомольское собрание, начхать ей на все постановления. Ты своей головой думать научись, а потом уж глазами на меня сверкай. Я к чему тебя спрашиваю - к тому что знаю, каково это бабе вровень с мужиками воевать. Не место тебе с ними. Их дело - война, твое - сторона. Обиходить там, постирать, накормить, раны перевязать - одно, а вот по лесам под пулями бегать - другое. Шмальнут и нет тебя, и вся твоя светлая да чистая душа комсомольская к Богу отойдет, ничего-то не увидев.

-- Бога нет.

-- Да ну? -- хмыкнула. -- Только ему все едино - есть он для тебя али нет. Не о том речь, ты слышишь ли меня? У меня девок пятеро, а где пять там и шестая не в укор будет. Но если ж тебе милей с солдатней тереться...

-- Они не солдатня! -- чуть не заплакала девушка: да что ж это такое?! Да как она смеет?!. -- И я не трус! И нет ничего грязного в том, что мы все вместе! Вы сами грязная, противная, если думаете всякие гадости! По себе людей не судят!

И выскочила прочь из избы.

Николай у дверей стоял, во двор в щелку поглядывал, пока бойцы кушали. Заметил, как Лена пулей в огород пролетела и заподозрил неладное. Кивнул Саше:

-- Присматривай.

А сам за девушкой сторожась двинулся.

Лена за домом в лопухах села, скрючилась, себя за плечи обняв. Слезы ее душили, а наружу никак не выходили. Всхлипывала, а глаза сухие, и оттого на душе настолько плохо, что выть хочется.

Тут Николай некстати появился, сел рядом, поглядывая на нее:

-- Кто-то обидел?

Лена головой мотнула, всхлип сдерживая: еще не хватало свою слабость ему показывать. Тоже ведь девчонкой считает. Узнает, что хозяйка ей у себя остаться предложила, наверняка скажет: правильно, оставайся.

-- Я не ребенок!

Мужчина бровь выгнул, взгляд теплый стал и чуть насмешливый:

-- Нет? Нет.

Лена успокаиваться стала: если он ее взрослой считает, значит не так все плохо.

-- Она вас "солдатней" называла и всякие гадости говорила. Она против Советской власти.

-- Так сразу и против? Ты из-за этого расстроилась или из-за ее грязных намеков? А в чем грязь-то? Про первое ничего не скажу - не слышал, а судить сгоряча не привык. А второе... К чистому никакая грязь не прилипает, так и запомни. И плевать кто что там мелет, язык как известно, без костей: мели Емеля, твоя неделя.

-- Она сплетни мерзкие собирает и пересказывает. А еще мужа на войну не отпускает, долг защитника для нее ничто. Сама в избе сидит и его к юбке пристегивает. Еще на меня набросилась, что мне не место с вами.

Николай посерьезнел: права тетечка, мудрая видно женщина.

-- А ты что?

-- Я с вами. От начала и до конца! Я не собираюсь, как некоторые, на печи сидеть!

"Девочка ты, девочка", -- вздохнул. Ладонь потянулась по волосам ее погладить, но как поднялась, так и опустилась.

Затылком в сруб уперся и руки на коленях замком сложил, уставился в край неба за лопухами и полем.

-- Знаешь, война это не только фронт, где все ясно и понятно: здесь ты, там враг. Война это... как бы тебе объяснить? Проверка на зрелость, причем каждого. Ты еще столько всего и всякого встретишь, что в конце концов и удивляться, и расстраиваться из-за пустяка разучишься. И тыл, дом, это не сиденье на печи, это работа, тяжелая, возможно еще тяжелее, чем с оружием управляться. Ведь армию, Лена, кормить надо, боеприпасами обеспечивать, обмундированием, техникой, а иначе много не навоюешь. И все это, пожалуй, главное, обеспечивают и будут обеспечивать вот такие как хозяйка женщины, простые и сильные. Хлеб из воздуха на стол не попадает, и человек на свет иначе, чем родившись, не появляется. А чтобы родился, нужен отец и мать. Мать больше, -- покосился на нее: понимает ли?

Лена поняла, но по-своему. Взгляд нехорошим стал, с прищуром:

-- Ты мне как она, пересидеть предлагаешь? Или может, обуза я вам?

Николай вздохнул:

-- Знаешь, за что воюют?

-- За Родину, за Сталина!

-- За Родину, -- кивнул. -- А Родина что, по-твоему?

-- Твоя страна!

-- И всю страну знаешь? Про Тунгуску слышала?

Лена задумалась:

-- А что там, ударная стройка?

-- Нет, -- улыбнулся. -- Это речка в Сибири. Наша страна. Воевать за нее будешь?

-- Да!

-- Да. Но не в первую очередь, а в том числе. Потому что ничего ты о ней не знаешь. Не была никогда, и, в общем-то, ровно тебе на нее по одной простой причине - не сказал бы, ты о ней и не узнала.

Не понравился Лене разговор, чем-то беседу с Пелагеей напомнил. Насупилась:

-- Тогда ты за что воюешь?

-- За Родину. За свою мать и сестру, за друзей, за двор, в котором вырос, за детей, которых возможно не будет у меня, но они будут в принципе, есть. За их будущее. За тебя, -- признался тише.

У девушки зрачки расширились. Смотрела в его глаза и понимала, что нужно отвернуться, стыдно вот так на него пялиться, а не могла.

-- Есть вещи, за которые ты готов умереть, а есть вещи, на которые тебе все равно. И тут не столько воспитание, сколько стержень в человеке роль играет. Самое страшное это трусость и равнодушие, они друг другу на руку играют. Если заберутся в человека - все, кисель от него останется. Такой при любом порядке вольготно себя чувствовать будет, и выживет. Таких сейчас много вылезет, если мы быстро немцев не прикончим.

-- Давить таких надо!

-- Всех слизняков не передавишь. Не стоит на них размениваться - нужно к своей цели идти и жить, как ты считаешь нужным, а не они.

-- Собой пример подавать.

Мужчина плечами пожал: каждому свое.

-- Людей много, и у каждого свое лицо, и своя правда. Не спеши того, кто свое, отличное от твоего мнения высказал, во враги записывать. Пелагея не враг, она помочь хочет. И права, предлагая тебе остаться. Она взрослая женщина и понимает, что тебя ждет, если ты с нами дальше пойдешь.

-- Мы будем пробиваться к своим.

-- Да. Скорей всего с боями. Перед нами не только угроза смерти стоять будет, но и плена. Голод, холод - об этом молчу, сама поняла уже. Взрослым мужчинам тяжело придется, а куда девочке? Пелагея спасает тебя, как может от смерти и грязи заслонить пытается.

-- Значит, ты меня ребенком все-таки считаешь, -- расстроилась. -- Оставить хочешь.

-- Не знаю, -- признался с грустью. -- Не знаю я, где наши, насколько далеко нам в тыл фашисты зашли. Страшно тебя оставлять, но и с собой брать глупо.

У Лены улыбка сама на губы наползла: значит, она ему нравится. Нравится! -- заколотилось сердце.

И губу прикусила, чтобы Николай счастливой улыбки не увидел, а в глазах бесенята озорничают, синь расплескивают яркую, бездонную и теплую.

Молчала, а в глазах все, что не высказано, сказалось.

И он молчал - к чему говорить. Все что надо на лице ее прочел, в глазах. Солнечно на душе стало, уютно, сладко. И горько.

Странный все-таки зверь человек. Вот ведь об одном думалось - до своих добраться, выжить, спать, есть хотелось. А тут ничего больше не надо, и войны будто вовсе нет. Так бы и сидел, на Лену смотрел.

Девушка голову склонила, смущаясь его взглядов и чувствуя, что сердце сейчас из груди выскочит от радости, странного поющего, окрыляющего состояния. Попыталась отвлечь Николая и себя.

-- Пелагея стирать собралась... Вы там соберите, что вам надо.

Мужчина помолчал и вдруг взял ее за плечи, к себе развернул:

-- Останься. Ты должна жить. Мы скоро вернемся и спокойно поедешь домой.

Она вскинула на него наивный взгляд.

-- Но ведь важно не где жить, а как.

Вот ведь сказала, как отрезала. И крыть нечем.


У Лены и грусть прошла, и обида со злостью на Пелагею растаяли. Мир вновь казался радужным, будущее светлым.

Она в дом пошла, а Николай к товарищам, о стирке объявлять. Понятно, что это проволочка, но они с Сашей решили уже, что пару дней в деревне останутся. Бойцам в себя прийти надо, раны подлечить, чуток хоть откормиться. А там марш-бросок - ни на ранение, ни на отсутствие отдыха, тепла и пищи, скидок не будет.

Пока с Леной разговаривал, ребята махоркой разжились, дымили в удовольствие, самокрутку по кругу пуская.

-- Откуда? -- поинтересовался, жадно затягиваясь.

-- Так из сельпо еще табачок, -- затараторил Жихар. -- Мой, значится, с того лета схоронен. Прибрала Пелагея, а он вишь и сгодился. Я это, товарищ лейтенант, поговорить с вами хотел. Молодь-то наша, что делать не знает, а горит у их. Ну и прослышали, деревня, однако, что мы здеся. Просятся с нами пробиваться, в армию, фрицев бить. Пелагея, жена-то моя, погнала их веником. Шибко она вредная бывает. Но все едино, раз пристали, уж не отстанут. Знаю их племя. А ребята добрые. Иван Ганусь, тракторист, комсомолец, парень хороший, не балабол какой. Дружки его: Павел да Петр Федосовы, близняшки, тоже не ухари какие-то, герои соцтруда, а не просто так. Они, было, уже сами подались, сложились, бердянки дедовы достали, а тут мы как на заказ. Ну и вот.

-- С оружием, значит.

-- А как же. По уму.

-- Ладно. Передай, чтоб не болтали. Сегодня мы еще у твоей хозяйки хлеб поедим - солдатам раны подлечить надо, а завтра к ночи двинемся. Если фрицы планы не порежут. Пусть ребята наготове будут.

-- Завтра, значит идем. Ага, -- протянул чуть помрачнев. -- Ага. Передам.

-- Что еще у вас, рядовой Жихар? -- напомнил мужчине о воинском долге и звании Санин.

-- Да-а... Нет, ничего, товарищ лейтенант.

-- А у меня есть. Карта нужна, рядовой.

-- Эта какая?

-- Карта местности. Может в сельсовете есть, у председателя. Спроси и достань.

-- Так нет председателя. В область, говорят, двадцать первого уехал и по сю пору не возвернулся. Как канитель-то началась, мужики тоже в центр подались и нет их. А вот теперь и молодь рвется.

-- Меня карта интересует.

-- А радио, отец? -- привстал Васечкин. -- Работает или нет?

-- Хм, так радио у нас сроду не работало. Деревня-то наша - бывшая заимка господ Хмелевских. Хмелькой так и кличут. Кто устанавливал, говорит - сигнал слабый, лес не дает ловить чей-то там. Обещались наладить, но пока как стояло без дела так и стоит. То зашипит да забулькает, то опять мертвое.

-- Тьфу, ешкин кот, -- разочарованно вздохнул Голушко.

-- Карта, рядовой Жихар, -- повторил Санин.

-- Где взять-то? Сельсовет закрыт. У агронома были какие-то карты ге... гетезичные.

-- Геодезические. Не то. Вскрой сельсовет. Документы все убрать, знамя спрятать. Карту местности - сюда.

-- А?... Ладно, -- встал. -- Ну, пошел я.

Матвей ушел. Бойцы отсыпались на сене.

Дрозд и Санин с винтовками в обнимку за огородом сидели, местность обозревали, сменив часовых. Сашу в сон морило, то и дело носом клевал и от тычков друга просыпался. Коля и сам бы поспал в теньке после сытного обеда, но долг обязывает. Дай себе слабинку, засни, и как назло немцы явятся, устроят всей группе вечный сон. Нет уж, он лучше потерпит.

И опять Александра в бок легонько локтем ткнул:

-- Не спи.

Тот зевнул, глаза потер:

-- Не сплю.

И опять кемарить.

-- Саня, сейчас в колодец суну, чтобы очнулся.

-- Фыр-р... Эх дали б мне суток двое спокойно поспать! -- зевнул опять. -- Давай хоть поговорим, что ли?

-- Угу, а еще покурим, анекдоты потравим и к девушке на свидание сбегаем, "караульный".

-- Ну, ладно тебе.

-- Ох, и разгильдяй ты, как тебя из академии не погнали?

-- Как и тебя, -- хмыкнул. -- Ты что думаешь, наши соединения далеко? Долго топать до них будем?

-- Не знаю, а предполагать можно что угодно.

-- Мне кажется, со дня на день наши придут, столкнемся в дороге. Лишь бы нас за фрицев не приняли.

-- Там разберемся.

-- Слушай, сегодня какое число? Все дни перепутались.

-- Вроде двадцать пятое...Или двадцать шестое?...

Николай приподнялся: послышалось или нет?

Нет - тарахтение.

-- Немцы!

С Дроздова мигом и сон и лень спали, встрепенулся и огородом к сараю, подъем объявлять. Санин в дом:

Рядовой посреди хаты сидел, курил. Девочки в углу играли, а Пелагея и Лена ужин готовили.

-- Жихар - карту! -- с места в карьер, потребовал мужчина.

Матвей табачным дымом подавился, Лена картошку из рук выронила, побледнела:

-- Немцы?

-- Быстро! Мы уходим, рядовой!

-- Вот и идите, а он остается! -- постановила Пелагея. Матвей суетясь кипу карт со стола взял, передал лейтенанту. Лена в сенки кинулась.

-- Ты куда, оглашенная?! Не ходи! -- крикнула женщина.

-- Приглядите за ней, -- бросил Николай и во двор с картами, запихивая их под гимнастерку. Время тратить, чтобы отбить у жены мужа для воинской службы не было.

Пелагея что было из пищи в первый попавшийся под руку мешок запихала, за ним выскочила, мужа в дом отталкивая:

-- Сиди, сказала!

Бойцы уже построились.

-- Цепью, огородами к лесу! -- объявил Николай.

-- Ну ты-то куда, дура! -- гаркнула на Лену Пелагея, сунула Густолапову мешок с провизией и попыталась девушку задержать. Но та отмахнулась и за бойцами ринулась.

-- Спасибо, хозяйка, -- бросил Николай, глянул на мужчину, что за спиной женщины стоял и слов достойных для него не нашел. Молча ушел.

До леса лопухами и полем пара минут быстрым темпом, а там уже залегли. Солдаты смотрели, как немцы в деревню входят, Николай карты сортировал, выискивая обычную с планом местности. Саша на Антона смотрел, а тот на Лену, щерясь.

-- С нами, значит?

Та бы ответила, да почудилось в голосе мужчины что-то противное и с толку сбило - промолчала. Дрозд Перемыста за ворот пиджака к себе подтянул, на ухо шепнул что-то и у того улыбочка мигом с губ слетела, взгляд растерянным и серьезным стал.

-- Дурака, -- бросил, но больше глаза о девушку не мозолил.

Николай карту наконец нашел, развернул, рассматривая, и губы поджал: до ближайшего населенного пункта киселя хлебать и хлебать. И дилемма - Пинск или Барановичи? Отряд на развилке в аккурат находится - что туда, что сюда - одинаково. Эх, знать бы еще, где регулярные части стоят, в каком из означенных на карте населенных пунктов.

А по деревне уже фрицы маршировали, в дома как к себе заходили. Жителей со дворов выгоняли к сельсовету. И тихо было, ни одного вскрика, слова - только гортанная речь да стрекот моторов мотоциклов.

Странно это.

-- Не рано ли мы ушли? -- протянул Васечкин.

-- Если бы нас нашли, было бы плохо всей деревне, а так может обойтись. К чему жителей, не оказавших сопротивление давить, -- сказал рядовой Полунин.

-- Так-то оно так, за укрывательство сбежавших военнопленных понятно бузу бы устроили, только чего они всех к сельсовету сгоняют?

-- Новый порядок, наверное, объявят, -- предположил Иван Летунов.

-- Угу, и декларацию о правах зачитают, -- хмыкнул Саша и на друга прищурился. -- Глянем, чего они там затеяли?

Николай оглядел местность: справа можно незаметно переместиться и оказаться на пригорке, откуда небольшая площадь перед сельсоветом, как раз как на ладони. Смысла в передислокации он не видел, но с другой стороны, отчего бы не узнать, что происходит в деревне? Информация лишней не бывает.

Решено.

-- По одному, вон на тот пригорок, -- приказал. И перехватил Лену, что вперед солдат полезла:

-- Какого ж ты?...

И смолк - взгляд у девушки тоскливый и сумрачный. Пенять бесполезно.

Подтолкнул за рядовым Лучинным, сам цепь замкнул.

На новом месте почти всю деревню видно.

-- Как в кинотеатре, -- сказал рядовой Голушко и брови кустистые на переносице свел, пытаясь услышать, что там офицерский чин балаболит.

Начищенный, аккуратненький, в блестящем плаще стоял тот, ноги расставив и руки за спиной сложив. Толпу сельчан рассматривал через пенсне. Бабы, дети, парни, старики жались друг к другу, окруженные фрицами, молчали.

-- ... доблестный, победоносный немецкий армий, -- втирал крепыш переводчик, более блеклый, но не менее внушительный, чем стоящий рядом офицер. -- Принес вам свобода! Вы есть немецкий подданный! Советский режим рухнуть!

-- Эк его разбирает, -- не сдержавшись, фыркнул Полунин.

-- Тихо...

-- ... доблестный войска немецкий армий взяли Минск, Киев, Ригу, Ленинград, бомбить Москва и маршировать Красный площать! Сталин капут! Вы дольжен помогать нам, как мы есть ваш освободитель! Официры, коммунисты, красноармейци есть?!

Толпа молчала.

-- Москву бомбили? -- глаза Лучина стали огромными.

-- Гомель, Минск их? -- переглянулся с Густолаповым Полунин.

-- Киев? -- побледнел Голушко.

-- Верьте больше! -- шикнул на него Дроздов.

У Лены сердце сжалось - неужели правда? На Николая глянула - тот головой качнул: не правда. И поверилось, хоть и понимала - не может он знать.

-- ... Кто есть желать служить наш доблестный армий?! -- разнеслось над деревней. И опять тишина.

-- Ты! -- ткнул пальцем в толпу немец. Автоматчики живо вытолкали к нему Жихара, отпихивая вцепившиеся в него руки сельчан. -- Господин официр назначать тебя свой помощник! Ты отвечать за порядок в деревня перед немецкий власть!

Матвей мялся, косясь на жену в толпе, а та изваянием стояла, дочек обнимала - даже с пригорка видно было ее осанистую фигуру.

-- Кто есть твой деревня коммунист?!

-- Так никого, товарищ...

Хлесткая пощечина заставила его смолкнуть.

-- Товарищ волк тебе Тамбов! Тут есть господа!

Матвей пролепетал что-то, склоняя голову.

-- Надо было его грохнуть! -- сжал кулак Гурьянов. -- Дезертир - перебежчик!

-- Помолчи ты, -- шикнул Густолапов. -- Не слышно же ничего!

Немец что-то втолковывал Жихару, поглядывая сверху вниз на согнутую голову, а в это время из-за избы слева показались фрицы. Они тащили перевязанного бойца, подпихивая его стволами винтовок. Следом вели фельдшерицу, растрепанную, испуганную.

-- Янис! -- пискнула Лена и зажала рот, чтобы не закричать.

-- Ничего не будет, -- беспечно заявил Антон. Солдаты глянули на него, предлагая заткнуться. Николай напрягся: у него не было сомнений, что Лапалыса ждет что-то скверное. Судя по бесцеремонному отношению к нему, конвенция о ненападении на раненных, немцами была похерена. Но то, что было дальше, Санин все-таки не ожидал.

Парня поставили перед толпой на колени перед офицером и ... застрелили. Просто и без затей - одиночным выстрелом в затылок. Не демонстративно - чуть лениво, обыденно. Так уток по осени отстреливают.

Николай лицом в траву уткнулся, зубы сжал: нельзя было Яниса оставлять, нельзя было без боя уходить.

На нем теперь смерть рядового. Он виноват - не отмыться.

-- Так будет каждый, кто против немецкий порядок! -- объявил переводчик.

Грохнул еще один выстрел - упала фельдшерица.

Кто-то вскрикнул, запричитал.

-- Так будет каждый, кто помогать Зоветам! Кто укрывать коммунист, солдат - расстрель! Кто пособник Кр-расный армий - расстрел! Саботаж - расстрель! Подрыв порядок, сопротивление - расстрел! За каждый наш убитый зольдат - пять ваших! Кто ни ез-сть с нами, тот ез-сть против, тот есть враг! Расстрель!

Лена зажала уши, зажмурилась, чувствуя как внутри нарастает волна. Это был не страх, ни паника, даже не ярость - это был сонм чувств, которые глушили разум и были готовы вырваться наружу животным криком, ринуть на фашистов без ума и разума.

-- Ща бы как жахнуть из всех стволов! -- выплюнул Васечкин, посеревший от увиденного. Остальные потерянно молчали.

-- Бабу-то за что?... -- прошептал Лучин.

Толпу разгоняли. К ногам убитых привязали веревку, затянув ее петлей и перекинув через бывший флагшток знамя над сельсоветом, подтянули. Теперь вместо красного флага висели два трупа головами вниз.

-- Фенита ля комедья, -- протянул Перемыст, глядя на покачивающиеся трупы стеклянными глазами.

Николай лежал в прострации, не знал что делать: уходить, оставить все как есть? Нельзя, душу выворачивает. В бой вступить и положить остальных? Нельзя. Не правильно.

Эмоции его переполняли и он никак не мог с ними справиться, а надо было. Не дело, ни место сопли распускать красному командиру.

Затылок огладил, кулак сжал и решил:

-- Уходим, -- бросил глухо, через силу.

Бойцы осторожно двинулись в лес, оставляя позади деревню.

## Глава 7

Шли понуро и осторожно. К ночи вышли на участок железнодорожного полотна с разобранными рельсами. "Техработы", -- значилось на табличке заграждения.

-- Нашли когда, -- буркнул Васечкин.

Дроздов на насыпь опустился, самокрутку справил, закурил:

-- Темнеет, -- передал "козью ножку" другу.

-- Ночью передвигаться проще, меньше шансов напороться на фрицев. На карте правее как раз лесной массив начинается. По нему до Пинска добраться можно.

-- Почему именно в Пинск?

-- Больше шансов. Лесной массив, болота - хорошее прикрытие. Если ночь прошагать - к утру должны выйти, -- сделал пару затяжек, передал самокрутку Густолапову. Тот пару затяжек и Галушко отдал. Пошла "ножка" по кругу.

Лена поежилась - прохладно. Тихо спросила:

-- Так и будем бегать? -- ни упрека, ни злости в голосе уже - грусть.

Николай глянул на нее, поправил лямку автомата и вперед пошел. Остальные за ним потянулись.

Стемнело и идти стало трудно, не видя куда, что под ногами, а тут еще дождь начался. Об этой стороне природных явлений девушка позабыла. Ей все казалось далеким, другим: снег, который пушистыми хлопьями ложился на улицы Москвы, дождь, под которым они с Надюшей бежали из Ленкома, прыгали по лужам, мокрому асфальту с бликами от огней. Тогда ливень казался теплым и родным, а сейчас холодным, чужим.

Когда-то она любила дождь. Любила его веселую трель по подоконнику, лужи, которые можно измерить, вдоволь побродив по ним. И даже если промочишь ноги - ничего страшного. Можно прийти домой, закутаться в плед, согреваясь, и пить чай с клубничным вареньем, поглядывая в окно.

Этот дождь был другим и вызывал неприятные ощущения. А может, она стала другой?

Грохнуло - молния. А Лене показалось - обстрел, и она невольно вздрогнула, чуть не растянулась на мокрой траве.

Где-то впереди залаяла овчарка, и бойцы чуть ускорили шаг. Вскоре сквозь деревья показалось странное сооружение: сарай, вышка и колючая проволока. В отсветах молнии можно было заметить фрицев в дождевиках и массу людей за ограждением, сидящих, лежащих прямо на земле под дождем.

-- Что это? -- невольно вцепилась в руку Николая. Тот поглядывал из-за сосны в том же направлении, как и остальные бойцы.

-- Лагерь военнопленных похоже, -- протянул Дрозд. Вытер лицо от влаги ладонью. -- Когда успели суки все колючкой опутать?

-- Что здесь путать? Коровник уже стоял. Колючку по периметру кинуть, вышку поставить - от силы сутки работы.

-- Не дай Бог снова в плен, -- протянул младший сержант Гурьянов.

-- Сколько взяли, гадюки, бригада ж не меньше, -- вздохнул Голушко, трепетно прижимая к груди мешок с провизией.

-- Вот и мы б так щас маялись, -- вздохнул Лучин.

Николай автомат сжал, палец к спусковому крючку потянулся: так бы и жахнул сейчас по всей фашистской архитектуре...

-- Что с ними будет? -- спросила девушка про пленных.

Антон пиджак с себя снял, на плечи Лены накинул:

-- Завтра кашлять да сопливить начнешь - узнаешь, -- буркнул, отходя. Санин очнулся, глянул на Лену - а ведь правда, заболеет еще - насквозь промокла. Заставил надеть, застегнул и воротник поднял.

-- Нельзя болеть.

В пиджаке стало много теплее, но все равно зябко, неуютно, и холод, казалось, к костям пробирался. Однако Лена старательно замотала головой:

-- Не заболею, тепло. Антон, спасибо.

-- Всегда готов, -- бросил тот насмешливо, но над кем смеялся: над собой, над словами или над ней - Лена не поняла.

-- А если дать по вышке? -- нос к носу приблизился Дроздов к другу. -- Гранату кинуть и нет ее. Потом из всех стволов жахнуть.

Заманчиво, ой как заманчиво. Только вот "из всех" и "жахнуть" получится на пару минут. Хватит? Санин оглядел отряд: лица бойцов, угадывающиеся в темноте были у кого решительные, напряженные, у кого испуганные.

-- Глупо, -- тихо заметил младший сержант. -- Местность не знаем, сколько немчуры здесь околачивается - тоже. Ляжем, а толку не будет.

"И в своих же в темноте попадем", -- подумал Николай. Но как же хотелось поперек здравого смысла пойти и завязать бой, если не помочь своим, то хоть панику в стане врага устроить, чтобы неповадно было по чужой земле, как по своей ходить, колючкой ее опутывать.

Но их двенадцать, всего двенадцать человек и девочка, и за каждого Николай отвечает.

Немцев же много больше. Ограждение, если приглядеться, до самой станицы тянется, до огоньков в окошках, темных очертаний изб на холме. Большое селенье, лагерь большой и охрана немаленькая.

Бинокль бы, хоть отсюда посмотреть, оценить приблизительно силы врага. А не зная обстановку в пекло лезть?

-- Уходим, -- приказал лейтенант.

Бойцы переглянулись, дальше двинулись.

Коля шел и думал: почему он не отдал приказ атаковать противника?

Испугался, струсил? Боится потерять бойцов, не довести девушку в безопасность, к своим? И понял одно: он не готов быть командиром, не готов нести ответственность за жизнь и смерть своих бойцов, тем более, мирное население. Его учили воевать, учили командовать, но одно руководить солдатами в мирное время, хоть и представляя военное, другое отправлять на смерть на самом деле, прекрасно отдавая себе отчет, что любой бой несет за собой человеческие потери. Настоящие. Будь он один, будь только с Саней - они бы устроили фейерверк. И это было бы их решение, только их выбор, и только за себя.

Он был готов умереть, но не готов видеть смерти, тем более быть ответственным за них.

-- Тебе нужно взять командование на себя, -- сказал тихо Дроздову.

-- Ни черта, Коля, -- мотнул тот головой. -- Я не справлюсь.

-- Справишься.

-- Нет. Это ты справляешься, принимаешь взвешенные решения, а я дров наломаю. Оно надо? И так щепки летят.

-- Боишься?

-- Скажем так: не готов. Я всегда считал себя зрелым, опытным, даже битым, а тут понял - пацан: и сопли и слюни готов распустить, даже заплакать или без ума в бой ввязаться. Одному - пусть, а когда на тебе отряд, так нельзя. Всех крутит, но ты хоть эмоции сдерживать умеешь, а я, -- рукой махнул. -- Так что, извини, старичок, помочь не могу.

-- Мне не место в командирах, Саня. Я...испугался, -- признался.

-- За людей?

Николай покосился на Лену.

-- И за нее, -- понял Дроздов, уловив взгляд друга. -- Ясно, -- подумал и кивнул. -- Я бы тоже испугался.

-- Так нельзя, не то время.

-- Перестань каяться, я не комсорг и не парторг.

-- Меня бы расстреляли по закону военного времени. И были бы правы.

-- Расстреляли, -- согласился. -- Но ты жив, и солдаты, и Лена. Девушку пристроить надо. Глупо ее с собой таскать, нарвется на пулю.

-- Она не осталась.

-- У Пелагеи? Н-да. Ну, хоть молчит, и то ладно, а то вспомни: в первый день жужжала "надо бить врага, а не отсиживаться"! Пчела, елы, весь мозг проела.

Лена не слышала их разговор, она брела по лесу, вглядываясь под ноги и стараясь не упасть, не сбавить темп, поспеть за своими. И думала: что происходит? Что случилось с ней, ее землей, с людьми на этой земле. Думала над словами Пелагеи, поступком Жихара, убитом Яне, Наде, той неизвестной ей женщине-фельдшерице, о пленных, закрытых в том лагере. Ей все казалось вывернутым, ненормальным, но принималось почти как норма. Не страха, ни паники, что накрыла ее в первый день войны - прострация, глухая стена тишины внутри. И лишь одно вызывает сожаление - потерянный в диком беге пистолет, что дал ей Николай. Дом, радужная, правильная жизнь, поездка в Брест - воспринимались отстраненно, будто было все очень, очень давно, лет десять назад, не меньше. Да и было ли?

Она потерялась, запуталась в себе и окружающем, резко перевернувшим привычный мирок внутри нее, во вне. И она уже не знала, что было, что есть, что будет, что правильно, что нет, что ей делать. Она подчинилась давлению обстоятельств и командам Николая, мнению отряда, что стал теперь для нее проекцией всего мира, общества. Она не понимала, стоит ли с этим бороться, потому что не знала, будет ли права.

"Есть слово "надо", -- вспомнились слова Игоря: "нравится или нет - личное, частное. Оставь его при себе. А "надо" - твой долг и обязанность. Ты должна учиться, сейчас это твой долг твоей стране".

Все изменилось - пришло время отдать другой долг стране: гражданский, человеческий. И понятно, что выполняя его можно погибнуть... а ведь хочется жить, удивительно сильно хочется жить, любить, смеяться. Снова, как вчера, бегать по лужам, размахивая сумкой с учебниками. Пить чай из пузатой кружки с золотистым ободком, уплетать Надины пирожки с картошкой и смотреть в окно, на спешащих по своим делам людей. Крошить голубям хлеб, слушать классическую музыку по радио и улетать в мечтах за облака, где она - летчица Советского Союза повторяет перелет Чкалова вокруг Земли, через страны и континенты...

Может, это как раз то личное, которое нужно оставить при себе? Война и мечты - несопоставимы. Она не имеет права на мечту, когда Родина в опасности. Она должна поступить как комсомолка, гражданка великой страны Советов, а не девочка - фантазерка.

Но в этой девочке отчего-то угасала решимость, зато очень хотелось заплакать.

Баретки промокли насквозь, ноги замерзли и разъезжались, пробираясь по грязи и опавшим листьям, но Лена не чувствовала этого - она мечтала, борясь с желанием зареветь, борясь с собой, сопливой размазней, а не комсомолкой. В той иллюзии девушка не брела в неизвестность мокрой, озябшей курицей под дождем в лесу - она спасала пленных, отважно громила тот лагерь, что прошли. Немцы, бросая оружие, в ужасе бежали прочь, военнопленные обнимали на радостях своих, а за их спинами по полю скакала, пришедшая на подмогу красная конница с шашками наголо: "Урааа!" Победа...

Лена споткнулась о корягу, рухнула в лужу и все-таки всхлипнуда - реальность оказалась пошлой, тоскливой, как грязь на одежде и руках, и пробралась в душу, как озноб в тело, вытрясая из него тепло, а из души иллюзии.

Никакого победного боя и спасения, никакой доблести, никакой конницы - только темнота, в которой двенадцать промокших насквозь бойцов идут по болоту, прячась, как трусливые воры.

Антон помог ей подняться:

-- Под ноги смотри, -- буркнул, обходя.


К утру дождь кончился и на землю пал туман, густой, как кисель молочный. Пришлось идти цепью друг за другом почти за руки.

Недалеко защебетала птица, замычала корова, загремел колокольчик приближаясь. Послышались шаги слева, справа, топот, но размеренный, будто кто-то грузный идет.

-- Немцы? -- шепот Лены совпал с приказом Николая замереть.

Минута, другая в напряжении и прямо на них из тумана вышла ... корова.

-- Фу ты! -- выдохнул Васечкин, снимая палец со спускового крючка. Лучин лоб оттер.

-- Вот язвить-то пастуха. Сейчас бы положили скотинку, -- сказал Густолапов.

-- Чего ж она бродит? Потерялась? -- погладил покатый лоб коровы Камсонов, и получил протяжное "му-у-уу" в ответ.

-- Эк, -- крякнул Гурьянов. -- Дык она не доенная. Вымя-то гляди, выперло. А ну, братцы, подставляй тару, сейчас молочка напьемся.

-- Доить, что ли, умеешь? -- не поверил Васечкин, нахмурился.

-- Ну. Чего уметь-то? Эка заковыка: дергай за сиськи - всех и делов.

-- Ну-ну.

-- Товарищ лейтенант, дозволите? -- спросил Полунин.

-- Куда?

-- Так в ладони! -- выдал молчаливый Сидельников.

-- Только быстро, -- согласился Николай. Дрозд хмыкнул и узрел что-то в тумане. Пригляделся, пальцем в сторону ткнул:

-- Еще одна корова!

-- Да стадо здеся бродит, прислушайтесь, товарищ лейтенант, -- сказал Голушко. -- То ли ховаются, то ли разбрелись. Жаль скотинку.

-- Эт чего ж случилось, что за стадом пригляда нет? -- почесал затылок Полунин.

Лейтенанты переглянулись, Антон прищурился на них, Лена испуганно уставилась на Николая. А тем временем младший сержант Гурьянов присел, чтобы подоить корову, но только за сосок дернул, животину будто стеганули - взвыла и, лягнув мужчину, умчалась в туман.

Солдаты дружно хохотнули, начали подколки сыпать. Пал Палыч поднялся, потирая ушибленную руку:

-- Испили молочка, однако, -- протянул. -- Ну чего ржете, полоумки?!

-- Двинулись, -- приказал Санин, прерывая веселье - не до шуточек. -- Оружие держать наготове. Без команды не стрелять.

Метров триста прошли. Туман стал спадать, таять и сквозь его пелену можно было разглядеть домишки. Деревня, только странная: тихо в ней и невидно никого.

Николай рукой махнул: залегли!

Группа дружно на траве растянулась, вглядываясь в очертания изб. Не то, явно что-то не то.

-- Скрипит, что-то, слышите, товарищ лейтенант, -- шепотом сообщил Никодим Лучин.

-- Слышу.

Все слышали, но что это - понять не могли.

-- Дверь, -- прошептала Лена.

-- Что? -- повернулись к ней мужчины.

-- Дверь открытая на ветру петлями скрипит.

-- Так ветра нет.

Девушка плечами пожала: ветра может и нет, а ветерок легкий дует, туман рваными пятнами по местечку разгоняет.

Хлопнуло что-то.

-- Створка окна, -- сообщила.

-- У тебя зрение плюс два-три километра? -- с насмешкой глянул на нее Антон. Но в глубине зрачка затаилось иное - страх, точь-в-точь, как живущий в душе Лены.

-- Звук характерный, -- сказала тихо. -- Мы в школе в разведчиков играли, угадывали по запаху, что у кого готовится, по звукам - кто идет, что происходит.

-- Хорошие игры, -- смерил ее холодным взглядом и отвернулся, а Николай продолжал смотреть, решая что-то для себя. И вот поднялся.

-- Всем оставаться на месте.

-- А ты куда? -- испугалась.

-- На разведку, -- и нырнул в туман. Лена не больше минуты усидела и за мужчиной ринулась.

-- Ты-то куда?! -- услышала злое шипение Дроздова в спину, но даже не обернулась. Ветер дунул, сгоняя поволоку тумана и открывая взору дома и крадущегося к ним Николая.

И все же было что-то тревожное в тихой и безлюдной деревне.

Лена выпрямилась, перестав изображать разведчицу. Тихо и безлюдно - вот что не так.

Следом Николай пошел прямо к ближайшей избе, выставив автомат, но не скрываясь. Видимо тоже понял, в чем дело.

Под ногой девушки хрустнула ветка, и мужчина оглянулся:

-- Ты-то куда?! -- бросил в сердцах. -- Я же выстрелить мог! -- почти выплюнул в лицо. Девушка зябко повела плечами: оставим.

-- В деревне никого, да?

-- Понятия не имею, -- отвернулся.

Заглянул в окно избы, постоял, соображая и рванул на себя дверь. Минута и вернулся, на крыльце встал, на Лену хмуро возрился.

Что? -- спросила взглядом.

Не знаю, -- ответил. К следующей вдвоем пошли, внимательно дворы оглядывая - никого. Такое чувство - вымерли люди.

Девушку дрожь обуяла - у лавки, рядом с лопухами и покосившимся заборчиком лежала соломенная кукла в красном платьице. В другом углу двора вилы валялись на крыльце и дверь была открыта. Она и скрипела, заунывно, будто реквием по усопшему.

Лене нехорошо стало, затошнило от плохого предчувствия, от кощунственной, неправдоподобной мысли.

Николай жестом приказал девушке остаться, а сам оббежал пару дворов и домов. Вернулся серый и мрачный, шаль ей на плечи накинул:

-- Грейся.

-- Без спроса взял?

-- Не у кого спрашивать, -- сказал тихо и взгляд в сторону. Свистнул протяжно, бойцов призывая. -- Нет никого в деревне, пуста.

-- Вернуться, сунуться хозяева, а шали нет. Верни, -- сдернула с плеч, ему протянула.

-- Не вернутся, -- прошептал, зубы сжав так, что скулы белыми стали. И взгляд на нее поднял. Такой он был, что Лена отшатнулась, шаль выронила.

-- Что? -- просипела.

-- Ничего.

Не поверила, во двор ринулась.

-- Куда?! Стой, глупая!

Но не успел перехватить - увидела девушка в полыни у забора мертвое тело и как на преграду налетела - замерла, глядя с ужасом и непониманием. Женщина лежала, обняв сверток, из которого торчала маленькая рука с тонкими пальчиками и по ней ползали мухи.

Лена не поняла, как Николай вывел ее на улицу, придерживая за плечи. Она смотрела перед собой и красным пятном перед глазами, таким же кровавым как то, что окрасило клетчатое одеяльце и платье женщины, разливалась ярость, глухая и безбрежная. Отчаянная.

-- Что? -- подошел Дрозд, бойцы окружили пару.

-- Кто-то убит, кого-то, видно, угнали или сами ушли, -- глухо сообщил Николай. Мужчины разошлись, принялись осматривать дома и возвращались с потемневшими лицами. Антон вернулся с котелком.

Эта посудина заставила Лену очнуться. Она подняла взгляд на мужчину, тяжело, давяще уставилась на него:

-- Мародерствуешь? Для кого горе, для кого нажива?

-- Не жужжи, -- посоветовал Дроздов. -- Не золото, деньги взял - котелок.

-- В пути пригодится, воды вскипятить, супец справить, молока вон, надоить.

-- Люди погибли, а ты у них берешь без зазрения совести! Сволочь!

-- Пчела, -- поджав губы, кивнул Саша. -- Завелась.

-- Замолчи, ты! -- вскинулась на него, но, встретившись с упрямым холодным взглядом, в котором не было той насмешки, которая почудилась Лене в голосе Дроздова, сникла. -- Как вы можете? -- прошептала, не веря ни своим глазам, ни ушам.

И задрожала - озноб обуял.

-- Заболела, -- констатировал Антон.

-- Нет! Это от тебя, от того, что творишь!...

-- Истерику отставить! -- повысил голос Николай. -- Котелок убитому не нужен, а живому пригодится. Война. На ней нет места ...

-- Порядочности?

Лена головой закачала, отступила - что она слышит? От кого?

-- Думать надо о живых.

-- И грабить убитых?

-- Не грабить! И подними шаль. Если заболеешь...

Конец, -- хотел сказать, но не смог. Смотрела на него девушка так, что слова на языке застревали.

И вроде права она, а вроде ни черта не права. Но как ей объяснить, что нет уже того, что было и война не игра в разведчиков, не лихие песни о доблести, не фильм о чистых и честных, как слеза младенца, справедливых красноармейцах. Это жизнь, злая и грязная настолько, что не остается в ней место моральным метаниям, той правильности, что нормальна в мирное время. В военное эта нормальность глупа и чревата крупными неприятностями, а то и смертью. Здесь правят инстинкты, глухие, слепые в своей жестокости.

-- Уходим, -- бросил.

-- Мы только и делаем, что бежим! -- фальцетом выкрикнула девушка. Внутри что-то задребезжало, напряглось как натянутая струна. Нервы?

-- Можешь остаться. Мне не нужна истерика в отряде, -- отрезал Санин.

Бойцы переглянулись, Лена отшатнулась. Больно стало, обидно. За что так? За то, что она против мародерства? Она, девчонка против, а он, командир Красной армии - за. Так кто же он после этого? С кем она идет и куда?

-- Не ругайся, дочка, -- сказал Гурьянов. -- Прав лейтенант, ничего такого нет взять посудину. Сгодиться шибко, а здеся без дела проваляется.

-- Вот еще, объяснять ей! -- буркнул Васечкин.

-- Загнемся без горячего, -- поддакнул Голушко чуть виновато.

Лена отступила - они все заодно. Хоть бы один осудил Перемыста.

Она в меньшинстве, значит, не права? Что тогда вообще правильно?

Николай прервал метания - развернулся и пошел по улице вверх, к лесу. Бойцы за ним потянулись, кидая на девушку хмурые взгляды. Антон накинул ей на плечи шаль и за руку потянул за всеми, и Лена дернулась бы, убежала прочь от этой возмутительной компании не бойцов Красной армии - сброда. Но за спиной шагал Дрозд с автоматом наперевес и, девушке показалось, что он выстрелит в нее, если она пойдет в сторону.

Она шла не понимая куда и зачем, кляня себя за то что сдалась, за страх, сковавший холодом грудь. За то, что глупая, слабая, никчемная. За то, что ничего не может, даже самого простого - пойти своей дорогой.

В горле першило, в глаза, будто соли насыпали, кости ломило, но Лена не замечала этого - ее жгла чужая шаль на плечах, огнем в грудь ввинчивалась и давила как плита. Скинуть бы, скинуть...

Над головой послышался гудящий звук и появился самолет.

-- Наши!! -- обрадовались солдаты.

Лена, задрав голову и забыв обо всем на свете, стояла и смотрела на красную звезду на крыльях самолета, что ушел в вираж. Она как привет из прошлого, как весть из настоящего в котором еще есть свет, правда и справедливость. Просто не здесь, просто...

Черные самолеты с фашистской свастикой коршунами гнались за краснозвездным "ястребом". Вспышка, гул и черная полоса прошла по небу, пачкая облака.

-- Подбили, суки!...

Черная точка ринулась прочь от горящего самолета: летчик выпрыгнуть успел. И тут же вокруг него начали кружить мессеры, поливать свинцом, стрекотом рассыпая противный звук щелканья по небу.

Тиуууу, - ушел вниз подбитый самолет и взорвался, оглушая бойцов.

-- Туда! -- ринулись все к месту предполагаемого падения парашютиста, что еще был в воздухе.

Надо успеть, надо помочь, -- билось в голове Лены. Это стало единственно важным для нее. Он был для нее символом прошлого, символом перечеркивающим настоящее - дикое, неправильное, переворачивающее с ног на голову все что она знала, во что верила. И будь он жив, выживи - он был бы и символом будущего, что никто, никогда не отберет у Родины, будущего светлого и яркого, как солнце на небе, что надеждой - куполом парашюта, зажглось в сердце.

Лена бежала сломя голову, обогнала лейтенанта, вломилась в кустарник и ринулась по лесу, не сбавляя скорости. Немного, и послышался треск веток впереди - туда. Бегом на звук, на маяк, белеющий сквозь зелень листвы.

Мессеры кружили над пролеском, поливая его пулями. Вжик, вжик, над ухом. Плевать - вперед, вперед!

И вот он, советский летчик!

Парашют запутался стропами в ветвях дуба на краю опушки и мужчина тщетно пытался отстегнуться. Красный потек на штанине галифе, рукаве гимнастерки большое красное пятно, говорили о том, что он ранен. В тот момент Лена не удивилась форме капитана НКВД на летчике, другое заботило - как его стащить с дерева. Мессеры как воронье кружили, атаковали очередями. Чуть и заденут, убьют мужчину.

Девушка глянула на ветки и, подпрыгнув, зацепилась за нижнюю, полезла вверх.

Эка невидаль, по деревьям лазить! Этому она с начальной школы обучена - любимая забава была в ветвях прятаться, кисло-горькие ранетки жевать и кидать их в забияк-мальчишек, на спор показывая свою меткость.

Миг какой-то, и подстегнутая пулями, страхом за летчика, девушка взлетела к кроне, потянула за стропы, приближая его к стволу и давая возможность зацепиться за ветку, а не рухнуть вниз, ломая кости.

-- Осторожно! -- схватила за портупею одной рукой, второй ствол обняла. Мужчина вдруг улыбнулся и пронзительные голубые глаза вспыхнули задором, светом настолько близким, теплым, что Лена невольно улыбнулась в ответ:

-- Нож нужен, стропы перерезать, -- сказала безмятежно.

Немцы поливали с воздуха огнем, внизу бойцы окружили дуб, приготовившись к отражению нападения с земли, хоть и бестолковому, а девушке вдруг стало спокойно и даже весело.

-- Задеть могут, -- предупредил ее капитан, достав здоровой рукой нож-складешок из кармана галифе.

-- Не-а, -- шире улыбнулась Лена. Она действительно была уверена - ни одна пуля не достанет ни ее, ни его, ни ребят. Они теперь вне смерти и жизни, вне времени и вне войны.

Мужчина подтянулся к ней, зацепился за протянутую руку и встал неуклюже на ветки ногами. Срезал стропы, пока Лена придерживала его от падения. Купол сник, отпуская пассажира, обвис на ветках белым облаком.

-- Зовут-то как, белочка-спасительница?

-- Лена.

-- Пчела ее зовут! -- выступил Дрозд, услышав милую беседу двух ненормальных под огнем противника.

-- Спускайтесь! -- крикнул Санин.

-- Сможешь? -- спросил капитан, пристально разглядывая девушку.

-- А то! Вы главное сами осторожнее. Я подстрахую.

И оба поползли вниз.

Мужчина грузно упал на руки солдат, Лену подхватил Антон и Николай.

-- В лес, в лес! -- приказал. Капитана, подхватив под руки, потащили через поле к лесу. За спинами, далеко и еще глухо появился звук рокота мотоциклов. Мессеры, выпустив последний боезапас под ноги беглецам, ушли.

-- Ааа! Суки! -- пригрозил им винтовкой Васечкин. -- Валите, валите!

И бегом.

В лес вломились, когда на дороге показались мотоциклисты, и, не сбавляя темпа, двинулись вперед, в гущу массива.

-- Здесь искать не станут, чаща, -- задыхаясь, бросил кто-то.

-- Не сунуться, -- поддакнул Голушко, перепрыгивая поваленное дерево, с трепетом обнимая мешок с провизией Пелагеи.

-- Васечкин, Лучин - залечь. Фрицы сунутся - задержать! Встречаемся на той стороне, прямо по курсу, -- приказал Николай. Бойцы на ходу отделились от группы, залегли в кустах.

Остальные час, наверное бежали, прислушиваясь к тому, что позади творится. Но крики немцев, доносящиеся сперва, давно пропали, потонули в тишине сумрачной чащи вместе с автоматными очередями, одиночными выстрелами.

Можно было остановиться, отдышаться, перевязать раненого и перекусить, ожидая возвращение рядовых.

Санин объявил привал. Бойцы повалились на листву, переводя дух. Лена, еще тяжело дыша от бега, склонилась над капитаном:

-- Вы как?

У него было белое, покрытое испариной лицо, но все же мужчина не скривился от боли, а нашел в себе силы улыбнуться девушке.

-- В порядке, милая пчелка.

-- Ну, вот и вы обзываться, -- рассмеялась Лена. Легко стало на душе, уютно.

-- Лейтенант Санин, -- встав над капитаном, представился Николай. Дроздов позади него стоял и отчего-то молчал и смотрел на мужчину сосредоточенно и недоверчиво, словно решал что-то.

-- Капитан Банга, -- выдавил тот, посерьезнев. Сел, зажав раненную руку, смерил странным взглядом Александра.

-- Лейтенант Дроздов, -- глухо представился Саша, продолжая изучать лицо мужчины.

У девушки улыбка с губ сползла:

-- Банга?

-- Банга. Что, знакомая фамилия? -- прищурил на нее левый глаз "летчик".

-- У меня отец... Он в Бресте, я к нему ехала, -- пролепетала, более внимательно разглядывая незнакомца, сравнивая его с фото в газете, что отдал ей Игорь. -- Банга, Ян Артурович, врач. Может быть слышали?

Что-то появилось в его глазах, странное, непонятное.

-- В Бресте идут бои. Застава держится, -- сказал тихо, как великую тайну открыл.

-- Вы с заставы? -- спросил Николай.

-- Почти, -- поджал губы мужчина. Лене показалось, из-за боли, и, спохватившись, засуетилась:

-- Вас надо перевязать.

-- И пожеваться бы, да? -- несмело подал голос Голушко.

-- Развязывайте мешок с провизией, рядовой.

Никодим и Гриша Полунин помогли ему, извлекли на свет каравай хлеба, миску с холодной, чуть почерневшей вареной картошкой, бутыль масла, завернутое в тряпицу.

-- Пируем! -- обрадовался Иван Летунов.

-- Раздайте всем, -- приказал лейтенант. -- Не забудьте о товарищах.

-- Да вон бегут! -- услышав приближающийся топот и треска веток, сказал Густолапов. Санин и Сидельников направили стволы в ту сторону, на всякий случай. Но Семен был прав - это Васечкин и Лучин своих нагнали. Влетели на полянку и рухнули на колени:

-- Ушли... Не сунулись фрицы.. -- доложил Никодим с придыханием.

-- Точно. Потолкались проорали да пару очередей дали и потарахтели к ляду, -- кивнул Васечкин. И тут заметили старшего по званию, которого Лена перевязывала и, поднялись, вытянулись, будто впервые его увидели или только поняли кто перед ними.

-- Товарищ капитан...

-- Отставить, -- отмахнулся тот и опять на девушку уставился.

-- Рана легкая, навылет, -- сообщила Лена со знанием дела. Хотя наверняка не знала - просто верила, что так и есть. Перетянула предплечье руки лоскутом исподней рубахи, что дал ей Пал Палыч. Вроде все, а капитан все смотрит. Девушка подумала, что тот ждет вердикта насчет раны, поэтому глаз с нее не спускает. Но сказала же уже.

-- Что? -- шепнула, заподозрив неладное. "Может в голову ранен"? -- озабоченно посмотрела на светлые короткие волосы - крови не видно.

-- Ничего. Спасибо, -- отвернулся Банга и получил из рук Николая кусок хлеба, картофелину. Кивнул в ответ и хотел отдать свою порцию девушке, но лейтенант уже подал и ей, сел рядом, не спеша свое есть принялся.

Капитан прищурил глаз на Дроздова. Мужчина на миг прикрыл веками глаза и вновь смотрел открыто, бесхитростно.

Банга склонил голову и откусил кусочек хлеба:

-- Какая часть, лейтенант? -- обратился к Санину.

-- Разрозненные части, товарищ капитан. Кто откуда: от ж.д войск до рабочей милиции. Я и мой друг, лейтенант Дроздов, -- подбородком кивнул на Сашу. -- Вовсе с Забайкальского военного округа. В отпуск к другу ехали. Десятого в части должны быть.

-- Куда направляетесь, лейтенант?

-- К своим, в любую часть. Но пока вы первый, кого мы встретили из офицеров. Такое чувство, что немцы кругом и глубоко в нашем тылу, а мы в их.

-- Так и есть.

Бойцы даже есть перестали, уставились на капитана растерянно.

-- Немцы продвинулись глубоко к нам в тыл.

-- Вы сами откуда, кто, как в самолете оказались? -- с подозрением спросил Николай. -- Извините, товарищ капитан, но времена нынче неспокойные.

-- Я понял, к чему ты клонишь, лейтенант Санин.

Расстегнул карман и подал мужчине документы. Николай внимательно ознакомился с ними и отдал, задумчиво глянув на Дрозда. Затылок огладил на Лену покосившись.

-- Я вас знаю... слышал, Артур Артурович, -- бросил глухо капитану.

-- Прекрасно, -- поджал губы. -- Мне нужно в Москву.

-- Мы идем...

-- Нет, лейтенант. Ваш путь длинен, долог, а мне нужен короткий и быстрый. Самолет. Один чудом уцелел после налета. Захватили, взлетели, но как видишь, недалеко ушли. Моего друга убили. Нужен другой самолет, лейтенант.

-- Где б взять.

-- Пинск отсюда вправо. Но если идти влево - километрах в десяти будет аэродром.

-- Понял, -- заверил Николай. -- Когда входим?

-- Всем нужен отдых. Час и выдвигаемся.

-- Есть.

Бойцы вернулись к пище, а кто-то уже растягивался на траве, давая передышку телу перед марш-броском.

Лена дожевала хлеб, буквально проглотив и получила сразу две горбушки - от Николая и от Артура Артуровича.

-- Нет, спасибо, сыта, -- отодвинулась, насторожившись излишним вниманием и заботой к себе. Она заподозрила, что Санин намерился отправить ее домой самолетом вместе с капитаном и насупилась. Домой - заманчиво, но это значит сбежать от трудностей и опасностей, струсить, расписаться в собственной никчемности.

-- Вам еще ногу надо перевязать, -- заметила насуплено.

-- Царапина, -- заверил Банга. -- Не стоит время на нее тратить.

Лена вздохнула, обняла колени, решив немного подремать. Николай доел хлеб и, прислонившись затылком к стволу лиственницы, закрыл глаза. Можно поспать целый час. И как под дых толкнули, встрепенулся: нужно посты расставить.

-- Младший сержант Гурьянов, рядовой Голушко - в караул.

Солдаты поднялись и побрели в чащу.

-- Суров, но прав, -- одобрил капитан. Коля пристально посмотрел на него, но промолчал.

Надо же все-таки, до чего круглая земля. Кто знал, кто мог предположить, что Лена встретит в тылу врага не отца, так его брата, полковника особого отдела.

-- Значит, из Бреста ушли? -- покосился опять.

-- А вы туда ехали? -- тем же взглядом ответил мужчина. Отвернулся и тихо добавил. -- Молодцы что девочку не бросили. Ее подруга?

Оп-па!

-- Мертва, -- бросил Дроздов. Банга голову склонил:

-- Война.

-- Лену с собой заберете? -- спросил Николай тихо.

Девушка, услышав сквозь сон вопрос, встрепенулась: вот оно! Так и знала!

-- Вы о чем?

-- Ни о чем, -- заверил капитан. -- Поспи.

Лена успокоено закрыла глаза и подумала уже засыпая: странный он. Может все-таки знает отца, родственник? А ведь он так и не ответил на вопрос: нет ли у него брата...


Через час передышки двинулись.

Путь к аэродрому лежал через расположение немецкой воинской части, идти через которую - погибнуть. Они решили обойти и потеряли время. Световой день закончился, а в темноте найти аэродром было невозможно. Пришлось заночевать в лесу.

Лену колотило от холода несмотря на заботливо постеленный Николаем лапник и шаль, в которую она безуспешно куталась, забыв, что меньше суток назад из-за нее бойцам пеняла.

Девушка никак не могла заснуть: крутилась, шмыгала носом, пытаясь избавиться от напавшего некстати насморка и начала кашлять.

Санину это не нравилось. Он подсел к Банге и сказал:

-- Вы заберете Лену с собой. Вы ее дядя.

Артур глаза потер от сна:

-- Кажется, поспали, да, лейтенант? -- улыбнулся, оглядевшись - никого близко. Бойцы спят, караульные достаточно далеко, чтоб не слышать разговора. И не заметил, что Лена не спит, поглядывает на него через полуопущенные ресницы, сдерживая кашель.

-- Я серьезно... товарищ полковник.

-- О, какие познания. Впрочем, не удивлен. Сложили уже с другом.

-- Не идиоты.

-- Все сошлось?

-- Роль Лены непонятна. Вы действительно ее дядя?

Банга помолчал и выдал:

-- Действительно.

-- Тогда зачем было тащить ее в Брест.

-- Кто знал, что будет война?

-- Все кому надо знали, -- уставился на него в упор лейтенант. Банга усмехнулся:

-- Что ты хочешь, лейтенант?

-- Почему вы не сказали ей, кто вы сейчас? Зачем ее направили по ложному следу тогда? Я не пытаюсь выведать секреты, но хочу понять, из-за какой такой сверхважной надобности Лена оказалась в этом дерьме, -- процедил Николай. Злость напополам с беспокойством явственно проступали в голосе. Бангу видно это позабавило - он заулыбался шире:

-- Ты соответствуешь своему психологическому портрету. Мы не сомневались, что ты присмотришь за Леной, а твой друг за вами обоими.

-- Зачем?!

-- Любопытство наказуемо, лейтенант, знаешь об этом? Но я не стану тебе пенять, прекрасно понимая твое состояние. Оказаться, как ты выразился, в дерьме, с фактически ребенком на руках, да еще не простой фигурой, дольно неприятно, учитывая обстоятельства и ответственность. Тяжело, лейтенант? Согласен. Честно, вообще не думал, что увижу ее, но видно что что-то все-таки есть там, -- посмотрел в небо. -- Я расскажу тебе предысторию, Санин, а остальное сложи сам. Были бы другие обстоятельства, я бы слова тебе не сказал. Впрочем, и ты бы мне вопросы задавать не посмел, -- усмехнулся. -- Но это уже не имеет значения. Очень многое изменилось и ни ты, ни я не знаем, что будет через минуту, тем более не можем с уверенностью сказать - будем ли живы завтра. А некоторые вещи нельзя уносить с собой в могилу. Мало ли? Не доведется мне - ты Лене расскажешь. Она удивительно похожа на свою мать, просто поразительно. Марта Банга, в девичестве Петерс не была коммунисткой или революционеркой, она была обычной женщиной, которая вела неприметный образ жизни, но при этом являлась частью активной агентурной сети. Она обеспечивала доступ к серьезному каналу информации в Европе через Прибалтику. В двадцать шестом произошел срыв, часть агентуры была раскрыта и Марте грозил провал, расстрел за шпионаж. Первые кто страдает в таком случае - близкие. Пришлось выводить из-под удара Яна и мальчиков. Их мы успели переправить в Союз, а Марта и Анжелика должны были уходить другим путем. Девочка была совсем маленькой и Марта не решилась отправить ее через других агентов, с мужем - побоялась. К тому же меньше проблем и подозрений когда женщина с ребенком. Проще уйти и больше лояльности. Больше ни ту, ни другую мы не видели. Я искал их, но тщетно. Пропали, испарились.

-- Почему вы рассказали это мне, а не Лене?

-- Ей не смогу. Не готов, -- признался.

Николай понял почему, и больше не стал задавать вопросов. Должность и деятельность полковника была ясна, и так же понятно, что будучи замешанным, а скорее всего еще больше - завербовавшим мать девушки, он испытывает чувство вины перед своей племянницей, перед собой. Это было уже очень знакомо и близко Санину и он по себе уже знал, каково это нести ответственность за солдат, за жизни людей. А тут родной человек, жена брата и племянница.

Это можно было принять. Остальное - нет.

Мастер полковник лапшу на уши вешать, так и хочется верить, что вот так искренне и прямо он первому попавшемуся лейтенантику душу свою изливает от безысходности, исповедуется как умирающий, поймав первого попавшегося попа. Только Санин не поп, Банга не умирающий.

Крутит полковник, ой, крутит. И сказку рассказывает Николаю не зря, а чтоб донес тот до Лены слова исповеди, уверил, заверил, проникнуться помог и сам проникся: вот какой бесхитростный, прямой да совестливый ... полковник внешней разведки НКВД, просто так, сугубо ради племяшки, которую пятнадцать лет не видел, возле границы с фашистской Польшей околачивается.

И верится. Угу.

-- Я не успел. Не подстраховал. Впрочем, в чем виниться? Есть долг, а есть случай, из-за которого все летит в тартарары!... Ян так и не женился и не узнал, как, где и отчего умерла его Марта. Он искал их, надеялся найти хотя бы дочь. В декабре прошлого года я узнаю, что тем же вопросом интересуется один неоднозначный человек. Узнаю в приватной беседе с ним очень далеко от столицы. Опять случай. Все сошлось, сложилось, встало на свои места, но радовать Яна было рано, девочке знать не нужно и опасно...

"Банга попал под подозрение и ему грозил арест", -- сообразил мужчина: "Знакомая история. Только липой пахнет".

-- ...Но тут вновь вмешался случай. Яна направляют на помощь медикам Бреста, где он успешно поднимает больницу, обучает персонал. Наводит порядок и уезжает в Москву, получив хорошее назначение. Его необходимо было перевести. Находится повод - его замечают, его переводят...

"Благодаря Скрябину. Статья и фото - заказные. На него должны были обратить внимание, и обратил, кто должен был. Так это отец Лены, а не мать добывал информацию, а мать скорее всего использовали втемную, как хотели использовать дочь", -- понял Санин.

-- ...А я жду. Появление Лены, ее расспросы в больнице о Яне было бы мне сигналом к возвращению. Мы бы уехали вместе. Естественно, ее страховали в дороге.

"Понятно. У полковника были неприятности, разъезжающие в черном воронке, и он отсиживался в Бресте, готовый как к побегу, так и к возвращению. А Скрябин через брата улаживал его вопрос. И как уладил, послал тому племянницу, как знак - можно вернуться".

-- Мы.

-- Вы.

-- Почему?

-- Глупый вопрос, лейтенант. Разочаровываешь меня. Есть семейные профессии, предрасположенность к ним в генах, и как не скрывай, она все равно обнаружится. Но, чтобы развить и довести мастерство до совершенства, нужен опыт, практика.

-- И хорошее прикрытие, чтобы прошлые ошибки не повторялись, -- закончил Николай. Артур кивнул: молодец. -- Не стоит направлять дочь по стопам матери. Вам мало одной ошибки, отразившейся сразу на нескольких жизнях?

-- Ты слишком сентиментален и эмоционален. И разговорчив, -- с железной ноткой в голосе заметил мужчина. -- Из тебя бы вышел плохой командир. Но твой тип людей удобен для другой работы, незаменим даже.

-- Лена слишком мала.

-- Она бы подросла и решила все сама.

"Ой ли? За меня решили, решили бы и за нее. За нее даже проще".

У Николая зародилась мысль не отпускать девушку с дядей, но если подумать, неизвестно что лучше, как и где. Чтобы не планировал, ни предполагал - завтрашний день может все перечеркнуть и его величество случай сломает любые комбинации. В этом Банга прав, как прав, отдавая себе отчет, что невозможно предугадать, кто и сколько проживет. Вполне возможно, что уже завтра будет не актуально, то, что третирует сегодня. Глупо предполагать и загадывать, когда идет война.

-- Вы заберете ее.

Банга опять промолчал, оставив вопрос без ответа в который раз. Это навевало мысль, что у полковника другие планы.

-- Вы не можете ее оставить, это опасно.

-- Еще опаснее лететь со мной. Не факт что мы проберемся на аэродром, не факт, что я взлечу и тем более не факт, что меня не собьют свои же. Скорей всего аэродром уже принял мессеры и мне придется махать своим свастикой на крыле, нарываясь на неприятности. Но это мои трудности.

-- Мы можем не довести ее до своих.

-- Вы и не пойдете.

Николай удивленно уставился на него: что это значит?

-- Ты обучен разведке, тебя, как и твоего друга готовили не к лобовым атакам или обороне. Вас обучали тактике подрывной деятельности и, пришла пора показать, на что вы способны.

-- Предлагаете устроить партизанскую войну? -- посмотрел на него Николай.

-- Приказываю. По лесам бегает много наших солдат и офицеров, попавших в окружение. Жители некоторых городов и деревень, хлебнув радости жизни в оккупации, тоже захотят взяться за оружие. Немцы церемониться не будут. Людей нужно организовать, настроить. Нужно, чтобы борьба была целенаправленной, организованной. Не мне тебе объяснять, что партизанские отряды порой могут много больше, чем регулярные войска. Очень важно устроить в тылу врага смуту, землю у него под ногами выжечь, деморализовать. Расшатывать изнутри, подрывать, не давая покоя ни днем, ни ночью. Это твое, лейтенант. Ты умеешь спланировать акции диверсий, блестяще провести их и при этом сохранить людей. Тебе и карты в руки. Места здесь глухие, леса густые, болота - спрятаться легко.

Санин тер затылок, обдумывая слова мужчины и понимал - он прав. Более того, чем больше Николай думал, тем больше ему нравился приказ. Большая редкость, когда приказ нравится и ты всей душой готов его выполнить.

Надо отдавать должное - Банга знал, на что давить, где и какого человека поставить, чтобы с максимально использовать его данные, опыт и возможности.

Но с другой стороны...

-- Думаете это надолго? В смысле фашисты?

-- Даже если на день - суть дела не меняет. Это приказ, лейтенант Санин, -- напомнил полковник

-- Есть, -- ответил тот, невольно усмехнувшись: иного не ожидал.

Может, за этим полковник на границе и сидел? Для образования "летучих" отрядов - не здесь, так там, не там, так здесь.

Только куда же они все такие умные и опытные военноначальники смотрели? Почему нападение допустили? Разведчики, мать их...

Лена смотрела в ночь и думала над всем, что услышала. Не было ни обиды, ни упреков, ни сомнений - она испытывала лишь гордость за мать и радость оттого, что у нее такие отважные родственники. У нее очень большая и замечательная семья - здорово.

И заснула, уверяя себя, что не подведет, сможет, выдержит, будет как мама, папа, как дядя, как брат. Она тоже сильная...

Николай всю ночь обдумывал слова полковника и чувствовал, не смотря ни на что воодушевление впервые за все дни сумбура. Теперь он понимал, что делать и многие вопросы отпали, а эмоции ушли сами. Он уже планировал операции, и первая была - захват самолета.

Когда чуть развиднелось, Николай растолкал Александра, оставил за себя, а сам, взяв с собой рядового Камсонова, ушел на разведку.


## Глава 7


Лена проснулась от кашля, что душил ее. С трудом поднялась с лапника и увидела, что все уже встали. Бойцы, образовав круг, стояли над старшими по чину, а лейтенанты и капитан сидели, переговаривались, склонившись над расстеленной на траве картой.

-- ... максимум километр отсюда по прямой. Охрана серьезная, возможно батальон расположился. Но: строительные работы не закончены - колючку только подводят, укрепления не достроены - там наши военнопленные горбатятся. Но посадочные полосы почти расчищены. Стоит восемь "юнкерсов" и один наш, дальнобойщик, в углу у ангара. Скорей всего поврежден, там механики возятся.

-- Твой план действий?

-- Расположение интересное: с трех сторон лес, а взлетная площадка - как коридор меж ним, до поля идет. Если первый самолет из ряда взять и делать разворот по "коридору", сюда, к концу цепи самолетов, то есть хороший шанс взлететь, уйти. Слева от леса до самолетов метров пятьдесят. Если сейчас выходим - туман нам поможет, прикроет. Дальше нужно оттянуть фрицев на себя, отвлечь их внимание. С этой стороны колючка уже есть, но мы ее повредили, так что проникнуть на взлетную полосу можно. Недалеко от ангара стоит горючка, бочки одна на другой. Один выстрел и...

-- То есть, вы взрываете бензин и завязываете бой, постепенно отходя сюда, в лес, а я под прикрытием тумана беру самолет?

-- Да. Вы в одну сторону, мы в другую. Оттягиваем основную массу немцев на себя. Вы в это время под прикрытием двух человек и естественного природного явления проникаете на аэродром. Берете самолет и ... удачи.

Банга кивнул:

-- Нам всем удачи.

-- Тьфу, тьфу, тьфу, -- постучал по стволу Гурьянов, сплюнув через плечо.

-- Суеверный? -- засмеялся Антон.

-- Отставить! -- оборвал смешки и прения Дроздов. Банга на Санина посмотрел:

-- Ты отдаешь себе отчет о вашем боезапасе и той силе, что на вас попрет?

-- Боезапас аховый, тут уж не поспоришь. Но оружие дело наживное. Будем стараться захватить его в бою. Подойдем тихо, снимем часовых - вот еще винтовки, повезет, так и запасные обоймы.

-- А нет?

-- Обижаете, товарищ капитан, -- хитро глянул на него Дроздов. -- Снимем, не беспокойтесь.

-- Минометная точка довольно удобно расположена, можно попытаться ее захватить.

-- Эх, пару гранат бы, -- мечтательно вздохнул рядовой Густолапов. -- Да по самолетам, чтоб фюзеляж в одну сторону, шасси в другую, винт в третью...

-- Помечтай.

-- Ну, хорошо, дальше что, когда обоймы израсходуете? -- пристал Банга к лейтенантам.

-- Побегаем, -- улыбнулся лукаво Николай и посерьезнел. -- Главное вам успеть.

-- Постараюсь. Как крылом махну - уходите. Командуй, лейтенант.

Санин согласился и свернул карту.

-- Общий сбор. Построиться, -- объявил.

Бойцы вытянулись в шеренгу, и Лена в конец пристроилась. Вытянулась, подражая товарищам, и закашлялась.

Николай уставился на нее:

-- Тебе придется остаться.

-- Это почему?! ... -- и смолкла, сообразив - кашель может выдать весь отряд. -- Я не буду кашлять, -- сказала тихо, но уверенно. И была уверена - справится, сдержится.

Санин промолчал, оглядел мужчин - потрепанное воинство, но ничего, в глазах огонь. Значит, внешний вид можно не брать в расчет. В конце концов, они не на парад собрались - диверсию устроить.

-- Слушай приказ: наша цель - аэродром. Задача: оттянуть на себя значительную группировку противника, отвлечь внимание и дать возможность товарищу капитану проникнуть на аэродром, захватить самолет. Оружие брать в бою. Рядовой Васечкин, рядовой Летунов - прикрываете капитана Банга на аэродроме.

-- Есть!

-- Цепью, налево за рядовым Камсоновым, шагом ма-арш!

Бойцы двинулись, кто легонько, кто невзначай, а кто и грубо, как Перемыст, отпихивая девушку в конец цепи.

-- Сейчас допихаешься! -- угрожающе прошипела она на Антона. Мужчина глянул на нее с насмешкой и вперед попер, будто не увидел и не услышал Лену.

"Хам!" -- глянула на него и ... была не глядя отодвинула Дроздовым.

Это было уже слишком, и девушка вознамерилась обойти его, однако на плечо легла рука капитана:

-- Не спеши, -- и улыбнулся обезоруживающе. У Лены весь пыл прошел. -- Вместе пойдем, хорошо? Поговорить надо.

-- Я все слышала, -- призналась. -- И все понимаю.

-- Даже так? -- улыбка спала. -- Сдаю, значит, не заметил, что ты не спала.

-- Вы, правда, мой дядя?

-- Правда.

-- Уверены?

Мужчина зыркнул на нее и усмехнулся:

-- Ты не только в мать, ты еще и в отца. Твоя сестра, Надя, хранит на антресолях старую женскую сумочку.

Лена насторожилась - видела она ее: коричневая, потертая. Но откуда о ней мог знать полковник?

-- В ней письма Яну, твоему отцу, с теми подробностями, что не оставляют сомнений. А еще вещи, которые принадлежали Марте: пудреница, блокнот, открытка с видом Каунаса - ее родного города. Эту открытку дарил ей твой отец, а привез и отдал ему ее я. Не спрашивай, откуда я знаю, что в сумке - ответа не будет. Но если доведется, посмотри - убедишься.

-- Доведется. Мне теперь еще больше хочется познакомиться с отцом. Где он?

-- Под Москвой. Заведующий хирургическим отделением.

-- Получается я ехала не к нему, а от него. Странно.

-- В жизни много странностей.

-- Наша с вами встреча одна из них.

-- Давай на "ты" племянница. Привыкай, не чужие. Если что... Всякое бывает - мой позывной "ноль шесть". Запомни. Я всегда помогу тебе, только постарайся, пожалуйста, выжить. Я не могу взять тебя с собой, потому что не знаю, что будет там, дома, и буду ли вообще.

-- Здесь я больше пригожусь. Меня, конечно, не учили, как товарищей Санина и Дроздова - сама училась и кое-что могу.

-- Проверим? Запомни данные: Минск. Цветочная двенадцать. Костюхов Павел Валерьевич или Николин переулок семь - пять: Ставро Арина Ильинишна. Скажешь: "от ноль шестого". Они поймут, помогут. Гродно: Семеновская пятнадцать Лопухов Василий Севостьянович. Могилев: Конюхов переулок два Лапишинская Аделаида Адамовна. Запомнила?

-- Да.

-- Повтори.

Девушка повторила без запинки, не заметив одобряющего взгляда мужчины. Она никогда не жаловалась на память, слету запоминая даты, события, лица, страницы текста, и принимала это за норму. Но Банга явно восхитился ее даром:

-- Я знал, что ты удивительная, -- заулыбался. Девушка гордо расправила плечи: похвала вызвала уверенность, что не такая уж она никчемная. -- Тогда запоминай дальше: Барановичи: Можух Семен Фадеевич - Кузнечная десять. Альмеш Аркадий Абрамович - Лесная восемь.

-- Запомнила. Кто эти люди?

-- Те, кто с нами. Те, кому можно верить, к кому можно без оглядки довериться, обратиться в любую минуту. Это сейчас очень ценное качество - верность.

-- Намекаете на предательства?

-- Этого будет предостаточно, -- кивнул. -- Человеческая натура слаба. Запоминая дальше: Пинск...

Информация оказалась очень важной. Тогда Лена еще не понимала всю ее ценность, но предполагала, что Артур Артурович не зря сдает ей адреса и проверенных людей, и старательно запоминала.

К подходу к аэродрому девушка имела более тридцати адресов и фамилий людей в разных городах и поселках, которые могли помочь, прикрыть, обеспечить.

Видя, что пора рассредоточиваться и начинать операцию, понимая, что после уже не придется сказать друг другу и слова, попрощаться, полковник взял Лену за плечи и развернул к себе:

-- Я рад, что нам все-таки довелось встретиться. Я горжусь тобой и верю, ты ...

-- Оправдаю, -- заверила, думая, что именно этого и ждут от нее, но мужчина грустно улыбнулся:

-- Главное - выживи, обязательно выживи.

-- Выживу. Мы скоро встретимся.

-- После войны...

-- Через неделю, максимум. Соберемся всей большой семьей ...

-- И больше не расстанемся.

Ни слез, ни глупых речей, обычных при расставании - только щемящее желание изменить и встречу, и ее продолжение, где каждый пойдет своим путем. И взгляды - глаза в глаза, которые говорят больше, чем хотелось бы.

"Береги себя. И прости меня".

"Все хорошо. Все правильно. Я не маленькая, понимаю".

"Мне жаль, девочка. Не так все должно было быть".

"Хоть так случилось".

"Все еще будет. Должно быть".

"Будет. Я найду вас".

"Я найду тебя. Только выдержи, продержись. Тебе не обязательно лезть на рожон".

"Папе привет. Скажите - я горжусь им, я его люблю".

Банга сдержал желание обнять девушку - провел по щеке ладонью и ушел за Васечкиным и Летуновым.

Вот и все. Миг встречи, и будто не было ничего.

-- Лена, остаешься здесь, -- сказал Николай и махнул бойцам, уводя их вправо, в обход.

Девушка пошла следом, пригибаясь и стараясь не шуметь. Не было ни страха, ни эмоций в принципе - их словно сдали в ломбард до более подходящих времен. И только осознание: теперь она не девочка-комсомолочка - она боец отряда партизан, боевая единица, которой нет скидок на пол и возраст, и быть не может. Она как все, со всеми. Их долг - ее долг, один на всех, от края Родины до края. Сантименты, страхи, все то, что было и могла себе позволить школьница - в прошлом. И в будущем, но том, которое они должны отвоевать у фрицев. Она должна. Для себя, для близких, для тех далеких, что живут сейчас и тех, кто будет жить после.

-- Ты-то куда? -- прошипел еле слышно Антон, увидев, что девушка залегла в кустах у колючки аэродрома вместе с остальными бойцами. -- Дура - девка, вали отсель!

-- Рот закрой, -- бросила неожиданно даже для себя. И отмахнулась - потом подумает, что с ней случилось, в чем права, а в чем нет.

За густой листвой, в молоке рассветного тумана, что стелился по земле, был виден ряд черных "птиц", убийц забравших жизнь сотен и сотен ехавших в Брест, и Нади, смешливой, немного нахальной девочки. Ее смерть, как смерть вообще, не должна быть напрасной и "юнкерсам" пора отвечать за содеянное, пора их хозяевам напомнить, кто они и где.

-- Убьют, дура, -- опять выпалил Перемыст. Лена просто глянула на него и, тот смолк, озадаченно нахмурившись.

О своей смерти девушке как-то не думалось. Мала она была по сравнению с чужими смертями и невозможна.

Николай и Александр ужами скользнули в сторону аэродромных коммуникаций. Санин к фрицу, что шел мимо ангара, Дроздов к точке, обложенной мешками, из которой торчало дуло миномета, на котором висела каска. Немец сидел рядом и ел из котелка.

Х-ка, -- с глухим звуком вошел нож в спину. Фриц завалился, выпуская из рук котелок.

-- Пора, -- к точке, скользя по траве, двинулся Лучин.

Николай махнул рукой, призывая солдата. Ему миномет, себе автомат и запасные обоймы. Каска на голову рядовому, и в кусты, в сторону, за следующей жизнью врага и оружием. А на минометной точке сидит уже свой. Посмотришь - каска только торчит - иди определи, фриц или красноармеец?

Саша в это время уже оттащил убитого автоматчика в кусты, обшарив труп, экспроприировал его оружие, карманную наличность.

Лена внимательно оглядела группу немецких летчиков, о чем-то спорящих на взлетной полосе, автоматчиков, появляющихся то тут то там, оценила маневры лейтенантов и поняла - без боя к самолету не прорваться. А еще минута и Николая увидят - в его сторону уже шло двое, которых он не мог увидеть.

Лена не думая, ринулась к ограждению.

-- Куды, дура! -- услышала тихое, брошенное сквозь зубы. Перемыст практикуется.

Плевать.

Выпрямилась, вышла из кустов, привлекая к себе внимание солдат и Николая. Тот у угла осел, с ужасом глядя на нее. Немцы остановились в пару шагах от него и во все глаза уставились на девушку.

Лена вымучила улыбку и поправила косу.

-- Das ist fantastisch, -- протянул тот, что старше и потер подбородок, окинув девушку взглядом с ног до головы. Тот, что младше зацокал, приближаясь. Обошел Лену, только сейчас сообразившую, куда полезла, и чуть не облизал взглядом:

-- Medchen anliegen bekanntwerden ist freundin schneidig soldat? -- улыбнулся ей в лицо, выказывая щербинку меж зубов. Косу в ладонь взял. -- Карашо.

Девушка дрогнула, взгляд ушел в сторону и выхватил Николая, что подкрался к пожилому немцу, глазеющему на нее с улыбочкой. Блеснуло лезвие ножа.

-- К-хи-а...

Молодой хотел повернуться на звук, но Лена положила руку ему на плечо и, как ей казалось, зазывно улыбнулась. Вышло настолько отвратительно, что немца перекосило в попытке что-то понять. Так он и умер, не сообразив - Санин ударил его ножом в спину, под лопатку, зажав ладонью ему рот. Лена смотрела в расширившиеся зрачки солдата, пока они не застыли, чувствовала лишь легкую тошноту и холодок, бегущий по спине.

Николай подхватил тело и потащил к кустам:

-- Винтовки, -- бросил застывшей Лене. Та очнулась и поспешила забрать оружие, хоть очень хотелось поистереть, помчаться сломя голову прочь до ближайшего водоема и там прополоскать себя от макушки до пят, и отрезать косу, которую трогал фашист.

Позже, -- заверила себя.

Внутри все дрожало, в голове не то туман, не то прострация, руки трясутся, ноги подкашиваются. Но смогла, справилась - пистолет трясущейся рукой за пояс юбки на спине сунула, винтовки на плечо, мертвого фрица под мышки и тянуть, а он тяжелый. Коля за ноги подхватил, помог отправить к товарищу в кусты. Потом Лену жестом отправил к своим, отдать оружие, а сам к ангару. Прижался спиной к стене, восстанавливая дыхание, прислушиваясь и готовясь к следующему нападению.

Девушка передала оружие и обратно к мужчине.

-- Что ж тебе не сидится?! -- рассердился тот.

-- Я отвлеку тех, летчиков. Их много.

-- Как?!

Она не знала, но знала, что это нужно. И перебежками двинулась в обход, чтобы появиться перед немцами с другой стороны от засады.

Обходить пришлось много - немцев то тут то там, то по одиночке, то группами. Кто ест, кто спит, кто ржет, кто кругами ходит, кто на пленных орет, что бочки с горючим сгружают.

Как облетела незамеченной - не поняла, листва да стволы с ветками только промелькнули. И вот - недостроенное заграждение, красноармейцы, что под окрики и пинки столбы вкапывают.

Лена дух перевела, выпрямилась и пошла напрямую.

-- Эй, вы?!! -- замахала фрицам, улыбаясь широко. И запела громко, прерывающимся от волнения голосом. -- "Широка страна моя родная, много в ней полей лесов и рек, я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек"...

Пленные побросали работу, уставились на нее, как на невидаль. Фрицы собираться начали, переговариваться. Кто-то зааплодировал, заулыбался, кто-то закричал, что-то грубое. Один из летчиков к столбу, ближе к Лене встал, замахал ей:

-- Komm chir, schеne.

Та смолкла, глядя на него, потом на пленных взгляд перевела:

-- Как работается на фашистскую Германию?! Что замерли, братцы?! Работайте! Гитлер вам спасибо скажет - убьет ваших жен, матерей, детей!!

Ее бы убили, понял бы хоть один из немцев, что она сказала. Впрочем, и тона, чтобы понять хватило. Лица фрицев вытягиваться стали, рука летчика пошла к поясной кобуре, дула автоматов и винтовок охранников направились на девушку. Миг, один выстрел и конец. Но в этот момент зашумел двигатель самолета и, грохнуло за спинами, так что все невольно пригнулись.

-- Мочи, сук!! -- заорал тут же щуплый мальчишка с мастерком в руке, и восемь пленных, только что смирных, изможденных настолько, что вроде и негодны к сопротивлению, ринулись на фашистов. Забухало со всех сторон, выстрелы, автоматные очереди, крики, опять взрыв.

Лена как оглохла, ослепла, обезумела - вместе с солдатами ринулась на немцев, на того летчика. Налетела со спины, сшибла и попыталась отобрать пистолет.

-- Hexe! -- просипел тот, отрывая ее от себя, ударил по лицу, отправляя в полет. Она рухнула под ноги другого фрица, и схватила сапог, на себя рванула, сшибая мужчину. Тот лягнул ее и затих, получив то ли камнем, то ли мастерком по голове от пленного. Парень автомат подобрал. Затвор передернул. Лена вспомнила про пистолет, перевернулась на спину, вытаскивая оружие, и выстрелила в летчика, что хотел схватить ее, уже нагнулся. Он рухнул, а она продолжила палить, почти не целясь. Кругом каша мала, кто с чем, кто на кого - трудно понять. Только по форме отличить можно.

Обойма закончилась. Пришлось спешно изымать пистолет у убитого.

Тут над головой с ревом пронесся самолет, качнув крылом и, Лена закричала от радости, сообразив: получилось, Банга ушел!

-- Есть!! -- прыгнула с вытянутой в небо рукой. -- Ура!!

И не поняла, что случилось. Что-то ударило в плечо, прошило насквозь и будто расплавленным свинцом накачало тело. Кто-то подхватил ее, потащил к лесу, не понимающую, не соображающую ничего от боли.

Листья, ветки, хвоя, лужа - как во сне, как мелькание кадров. И топот чьих-то ног то ли близко, то ли далеко, выстрелы, мелькание звездочек перед глазами с шумом, вжиканьем. И провал. Потом опять бег, похожий на полет, вновь провал, падение, боль, темнота и свет сквозь зелень листвы. Но ночь или день - не различить, как не понять - идет она или стоит, лежит. Голос над ухом:

-- Держись! Вставай, ну! -- чей?

Какая разница? Надо встать, надо идти. Надо.

Могу! -- сжав зубы, зажимая рану и не понимая того: Иду!

А ноги не слушаются, заносит.

Надо бежать, надо!

-- Давай, ласточка, давай, хорошая! -- цедит кто-то. Смутный образ фрагментами выдает себя: вот курносый нос и провал. Вот глаз зеленый, злой и отчаянный, вот губы серые, перекошенные в хрипе. Вот кадык на худой шее, пятна красных потеков на голой ключице. Вот босая, грязная, изрытая ссадинами ступня.

-- Я смогу, -- шепчет ей Лена и только потом понимает, что ступне все равно. Это не она с ней разговаривает - ее хозяин.

Взгляд вверх - худой, курносый парень чуть старше самой Лены.

-- Беги! -- кривится рот.

Бегу!

А кажется, что падает. И упала. Вспышка боли в голове, как взрыв гранаты и тишина, пропасть в которой ничего и никого.

Она очнулась от тяжелого, хриплого дыхание над ухом. С трудом повернула голову и попыталась понять, кому может принадлежать профиль с потеками грязи и крови возле уха, уткнувшийся носом в прошлогоднюю листву. Костлявая, с избитыми костяшками пальцев рука судорожно сжала лямку винтовки. Парень повернулся к девушке, выказывая красивые зеленые глаза, словно подведенные тушью - густыми, черными ресницами:

-- Жива?

Она не знала.

-- Ну, ты ненормальная, -- вздохнул.

Сел, сгорбившись и, вдруг дрогнул, плечи опустились. Всхлип и грязная рука взъерошила ежик волос. Опять всхлип - парень закачался.

Плачет?

Лене стало так жаль мальчишку, что рука невольно потянулась к нему, желая дотронуться, погладить, успокаивая. Но простое движение вызвало такую боль, что девушка вскрикнула от неожиданности и сама чуть не заревела, не заорала в голос. Но рот кривился, а голоса не было - больной хрип и судорожное сжимание здоровой рукой раненную.

-- Мамочки, мама...

И затихла, тяжело дыша, зажмурившись, чтобы не выпустить слезы наружу. Нельзя, неправильно. Парень плачет, значит ей нельзя. Вместе - не правильно.

А почему: не объяснить, да и не важно. Главное что выдумка помогает справиться с собой.

-- Потерпи, потерпи, -- шепчет мальчишка. Он верит, что она выдержит, верит, что потерпит. Нельзя его разочаровывать. Ему это важно, ей - важно.

Лена открыла глаза, выдавила, подрагивая от боли:

-- Нормально.

Зеленые глаза ей не верили, но подбадривали.

-- Зовут-то как?

-- Ллее... Пчела.

И как отрезала, лишив себя имени. Оно было, когда не было войны, и вернется к ней, когда война закончится. Лена могла плакать, сожалеть, бояться, она не могла убить, не могла выстрелить в живого человека, не умела ненавидеть, не смела огрызаться, ругаться, нарушать правила. Лены больше нет - есть Пчела, которая будет виться над фашистами и кусать до изнеможения. И ей ровно на законы, ей не жаль упырей, ей не страшно. И нет иных прав и правил кроме одного закона - бить фашистов пока жива, пока сердце стучит, пока хоть один из них жив.

Лена сжала зубы и приказала себе сесть. Рывок и стон. На лбу выступила испарина. Девушка согнулась, обхватив руку, и ткнулась лбом в свои колени. Дурнота подступила к горлу, в ушах зазвенело и от боли хотелось заорать в голос. Но сдержалась, перетерпела и та чуть отступила.

-- Сумасшедшая, -- вздохнул парень. -- Всяких видел, но такую, -- головой качнул и потянул с тельник. Оголил худой торс, выказывая кровавую борозду от уха через шею до ребер. -- Ты хоть понимаешь, что тебя убить могли?

-- А тебя? -- выдала глухо. Парень промолчал. Глянул на нее сурово и, зубами помогая рукам, начал рвать исподнее:

-- Перевязать надо, легче станет. Но будет больно.

-- Потерплю.

-- Куда денешься? Вот ведь дура девка, куда полезла? Сидела бы дома.

-- Что сам не сидишь?

-- Я б сидел - кто б дал, -- сплюнул в сторону.

-- Дезертир? Сам в плен сдался? -- прищурилась недобро. Парень глянул, как пощечину отвесил и, от сердца девушки отлегло.

-- Сдался, как же... Я бы им сдался, тварям, не контузило бы, -- прошипел, осторожно отодвигая поврежденную ткань кофты с руки девушки. И вдруг рванул ее, оголяя кожу. Лена взвыла и рухнула на траву. И замолчала бы да не могла: крутило от боли, рык сам из горла рвался.

-- Зажми зубами! -- приказал парень, сунув ей в зубы палку. Начал рану перетягивать лоскутами, и челюсть девушки сама сошлась с такой силой, что палка сломалась, хрустнула под давлением.

-- Тьфу! -- выплюнула и прикусила собственный палец, чтобы не закричать. Боль разлилась от макушки до живота, так что дышать трудно стало, а перед глазами потемнело.

-- Терпи, раз воевать взялась, -- ворчал солдатик. -- Придумала ты конечно отлично, ничего не скажешь. Выступила. Башку бы оторвать тем, кто тебя отвлекать послал. Я в первое мгновение подумал: мерещиться мне с голодухи. Вылезла русалка из леса, певица, блина. А ну, шмальнули б по дурной башке? Это кто умный у вас такой?

Замолчи! Замолчи!! -- кричала мысленно Лена. И обессилела, сникла, будто провалилась в бездну. Боль далекой стала и шелестела как голос мальчишки:

-- Не вздумай отключаться, нам идти надо. Фрицы могут собак пустить по следу - с них станется. А мне тебя не утащить, сил нет. Живот с голодухи к хребту прилип. Понятия не имею, на каком горючем такую дистанцию дал. Ты тоже не знаешь? Бывает.

-- Сила... духа...

-- Ага, ага. Только духу б подкрепиться. Ничего, может, где деревня недалеко, дойдем, авось пустят переночевать, накормят, -- затянул узлом концы повязки - косынки на шее девушки, вытянулся на траве, в небо уставился. -- Я б отработал. Я ж на все руки: и жнец, и плотник и на дуде игрец. Меня Леня зовут, -- повернулся лицом к Лене.

Девушка ртом воздух глотала, мутно еще в голове от боли было и она с трудом понимала, что ей говорит солдат.

-- Ты не кисни только, -- по ее пустым глазам понял, что она не в себе. -- Нельзя, говорю. Сама же на пулю нарвалась, сама ее звала.

Откуда я знала? -- закашлялась и тут же свернулась от вновь накрывшей боли.

-- Ладно, полежи еще... Ты откуда вообще?

-- Мо...Москвы, -- прошептала.

-- Ничего тебя занесло! А я из Омска, из Сибири. Город на берегу Тобола стоит. Когда навигация, пароходы идут, гудят, -- протянул мечтательно. -- Хоть бы раз еще увидеть.

Лена не слышала - она смотрела на трухлявый пень в паре метров от нее и собиралась с силами, чтобы сесть, а потом встать. Смогу, смогу! -- уверяла его.

Зубы сцепила и села, отдышалась, готовясь к последнему рывку, вставать начала. Голову тут же закружило, звон пошел в ушах, будто прямо здесь, в лесу, звонница началась. Упала бы, не устояла, если б Леонид не поддержал.

-- К своим надо, -- просипела ему в грудь.

-- Далеко. Сначала бы программу-минимум выполнить - хавчик и ночлег найти.

-- Свои там, -- отлипла от парня, в сторону правее посмотрела.

-- Ты про тех, кто на аэродром налетел? Много вас? К фронту пробираетесь?

-- Нас... сколько есть...

-- Ладно, -- понял, что спрашивать бесполезно. -- Идем искать твоих товарищей. Вместе оно все веселей. А ты терпи. Первая рана всегда самая больная. Ничего, оклемаешся: молодая, здоровая. До свадьбы заживет.

Это показалось смешным: два доходяги, бредущие опираясь друг на друга, война, смерть и свадьба. Как одно с другим могло сойтись?

Лена то ли всхлипнула, то ли хмыкнула.

-- Не ржи, всерьез я. Кость не задета, пулю вытащил - значит, все путем будет. Болит - не отваливается, перетерпится. Главное, винтовка у нас есть.

Что к чему? -- невольно улыбнулась Лена.

-- Нам бы... до своих.

-- Как получится. Кто спорит, было бы неплохо. Я вон один от взвода остался. Политрука грохнули сразу, командир утек, а мы что делать не знаем. Тридцать полудурков с винтовками против танков. Те палят и мы палим. Потом, как жахнуло... Летёха зеленый был, испугался, понятно, вот и драпанул. Так и мы бы... а кто вместо нас? Слева отутюжили, справа сравняли - никого. У меня впервые было такое чувство, что вообще никого на земле больше нет, не осталось ни человечка. Ну и куда бежать? Вот и сидели до последнего, били фрица. А толк?... Эх, ма!...

-- Молодец... так и надо...

-- Ты дыши ровнее... "Надо"... Чего "надо"? Жахнуло из ствола - я и не помню ничего. Очнулся - рядом кто-то лопочет, близко совсем. Голову поднял, сообразить ничего не могу. А меня за шкварник и по полю гнать. Там колонна наших... Сапоги отобрали, суки!

Лену мутило, шаги становились все тяжелей, все больше ее к земле тянуло. Она всеми силами пыталась зацепиться сознанием за слова Лени, вникнуть в разговор и удержаться на плаву. Но поняла - не помогает, не получается, и начала другие ориентиры искать: деревья отсчитывать, примечать как ступени к цели. До этого ясеня дойти, потом до той лиственницы, до вон той ели и вооон того куста.

Так и шли: одна взглядом за встречное - поперечное цепляясь, другой болтовней себя подбадривая.


Из огня да в полымя. От немцев ушли - в болото попали. Но назад пути не было - пришлось пробираться вперед, увязая по пояс в стоялой воде, тащить на себе раненых.

Потери, по мнению Николая, были огромны: трое убиты, двое ранены, и Лена пропала. Он все приглядывался, прислушивался - надеялся, что она рядом где-то. Но время шло, стемнело, они выбрались на сухое место, островок среди топи, а признаков не то что присутствия девушки - души живой не было.

Бойцы кто растянулся на траве, кто ранеными занялся.

У Лучина ранение в живот. Не жилец, но не бросать же парня? А Васечкин выживет - скалится как обычно. Горячий мужик - ногу прострелили, а он матерится и на Голушко шипит, что неумело его перевязывает. Тот тоже интересный субъект: в засаде сидел, бился, можно сказать, геройски, драпал, как чемпион, но заветный мешок с остатками провизии не потерял, и лишние у фрицев прихватить не забыл. Причем мимоходом, кухню пролетая.

Саша хмыкнул, глядя, как солдат деловито делит на пайки провиант.

-- Хозяйственный ты, Вася, -- с уважением прогудел Камсонов, получив свою порцию хлеба и экспроприированных у немцев галет.

-- Со мной не пропадешь, -- гордо сообщил тот, протягивая Санину его порцию. Он кушать совсем не хотел - желудок от тревоги за Лену свело. Но есть слово "надо", и мужчина взял галеты. Принялся жевать, не чувствуя вкуса.

-- Жива она, товарищ лейтенант, -- тихо сказал Перемыст. -- Нутром чую - ушла. Бесшабашная девка, -- головой качнул. -- Но оно неплохо, таких Бог бережет, из всех бед выносит.

Николай хмуро посмотрел на него и уловил взгляд друга - неприятный, мрачный.

-- Саня?

Тот вздохнул, отвернулся. Ответил через паузу:

-- Я видел, как она упала. Но это ничего не значит.

-- Точно, -- подтвердил Голушко.

А у Санина челюсть свело. Галету Перемысту отдал, рванул ворот гимнастерки и в небо уставился, считая до ста. Нервы ни к черту!

-- Пал Палыча жалко, -- протянул уныло молчун Сидельников. -- Хороший мужик был. И Гриша парень геройский. Сложили головушки.

-- Не зря. Капитан ушел, фрицы по ушам получили. Хоть чуток спесь с них сбили. А то гляди ты, гоголем ходили: кудах-тах -тах, айн, цвай! -- выплюнул Густолапов.

-- Дальше-то что, куда, товарищ лейтенант? -- спросил Летунов.

Санин говорить не мог, сжало его как пружину от слов друга.

Дроздов глянул на него и ответил бойцу:

-- Дальше: выходим из болот. Находим удобное место, роем землянки, делаем засеку и воюем в тылу врага.

-- Харчами бы разжиться, -- глубокомысленно изрек Голушко.

-- Табачком, -- поддержали его солдаты.

-- Вот как место для базирования отряда найдем, пойдешь в деревню за провиантом и так сказать, наладишь контакт с колхозниками.

-- А что? Я смогу. Можно вообще договориться, коровенку взять.

-- Ага, и доить на болоте, -- хохотнул Антон.

-- Скотинка - это хорошо, -- протянул Густолапов. -- Но боеприпасы лучше. Сегодня разжились, а завтра?

-- Арсенал бы не помешал, -- согласился Саша. -- Но будет день и будет пища.

-- Возьмем, -- беззаботно отмахнулся Голушко. -- Васечкина вон выставим. Он зубами фашистов загрызет.

-- Порву гнид!

-- Во!

-- Отставить ругань, -- вяло приказал Дроздов. -- Отбой.

Прислонился спиной к коряге сухой, глаза закрыл, обняв винтовку.

Они шли весь вечер и полночи. А потом организм просто отказал. Лена упала и не смогла подняться. Барахталась в темноте и звала то Игоря, то Надю, то Николая.


## Глава 8


Леня в поисках воды пошел, но нарвался на дикую малину и застрял в кустах. Рвал ягоду и без ума в рот пихал. Девушки пригоршню набрал, но как накормить не пытался - не смог. Она не в себе была, смотрела, но явно не видела, и ничего не понимала, что ей не говори. Парень лоб ей потрогал - горячий. И заскучал, не зная, что делать. Оставить - помрет, на себе нести - не поднимет.

-- Ты это, или вставай или... загнемся здесь.

"Вставай", -- она поняла и честно пыталась подняться, но словно вросла в землю и никак не могла от нее оторваться. Парень пытался ей помочь, но сам еле на ногах стоял.

-- Хреново дело, -- понял Леонид, рухнув рядом. -- Елозим, как два жука на панцирях, а толку пшик.

-- Встану... сейчас... горло только болит, -- просипела.

-- Температура у тебя.

-- Пройдет.

-- Ага, -- отмахнулся, оглядываясь. -- Вот что, ты лежи, а я пойду, найду село или деревеньку, разживусь пищей, лекарствами, теплыми вещами да спичками или огнивом, и вернусь.

Ей было страшно, что он солжет: уйдет и больше не вернется, а она останется и умрет здесь. С другой стороны, стоит разве на тот свет вместе с собой парня утягивать?

-- Иди, -- прошептала, дрогнув. Глаза щиплет - плакать хочется от беспомощности, от непонимания: почему же все так бездарно, бессмысленно. Ну, вот умрет, и что? Что сделала, что оставила? А как умереть можно? Почему, зачем?

-- И пойду, -- буркнул Фенечкин, а сам не спешит.

-- Иди, -- сказала уже громче, тверже. Ком в горле сглотнула, прогоняя мысли, что в кисель ее превращали: не время, не место вам.

И плевать вдруг стало: ну, и уйдет он. Ну и, умрет она...

-- Не гони, командирша тоже мне нашлась. Соплива еще указывать.

-- Ворчишь, как дед старый... злости набираешь, да?

-- Нет, вот пристала! Зудит и зудит! Правильно Пчелой назвалась. В точку прозвище. Мухи тоже нудят, но не кусают, а эта ведь под кожу прямо лезет, укусить норовит. Вот бабы, а?

-- Тебе сколько лет... ворчун? -- хмыкнула и сподобилась - села.

-- Сколько ни есть, все мои, -- встал. За руку девушку взял и рывком на ноги поставил. Та качнулась, постояла и пару шагов до сосны сделала, прислонилась спиной, дух переводя и заставляя тело слушаться. А ноги дрожат и чувство, что на плечи гири навесили.

-- Только не садись и не ложись, -- попросил Леня.

-- Не буду... буду как боевая лошадь... стоя отдыхать, -- хрипло и нервно хохотнула. Солдат недоуменно посмотрел на нее и фыркнул, умиляясь:

-- Ой, блина, воинство: полтора придурка.

-- Это ты - пол.

-- Я. Ты - целый.

Лена хмыкнула и парень следом. Подумать: над чем смеяться? А смешно.

Постояли и двинулись.


К утру Никодим отошел. На островке, где они ночевали, солдаты выкопали кое-как яму, похоронили товарища, постояли над могилой. Камсонов из веток и травы звезду смастерил, примотал к палке и воткнул в изголовье: не ошибешься теперь - красноармеец здесь лежит.

-- Вечная тебе память, солдат, -- сказал Санин.

И пошли через болото.

К обеду кое-как на твердую землю выбрались и тут же на троицу у костра напоролись. Сидели мужики спокойно, супец в котелке варили. Оружия нет, лица безмятежные.

-- Охотники, а не солдаты.

-- Кто такие? -- спросил Дроздов.

-- Люди, -- протянул лопоухий боец, чуть дичливо поглядывая на объявившихся.

-- Встать и доложить по форме! -- приказал Санин. Бойцы полукругом окружили парней и те засуетились, поспешили подняться.

-- Ну, чего? Война-то закончилась!

-- Точно, товарищ лейтенант, немцы Москву взяли, -- сообщил рыжий.

-- Да вот хрен вам! -- рявкнул Васечкин.

-- Ша, Федя, -- бросил Перемыст, шагнул к солдату, направляя на него ствол. -- Ты, баклан рыжий за базаром следи, а то покоцаю, -- выплюнул.

Мужчины переглянулись, у Дроздова бровь к челке ушла, а Санин на Антона уставился, будто впервые увидел: вот так гражданский! Зек, не иначе. Впрочем, не такая уж новость, о чем-то подобном Николай догадывался:

-- Разговоры отставить, -- приказал и тяжело на троицу уставился. -- Доложить по форме!

Те вытянулись с недовольными лицами, лениво данные выдали.

-- Рядовой Харулин, двенадцатый стрелковый.

-- Семечкин, рядовой, двенадцатый, -- выдавил рыжий.

-- Рядовой Баригун, пятнадцатый стрелковый корпус, -- глядя исподлобья, объявил верзила. -- Только что с того? Наша служба закончилась, мы домой идем.

-- Дезертиры, -- понял Летунов.

-- Суки, -- выплюнул Васечкин.

-- Гасить их к ... маме! -- постановил Перемыст.

-- Все сказали?! -- обернулся лейтенант: ну и дисциплина! -- Отставить!

Бойцы смолкли, подобрались. Летунов смущенно в землю уставился, Васечкин губы поджал, горящий взгляд с парней не спуская. Санин повернулся обратно к дезертирам:

-- Тот, кто покидает свою часть без приказа командира, является...

-- Так нет командиров! Капитана убили, лейтенанта убили, сержанта ранили, комиссар застрелился! Э, куда нам? -- возмутился Хайрулин. -- Все бежали и мы бежали.

-- Взводами сдавались, ротами сдавались...

-- Не ври, сволочь!

-- А чё на смерть-то переть? Помереть всегда успеется.

-- Немец волю обещал, ходи до дома говорит...

-- Лично тебе сказал?

-- Всем, громко объявил, потом листовки кинул. Там русским язык сказано: кто листовка покажет - домой идет, все ему списывают.

-- Вы поверили и домой направились?

-- А чего сидеть?!

-- Откуда? -- спросил Дроздов.

-- Кобрин...

-- Где бой был?!

-- У Ружан. Танк пер, самолет летал, все бежать и мы бежать. Там немец, тут немец...

-- Как через Ясельду переправлялись?

-- Так мост стоит!

-- И никого? -- не поверил Николай.

-- Немец стоит.

-- Как же тогда переправились?

-- Листовка показали, руки подняли. Винтовка нет, чего в нас стрелять?

-- И вас пропустили?

-- Комендатура служить отправили. Бумага дали, мы подписали. Сказали прямо иди.

-- Мы в лес...

-- Так вы, суки, фрицам служить собрались?! -- не выдержал Васечкин, рванул на парней и сшиб бы, не придержи мужчину Перемыст.

-- Годи, Федя.

-- Служить всегда успеется, -- бросил рыжий. -- Мы думаем.

Дроздов передернул затвор и дал очередь. Солдат откинуло. Миг какой-то и три трупа.

-- Так их, сук, -- выплюнул Федя.

-- Ой, лышенько, -- протянул обескураженный Голушко.

Санин к другу повернулся:

-- Ты что? Сдурел?!

-- А что, прикажешь перебежчикам пряники выдать? -- прищурил тот глаз.

Перемыст котелок с супом с огня снял:

-- Правильно, лейтенант. А то там они думали, здесь тоже думают. Нах их, фраеров мутных. Пошли жрать, мужики, пока лейтенанты разбираются.

А те и не заметили, смотрели друг на друга - Саня спокойно, Николай растерянно.

-- Ты знаешь, что я правильно сделал. Немного, и сам бы расстрелял. А не мы - они бы позже нас расстреливать начали, -- поправил лямку автомата, руки в карманы галифе сунул. -- Ну, что молчишь? Скажи: не прав. Скажи: озверел.

Николай голову склонил, потер затылок, чуть исподлобья разглядывая друга. И сказать нечего. С одной стороны прав, а с другой...

-- ... а я тебе скажу, что ты без меня знаешь: таких сволочей в зачатке давить надо, пока из волчат в волков не превратились. И не мне тебе объяснять почему.

Николай отвернулся, чтобы ни друга, ни трупы убитых не видеть.

-- Лейтенант, есть пошли, -- позвал Антон.

Вот с кем Санин не разобрался.

Шагнул к мужчине:

-- Беглый?

Перемыст замер, поглядывая на него. Ложку облизал, Летунову отдал и медленно кивнул:

-- Ну и? Шмальнешь, как твой дружок в этих?

-- Вы чего, мужики? -- забеспокоился Голушко.

-- За что сидел?

-- Гоп-стоп. Что-нибудь еще из автобиографии? Или закроем тему? Я вольный человек, лейтенант, сам дорогу себе выберу. Вас вот выбрал. Сам. Мне ваши части бравые никуда не уперлись, но немчуки тем более. Их давить надо, однозначно. Это я сразу понял. А потом вы - фарт такой выпал. Или что, в падлу с зеком суп хлебать? А фрицев крошить вместе не в падлу было? -- прищурился недобро.

Николай с минуту молчал, изучая физиономию мужчины. Видно было, тот ко всему готов, настороже.

-- Не напрягайся, -- выдохнул Санин. -- Кто ты и за что - забыли, считай в бою проступок смыл. Но чтобы жаргона не слышал!

Антон растерянно моргнул, и вот, на губы улыбка наползла:

-- Ну... так точно, что ли?

-- Разгильдяй, -- хмыкнул Дроздов.

Бойцы поняли, что грозы не будет, и бодрее ложками заработали. Густолапов свою облизал, в карман сунул:

-- Хозяйством обзаводимся. Жизнь идет, идет хорошая.


Очередь протарахтела и стихла.

Леня и Лена у кустов затаились, прислушиваясь: тишина.

-- Что это было?

-- Хрен его знает, -- пожал плечами парень. -- Но в ту сторону не идем. Береженых Бог бережет.

-- Верующий, что ли?

-- В такой переплет попадешь, во что угодно поверишь.

-- А я вот не верю...

-- Ну и гордись до пенсии, -- бросил и пошел вперед, руки в карманы сунув. Лена растерянно ему в спину посмотрела и поплелась следом.


К берегу вышли, залегли, местность осматривая. Слева вдалеке мост железнодорожный виднеется, а справа ничего, никого. Река широкая, но вплавь переправиться можно. Однако тут выяснилось, что Густолапов и Сидельников плавать не умеют, а Камсонов честно признался, что большое расстояние не преодолеет: до середины реки его хватит, максимум.

-- Что делать будем? -- спросил Дрозд у Санина. Тот знал не больше друга, но выдал:

-- Вдоль реки пойдем.

Тут справа ветка хрустнула. Бойцы мигом насторожились. Лейтенант жестом приказал Летунову проверить, кто там бродит.

-- Свои, свои! -- послышалось из кустов, и к солдатам молодой, потрепанный мальчишка вышел, вихрастый, улыбчивый. -- Свои, родненькие, -- замер с поднятыми руками, оглядывая бойцов.

-- Ой, мать моя женщина, -- протянул Перемыст, растянувшись на траве и поглядывая на паренька. -- Откуда же чудеса такие являются? Слышь, малой, ты хоть школу закончил?

-- Ага, -- закивал тот, улыбаясь широко и наивно, взгляд - дитя.

-- Руки опусти. Доложи, -- приказал Санин.

-- Рядовой Вербенский Станислав Юрьевич, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, Великие Луки. Направлен на службу в восемьдесят шестую стрелковую дивизию, -- отрапортовал.

-- Оружие где?

Парнишка поднял подол гимнастерки, выказывая живот и наган, сунутый за пояс брюк. И улыбнулся еще шире, став похожим на лягушонка.

Перемыст фыркнул и хотел видно высказаться, но глянул на Санина и передумал - промолчал.

-- Что здесь делаешь?

-- Ховаюсь, -- признался честно рядовой. -- Сержант со мной, раненый. Не бросать же?

-- Ни черта не понимаю, -- нахмурился Дроздов. -- Восемьдесят шестая здесь откуда?

-- Так в плен нас взяли. Случай подвернулся, мы тюкать. А сержант раненый.

-- Твой сержант?

-- Ну. Севастьян Поликарпович, дюже человек хороший. Я его тут спрятал и сторожу. Тут и вы. Вы нас с собой возьмите братцы... товарищи лейтенанты. Пожалуйста.

-- Пошли, сержанта покажешь, -- кивнул ему Николай, поднимаясь.

Парнишка вперед потрусил, лейтенант и рядовой Густолапов за ним, следом Перемыст увязался, на расстоянии держась. Вскоре показался импровизированный шалаш из лапника, за пригорком у камней, в молодом ельнике. Мужчины хвою убрали и присели на корточки, увидев обросшего щетиной сержанта с перевязанной головой. Стеклянный взгляд не оставлял сомнений, но Николай все же проверил: пульс попытался на шее нащупать. Его не было.

-- Мертв твой сержант, -- выдал глухо, ладонью закрывая веки погибшего.

-- Как же?... -- растерялся Станислав, руки развел, улыбку потеряв. -- Он же дышал. Да нет же! Спит, намаялся...

-- Умер он, -- отрезал Николай, поднялся и закидал лапником тело.

-- С нами теперь будешь, -- постановил Перемыст, ладонь протянул. -- Я - Антон.

-- Ссстас... -- а взгляд на лапник и почти безумный. -- Как же можно живого?... Живой он, товарищ лейтенант.

Антон хлопнул его по щеке:

-- Очнись, сосунок!

-- Отставить! -- рыкнул лейтенант. -- Рядовой Перемыст, еще одно нарушение и я расстреляю вас по закону военного времени!

-- Ага? -- притих мужчина. -- Ладно, лейтенант, сам с контуженным разбирайся.

-- Рядовой Вербенский: шагом марш в расположение группы. Кругом!

Парень потоптался и нехотя повернулся, но не пошел, поплелся, еле ноги переставляя.

-- Слышишь? -- выставил палец Леонид, призывая к вниманию. -- Вода журчит, волны о песок шуршат. Река.

Лена все равно было - на ногах еле держалась.

-- Хорош шататься, квелая. Переправимся, там точно кто-нибудь из наших есть. Часть - не часть, но деревенька какая должна быть. А значит: жратва, тепло... баня. Переждем, откормимся. Устроимся. Я ж работящий: что помочь - всегда пожалуйста. Мужиков сейчас найди? А жить как? Жрать надо? Надо. Поди на покос, за детьми, огородом присмотри, за скотинкой. А дрова наколоть, сарай там поправить, крышу починить? Я что? Помогу. Нас за это приветят, накормят, будем жить-поживать, печали не знать, -- размечтался парень, штаны поддернул и ходу к берегу. -- Плавать-то умеешь? Я как утюг. Воду терпеть не могу - бррр! Нет, в смысле водоемов. Я мальцом был, чуть не потонул. Жара стояла - мама! Я и нырнул без ума. Охладился, блина, еле выплыл.

-- Что ж ты болтливый такой? -- прошептала Лена, сползая ближе к берегу по пригорку. Замерла на траве, руку баюкая и в спину солдатика поглядывая. А тот не унимался - шатался по кустам, что-то выискивая и, говорил, говорил:

-- Лодка должна быть... Ну, бревно какое. Зацепились бы и поплыли. Нет, ты глянь, а?! Хоть туда, хоть сюда - ни хрена! Ау? Чего делать будем? -- развернулся к девушке. -- О, она еще и разлеглась! Ты ж не встанешь! Я тебя пол утра поднимал!

-- Что разошелся? Дай ты отдохнуть немного.

-- От ты барышня кисейная! Отдохнуть ей приспичило! Больше ничего тебе не надобно: пирогов с зайчатиной, пряников медовых?

-- Как ты меня замучил, -- призналась. -- Это надо же столько болтать без умолку?... У нас соседка есть... Тетя Клава, старушка милая... но болтлииивая. Встретишь - час потеряешь. Все обскажет: кого, чего, где, сколько, что слышала, кого видела... Я тебя "тетя Клава" буду звать.

-- Укусила, да? -- скривился, глянув на нее и вдруг кинулся к девушке, припал к земле рядом, рот Лене ладонью накрыв. -- Тихо.

Девушка руку его убрала:

-- Аккуратней...

-- Тихо, говорю! -- прошипел шепотом. -- Ходит кто-то, говорит - слышишь?

"Отставить!" -- донеслось явственно и у Лены зрачки расширились: этот голос она бы не спутала.

-- Коля...

-- Какой Коля? -- навис над ней Леня, глаза дикие от тревоги.

-- Свои это.

И крикнуть бы, а сил нет.

-- Беги на голос - это свои. Я с ними.

-- Те, что ли? -- нахмурился.

-- Да...

-- Блина! А если?...

-- Свои точно! -- подняться попыталась, но только ниже съехала. -- Иди... тетя Клава!

Парень вздрогнул от ее яростного шепотка с хрипотцой и решился, вверх пополз, к траве пригибаясь. Потом перебежками, как заяц петляя - на голос.

Перемыст осторожно с плеча автомат снял.

"Что опять?" -- спросил взглядом Николай, увидев маневр бойца. Тот головой еле заметно качнул в сторону кустов:

-- Ходит кто-то, -- сказал одними губами.

Мужчины насторожились. Густолапов винтовку поднимать начал.

-- Э?! Мужики! Стоим, боимся! Руки вверх, оружие на землю! Живо говорю! -- послышался дрожащий от надсады, звонкий голос. Но самого говорящего видно не было.

-- А то что? -- спокойно спросил Николай, осторожно развернулся так, что Семен за спиной остался и Антон за плечом. Он безошибочно определил, откуда говорят - раскидистая ель прямо по курсу единственная могла прочно укрыть человека.

-- Стрелять буду!

-- Ну и стреляй, коли ума нет! -- проворчал Густолапов. -- Ишь чего вздумал, стращает еще!

-- Ладно, не хотите оружие бросать, так поговорим!

-- Рупор взять не забудь - еще не все нас слышат! -- начал злиться Санин: конспиратор нашелся! Орет как белуга, а вокруг немцы!

И не увидел, скорее почувствовал как бойцы подтягиваются. Удивляться нечему - у Сани слух хороший, он и шепот услышит невдалеке, а тут ор.

Осталось время потянуть и дать Дрозду возможность скрутить "умника".

-- Ты вообще кто?

-- Человек! А вот вы кто?!

-- Конь в пальто, -- сплюнул в сторону Перемыст - и его злить говорливый начал.

-- Вы тама поругайтесь еще! Кто такие спрашиваю?!

-- Медведь, лось и зубр! Желуди здесь околачиваем! -- ощерился Антон. -- Щенок какой-то, точно.

-- Идиёт, ага, -- поддакнул Семен.

-- Ну ты, дядя, пошуткуй!.

К-ха! Туф! -- раздалось следом и Саша с Иваном из-за ели вывели за руки худющего мальчишку с голым торсом.

-- На! -- кинул Дроздов другу винтовку.

-- Отпусти, придурок! Оружие отдайте, не вами взято! -- оскалился парень.

-- Ты кто? Рядовой? -- смерил его недобрым взглядом Санин.

-- Ну и рядовой, ну и чего?

-- А кричал, как фельдмаршал! -- хмыкнул Перемыст. -- Я думал, детина дородный, а тут задохлик, метр с кепкой в прыжке.

-- Ты поскалься! Ща в зубы дам!

-- Отставить! -- Николай уже язык смозолил один и тот же приказ отдавать. -- Представьтесь по форме, рядовой.

-- Тьфу, щеня, -- тихо бросил Густолапов, теряя интерес к мальчишке.

-- Представьтесь, рядовой!

-- Сам сперва представься. Видел я таких лейтенантов - как град на поле с парашютами прыгали!

Санин спорить не стал, достал из кармана книжечку, развернул, в нос мальчишке сунул:

-- Все? -- убрал обратно.

-- Ну и фрукт, -- покачал головой Летунов.

-- Сам баклажан, -- огрызнулся Леня.

-- Я жду рядовой! -- напомнил лейтенант.

-- Ну, рядовой Фенечкин. Это вы на аэродром наскочили вчера?

Дрозд и Санин переглянулись:

-- Откуда знаешь?

-- А Коля ты, да?

-- Лейтенант Санин для вас, рядовой Фенечкин!

-- Ага, -- кивнул. -- Вы одни были?

-- Нет, с гаубицами и сводным хором! -- не выдержав, тряхнул его Летунов.

-- Мать твою, природу, паря, минуту тебя знаю, а уже придушить хочется, -- признался Перемыст.

-- Да пошел ты! -- отмахнулся тот, на Санина уставился не мигая: точно ли свой? А если Пчела ошиблась - ряженые это? Хотя вроде свои, и документы в порядке. Ну, так поди у немцев полно таких корочек.

Носом шмыгнул, взглядом по лицам мужчин пробежался:

-- Сами -то кто?

-- Фу ж ты! -- рассердился Густолапов.

-- Шапито в гости приехало! -- вытаращил глаза Антон и пару па выдал, руки развел. -- Видал?

-- Скисни, фраер, -- отмахнулся Леня и ... получил в зубы от Перемыста.

-- Отставить! -- приказал Санин. Дрозд и Галушко между забияками встали, не давая друг до друга дотянуться.

-- Ладно, -- сплюнул кровь на траву Фенечкин. -- Я тебя потом сделаю!

-- Потом не будет. Кругом марш, рядовой.

-- Не понял? -- вытянулось лицо у мальчишки.

-- В чисто поле, паря! -- махнул рукой Антон.

-- Я солдат!...

-- Который не подчиняется приказам!

-- Ну, извиняюсь... -- затоптался, и взвился. -- А чего он?!

-- Все! -- отрезал Санин. -- Лейтенант, отправьте рядового в путь - дорогу подальше от дислокации нашего отряда.

-- Не имеете права! -- подтянул штаны рядовой и вытянулся от возмущения. При этом его тщедушное тело стало казаться вовсе цыплячьим.

-- Откармливать его замучаемся, -- вздохнул Голушко.

Парень сник тут же, взгляд уже не задирался - он надеялся:

-- Ребят... поесть есть что?

-- Н-да, -- вздохнули лейтенанты, переглянулись - вот и ругайся на таких.

-- Голодный что ли? -- почти миролюбиво спросил Антон.

-- Да... есть малехо.

-- Во наглец, -- восхитился Летунов. -- То петухом блажил, то поесть дайте!

-- А можа вы фрицы переодетые, я почем знаю?

-- Что, фрицы не кормят?

-- Кормят, -- хмыкнул. -- На завтрак арбайтен, на обед арбайтен, на ужин капут.

Голушко опять вздохнул:

-- В плену был? Ну, пошли, браток, галеты там у нас есть, угостим, -- обнял парня за плечи. -- Худющ ты, это ж как ноги держат?

-- Да-а... Только это, -- опомнился. -- Там со мной Пчела, ранен...

-- Кто?!! -- развернуло Николая, Александра и Антона. Леня даже чуть присел, растерялся:

-- Так...

-- Где?!! -- рыкнули трио.

Фенечкин несмело в сторону берега указал, а пойти не успел - мужчины дружно рванули в указанном направлении.

-- Жива хоть? -- почему-то шепотом спросил Вася.

-- Ага, -- так же шепотом, глядя снизу вверх на здоровяка, ответил обескураженный Леня.

-- Ё, пэ, рэ, сэ, тэ, -- протянул Лучин.


Ленка!

Глупая девчонка!

За какую-то неделю он дважды чуть не потерял ее совсем!

Как странно, страшно - душа рвется к Леночке, ей все равно на войну, бои, раны, неустроенность, постоянную опасность. И понимает лейтенант - ради нее он готов на все: хоть на амбразуру, хоть под трибунал. С ума сошел!

Он несся, сшибая кусты и готов был заорать на весь лес: Лена!! Леночка...

И вот увидел: девушка сидела на берегу у деревца, прислонившись к нему спиной, обнимала перевязанную руку. Николай как на ограду наткнулся с разбега.

-- Лена... -- на колени в дерн и песок встал.

Девушка жалко улыбнулась и вздохнула: Коля...

-- Теперь все будет хорошо, правда?

Глаза в глаза и одна на двоих боль, одно сожаление, одна радость.

Саня и Антон притормозили, увидев сначала лейтенанта на коленях, потом девушку.

-- Мать моя! -- присвистнул Перемыст, узрев Лену. Похудевшая, посеревшая за ночь, то ли повзрослевшая, то ли вымотанная, но не жалкая, не вызывающая желание погладить по голове, как ребенка. Наоборот - поцеловать руку с уважением и трепетом.

Что-то появилось в ней: то ли обострились черты лица и сделали его возмужавшим, зрелым. То ли взгляд синих глаз обрел твердость, но при этом сохранил теплый свет наивности.

-- Ранена? -- принялся осматривать руку Александр. -- Этот субчик перевязывал?

-- Тетя Клава, -- улыбнулась Лена.

-- Кто? -- не понял сначала Антон, а потом засмеялся.

-- Пчела, -- пожал плечами Дроздов, невольно улыбнувшись. -- Ох, язычок - жало. Ходи теперь парню "тетей Клавой".

-- Зато в точку.

-- Я тоже очень рада тебя видеть, -- и вдруг чмокнула мужчину в щеку. Саня покраснел и отодвинулся.

Николай осторожно поднял девушку на руки.

-- Все будет хорошо.

-- Конечно, -- близость Коли смывала все тревоги. Стало легко и спокойно. Она закрыла глаза, прислонившись к его плечу. -- Ты рядом, -- выдала.

Санин дрогнул. Двумя словами все сказала и душу в плен забрала.

Но как же не вовремя пришло к нему то прекрасное, о чем он раньше лишь слышал, а если касался то вскользь, глухо и отдаленно, на уровне: "ничего себе такая", "приятная девушка".

Саня влюблялся, Саня горел, Саня страдал... а потом обращал свой взор к следующей избраннице. Коля не горел, не страдал, он даже не знал иного беспокойства за девушек, кроме человеческого долга, а если мужского то на уровне заботы о меньших сестренках, гражданках своей страны, которых обязан защищать, как и остальных товарищей. Но впервые и в самое неподходящее время, когда должен думать о защите страны, о долге красного командира, долге советского человека, он чувствует сильнейший личный интерес и глубокое желание защищать Лену прежде всех остальных. Невозможно. Неправильно. Но лезут и лезут крамольные мысли: может только так и правильно? Может только это и верно?

Все кажется мелким, пустым, а вот она - единственно нужной, единственно наполненной смыслом - наполняющей смыслом его жизнь. И подумать: случись с ней что - куда он, зачем?

Но ведь так нельзя. Нельзя долг уничижать до маленькой единицы сообщества, нельзя личное ставить выше общего.

Но думаешь об этом, и опять подленькая мысль в голову лезет: почему нельзя, кто сказал?

-- Больше от нас не отходишь и в бои не вступаешь, -- сказал тихо, но твердо.

-- Почему?

-- Потому что я сказал.

Лена улыбнулась: понятно - командир. И не стала перечить, впервые решив пойти на хитрость - уступить для видимости, чтобы успокоить мужчину и не развивать глупые прения, в которых никто никому ничего не докажет. На деле всего лишь отступить до определенного момента. И пусть до него Коля живет спокойно, с чувством выполненного долга командира.

И вздохнула, приуныв:

-- Кажется, я начинаю приобретать не самые лучшие качества.

-- Например? -- с любопытством глянул на нее мужчина, усадил у дерева на траву.

-- Хитрость.

-- Это женское, врожденное. Лукавство дано женщине природой, как мужчине стремление к главенству, вкус к победам. С рукой что? Сильно зацепило?

Девушка неопределенно пожала плечом.

-- Состояние?

-- Нормальное.

Коля кивнул, но не поверил. При нормальном состоянии люди нормально выглядят и как ни странно, нормально ходят, а не пугают окружающих серым колером лица, не клонятся как подрубленные березки, грозя упасть, не создают впечатление то ли сонных, то ли обессиленных.

До бойцов донес, усадил у дерева.

Глянул на друга с просьбой, и тот без слов понял - сел рядом с девушкой, готовый придержать, поддержать. И отвлечь:

-- Ну, рассказывай, Пчела, где летала? Где "тетю Клаву" нашла?

Лена здоровой рукой глаза потерла: слипаются, и отмахнулась от Дрозда - сил нет на разговоры, объяснения:

-- Так...встретились.

Санин бойцов оглядел, на Вербенского уставился:

-- Как переправились?

-- Лодка, -- отвел взгляд парень.

-- Где?

-- В камышах, там, -- махнул рукой влево. -- Только протекает. Днище повреждено.

-- Пойдем, покажешь. Рядовой Густолапов, за мной.

-- Есть.


Лодка оказалась на довольно приличном расстоянии от расположения отряда, к тому же ветхой, ветрами-водами выщербленной. Но пробоина, аккуратная дырочка в днище, как видно от шальной пули, вполне устранима.

-- Заткнем и делов, -- заверил Семен, оглядев суденышко.

-- Но больше одного она не выдержит, -- в раздумьях протянул Санин и постановил. -- Переправимся частями. Тебе приказ: лодку привести в порядок.

Вербенский слова не сказал, стоял над ними как неживой, покачивался, пустым взглядом камыш сверля.

-- Неладно с парнем, -- тихо сказал Семен Николаю, когда они возвращались. -- То ли умом повредился, то ли скис напрочь.

-- Растерян, раздавлен. Придет в себя, ничего.

Густолапов сомневался, но промолчал.


Переправляться решено было в темноте, а до того времени отдохнуть.

Перемыст удочку смастерил, отобрав чудом оказавшуюся у Голушко булавку. Густолапов червей накопал, и добрые пескарики для ухи вскоре уже грелись в котелках над костром, что развели в низине лейтенанты.

Бойцы вокруг расселись, запах пустой ушицы впитывая. Голодные, понятно.

У Лены тоже в животе урчало. Она смотрела, как языки пламя лижут дно посудины, и улетала в прошлое, представляя, как Надя на керосинке варит щи, как картошка на сале шкворчит на сковородке, как булькает в кастрюльке горошница. И чудился запах не рыбы, а дома: легкий аромат "шипра", антоновки и печеного.

Пескарей выловили и на листьях лопуха раздали всем. Лене Николай принес, подал и рядом сел, свою порцию не спеша проглатить.

-- Давай помогу, -- предложил, видя, что девушка тяжело справляется с разделкой рыбы одной рукой.

-- Сама, -- застеснялась. -- Не маленькая.

-- Раненая, а не маленькая, -- проворчал, отбирая. Очистил от костей и только мякоть ей подал. -- Ешь.

Лене неудобно было такой заботы, а еще неудобнее сознавать, что она приятна.

Вот и ела, сжавшись, да робко на мужчин поглядывая - лишь бы не на Колю. И замерла, глядя, как Леня не очищая, прямо с костями пескарей не ест - глотает.

-- Давно не ел? -- спросил Дроздов.

Парень на секунду остановился. Посмотрел хмуро на лейтенанта и, кивнув, опять рот набил. Сглотнул:

-- Вообще не кормили, твари.

-- Да-а-а, -- протянул Голушко с сочувствием и пониманием.

-- А вы борща и котлет ожидали? Ща, вам фрицы расстараются, -- хмыкнул Антон.

Леонид уставился на него тяжело. Взгляд злой, горящий:

-- Ты в плену был, курва гражданская?

-- Недолго.

-- А я долго! Пять дней! -- выставил грязноватую пятерню. -- Пять!!... Мы за эти дни такой марш дали!..

-- То-то смотрю, ноги сбиты...

-- Обувь-то где посеял? -- спросил Саша, чтоб разрядить образовавшийся накал.

-- Забрали! Всех подчистую разули!

-- Да-аа, -- опять протянул Голушко, глянул на свои потрепанные ботинки.

-- И у нас снимали. Но не у всех, -- кивнул Камсонов.

-- А у нас все сняли: сапоги, ботинки, ремни! Из карманов все вывернули! И гнали, гнали! ... Ребята стоять не могли... раненые... Пашку Зверева за то что упал - штыком. Махмуда просто... просто так вывели и запинали, -- голос парня садился, взгляд стекленел. Бойцы притихли слушая. Лена замерла, зрачки все шире становились от ужаса. -- Комиссар, мужик замечательный, как отец нам был... ранили его, контузия... Они командиров и политруков без разбору в расход. Выводят и ... А то и тешатся. Лейтенанта Кочмарева к столбу телеграфному привязали голым и штыками звезды вырезали. Мы с политрука гимнастерку стянули, чтоб фрицы и его ... А они как-то поняли, кто он. Вытолкали, на колени поставили и давай глумиться, акцию значит, показательную устраивать. Глаза выкололи, уши отрезали, а потом... Говорит один, да словно русский, не отличишь по говору: кто расстреляет комиссара, тому галеты и свобода.

И смолк. Сидит как неживой, голову свесив.

-- И чего? -- шепотом спросил Васечкин, во все глаза разглядывающий солдатика.

Леня очнулся, исподлобья посмотрел на него и выплюнул:

-- Ничего. Нашлась сволочь, продалась за галеты.

-- Выпустили? -- поинтересовался Перемыст.

-- Да. Пистолет даже дали. Шел потом с конвоем, отстреливал, кто из наших падал или шел медленно.

-- Вот падаль! -- взвился Васечкин, кулаком о траву грохнул. -- Не всех раздавили, ушла все ж пара гнид! Э-эх, жаль!

-- Нас потом на аэродром кинули, человек пятьдесят. Остальных не знаю куда повели, -- добавил глухо. -- Ни еды, ни питья... Расчищали завалы с утра до вечера. На ночь как скотов в каптерку загоняли. Стоя спали. Кого там сесть - не повернуться - набито.

У Лены рыба в горле встала: ни туда, ни сюда. Сглотнула с трудом, отложила недоеденное. Бойцы на нее покосились, зашевелились.

-- Сбежал - радуйся, -- решил закрыть тему Перемыст.

-- Чему? -- глянул на него Фенечкин. Нехороший взгляд, черный.

-- Ну что смотришь?! -- вдруг рассердился Антон. -- Я, что ли, тебя прессовал?! Мне дня с немчуками хватило, чтобы понять - падлы они, круче зверья.

-- Гляди какой умный урка, -- хмыкнул Дрозд.

-- Кто? -- не поняла Лена, но ее будто не услышали.

Перемыста к лейтенанту развернуло, уставился неприязненно:

-- Ну и урка, и что?! Не человек, да? А я может больше человек, чем вы, потому что не слепой и своей головой живу! Что думаю - то говорю, и за галеты не продаюсь.

-- Остынь, -- тихо посоветовал Николай.

-- Я -то остыну, -- протянул, поднимаясь. Руки в брюки сунул, щурясь на Санина. -- Только сперва, что думаю, скажу, раз пошла такая пьянка. Вы вот все с девчонкой марьяжитесь, поделить меж собой не можете и пристроить, куда не знаете. Вроде оставь, а вроде - как же?

-- Рот закрой! -- поднялся Александр, следом Николай. Лена же с недоумением на мужчин смотрела, ничего не понимая: она при чем? Кто кого марьяжит, и что это такое? Гнусное или нет? И причем тут Дроздов?

-- Нет уж, договорю. Если ее возьмут с нами, -- рукой на бойцов указал, -- мужики соврать не дадут - дерьмо будет полное. У нас, в том конвое, фельдшерица была - Груня Станкевич. Так немцы ее распяли и всем составом прямо там сделали, да так, что ты своим тупым красноармейским воображением не представишь. Двое на гармошке играют, десять пялят и по кругу. А как натешились, к дереву привязали и грудь отрезали, а потом живот вспороли. Так и оставили.

Лену скрутило, затошнило, захотелось бежать, куда глаза глядят.

-- Перестань! -- приказал Санин Перемысту.

-- Не пугай, -- бросил Дроздов сжав ствол ПП так что пальцы побелели.

-- Я не пугаю, в том и хрень, правду говорю, пусть и неприятную для чьих-то ушей. Возьмут девчонку с нами - солдатне на потеху отдадут, без разговоров. А вы посмотрите.

-- Ты специально? -- в упор уставился на него Николай, чувствуя, что еще пару слов и он ударит мужчину. Нет, не за сказанное - в том, что правду он говорит, сомнений не было. Ударит за то что тот пугает Лену и за то, что в душе у самого Санина от услышанного черти хороводить начали.

-- Да! Потому что хочу, чтобы и вы и она это знали! И понимали, с чем играете! -- закричал тот.

Пара секунд глаза в глаза и Николай твернулся:

-- Твое предложение?

-- Оставить в деревне. Ей не место с нами.

-- Может, вы меня спросите?! -- не сдержалась девушка.

Бойцы дружно покосились на нее, переглянулись меж собой и зашевелились.

-- Быстро доедаем, складываемся и переправляемся, -- глухо постановил Санин. -- Молча!

Лена озлилась отчего-то, рванула вверх, желая встать, но только приподнялась над травой - обратно приземлилась. В ушах звон и перед глазами туман. И словно ватой обложили - не продраться, не понять, что за ней.

Николай успел ее подхватить, на Антона уставился: довел? Молодец! В зубы бы тебе за такое паскудство!

-- А я что говорил? -- тихо бросил Перемыст. -- Схороните по дороге, -- сунул руки в брюки и попер к берегу, лодку чинить помогать.

Лена чувствовала себя отвратительно, что физически, что морально. Мысль о том, что она сознание потеряла, как какая-то буржуазная девица, угнетала. А телу было все равно на метания души, его сотрясало от боли и озноба и голову нет-нет, обносило, и слабость все сильнее давила, как не пыталась девушка с ней справиться, прогнать.

Она смотрела на деловитую суету бойцов и все силилась понять, чем может помочь, а мысли - предатели вязли.

К ночи все было готово.

Первыми переплыли на тот берег Дроздов, Голушко, Летунов и Васечкин в лодке. Чертыхался тот сквозь зубы, на ногу ноющую от раны пенял.

Лену от холода било. Она стояла, смотрела вслед плывущим в темноте и тишине бойцам и на оставшихся косилась. Не хватало Пал Палыча, Гриши Полунина и Никодима. А спрашивать где они - страшно. Спроси, а вдруг скажут - погибли, а как со смертью примириться? Сколько можно множить в памяти убитых? Не выдержать - тяжел груз. Лучше не знать и думать, что остались они в какой-нибудь деревне, раненные, но живые. И они вернуться за ними, обязательно встретятся, как только советские войска пойдут в наступление. И пойдут, очень скоро пойдут - не может быть иначе.

И того, что Леня и Антон рассказали - тоже! Не может быть, и все!

Но все равно страшно до дрожи и хочется спрятаться, зарыться, заснуть, как какой-нибудь жук на зиму, чтобы проснуться и опять как раньше: легко, светло, понятно. Кончился кошмар, да и не было его. Сон, всего лишь сон, пусть и жуткий, пусть и дурной.

Одно только спросила у Николая:

-- Что дальше?

Мужчина покосился на нее и промолчал. Не было ответа, сам не знал. Карты нет - на ней до Пинских болот только и было отмечено. А в них сидеть нельзя, бессмысленно. Чтобы приказ Банги выполнить - нужно места искать подходящие: с населенным пунктом рядом, чтобы питание бойцам обеспечить, глухие - чтоб немцы ноги обломали, пытаясь достать, и по месту дислокации воинских подразделений фрицев максимально выгодные - чтоб толк от налетов был.

Наобум искать те заповедные места придется. Не зная местности, не имея карты - только так и получится.

Или все-таки к своим пробираться?

Летунов обратно лодку пригнал. Вылез плечами передернул: бр-р:

-- Студено.

-- Как там?

-- Спокойно.

Лейтенант махнул рукой Сидельникову, Камсонову, Скрябину на руки подхватил, в лодку усадил и толкнул от берега. Второй рейс.

-- Я плавать не умею, -- ежась признался мужчине Фенечкин.

-- В лодке поплывешь, как барин, -- буркнул Перемыст. Так и переправились.

Николай все ждал от Вербенского неприятностей, но он слова не молвил, рядом поплыл, только обернулся пару раз на оставленный берег. А как вышли на другой, постоял и обратно ринулся, будто укусил кто.

-- Куда?! -- сдавлено рыкнул Санин. Но ни ответа, ни привета - гребет. Так и скрылся в темноте. Был рядовой Вербенский и нет.

-- Свихнулся, -- заверил Перемыст.

-- Утоп, -- охнул Камсонов.

-- Вот дурак паря... Что ж ты натворил? -- только и вздохнул Васечкин.

Лена же пошатнулась и без сил осела на мшистый пригорок.

Она отупела от ежедневных смертей и уже не понимала ни себя, ни окружающих людей.

Она вообще больше ничего не понимала, замкнулась и будто пропала.


## Глава 9


Они брели по лесу и не понимали, куда идут. Горстка оборванных, грязных, обросших щетиной мужчин и доходяжная девчонка, с виду похожая на изнуренного ребенка. То еще воинство.

Все происходящее было сродни ирреальности и никак не принималось за действительность, хотя за неделю можно было бы если не привыкнуть, то принять. Но кто б сказал Лене, что в этом бреду они уже семь дней живут - не поверила. Ей казалось, что с той последней шахматной партии в поезде прошел век, еще два с момента, когда Надя помогала ей укладывать чемодан в дорогу, и десять с тех пор, как она треснула учебником по литературе по голове дурака Григорьева, который все время дергал ее за косу.

Спроси ее - было это вообще? Она бы не ответила. Мир сгорел и превратился крошечный островок из леса и болот, по которым они бродят и бродят. А больше ничего и никого нет, а может быть и не было.

Дрозд поправил лямку ПП на плече и хмуро покосился на Николая:

-- Пчелу устраивать нужно срочно. Совсем плохая.

-- На Васечкина посмотри, -- огрызнулся мужчина. Без Сани знал, видел. Но как назло лес, лес и лес вокруг. И болота, черт их дери. Только выберешься, обсохнешь, опять увязнешь. И ощущение, что бродишь по кругу в безвременье. Одно с ума совсем сойти не даёт - гул самолетов, что то и дело раздавался над головами.

Вот и сейчас с натужным воем несло фашистскую авиацию на северо-восток.

Антон задрал голову:

-- Ни хрена ж их носит. Один, два, три... Мать честная, братцы, куда же их?

-- Бои где-то. Это бомбардировщики, -- заметил Дрозд насупленно.

-- Где? -- шмыгнул носом Камсонов. -- Канонаду бы слышно было.

-- Хрен ты чего в это глуши услышишь, -- процедил Фенечкин. -- Бродим здесь, как лешаки какие! Люди-то вообще есть, нет? Остался кто живой?!

-- Отставить истерику! -- гаркнул Николай.

Лена, пока бойцы остановились и переругивались, к сосне прислонилась, сползла вниз к корням, глаза закрыла. Каждая клеточка внутри дрожала и голова чудовищно болела. А ведь идти надо, надо идти. И заплакать бы, но даже на это сил нет.

Из кустов, посланные вперед, на разведку, Летунов с Густолаповым вынырнули, встали перед Дроздовым:

-- Сторожка там, товарищ лейтенант. Видно заимка, может и лесника. Добрая. Место хорошее, вокруг никого. Людей не видели, но лошади в загоне, значит, хозяин где-то здесь. Одну-то такую скотинку не оставишь. Красавцы кони-то. Семья. Жеребенок. От таких не уйдешь. Надолго не оставишь, -- доложил Семен.

Санин с Дроздовым переглянулись, остальные бойцы подобрались - жилье это хорошо, жилье это тепло, харч, сон опять же, не на голой земле, когда даже кости замерзают от сырости, а комарья туча так и норовит изъесть.

-- Перемыст, ну-ка, наведайся, -- глянул через плечо на Антона Николай. По виду мужчины сроду не скажешь, что с воинами Красной армии он. Правда и за колхозника не принять - взгляд выдает: наглый слишком, острый. Но то сейчас в самый раз - любому за своего сойдет, подозрений не вызовет, а вот выведать по наблюдательности своей может.

-- А что, начальник, могу. Может, фарт пошел - пуста заимка, фрицами еще не обгажена, -- кепочку приподнял, ощерившись товарищам. -- Ладно, братва, ждите. Авось скоро на полатях после баньки и сытного хавчика дрыхнуть будете.

И попер вперед, руку в брюки.

-- Зайдешь в дом, -- бросил ему в спину Санин. -- Если все нормально, посвистишь.

-- Свистну, не сомневайтесь.

-- Раздолбай, -- качнул головой Васечкин.

-- За ним, -- кивнул бойцам лейтенант. "Все мы неоднозначны".

И помог Лене подняться, приобнял, помогая идти. Но куда там, проще на руки взять. Да не унести - сам с ног валится.


Они залегли в кустах, напряженно наблюдая за домом. Вокруг никого, тихо, и Перемыст, зашедший в избу, не появлялся. Время шло, а мужчины не было. Николай решился узнать, что с ним. Перебежками ринулся к сараю, заглянул в щель - две козы мирно жевали сено, но ни хозяев, ни посторонних не было.

Мужчина двинулся к избе.

Тихо. Попытка заглянуть в окна ни к чему не привела - высоко расположены. Куда же Перемыст исчез?

Николай толкнул дверь, выставив ствол автомата. Опять тихо и никого нет.

Шагнул сторожась через сенки, стараясь не задеть инвентарь, ведра, в другую дверь заглянул и чуть не выругался: за столом сидел Антон и дородный, бородатый мужчина. Последний чинно и не торопясь ел картошку и запивал молоком, а первый, словно парализованный кролик на удава, сидел и смотрел на него.

Странная картинка.

Николай перестал таиться и вышел. Замер у порога:

-- Здоров будь, отец.

Мужчина уставился на него, не переставая жевать. Окинул хмурым взглядом и, бросил неласково:

-- Здоровей видали... родственничек, -- вновь сунул картофелину в рот и уткнулся взглядом в миску.

У Санина в животе заурчало, как и у Перемыста.

Антон на лейтенанта уставился: видишь, как, гад, измывается?

С голодухи смотреть на рассыпчатый картофель, сдобренный маслом, было больно. Еще тяжелее смотреть, как хозяин его ест, сглатывать слюну, и понимать, что гостей здесь привечать не собираются. Все это злило.

-- Морда ты кулацкая, -- поддел мужика Антон со вздохом. Санин лишь глянул на своего бойца, но осуждать ни его, ни хозяина заимки не спешил, хотя очень хотелось.

-- Немцы были, отец?

Мужик глянул, как в лес послал и за молоко принялся.

-- Ответить трудно?

-- Да, гад, говорю! Морда буржуинская, -- то ли возмутился, то ли восхитился Перемыст.

Санину надоела немая сцена и он постановил:

-- Мы у тебя на ночь остановимся. Девять человек.

Мужик стакан с молоком отодвинул, чинно руки на столе сложил, уставившись на потрепанного командира исподлобья:

-- А ежели не пущу?

-- Девушка с нами, ребенок совсем. Ранена. Ее тоже не пустишь?

-- С вами? Ну, так вам и забота.

-- Во, гад, -- опять тихо возмутился Антон. Санин глянул на него и кивнул:

-- Наших зови.

И прошел к столу, сел напротив хозяина, на освободившееся место:

-- Что ж так неласково? Из бывших, что ли?

-- Тебе, что за печаль?

Николай взгляд отвел - не нравился ему мужик все больше и больше, и назло ему картофелину взял из миски, хотел съесть да передумал - Лене нужней. Подумал и решил: раз к ним не по-человечьи, так он уговаривать и призывать к совести не станет:

-- Мы голодные. На стол собери.

-- Мож те еще коня дать?

-- Сам возьму, если надо будет.

-- Комиссар, да?

-- Командир. Лейтенант Красной армии, и на мне ответственность за вверенный состав.

-- Ну, иде твоя армия, красный?

Николай понял, что говорить с ним бесполезно. Встал, обошел избу: небольшая, но просторная, чистая, места всем хватит. Вернулся и заявил:

-- Ночь у тебя скоротаем. И ужин все же приготовь. Не обеднеешь.

Мужик вовсе насупился:

-- Командир ишь ты ж, -- прошипел. -- Ну, че ж с ружьишком-то не покомандовать.

В избу бойцы ввалились, Лену на лавку усадили и затоптались, чуя по мрачному лицу хозяина и не менее хмурому лейтенанта, что неладно дело.

Мужик оглядел воинство, хмыкнул уничижительно и грузно поднялся. Достал из-за печи небольшой мешок с картошкой и вручил первому стоящему у порога - Густолапову:

-- Сами обиходитесь.

И растолкав мужчин, вышел во двор.

-- Дрозд, посты расставь, -- проводив недобрым взглядом ворчуна, сказал Николай.

-- Уже, -- буркнул тот, оглядываясь. -- Сидельников и Летунов.

-- Не рады нам, а? -- спросил Голушко, а у самого взгляд в миску с остатками картофеля. Фенечкин вовсе ждать не стал, взял и товарищам протянул, тяпнув кусочек.

Санин Лене, что забран нагло, отдал и, приказал:

-- Ужин соображайте. И располагайтесь, хватит топтаться у порога.

Лена картофелину жевала и на свои руки поглядывала: грязные. Когда она с такими руками ходила, тем более вздумала пищу ими брать? А тут все равно.

Леня полотенце нашел чистое и давай оглядываться:

-- Спирт-то есть? Мужики? Брагу бы!

-- Сдурел паря? -- проворчал Васечкин.

-- А что? Замахнуть бы хоть по соточке, -- размечтался Антон и закружил по хате. В сенки сходил и ведь нашел бутыль с мутной жидкостью. На стол водрузил, откупорив, вдохнул и зажмурился:

-- Это я понимаю! Живем!

-- Отставить!

Фенечкин молча из под его носа бутыль увел.

-- Ты это чего?! -- возмутился было Перемыст.

-- Раненым! -- отрезал тот, лишая мужчину и аргументов и мечты.

-- Вот так всегда, -- буркнул Антон разочарованно.

Лену и Васечкина перевязали, и измученная девушка заснула.

Бойцы уже растопили печь и варили ужин. Николай с Сашей вышли на крыльцо, сменить караульных.

Санину все не нравилось, настораживало, особенно отсутствие хозяина. Понятно, обиделся на незваных гостей, но куда смылся?

Дроздов тоже был настороже, щурился оглядываясь:

-- Думаю, не стоит нам здесь надолго задерживаться, -- заметил, мысли друга подтверждая.

-- Передохнем, поедим и уйдем, -- согласился тот.

-- Куда? -- после паузы спросил мужчина, пристально глянув на товарища. -- Партизанить по приказу Банги? Извини, старичок, дело, конечно нужное, важное. Только сколько заваруха эта продлиться? Месяц, два? И баста. Что потом? А потом нам с тобой влепят за дезертирство и, думаешь, полковник заступится, скажет, что приказал организовать диверсионный отряд на месте? Сомневаюсь. Ну, допустим, каких чудес на свете не бывает. Но где гарантия, что он добрался, что вообще жив? Нет, гарантий. Значит, и подтверждения отданному приказу нет. И вляпают нам за самодеятельность, мама не горюй.

-- Что предлагаешь?

-- К своим, Коля, через кордоны, заслоны. Прорываясь.

-- И положив всех. А там нас встретят.

Они переглянулись: с чем и как их в оборот возьмут, обоим ясно было. Иллюзий давно не питали. Чистка в войсках из года в год шла и можно было бы понять ее - враги кругом на молодое государство ополчились. Только все равно сомнения были. Да что далеко ходить - мать Николая. Какой враг? По навету соседки взяли, не разбирая. И это в мирное время, а сейчас?

Саня присел на корточки. Травинку сорвал, в зубы сунул, покручивая, сморщился, на коней в загоне глядя:

-- Мы с тобой к Забайкальскому округу прикомандированы. Чем ты объяснишь, что в глубоком тылу врага оказался, за многие тысячи километров от места назначения? Отпуск? А где твои отпускные предписания? Где бумажки, Коля? В поезде сгорели? Представь, вываливаются к тебе девять лебедей с двумя командирами и девчонкой и начинают плести сказку о том, как ехали они отдыхать в Брест к другу. Не в деревню, прикинь, на заставу. По дороге состав разбомбили и рванули гарные хлопцы по шпалам, лесам и полям в обратном направлении. Семь дней шли, а все равно никуда не пришли. А тут явились, черт его знает через сколько. Так, где ж бродили? Чего? Не спешили - вывод сделают.

-- Ты меня за что агитируешь? -- тихо спросил Николай.

-- Просто рассуждаю, -- после паузы бросил, травинку выплюнул. -- Дела у нас паршивые. К своим пойдем, по загривку получим. Однозначно. Не пойдем, тоже получим.

-- Выход?

-- Знал бы, разговор не затевал.

Оба задумались. У Николая план созрел:

-- Хозяина попытаем, где находимся, где немцы, где наши. Может, знает. Молчун он и неприветлив до желания в зубы дать, но другого информатора у нас нет. Потом Лену здесь оставляем и двигаем к своим. Про Бангу ты правильно сказал, я уже думал о том. Скажи - никто нам не поверит, и самодеятельность припишут и дезертирство. Не докажем, что его приказ был.

-- Вон хозяин, -- встал Дрозд, узрев мужчину с охапкой сена, направляющегося к лошадям. И пихнул друга, подгоняя:

-- Пошли, выясним.

Широкую бесхитростную улыбку изобразил, подходя. Спросил мужчину весело:

-- Отец, помочь?

Тот зыркнул и слова не сказал, накидал сена в загон.

"Понял?" -- взглядом констатировал Николай - недруг. Александр подмигнул: подожди, обломаем бирюка.

-- Не рады нам здесь, Коля, -- вздохнул театрально. -- Оно понятно, шатаются всякие. А времена неспокойные. Немец-то далеко ушел, отец?

-- У его спроси.

-- Так спросил бы, -- поправил лямку автомата на плече. -- Не попадается, такой-сякой.

-- Эва! Так и бегает? -- хмыкнул мужчина, недобро уставившись на весельчака. -- Ну, кому надь находють.

-- Сильно ищут? -- насторожился Санин.

-- Да все боле, как вы, -- упер руки в бока мужик, поглядывая на лейтенантов.

-- Не одни мы к вам в гости залетели?

-- Уж третьи за три дня, -- сложил руки на жердях ограды, поглядывая, как остроглазый рысак сено жует. -- Только немец не больно им нужон был, красных искали.

-- Нашли?

-- Мне почем знать? Кто ищет, тот всегда находит. Ибо сказал Господь: "ищущий да обрящет".

-- Ты староверец что ли, отец? -- улыбнулся ему Дрозд, по-мальчишески задорно с долей иронии, но не насмешливо.

-- А и был бы, тебе, что за печаль?

-- Мы ж без претензии, -- заверил Саша, встал рядом с мужиком, скопировав его позу. -- Твое дело, отец, что говорить? У нас, видишь, свои проблемы: заплутали. Места у вас здесь красивые, но глухие. Крутимся, а никак выйти никуда не можем.

-- Эт куды надо смотря. Ежли к немцам, то правей от заимки ходу. С утра выйти - к полудню уже и здрасте им скажете. Люд гудит, ждут они таких как вы, привечают. Вот они вас и накормят и напоют, одежу справить себе дадут...

Николай не сдержался, затвор передернул, направляя дуло автомата на старика, но Александр вовремя среагировал, отклонил ствол вниз, собой прикрыл друга, в лицо мужичка улыбаясь:

-- Многие на службу к ним идут?

-- Хватат, баят, -- прогудел тот, изучая лица лейтенантов: одно светится прямо от радости, понять бы с какой-такой. Второе тучи хмарее.

-- И ты поди записался к ним?

-- Мне что красные, что зеленые - у меня своя жисть. Ты автоматик-то убери, малой, -- предложил Николаю. -- Пришел незваным, так хотя честь блюди.

-- Хорошая политическая позиция, -- процедил Санин. -- Это ты мне, старик, про честь? Может, и про долг еще что расскажешь?

-- Чтоб нет? Вы о ем-то, гляжу, не шибко знаете. По лесам-то с девкой шукаясь, оно понятно.

Теперь и Дрозд разозлился:

-- Не буди лихо, батя, а то не посмотрим, что хозяин, спросим от души.

-- Ишь вы, -- прищурился так, что глаза в щелочки превратились. -- Вы бы так бойки вона там были, -- кивнул куда-то в сторону. -- А то вояки, смотрю, удальцы, порты по избам просиживать да стариков пугать. А ну пшли отсель, сучьи дети!

-- И уйдем, -- заявил Николай зло. -- Ты дальше здесь отсиживайся, гнида.

-- Во-во, иди давай отсель!

-- Тихо вы! -- почти взмолился Дроздов. -- Мы уйдем, батя, сейчас бойцы перекусят и уйдем. Только скажи, наши в какой стороне, где мы вообще? Неделю уже плутаем, к линии фронта выйти не можем.

Мужчина и Санин еще померились взглядами и отвернулись оба в разные стороны. Старик опять руки на ограде сложил, губы пожевал, видно, обиду переваривая, и заворчал:

-- Ишь ты, "линия", "фронту", ха! А был он? Разбежались, как мураши, вот и шастаете по лесам, людей смешите. Немчура-то уже округ вовсю орудывает, Минск грят, ихний, Гродно, к самому Смоленску уже прошли, ни седня - завтра Москву возьмут. Хозяйничуют вона.

-- Брешешь! -- теперь Саня не сдержался, за грудки мужика схватил, и придушил бы сам того не ведая. Ослеп от ярости и отчаянья, от непонимания. Как же так? Как же?!! Не может немец до Минска дойти! Клевета! Не могли красноармейцы побежать! -- Шкура белогвардейская!! Недобиток!! Я тебя в расход пущу!!

Николай встрял, пытаясь разнять мужчин, но без толку. Перед носом мелькнуло что-то и Дроздова откинуло в ограду. Тот полетел, сшибая жерди и пугая лошадей. И замер на сене, утирая разбитую губу - крепко ему старик дал. И не столько больно было, сколько обидно до мути в душе. Вот и сидел. Перед собой смотрел, пытаясь в чувство прийти, а в голове одно: не могли Минск сдать! Не могли побежать! Вранье все!

-- Не может быть, -- уставился на Колю. А тот зубы сжал, так что хруст пошел и скулы побелели: не может!

Западный военный округ, это не фунт изюма - это армия, минимум. А это артполки, танковые и моторизированные, механизированные, кавалерийские корпуса, стрелковые дивизии, авиаэскадрильи. Где они, где?!!

Погибли?... Как?... Когда?!

-- "Не может", -- передразнил глухо мужчина. -- Еще как может. Драпанули, собачьи дети. Немец-силище прет, они и спужались, мать их перетак. Покидали ружья-то и тюкать, а то и немчуре услужать! Вона, шлындают как вы, по лесу! А фашист уж айн-цвай, -- потряс кулаком в воздухе. -- Незнамо где марширует! От бисовы дети! И это я вас привечать должон, кормить?! Да тьфу вам!!

Рыкнул в сердцах и прочь потопал, а лейтенанты, как пригвоздили их, на месте остались.

Санин ворот гимнастерки рванул: душно стало до воя. Мало жара, так еще от слов старика словно воздуха лишился. Осел прямо на примятую траву напротив друга. Так и сидели, глаза в глаза смотрели, а сказать нечего.

-- Полевые лагеря, -- протянул, наконец, Дрозд. -- Каждое лето же всех в полевые лагеря отправляют, а какая там связь?

Николай потер ладонью затылок, морщась от понимания, что скорей всего так и было - накрыли немцы, как их поезд, палаточные лагеря. Вот и пошла катавасия. В панике что сообразишь? Где связь возьмешь? Но черт бы всех побрал!! Не вся же армия на летние ученья переведена! Голова где? Кто чем думал? Ведь ясно было, что нападут фашисты. Порохом с весны пахнет! Неужели ничего нельзя было сделать. Предусмотреть?! А разведка, леший их побери?! Куда смотрела?!

-- Заставы...

-- Что заставы?!! -- вскочил Саня. -- Неужели ты не понял?! Заставы, аэродромы - все к чертям!!...Мы неделю идем и хоть одну часть встретили?! Нет!! Только пленных, наших!... И немцы везде... Минск!... -- Сашка задохнулся от отчаянья. -- Ты хоть понимаешь, что это прямая дорога на Москву!... А мы, мать, бога, душу, где?!!

-- Не ори, -- попросил Николай глухо. -- Без тебя хоть вой... Только мы другому учились. А что правда, что нет, -- поднялся с травы и уставился тяжело на друга. -- Завтра узнаем. Старик сказал "вправо" к немцам идти? -- перехватил автомат с намеком. -- Вот и пойдем. И скажем. И узнаем, где они, где мы. И кто.

Сказал, как отрезал и в дом пошел, а Сашку крутило, хоть с головой в колодец ныряй: мать их, мать!!


Иван уже менять лейтенантов пошел, как с Николаем на пороге встретился:

-- Там бульбочка поспела, товарищ лейтенант.

-- Хорошо. Сменишь лейтенанта Дроздова.

-- Есть.

Санин в дверь прошел, Фенечкину кивнул:

-- В караул. Да подбери ты рубаху себе какую-нибудь! Смотреть на тебя невозможно! -- рявкнул. Голый, худющий торс парня действительно вызывал жалость, но больше раздражал лейтенанта. Впрочем, Николая сейчас все раздражало, даже осунувшиеся лицо Лены, этот ее удивленный, как у дитя, взгляд широко распахнутых глаз.

-- Да где ж я?... -- развел руками Леня, спешно сглатывая пищу и поднимаясь с лавки у стола.

Николай недолго думая прошел к сундуку, что стоял в другой комнате и без зазрений совести открыл его, вытащил первую попавшуюся рубаху. На великана попалась, а все же худобу и наготу прикроет.

Вернулся столь же стремительно и кинул в руки рядовому:

-- Винтовку не забудь! -- напомнил, ретирующемуся бойцу. Ох, воинство! Растудыть их!

Лена напряглась, уставилась осуждающе на Николая. А тот за стол сел и начал есть, делая вид, что ничего его больше не волнует.

-- Так неправильно. Это отвратительно, рыться в чужих вещах, -- заметила неприязненно. Васечкин поерзал, косясь на командира и сказал бы девушке за него, но больно хмур был Санин, чтобы рисковать вообще рот открывать.

Зато Перемыст влез:

-- Ты, деточка, хавай, а не базарь. Мужикам да командирам виднее чего и кто прав. Яволь?

Это слово как последняя капля в чаше терпения была. Санина взвело, по столу грохнул ладонью и тяжело на Перемыста уставился. Но стих, осел.

Сказал тихо, внятно и угрожающе:

-- Еще раз услышу немецкую речь - пойдешь своей дорогой.

Антон прищурился, щетину на подбородке потер и кивнул. Понял он, что неспроста лейтенанта так вздернуло. И не с добра.

Лена же заподозрила неладное и дело с, по сути, воровством рубашки, отодвинулось на второй план:

-- Что-то случилось?

Николай не спеша дожевал под напряженными взглядами бойцов и кивнул.

-- Ты остаешься здесь, а мы уходим. Через час.

Лена оторопела:

-- Нет...

-- Да! -- рубанул. И не стал уговаривать - специально ударил грубо, по больному. Пусть лучше обидится, но останется. И будет жить. И выживет. -- Ты ранена, больна. Из-за тебя мы не можем быстро идти. Из-за тебя рискуют все.

У девушки горло перехватило от обиды и стыда.

Лицо оттерла от испарины и в стол уставилась, сжимая мокрую руку. Прав лейтенант. Жесток, но прав. Она всех тянет, она им обуза.

Но остаться?

Она панически боялась этого, до колик в животе, до плача. Долг и желание, личное и общественное опять ставили перед ней непростой выбор.

-- Хо... Хорошо, -- прошептала одними губами.

И так хотелось Лене убежать, сорваться с лавки и демонстративно выбежать из избы хлопнув дверью!... Как капризной, избалованной девчонке. Эгоистке!

Это добавило девушке неприятных ощущений. Настроение и без того паршивое, стало еще хуже.

-- Ты прав.

Как трудно было это признать, почти так же трудно как принять слова Николая не за жестокость, а за правду, не за оскорбление и унижение, за заботу о других бойцах. И понять его, отодвинув свое.

-- Я останусь, -- повторила и поднялась, ушла в комнату за занавеску.

Санин прикрыл глаза ладонью на минуту, на расстоянии чувствуя насколько плохо сейчас Лене. И он тому виной... Но он прав!

Закончились сантименты, закончилось "нравится - не нравится".

-- Ну, ты крут, командир, -- тихо сказал Перемыст.

-- Разговоры, -- закрыл тему Санин. -- Час на отдых и выступаем.

Жесткость в голосе и взгляде появилась, как завеса укрыла прошлое от настоящего, разделив окончательно то, что еще как-то соединялось эти дни.

-- Мы в глубоком тылу, -- сказал тихо солдатам, понимая, что скрывать эту новость нельзя.

-- Немцев?

-- Да.

Мужчины молчали, хмуро глядя на командира. Пора было принимать решение, и он его принял: мальчишество действительно закончилось и страх действительности осел в душу тяжелым камнем, имя которому - война.

Так устроен человек, он все время, даже в самых плачевных ситуациях думает о хорошем, надеется на это гипотетическое "хорошо" вопреки всему и вся. Санин не был исключением. После бомбежки, после встречи с пленными, даже в той опустевшей деревне с расстрелянным населением он все равно не мог до конца поверить, что происходящее не сон, что война не закончится с минуты на минуту, сегодня, завтра. Что все встанет на свои места. Но все это оказалось правдой, а вот что выберутся - не факт.

-- Кто сказал-то? -- спросил Федор.

-- Хозяин.

-- Верить этому баклану? Ну, ты даешь лейтенант, -- хмыкнул Перемыст, но взгляд был серьезным.

Николай сам не понимал, почему поверил старику. Может, все увиденное и услышанное за эти дни сошлось, а может, запоздалое осознание шутку сыграло.

Неважно это уже было, потому и не думалось.

-- Отдыхайте и выходим.

Дрозд нашел хозяина за банькой. Тот сидел на выщербленной ветрами и дождями лавке и курил. На появление лейтенанта бровью не повел.

-- Дай закурить, отец, -- попросил сев рядом. Что-то было в его голосе, что старик не стал отнекиваться, подал кисет. Мужчина неумело смастерил "козью ножку", закурил и спросил.

-- Где мы?

-- От Барановичей недалече. Если идти вам, то туда. Можа еще своих нагоните.

Голос старика звучал глухо, чуть сварливо, но понять укоряет или нет, было трудно.

-- Не сердись на нас, батя, не драпаем мы, а понять пытаемся, что происходит, к своим выйти.

-- Вы б к немцам лучше вышли да как дали бы им! Ай, -- махнул рукой в сердцах. -- Говорил люд, придут, устроят вам, так оно и вышло.

Дрозд затянулся, щуря глаз от дыма. Собачиться, доказывать что-то желания не было.

-- Сам-то русский? -- спросил устало.

-- А кто?... Славянин!

-- На заимке сидишь? Удобно?

Мужик нехорошим взглядом одарил лейтенанта и вдруг усмехнулся:

-- А и сижу.

-- А мы не сидели.

-- И чего?

-- Ничего... Раненые с нами. Оставим у тебя, пригляди? Пожалуйста.

Старик подумал, докурил не спеша и, кивнул:

-- Ладно-ть.

-- Спасибо.

-- Уходите?

-- Угу.

-- Куда?

-- К своим частям пробиваться будем.

-- Ну, ну, -- хмыкнул. Не понравилось это Александру:

-- Еще что знаешь? Не тяни, батя, чего за нос водишь?

-- А и скажу - не пройдете, поляжете. Посты на дорогах. Техника без продыху идет. Фашист везде. Колонна за колонной идет.

-- Откуда ты все знаешь? -- насторожился Саня.

-- И вам узнать с руки. Из лесу-то выйти и вот оне.

-- Так и идут, всем сообщая, что Минск взят?

-- Ну, че ж, выше бери - у Москвы стоят. Вона листовки по полям раскиданы, мол, немецкие освободители уже вызволили из большевистского рабства народы ажно до столицы. А и она сегодня-завтра ихняя будет.

-- Сколько идем, столько эту байку слышим! -- процедил Дроздов. -- Да вот хрен им!

-- Ну, он не он, а листовки вон.

-- И верят люди?

-- Как не верить? Оно прочти да вокруг посмотри - все и сойдется. Красных-то полками гонят, в теплушки вона и на Запад. А откель столько пленных? В жандармерию почто люд записывается, в помощь, значится, новому порядку? Ааа, вот то-то и оно. Баста Советам.

-- Всем ты ничего мужик, батя, а как что скажешь, просто кулаки чешутся.

-- А и почеши, да не об меня. Я-то что? Ты люду вона объясни, что к чему. Немчура-то одно талдычит - капут Советам.

-- Хрен им!

-- Можа и так, а кто поверит? Драпаете. А оно жалко шибко? Ха! Колхозы-то ваши тоже капут, немец уж объявил. А люду то - слава Господи.

-- Что-то не пойму я тебя, отец. К чему клонишь? К тому, что рады у вас врагам? Рады тому, что деревни вырезает? Сам видел - да, нет колхоза! Потому что людей нет!

-- Эт ты видел, а кто еще? -- скривился желчно старик. -- То-то! Они вона немца видят, а тот антелегент. Ну, вздернул двух, трех коммуняк, и чего, кто по им заплачет? А деревни там, еще чего - слухи. Покаместь дойдет, немец ни одну не две так-то положит. Годи, будет тут новая власть.

Саша честно пытался понять, чего крутит старик и, никак не мог. Вроде осуждает он власть Советскую, а вроде душой за нее болеет. Вроде против немцев, а вроде нет.

-- Бать, ты вообще, за кого?

-- Ни за кого! За народ! Я хоть и здесь сижу, а боле других знаю! Зверья повылазило немеряно, а что с того будет? То-то и оно. Хорошего не жди. Немец он аккуратист, педант, он сам пачкаться не станет. А сколь уркаганов округ? Один вона с вами, а другие? За немчуру уже. Сколь их сюды нагнали, знашь? О! -- махнул над головой ребром ладони. -- Строители, мать их! Таперича они построють, ага, держи карман ширше. Неделю назад под конвоем ходили, а теперь своих конвойных конвоируют. Немец права дал. Помощь новой власти. Прояви лояльность, сможешь грабить, насильничать и убивать. И никто им поперек не пойдет. Вы вона драпаете, немец кур по деревням вылавливает, девок в сараях зажимает, остальны гуляют. А чего - немец власть дал. Все можно.

Саня одно из всей его тирады понял:

-- Ты что-то сказать хочешь, отец?

-- Хочу! -- губами пошамкав, выдал. -- К своим частям пробираться это ваше дело, а здеся кто нам подмогой будет? Кто зверюгу энту приструнит? Кто сволоту к ногтю прижмет? Ведь страсть что творят! Стреляют, чуть слово скажи! А как не сказать, если домой к тебе, как к себе заваливают? Последнее, понимаешь, забирают.

-- Ты не партизанить ли собрался?

Старик примолк, посидел и выдал вроде зло и язвительно, а вроде бы всерьез:

-- А идите вы!... Прямо! -- и указал на лес, прямиком за банькой. -- Пару часов ходу напрямки и выйдете.

Саня понял, что разговаривать со стариком бесполезно.

-- Ладно, поговорили, -- сказал тихо и поднялся. -- За постой спасибо, отец, и за пригляд за раненными.

И пошел в избу. Перекусил молча, пока бойцы отдыхали, и Николай объявил подъем.


Они ушли не прощаясь, только Перемыст подмигнул, обернувшись к Лене у порога.

Та сжалась, кинулась следом и застыла на крыльце, глядя, как они уходят в полумрак густого леса. В неизвестность, горечь дыма, бомбежку и свист пуль.

За эти дни бойцы стали ее миром, ее родными и расставание с ними было невыносимо. Страх сковывал душу, он же и позвал вперед - ринулась за ними, когда последние - прихрамывающий Васечкин и Летунов, почти исчезли меж вековых сосен.

Она не отдавала себе отчет в том, что делает. Решение пришло само, оно как порыв оказалось больше нее самой, выше доводов разума, стыда, нежелания быть обузой - и толкнуло ее вперед, за бойцами. Погнало, сторожась, от сосны к сосне - за ними. Если получится, она вместе с ними проберется за линию фронта, не обременяя собой, а нет... они погибнут вместе.


Через пару часов бойцы вышли к полю. Огромное золотистое полотно поспевающей ржи грелось на солнце. Небо голубое и глубокое, солнце - круг марева, и это поле, что упиралось в зелень соснового леса за ним. Лента коричневой проселочной дороги была чиста и безлюдна.

Лена стояла у опушки и смотрела на открывшийся вид с тоской и непониманием. Он как островок прошлой мирной жизни, был цел, нетронут сапогом фашиста, не разорван воронками и смертями солдат, не загажен воздух порохом, пылью и кровью. Здесь жужжали пчелы и стрекотали сверчки где-то во ржи, порхали самые настоящие бабочки.

Лена не верила своим глазам, стояла пораженная, и точно так же метрах в тридцати от нее стояли ее товарищи, и точно так же во все глаза смотрели на небо, рожь, лес.

И вот двинулись, оглядываясь и пригибаясь.

Девушка ждала, когда они уйдут достаточно далеко, чтобы не заметить ее, но вдруг услышала низкий гудящий звук, надвигающийся из-за спины. Самолеты?

А ребята как на ладони!

И рванула без ума, замахав руками:

-- Немцы!!!

Все обернулись и тут из-за леса вылетели три самолета, с гудением и визгом пошли на мужчин.

-- Уходи!! -- закричал ей Николай, а Лена бежала к нему, не понимая, что бежать нужно в другую сторону. К ней ринулся Дроздов, Перемыст ушел в сторону, залег во ржи, Голушко и Фенечкин со всех ног рванули к лесу, помогая Васечкину, но того шалой пулей срезало, Стрельникова прошила очередь и он рухнул в беге в рожь, рядом лег Летунов, срезанный осколком бомбы.

Что-то ухнуло и, завжикало возле Лены. Фонтанчики земли взлетали возле ее ног, а она видела лишь Николая, его перекошенный в крике рот и вздыбленную землю меж ним и Дроздовым. Она смыла лейтенантов, накрыла с головой грохотом Лену и та замерла, споткнувшись в беге. Она видела, как оседают комья земли, унося с собой Николая, и он падает навзничь, широко раскинув руки. И все смотрит на нее, словно цепляется в последний миг своей жизни за ее взгляд.

Лена в прострации протянула к нему руку и, вдруг, почувствовала, как что-то ударило в голову, потекло мокрым по лицу, и небо, земля закружились, соединяясь.

Она осела в рожь, продолжая видеть упавшего Николая и почему-то Надю, собирающую ее чемодан. Женщина повернулась к ней и оказалась не сестрой, а подругой, задорно улыбчивой, несмотря на то, что на ее веселом платье алели пятна крови, а лицо было обезображено кровавой раной.

Миг и все стало каким-то серым и ненужным. Краски поблекли, память больше не тревожила...


Дроздов первый пришел в себя, встряхнулся и рванул к Лене, наплевав на поливающих очередями "мессеров". Пули свистели, вскрывая землю, скашивая набухающие колосья ржи. А он видел лишь девчонку с окровавленной головой, что лежала на меже.

-- Что ж ты... дура... какая же ты дура! -- схватил ее, встряхнул, не веря, что убита. И прикрыл собой от грохнувшей за спиной бомбы. Комья земли обдали его удушливой волной, клоня к траве. Взгляд ушел к лесу, из которого они вышли - до него недалеко, он укрытие.

И не думая - вперед, утаскивая бесчувственное тело туда, где его не достанет не пуля, ни осколок.

В это время на другом конце поля Фенечкин тащил к лесу Николая, тянул изо всех сил контуженного, бесчувственного.

Голушко помог, ринулся на подмогу.

А дальше перебежками, хоронясь меж стволами. Лейтенант висел на плечах товарищей и пытался понять, отчего все кружится и плывет, почему так невыносимо тихо. И почему перед глазами все еще стоит падающая Лена. Она осталась на заимке, она не могла попасть под обстрел, она не могла быть на поле, в нее не могли попасть... она не могла погибнуть...

А мессеры все кружили над головами и бомбили, поливали очередями скрывший беглецов лес.

Миг, какой-то миг, как всегда на войне разорвал прошлое и будущее. Не оставив ничего в настоящем.

Бойцы упорно шли вперед, а в это время Дроздов без сил лежал у сосны и смотрел на Лену. Ему казалось, что только что он потерял все и, ничего не осталось. Самый близкий друг погиб, его девушка тяжело ранена, а он ничего не может, не знает куда идти и что делать, где свои, а где чужие. Зато отчетливо понял, что война теперь его личный враг, что единственное, что ему осталось, что он должен - за погибших и за себя, за Колю, за погибшую хохотушку - Надю, за рядовых и гражданских, что так и останутся на веке в этих краях и вечно молодыми - отомстить.

Мужчина поднялся и, перекинув автомат за спину, поднял девушку на руки и пошел обратно на заимку. Он не уйдет отсюда, не побежит, не станет искать своих, линию фронта. Потому что линия фронта - здесь, и свои - здесь, и его Родина - здесь, и долг - тоже здесь. И он выполнит его на вверенном судьбой участке. И сделает все, чтобы земля под ногами фашистов горела и плавилась.

Глаза щипало от слез, душу мутило от боли, и хотелось вернуться за Николаем, но он был уверен - друг погиб, и выбор был небогат - закрыть глаза убитому другу или спасать живую, ту, что была дорога мертвому. Долг Дроздова теперь перед другом - защитить девчонку, сохранить ее в память о нем, и драться за двоих, так, словно Николай жив.

Мертвым не должно быть больно за живых, и смерть их не должна быть напрасной.

А за спиной уже стрекотали мотоциклы. Немцы ехали колонной по той самой дороге, которая стала последней для многих жизней.


## Глава 10

Ночью совершенно вымотанные бойцы наткнулись на остатки мехкорпуса генерала Борзилова. А еще через два дня он вывел людей через пинские болота белорусского Полесья к линии фронта.

Дорогу Николай совсем не помнил, она слилась у него в одно грязное пятно трясин, бесконечности болота и отупения от боли потерь. Его самый лучший друг и наивная девочка, что поехала не к отцу, а за смертью в Брест, остались далеко за спиной, и все же шли рядом. Ему казалось, стоит только повернуться, и он увидит смешную сосредоточенность на лице Леночки, широкую улыбку друга, и услышит наивный укор от первой, а от второго остроумную шутку...

Там, в болотах, что-то умерло в его душе, навсегда оставшись с теми, кто погиб в эти безумные в своей катастрофичности дни.

И родилось, сплавляясь и сживаясь с ним - гнев, глубинный, не поддающийся ни контролю, ни осознанию, и вина, глубока, ранящая и бередящая душу. Вина за тех, кого не довел, вина за смерть синеглазой несмышленки. Он все время видел, как она оседает в рожь, как падает Саша, и готов был выть и рвать зубами фашистов.

Может быть эта злость, потеря, что отпечаталась в его глазах и на лице, делая его замкнутым и угрюмым, может быть суматоха, что стояла вокруг, а может фамилии своего начальства, что он назвал особисту, или спецобучение, которое он не скрывал, помогли ему уйти от въедливого внимания. Так или иначе, но через трое суток, послав к чертям госпиталь, старший лейтенант Санин отбыл на Западный фронт в двадцать вторую армию, чтобы принять командование на одном из участков фронта, в качестве командира роты, и отстоять Западную Двину.

На полуторке с ним тряслись незнакомые бойцы и Вася Голушко, привязавшийся, нытьем да катаньем увязавшийся за лейтенантом.

Почти все солдаты в машине были из тех, кто чудом вышел из окружения. Они рассказывали, как их танками утюжил немец, как зажимал в котлы механизированными корпусами, как бил не щадя ни военных, ни гражданских. Как провоцировал, кидая листовки: "рус сдавайся! Москва уже наша!" Как жег деревни, поливая из автоматов бегущих прочь людей. Как накрыл бомбами собравшихся в лесу бойцов, зажал в кольцо и бил, пока никого не осталось. Месиво из тел устилало после весь лесок. Как стояли до последнего, берегли последний патрон для себя, чтобы только не в плен, и как просочились слухи, что какой-то полк полным составом сдался сам. Как стрелялись командиры и политруки. Как одни командиры бросали свои части, а другие бились наравне с солдатами. Как шли без оружия в бой, потому что приказ открыть склады с боекомплектами и оружием вовремя не поступил, а выбивать замок без санкции сверху никто не посмел. Как уходя оставили раненных, а немцы подожгли лесок в котором они были.

Как цепью шли в штыковую, и летели с шашками на минометы конэскадроны, потому что патронов больше не было, и как без ума бежали, побросав оружие, заслышав вой немецкой авиации.

Во все это невозможно было бы поверить, если бы Санин сам не провел неделю в аду, не видел, как сживаются вместе и подлость и подвиг. Как постепенно люди привыкают к шоку и теряют ориентиры. Становятся безумны, кто от праведной ярости, кто от страха за свою шкуру.

И с этим невозможно было свыкнуться или как-то примириться, как и с тем, что ад неотступно двигался вперед, поглощая все больше и больше населенных пунктов, частей, территорий. Людей. Грозя перемолоть человеческий ресурс и превратить одних в зверей, готовых на любое преступление, других в людей, для которых подвиг норма жизни, а третьих просто убить.

Был взят Минск, Гродно, Борисов, Львов, Лиепая, Рава-Русская, и это не добавляло настроения. Патриотическое: "победа будет за нами" было единственным лозунгом, что еще дарил какую-то надежду, заставлял верить все сильнее и сильнее. Эта вера больше жаждалась на праведной злости, на благородном стремлении положить жизнь, но не просто убить фашиста, а погнать его с родной земли, отомстить за каждого убитого ребенка, за каждую девушку, что уже не станет матерью, за каждого мальчишку, который погиб, так и не поняв, зачем родился. За всех убитых, сожженных, раздавленных. За искалеченные жизни, которые сколько бы времени не прошло, не смогут забыть того, что случилось.

Отомстить за мертвых и за живых.

За Леночку. За Саню. За глупого, контуженного этими первыми днями войны, как и они все, рядового Вербицкого. За Семена Густолапова и Ивана Летунова. За тех, кто остался в плену, за тех парней, мимо которых он прошел, осторожничая, и мог бы, но не стал вытаскивать из плена...

За всех тех, кого он знал и кого не знал, но кто точно так же, как его товарищи, остались в лесах Белоруссии.

Только жив ли он сам?...

Ему казалось, что он погиб, в тот самый момент, когда пуля или осколок ударила в Лену, накрыла Сашку. И остался с ней там, с ними. Навсегда.

И он честно пытался это забыть, чтобы не бередить себе душу, и не мог. Образ погибшей наивной, чистой девчонки со своими смешными суждениями, великими планами и глобальными мечтами, хрупкой и сильной, стоял перед ним, цельный, до взглядов и улыбок яркий. Каждый час с момента, как он увидел ее на перроне в обществе сестры и подруги, до последнего мига, страшного в своей жестокости, он помнил все. Память отсеяла ненужное, выкинув прочь все что было до и оставило только эти десять дней, за которые он прожил всю жизнь. И получил то, что не чаял получить, и потерял то, что казалось, не может его тронуть.

Та пуля словно убила двоих: Лену и Николая, того, что еще не мог и не хотел верить, что смерть бывает настолько внезапной и злой, что может забрать самое дорогое в любую секунду.

А теперь точно знал, что на войне каждый миг - цена жизни. Но теперь прошлого не вернешь.

Машину трясло на ухабах, подкидывая пассажиров. А мимо живой рекой текли беженцы, бабы, женщины с детьми на руках или за руку, толкая впереди себя коляску, набитую скарбом или на себе неся узлы. Больно было смотреть на эту бесконечную вереницу с одним и тем же выражением лица на всех, на котором застыла скорбь. Они шли и шли, огибая пехоту, караваны машин с военными, танки, и будто не чувствовали одуряющей жары, пыли, что стояла в воздухе и забивала легкие.

Лейтенант то и дело закрывал глаза и не только потому, что у него нещадно болела голова - чтобы не видеть горе, что шло параллельно полуторке, вышагивало маленькими ножками и еле передвигало старческие, измученные ноги.

Он не мог простить происходящего ни себе, ни тем, кто был поставлен над народом, толкал красивые лозунги и заверял, что спасет, отстоит, не допустит. И не отстоял, допустил, не защитил.

Войска отступали, но он очень надеялся, что там, на Двине, фрицев наконец остановят. Санин готов был лечь там, лишь бы искупить вину пред всеми, кто оставался за спиной, за всех, кому не смог помочь, за всех кто не вышел, не дошел. Его долг теперь бить врага и за них.


У переправы жахнуло. С низким воем налетели мессеры и начали лупить по скоплению людей и техники. Беженцы кричали, без ума метались, видные на открытой дороге, как на ладони.

Санина выбросило в кювет, прямо на труп молодой женщины и раненого ребенка. Мальчишка смотрел на него темными от боли глазами и только шевелил обескровленными губами. А на рубашонке прямо на груди, алело, расплываясь красное пятно, а вместо ручки торчала культя из обрубка кости...

Николай дико закричал, вскочил и начал втупую палить прямо из пистолета по пикирующим мессерам. Ему было все равно - прав, не прав, глупо или умно. Шок достиг своего предела, психика дала крен с которым уже не было невозможного, за которым только ярость и желание любым способом убить, и разум тут был уже бессилен.

Следом заклацали винтовки, но смысла в том не было. Бойцов, гражданских все равно равняли и утюжили, кучно ложа бомбы и поливая очередями.

Танкист, видно, как и Николай не выдержал и ахнул из пушки по идущему на бреющем на беспомощную толпу самолету. Вспышка и страшный грохот, скрежет. Самолет врезался в танк, снося на своем пути все встречное, собрал крылом полуторку и телеги, технику, людей.

Осколки рассыпались в разные стороны, скашивая тех, кто еще был жив, в лица дохнуло пеплом, порохом и огнем. Кто-то истошно закричал, охваченный огнем. Николая откинуло в сторону, осколки впились в лицо и грудь. Еще пару секунд лейтенант видел языки пламени, копоть и черный дым, вздымающийся в небо, и потерял сознание.

Она закричала, выныривая из забытья. Распахнула глаза, тяжело дыша и, с ужасом уставилась на знакомого угрюмого старика: что он здесь делает? А где Коля?

В комнату заглянул Дроздов, озабоченно хмурясь, навис над ней, и Лена успокоено закрыла глаза: Саша здесь, жив, значит и Коля здесь, значит и Коля жив. Его смерть ей только приснилась. Кошмар. Это был обычный кошмар...

Раздробленные части четвертой и десятой армии выходили их окружения, прорываясь к линии фронта с боями. А "линии" не было, как не было связи, не было стойкого понимания происходящего. Кто-то принимал бой, отстреливаясь до последнего патрона, и погибал, кто-то сдавался. Кто-то просто чего-то ждал, группируясь в лесу разрозненными частями. Кто-то переодевался в штатское и оседал в "кунаках". Кто-то, имея одну единицу бронетехники - Т-28 давил моторизованную колонну немцев у Минска, а кого-то уже гнали в лагерь для военнопленных.

Немцы, огибая населенные пункты, которые выказывали особое сопротивление, замыкали их в кольцо и планомерно давили траками, бомбили с помощью авиации, поливали минометным огнем, пока не сравнивали с землей.

После восьмого июля прорывающихся частями или малыми группами по два - три человека, стало мало. Поток схлынул, словно иссяк.

Немцы начали зачистку занятых районов, поручив часть населенных пунктов набранным из добровольцев-дезертиров народным группам обороны, местной жандармерии. Раненых, которых оставили ушедшие части, расстреливали или отправляли в лагеря военнопленных. В одном из лесков набралось очень много раненых - его просто подожгли. Вместе с вековыми соснами сгорели и те, кто после стал числиться "без вести пропавший".

По дорогам на Запад двигались вереницы военнопленных, а навстречу им сплошным потоком шли немецкие колонны.

Войска РККА все отступали и отступали. Сильная Красная армия оказалась бессильной. Танковыми дивизиями ломали оборону. Диверсионные группы полка "Брандербург 800" десантировали в красноармейской форме и занимали мосты, плотины, шоссе, и встречали ничего не ведающие отходящие части РККА, гражданских беженцев огнем.

Никто уже ничего не понимал. Везде царила неразбериха и хаос, люди в панике бежали, кто в лес, кто к старой границе СССР, хватая с собой порой совсем ненужное: сломанные велосипеды, цветы в горшках.

В тылу росли очереди и спешно скупались спички, соль, крупы.

В воздушном пространстве царствовали люфтваффе. По полям и дорогам шли фашистские танки и стояла брошенной армейская техника оставляющих позиции красных частей.

Рылись окопы, повсеместно шли ожесточенные бои, позиции красноармейцев закидывали провокационными листовками. Связь часто не работала, невозможно было понять, где немцы сейчас и где будут через час. А вокруг рвались бомбы, стояла канонада боев, валялись убитые и раненые. До первых уже не было дела, до вторых часто не доходили руки.

Взрывались стратегические объекты, эвакуировались заводы, горели поля и леса. Пейзажи менялись на глазах, и казалось, рушится сам мир.

Кругом гуляла смерть.

А за никому неизвестной "линией фронта" начался поиск виновных в разгроме двух армий.

Все это было неизвестно Николаю, тем более Дроздову и Скрябиной. Последние оказались в глубоком тылу.

Часть 2


Противостояние


Гимнастерка на спине расцвела вдруг буро.

На войне как на войне - не все пули дуры.

А. Розенбаум.


Что-то маячило в тумане, проступая смутным очертанием, и шептало:

-- Потерпи миленький, ну потерпи.

Он не видел медсестру, он видел Лену.

"Жива", -- подумалось Николаю. Он вымучил улыбку, успокаивая глупую и, вновь потерял сознание. Его погрузили с другими раненными в машину и та, виляя меж воронок, двинулась в тыл. Для тех, кто уехал на ней, война прекратилась минимум на месяц, если доедут, а если нет...

На переправе растаскивали покалеченную технику. Солдаты и гражданские оттаскивали убитых в сторону, морщась и кривясь от горечи. Плачь, обезумившие крики над убитыми, в воздухе жарком и душном вязли и вязли, ввинчивались в разум живых, как копоть на деревья, песок и машины, ложились на душу и сердце.

А Голушко все стоял и смотрел на удаляющуюся полуторку и молил Бога, чтобы она дошла, чтоб выжил лейтенант.

Молодые должны жить, иначе незачем жить старикам.


Дед Матвей, как выяснилось, зовут лесника, был совсем не злым и не грубым, а скорее ворчливым и строгим. А еще он оказался настоящим знахарем и поднял Лену совершенно непонятным Дроздову методом.

-- Вишь, горячка у ее нервная. Ранка-то пустяковая, а крутит девку как холерную. Это потому что кровь в виске от ранения скопилась. По научному - ге-ма-то-ма. Она жар и дает.

-- Причем тут нервы? -- не понял Саша, с беспокойством поглядывая на девушку, что металась в бреду и все Николая звала, просила о чем-то.

-- Так! У баб все от нервов. Вишь же - не мамку зовет, хотя дитя с виду. Знать в сердце кто подселился уже, оттого и горячит ее, -- безапелляционно заявил старик к удивлению мужчины. И пошел в сенки, притащил травы какой-то, запарил, и давай отпаивать больную и шептать что-то. Однако напевы его не сильно помогали. Тогда он к возмущению лейтенанта срезал Лене косу.

Это кощунство было невыносимо и лейтенант ушел от греха, прихватив автомат. До утра разведывал обстановку вокруг, примечая где и какую каверзу фрицам устроить можно. Те словно издеваясь, шастали по дороге на мотоциклах, играя на губных гармошках, то и дело ползли набитые пехотой грузовики и слышался хохот из кузова. Шли танки, спокойно, не спеша переваливаясь через холмы.

Одному понятно, с автоматом на такую дуру, что с дробиной против слона, но как же хотелось шмальнуть в грудь наглецов на мотоциклах, чтобы больше не пелось, не игралось и не жилось.

Злой от бессилия он вернулся на заимку и заметил, что девушка уже не мечется, не горит, никого не зовет.

В ту ночь он почти не спал. Успокоенный за подругу погибшего друга, все думал, какую бы каверзу фрицам устроить и додумался. Утром топор и бечеву у старика выклянчил и в лес. Нарубил молодняка, колья острые сработал. Отнес их подальше от леса к дороге, выбрал оптимальное для задумки место на повороте, у раскидистой, кривой сосны, рядом с которой молодой дуб рос. Примотал колья к жерди, жердь к дубу, дубок к земле согнул и к колышку приладил, так что дерни за веревку и дуб свободен. Расправится и кольями срикошетит в проезжающих, как раз по голове. И затаился, ожидая удобного часа.

Все рассчитал, но в уме оно лучше, чем на деле вышло.

Дождался мотоцикла уже под утро, дернул, а колья ударили да не в голову фрицам. Одному ноги прошило, другого по лицу задело. Мотоцикл занесло, перевернулся. Немцы закричали, начали по лесу палить, укрывшись за перевернутой техникой.

"Диверсант, мать твою", -- расстроенный донельзя ругался про себя Саня, затихнув и прижавшись к земле. Смысл стрелять, если немцы укрыты своим железом. Пули только зря тратить. А жалко, так жалко! Два автомата - это уже что-то, а может и запасные обоймы есть. Может пистолеты, ножи. Это же целый арсенал! И не выдержал, сорвался, дал короткую очередь, глуша их выстрелы, и перебежками в сторону, в обход, чтобы с тыла фрицев зацепить.

Одного снял, но чтобы второго утихомирить пришлось на дорогу и поле выйти. Очередь у ног прошила, чудом не задев его. Стреляли они с врагом почти в упор друг в друга, но в какой раз Саньку отнесло - то ли действительно Бог есть, то ли, как он подумал - правда, на его стороне, вот и повезло. Фриц затих и лейтенант, матерясь про себя, быстро начал сгребать трофеи. И тут шум послышался, видно стрельба далеко разнеслась и немцы решили узнать, что творится, а может своей дорогой следовали. Явились, как черти из табакерки выпрыгнули, фарами осветили и, палить с ходу.

К лесу обратно не успеть, Дроздов сразу понял - срежут. И рванул по полю в другую сторону, как заяц петляя. На мотоциклах по изрытому воронками особо не погуляешь, а ему прикрытие. То вниз - пропал в темноте, то вверх - вынырнул неожиданно и деру.

Обстреляли его не слабо, только успевал вовремя подпрыгивать, ноги от пуль спасая. И в лесок вломился, темп не сбавляя. Думал все, преследовать не будут, но фашисты иначе посчитали, охоту устроили, на мотоциклах по лесу не побоялись. Фары то и дело беглеца высвечивали, беря на прицел. Пули свистели над головой, срезая ветки, осыпая мужчину трухой от коры, листьями.

И как назло светало, и как назло, лейтенант понятия не имел, куда бежит, что впереди. Напоролся бы на часть фашистскую - конец, но он попал в болото. Увяз сходу по грудь, думал, потонет. Но и тут повезло - выкарабкался, а немцы мимо пролетели, не заметив его за кустом.

Долго фашисты по лесу шныряли, палили, а Дроздов подальше отполз в глубь топи и затих. Грязный весь, зато маскировка что надо. И захочешь - среди грязи, кочек, не заметишь.

До ночи лежал. Продрог, мошкару и пиявок проклял, а вылезать средь бела дня побоялся.

Вляпался, а печали не было. Двух врагов он за ребят положил, арсенал какой-никакой добыл, опыт с кольями приобрел, шороху фрицам навел и жив остался. Одни плюсы. До заимки доберется - считай победа.

Но в темноте не больно поймешь, откуда и куда бежал, в какую сторону теперь идти. Ночь и полдня проплутал, грязный, голодный, измотанный, уже к полудню к заимке вернулся. Оружие в сено спрятал, что для лошадей старик заготовил, и к крыльцу вывернул. А на ступенях Лена сидит. Глаза огромными на похудевшем лице кажутся. Обтянула она его белым платком, так что лоб закрыт и шея - худущая тоже. Руки, что прутики из мешковатого, нелепого покроя платья выглядывают.

-- Щедро, -- оценил обновку, что ясно Матвей подарил. Тяжело опустился на ступени рядом. Руки сложил на коленях, отдых телу давая. -- Хорошо. Поправилась, значит.

Лена платок на щеке поправила и чуть кивнула. Молчит дальше. Минута, пять - Сашу ее молчание беспокоить стало - неужели онемела?

-- Здравствуй-то скажешь?

-- Не прощались, -- выдала глухо.

И опять молчок, взгляд перед собой.

Лейтенант нахмурился - что тихая, как пришибленная какая-то, ему не нравилось, но с другой стороны появился страх, что спросит сейчас она его: где Коля? Где ты своего друга схоронил? А он и ответить не сможет.

Но девушка ничего про Санина спрашивать не собиралась. Поняла уже - нет его на заимке, а где - лучше не знать, лучше верить в то, что в бреду грезилось: что жив, только ушел.

Только бы и Дрозд ничего не говорил!

-- Ты бы умылся. Грязный будто поросенок, -- сказала медленно. Язык отчего-то еще плохо слушался, и слабость волнами накатывала, в голове отдавалась, делая все тело тяжелым. Но болеть больше нельзя, не время.

-- Вымоюсь, -- ответил тихо, настороженно на девушку поглядывая. -- Плохо тебе еще?

-- Нормально, -- отрезала.

-- Ух, строго, -- усмехнулся.

-- Нормально, -- заявила опять, на него уставилась. -- Куда ходил?

Саша выдал ей одну из своих обезоруживающих улыбок, беззаботных и задорных:

-- Гулял.

-- Что нагулял?

Лейтенант фыркнул, сострить хотел, но язык прикусил:

-- Пару шишек да грязи пуд, -- бросил только.

-- Немцы ушли?

Дрозд притих и отвечать не пришлось - по изменившемуся лицу, в миг ставшему жестким, потерявшим выражение беззаботности, она прочла ответ и голову опустила, глаза на пару секунд закрыла.

-- А наши? Где наша армия? -- прошептала, вглядываясь в глаза мужчины. Тот взгляд отвел - сам бы знать хотел. Но знал, что знал - за те дни, что девушка болела, округу обошел и одно понял - фрицы везде.

-- В тылу мы, -- не стал скрывать. -- В любую сторону иди - к немцам придешь.

Лена долго молчала, свыкаясь с горькой новостью и, спросила:

-- День сегодня какой?

-- Жаркий, -- улыбнулся ей, чтобы хоть немного развеять. Убивал его ее серьезный вид, взгляд странный, страшный в своем отчаянье. Нехорошо с ней было - четко понял, думала она себе что-то и это "что-то" было страшным, безумным.

Изменилась наивная девочка - комсомолка. Погасло что-то в глазах, лицо отрешенным и взрослым стало.

Лена даже не улыбнулась в ответ на его смех, тон не изменила:

-- Пятое? Десятое? Первое? Июнь, июль, август?

-- Июль, -- прищурился, глаз с нее не спуская. -- Может десятое. Я дни как-то не считал.

-- Прав. Это неважно, -- кивнула чуть подумав.

-- Заторможенная ты какая-то, как замерзшая. Ты бы еще полежала, Лена.

-- Пчела я, а не Лена. Сам окрестил.

-- Я же в шутку.

-- А я в серьез. Что делать думаешь?

Не спросила, а скорее приказала ответить. Дрозд отвернулся, теряясь от такого тона. Стянул грязную, пропахшую порохом, грязью, тиной гимнастерку. Помолчал и бросил в тон девушке:

-- Дрова колоть, шаньги есть и на печи лежать.

-- Я с тобой, -- тут же заверила Лена. Лейтенанта даже развернуло - оглядел с ног до головы. Контуженная, что он от нее хочет?

-- Не против, -- решил в шутку перевести.

-- Слово командира?

-- Ага, -- улыбнулся и хотел за плечи обнять, но сам не понял, как с крыльца полетел, посчитал спиной ступени. Уставился снизу вверх на ненормальную, а девушку, оттого что с силой и не понятной яростью пихнула его, саму скрутило. Сползла по ступеням, взгляд с туманом в небо, лицо белое, как платок его обрамляющий.

Ну, как на такую злиться?!

Его чуть не покалечила - ладно, сама же чуть не покалечилась!

Поднял ее осторожно, в хату отнес, на постель положил:

-- Ну, что ж ты такая, а? Ведь девушка, -- укорил жалея. Тошно ему смотреть было, что плохо ей. Лучше б сам мучился.

-- Я... не девушка, -- прошептала, немного в себя приходя.

Дрозд хмыкнул, умиляясь:

-- А кто ж ты?

-- Комсомолка.

-- Ааа! Комсомол от пола освобождает? -- улыбнулся: глупааяя.

-- Война, -- прошептала и, Саша посерьезнел. Ясно стало, что она задумала - да не бывать тому. Он Николаю обещал живой ее сохранить. Мертвому обещал! Значит, пока жив - клятву будет выполнять. А встретятся с другом там, где все убитые и умершие, как дед говорит, встречаются, он ему прямо в глаза посмотрит: все что мог делал, как мог берег.

-- Тебе сколько лет? -- спросил. Взгляд жесткий стал, колючий.

-- Шестнадцать. Скоро. В августе.

-- Молодец, -- кивнул. -- Подожди до восемнадцати и повоюешь. Детский сад на войне не нужен. Нянечек нет, чтобы сопли утирать, -- сказал, как отрезал.

Встал и пошел во двор, себя в порядок приводить.

Лена его слова приняла как справедливый укор ее слабости и решила доказать обратное.

"Волю, маковка, воспитывать надо. Без нее человек что кистень", -- говорил Игорь. В детстве ей очень не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, идти в школу, и она тянула, капризничала. Брат не церемонился: "есть слово "надо" и одеяло в сторону: "подъем!" И приходилось вставать, бежать умываться, зябко передергивая плечами...

Где сейчас Игорь? Неизвестно. Но одно точно - где-то там, далеко впереди стоит за Родину и бьет фашистского гада. Может быть уже погиб...

Нет! -- Лена села, только чтобы не думать плохое. Потом встала и заставила себя идти.


Саша мылся у колодца, фыркая от холодной воды, как стоялый жеребец. Лена напротив встала. Лицо ополоснула, чтобы дурман в голове развеять и уставилась на мужчину. Того проняло - насторожился, исподнее к себе прижал, прикрываясь:

-- Чего?

-- Ничего.

Дрозд потоптался, хотел исподнее натянуть и передумал, кинул на лавку у колодца:

-- Постирай-ка, -- заявил из вредности.

-- По-твоему женщина только стирать может?

-- И готовить.

-- Только на это и годна?

Дрозд губы поджал: вот свяжись с малолеткой!

Развернулся и к дому пошел:

-- Матвей где? -- спросил, глянув на девушку через плечо.

-- Не знаю! Его нет, лошади тоже нет...

-- Коня!

-- Ну, коня! Ты мне скажи, ты коммунист?

Дрозд остановился, вздохнул, чувствуя, что терпения с Леной ему не хватит:

-- Это-то тут причем? -- повернулся к ней.

-- Нет, ты скажи! -- подошла.

-- Ну, кандидат.

-- А я комсомолка!

-- Здорово, -- заверил. Руки в карманы брюк сунув, поглядывая на нее сверху вниз. -- И что?

-- А то что у нас есть долг перед своим народом, Родиной и партией!

-- В смысле, не у комсомольца долга нет?

Дрозд опять вздохнул: пчела, она и есть Пчела!

-- Ты не смейся, я серьезно! У нас, между прочим, давно равноправие полов! И женщины ничем не хуже мужчин! Ты про Пашу Ангелину слышал?!

"Поплыли... Ну, просто наш политрук Крыжановский!"

-- Тебя Паша зовут?

-- Ты прекрасно понял, о чем я говорю!

-- Ты чего хочешь? -- начал закипать лейтенант.

-- Фашистов убивать!

-- Ааа!...

-- Мы с тобой две боевые единицы!

Еее!

-- Деточка, -- качнулся к ней. -- Не смеши меня. И закончили!

И пошел к избе.

-- Тогда я одна буду воевать!

Дрозд как споткнулся, остановился, прекрасно понимая: а ведь будет. Нет, ну рождаются же на свет такие ослицы!

Подумал и кивнул:

-- Воюй. Только не со мной. Поесть есть что-нибудь?

-- Не... Не знаю, -- пожала плечами, растерявшись от смены темы.

-- Вот! -- нарочито обвиняющим тоном заметил Александр, повернувшись к девушке. -- Ты даже не знаешь, есть ли что перекусить голодному! И дисциплины у тебя никакой. И о субординации ты ни черта не слышала. И об уважении к старшему. Ты не боевая единица, ты боевая Пчела!

И попер в дом, хлопнул дверью так, что девушка вздрогнула. Застыла, соображая: может он прав? С дисциплиной у нее, правда, плохо. Но про субординацию она знает!... Но "и что"?

Подобрала одежду лейтенанта, стирать пошла. Пока занята, может мысль дельная в голову придет.

Ничего не пришло, только злость появилась. Гимнастерку с исподним на веревку повесила и услышала приближающийся скрип, словно телега подъезжала. Лена в дом кинулась:

-- Там кто-то едет, -- бросила мужчине, спокойно обедающему. Дрозд, картофелину холодную в миг в рот всю запихал. Пистолет в сенках из ведра с овсом выудил и на улицу, прошипев девушке:

-- Рядом держись!

Из-за угла избы выглянул, а там Матвей, телегу с сеном у сарая поставил, коня от сбруи освобождает.

Дрозд дух перевел, глянул на девушку неласково:

-- "Боевая единица"!

Та сжалась, вздохнув: стыдно стало.

Дрозд к старику подошел:

-- Помочь?

-- Сено вона убери, -- кивнул тот на телегу и коня к загону повел.

Лена Саше помогать принялась. Верх травы сухой убрали, а под ней военный. Худой, длинный - скелет в гимнастерке просто. Ноги босые в кровь сбиты так, что посинели и опухли. Волосы непонятного цвета, над лбом запекшаяся кровь. Лицо заостренное, нос как игла торчит, а глаза закрыты. Лена в первый момент его за мертвого приняла. Застыла над телегой со скорбным лицом, чудом сдерживая слезы.

Лейтенант же "гостинец" иначе оценил:

-- Военврач третьего ранга, майор, -- кивнул на кубари и на старика внимательно уставился: неожиданный жест с его стороны. Вроде не враг, но особой лояльности к Советам тоже нет. И вообще, непонятный, мутный. За эти дни Дроздов его так и этак крутил, а ничего не выкрутил. И смирился - раненную принял, лечил, из хаты не гонит, немцам не сдает, остальное, наверное, неважно. Конечно, про себя Саня с уверенностью сказать не мог - его может старик бы и сдал, но на счет Лены был почти уверен - ее Матвей не выдаст. Это уже очень много.

А тут выходило, что старик не такой, каким лейтенанту показался, глубже, что ли. На поверхности-то нелюдимость, ворчливость да всем недовольство, а на поверку, гляди ты, и их не выкинул и еще раненного привез.

-- Откуда? -- спросил, когда тот подошел.

-- А те разница? -- в своей обычной манере ответил. И неожиданно легко поднял доходягу на руки, понес в дом. Положил на постель, деловито кинув Лене:

-- Воды вскипяти, холсты дай да браги. Знашь, где.

Дрозд помог Матвею одежду с раненого снять и спросил тихо:

-- Не боишься, отец?

Тот глянул на него из-под насупленных бровей:

-- Мне "боялку" еще в первую мировую отрубило, -- и раненого осматривать принялся.

-- Воевал?

Риторический вопрос - старик мимо ушей его пропустил, а Дрозд задумался: не простой Матвей-то. Бирюком да деревенщиной прикидывается, а ишь ты: воевал, лечить умеет, говорит, как кержак, платья женские в сундуке хранит. Интересный "фрукт".

-- Белогвардеец? -- пришло на ум.

Старик глянул на него то ли с презрением, то ли с насмешкой, губы поджал:

-- Ты, паря, ежели заняться нечем, Алене помоги. Балаболить апосля будешь.

Лена холст, что в сундуке нашла, принесла и бутыль с мутной жидкостью. И застыла в ступоре, прижав ее к себе - первый раз она полностью голого мужчину видела. Глаза огромные от ужаса, лицо пятнами от стыда пошло.

Старик глянул, все понял. Бутыль отобрал и за занавеску девчонку вытолкал:

-- Пожевать сообрази!

Та и сползла по стене на пол. Минут пять сидела, передергиваясь от открытия новой для нее анатомии. Как относится к этому она не знала, но отчего-то было страшно. И заставила себя встать, обедом заняться.

-- Воды холодной дай! -- послышалось недовольное из-за занавески. Девушка чуть чугунок с картошкой не выронила: как же?... Опять туда, а там неприкрытый...

Саня выглянул:

-- Ну, ты чего? Долго ждать?

И смолк, поймав оторопевший взгляд. Нахмурился: что это с ней? Кухню оглядел, на деда и раненого посмотрел и, дошло: еее.

-- Понял. Сам, -- заверил девушку. Черпанул воды из ведра ковшом, отнес.

А Лене вовсе плохо стало: выходило, что прав лейтенант, ни на что она не годна. В бой не вступая, чего-то до полусмерти испугалась. А вдуматься, чего? Ну, устроены мужчины иначе, что с того?


Матвей обработал раны, ловко перевязал их. Дрозд карманы гимнастерки прошарил - ничего не нашел. И остался без нее - старик отобрал. Молча вырвал, остальное тряпье сгреб и в печь его, сверху еще дров. Грохнул заслонкой и на улицу ушел. Дрозд за ним, как нитка за иголкой. Старик на крыльцо сел, закурил, мужчина рядом пристроился, с завистью на самокрутку поглядывая.

Матвей зыркнул на него, понял, кисет дал: балуйся.

Саша махорки щедро на бумагу сыпнул, свернул, закурил, щурясь от довольства: добрый табачок, ядреный, до ушей продирает.

-- Ты где военврача взял? -- спросил Матвея.

-- В лесу, -- буркнул тот.

-- И много там еще таких?

-- Хватает.

-- Что ж только одного подобрал? Остальные лычками не вышли?

Старик помолчал и бросил:

-- Видом. Трупы.

Дрозд притих, соображая: где же это и что было?

-- Много?

-- Полон лес. Да не лес - так, рощица. С километр может будет. Грибов там прошлый год было, хоть телегой вывози. А ноне... -- и вздохнул.

У Дрозда лицо от представленной картины закаменело. Почему же? Что же там было?

-- Бой шел? -- спросил тихо. А они в это время выходит по лесу шатались. Болото мерили? Мать вашу!... Вашу мать!

-- Как же, -- хмыкнул презрительно старик. -- Ваши раненых вывезти не смогли. Вот вся рощица ими и была забита. А потом немец пришел. Сравнял. Кишки на ветвях висят. Воронки и месиво из тел. Заблытчинских хоронить заставили.

До Саши медленно доходило. Представить, что своя, доблестная красная армия может раненых оставить, он мог с трудом, и даже мог найти объяснение, хоть и не оправдывающее, не утишающее. Но артобстрел немцев по раненным, прицельно и намеренно?

-- Звери на землю русскую пришли. Звери, -- тихо сказал Матвей. -- Умоется кровушкой землица наша. Попомни.

-- Может еще кто живой? -- глухо спросил лейтенант, с надеждой глянув на мужчину.

-- Какой? Этот-то к прогалине видно отполз, вот Бог и миловал. А там, -- и рукой махнул. Затянулся жадно, помолчал и добавил. -- Устлано.

Дрозд не понимал, не мог понять. Откинул курево, вскочил, но шаг сделал и замер: как же так?

-- Что же наши-то? -- спросил у облаков, будто они ответить могли.

-- А чего ваши? За Минском говорят, уже. Немец-то под Москвой.

-- Врешь!! -- развернуло Сашку. -- Задрали вы меня байкой этой!

Матвей молча из-за пазухи пару смятых листов вытащил, ему отдал. А на них ненавистная свастика и орел с растопыренными крыльями. Внизу на одной русским языком: "Доблестные немецкие войска освобождают советские города и села от большевистского плена! Ваш долг помочь нам в деле освобождения вашей Родины! Бейте евреев и коммунистов, спасайте свою страну от большевистского ига!" На другой: "Весь белорусский народ включился в борьбу против красной чумы. Доблестные войска Германии с цветами встречают на улицах Белоруссии, Украины, Прибалтики! Москва добровольно отдала ключи от Кремля! Вступай в национальную Белорусскую армию, вступай в полицию и наведи порядок! Убей жида и коммуниста! Прими участие в освободительной войне!" На третьей был то ли приказ, то ли угроза: "За укрывательство и оказание помощи солдатам и офицерам Красной армии - расстрел! За укрывательство и оказание помощи коммунистам, полит работникам, красным агитаторам и активистам - расстрел! За укрывательство и помощь жидам, раненым и партизанам - расстрел! За не подчинение приказам - расстрел! За нарушение порядка - расстрел!"

Бред!

Дрозд уставился на старика и медленно смял бумагу, разорвал на мелкие клочки и развеял по ветру.

-- Сам-то читал?

-- А то? -- хмыкнул. -- Меня Воронок лично просветил. Гляди грит, дед, в оба. К те грит, поди, на заимку ни одна гнида красная приползет, так ты мне тут же скажи. Мы это отродье и загребем.

-- Вот даже как? -- криво усмехнулся Саша: не понимал он Матвея, решительно не понимал. -- А ты, значит наоборот, как раз красных в доме привечаешь.

-- Мне власть не указ. Я анархист душой, да и голова своя имеется.

-- Не боишься, что расстреляют?

-- Достань сперва.

Дрозд мучился от непонимания и не сдержался, присел перед стариком на корточки, заглядывая в глаза, спросил прямо:

-- За кого ты, отец? За себя, за нас, за них?

Матвей руки на коленях сложил, поглядывая на мужчину, губы пожевал, видно думая, стоит отвечать или нет, и все ж сказал:

-- Не поймешь.

-- А не дурак.

-- Эт я вижу. А все едино дурака. В том и везение твое. Был бы старше, идейнее, шмальнул бы я в тебя без зазрения.

Ничего себе откровенность!

-- Что так? Шутишь?

-- Куда там. Правду баю, а ты вишь, дурака, и не понял.

-- Не понял, -- признался. -- Ты ведь как отец за нами, за Леной вон. Не погнал, когда заявились, раненного еще притащил, и вдруг "шмальнул" бы. Что так и что мешает?

-- Смерть торопишь?

-- Нет. Понять хочу. Беспокоюсь, когда не понимаю.

-- Ааа!... -- старик поерзал, бороду огладил, глазами сверкнув и, бросил. -- Знать, значится, хочешь, чем дышу да кто таков из себя? Ага.

-- Хочу.

-- Обойдешси.

-- Ох, ты! Секретный такой?

-- А вот такой я, паря. Я б комуняк до упору долбил, а и немчура мне, что нож к сердцу. Вишь каку задачку жизть загогнула? И выходит, пока нечесть эта фашистска лютует, мы вроде, как и вместе. Ты знашь, чего по округе-то деится? А! То-то! Шваль всяка повылазила, режет да грабит без ума - фриц волю дал. Воронок-то за разбой втору ходку имел, здесь где-то неподалеку чего-то строил. Фриц его освободил да главой над деревней поставил. А с им дружки - волки. Микола-то, председатель, криклив был да идеен, спасу нет. Терпеть я его не мог, сука едино слово, курва! Шмальнул его Воронок и черт на него, а вот почто Агрипину, жену его да сноху - молодку с ребятенком малым - то мне не принять. И Зубка с Леськой активисткой вздернул. Тех в подполе ховали. Все едино нашли. Вытащили и вздернули. А Леська-то, дура, дите - че с ее возьмешь? Вона, как Алена - умишко еще с зернышко и то прокламациями забито. Пятнадцать годов от роду. Зубку на год и боле. Было. Тоже дурака, комсомолец, едрить его... Умирать, паря, старики должны, -- качнулся к Дрозду. -- Когда иначе - худо дело.

-- Значит ты за молодых? -- прищурился, ни грамма не веря.

-- Больно просто получается, да? Мне хватит.

-- Крутишь, батя. Что, например, власть-то нашу не любишь?

-- Че мне власть-то любить? Власть оно и есть - власть. Ты в ей, значится, раб, она те хозяин. А я не раб.

-- Так и власть наша не рабская.

-- Ой ли? -- качнул головой. -- Не буду я с тобой спорить - дурака ты есть дурака. Щеня слепой.

-- Ладно, допустим. Тогда, что ж ты не за немцев?

-- Русский я, с казачества уральского. Понял, нет?

Саша одно понял: разговаривают они как белка с кроликом - вроде язык один, а ни черта не понять.

-- Занесло ж тебя.

-- Угу. Помытарило, -- в тон ответил и молчок.

-- А хозяйка где? Платье-то с ее плеча Лене выдал?

-- Дочкино. А где она - твою власть спросить надобно.

Тут Дрозд и понял, что к чему. Нахмурился, спросил тихо:

-- Угнали?

-- А то. Говорил: сиди на заимке, чую недоброе. Не, всегда неслухом была.

И взгляд в сторону, жесткий, хищный.

-- Угнали.

Александр рядом сел, затылок потер: мать их. Мать!!

-- Всех гребли, кто с польскими паспортами, и в вагоны. "Неблагонадежная". Осьмнадцать годов девке!...


Лена через приоткрытую дверь последнее в разговоре мужчин услышала. В голове от этого сумбур образовался: деда жалко, дочь его жалко, но с другой стороны, просто так никто никого хватать и куда-то отправлять не станет. А если отправили, значит было за что... Наверное.

Ей вспомнилась Варя Шарапова, что у них в классе училась. Отец ее был комбригом. В тридцать седьмом, по осени его арестовали. Варя сама не своя ходила, но это можно было понять - невозможно было понять, в чем ее винят. А винили. Бойкотировали, учителя и то, поедом ели. Лена как могла ей помогала, за одну парту с ней села... И тоже получила - при всем классе выговаривали, словно она враг народа.

Ей очень хотелось пересесть обратно к Наде, но что-то упорно держало ее рядом с Варей, заставляя вопреки разуму идти против воли одноклассников и взрослых. Может полный благодарности взгляд Вари или ее страх, почти осязаемый, жалкий? Лена стояла на своем, упорно общалась с Шараповой, помогала с уроками, делилась пирожками на перемене, не давала задираться на нее и дразнить мальчишкам. А как-то пригласила к себе в гости.

Она помнит, как посмотрела на нее Варя, как обняла и жарко благодарила. Но отказалась.

Помнит, как ее саму пропесочивали на собрании, винили в пособничестве дочери врага народа. А на вопрос Лены: в чем же винят Варвару, ответили вовсе непонятно - в том, что она не отказалась от своего отца, врага народа, значит и она враг.

Но разве это что-то значит, кроме одного - Варя любит своего отца, верит ему, верна семье, постоянна. Разве это не те самые качества, которые отличают истинных детей своей молодой страны? Разве верность своей семье, своему отцу не говорит о том, что этот человек будет так же стойко верен своей Родине?

Получалось, что Варю винят в том, что она не предает?

Вечером Лена решилась поговорить с Игорем на эту тему. Тот хмуро слушал, но не перебивал. И долго молчал, прежде чем ответить. А ответил так, что она еще больше запуталась:

"Есть вещи, которые нужно просто делать, не вдаваясь в рассуждения. Глупо идти против коллектива, тем более против взрослых. С Варей ты больше не дружишь".

Он не сказал, он фактически приказал. Впервые. И впервые Лена не послушалась.

Правда дружба с Варей закончилась сама. Буквально через два дня после Лениного разговора с Игорем, Шарапова не пришла в школу. Санина сходила к ней домой, но никто не открыл, а соседи повели себя очень странно - просто захлопывали перед ней двери, только услышав фамилию девочки.

Тогда все это как-то быстро забылось, отошло на второй план, а сейчас отчего-то вспомнилось и навалилось виной и непонятным стыдом.

А еще в голове возникли кощунственные вопросы: так ли права всегда и во всем власть Советская?

Девушка передернула плечами, гоня прочь эти мысли, и, услышав стон за занавеской, пошла к раненному. Дичась заглянула, боясь опять увидеть его наготу, но он был укрыт по грудь. И смотрел на Лену, словно, на она призрак:

-- Вы.. кто? -- легкий акцент был типичен для прибалтийцев. Они часто бывали у них дома, неспешные, улыбчивые и рассудительные, что ей очень нравилось, а акцент, признаться даже забавлял. А сейчас Лена еще знала, что ее родители тоже латыши, и ей представилось, что папа говорит так же. Улыбка сама наползла на губы:

-- Я Ле.. Пчела! Вам лучше?

-- Мне? - мужчина попытался сесть, простынь поползла с груди, пугая девушку, и она поспешила уложить раненного обратно.

-- Вам рано вставать. Лежите, -- заявила строго. Мужчина нахмурил брови и хлопнул белесыми ресничками, видно пытался понять, кто эта пигалица, что распоряжается, как командарм.

-- Я вас не знаю... Где Валя?... -- огляделся и вовсе стал мрачным. Затих.

-- Вы в безопасности, -- заверила девушка. Но, судя по настороженному взгляду, мужчину ее заявление не успокоило.

-- Вы одна? -- спросил напряженным голосом.

-- Нет. Со мной лейтенант Дроздов и дед Матвей.

Сказала и осеклась: странно звучит. И мужчине видно странным показалось - бровь выгнул, вопросительно воззрившись на девушку.

-- Мы неместные, а дедушка Матвей - местный. Полищук. Он так себя называет. Потому что эти места называют - Полесье, а тех, кто здесь живет - Полищуками.

-- Угу? -- не понял раненный.

-- Немцев нет. Здесь, -- заверила опять.

-- Здесь - в хате?

-- Да. И вокруг. Мы на заимке. Дальше топь, лес.

-- Лес, -- кивнул, и закрыл глаза. Скулы белыми стали.

Ему вспомнился обстрел, вспомнилось, как снаряды попадали в лежачих раненых и взрывали живые тела, раскидывая землю, кровь, мясо и кости. Как ухало и визжало, закладывая уши, как кричали те, кто не мог уйти от обстрела, как металась медсестра и была придавлена сваленной взрывом сосной. Как он пытался помочь раненому, прыгающему на одной ноге, и вывести хоть его... И как их разметало...

-- Позови лейтенанта, -- попросил глухо.

Понятно, этот тоже не хочет с ней разговаривать - кто она такая?

Лена вышла на крыльцо, глянула хмуро на Сашу:

-- Раненный очнулся, тебя зовет.

Лейтенант молча снял непросохшее обмундирование с веревки, оделся, застегнулся и пошел к военврачу.

-- Лейтенант Дроздов, Забайкальский военный округ, -- представился, как положено по форме.

-- Военврач третьего ранга, майор Вспалевский, десятая армия, Западный военный округ, -- глухо отрапортовал в ответ мужчина. -- Давай сразу на "ты", смотрю в одном положении, так что, не до субординации. Доложи обстановку, лейтенант, и кратко - каким боком ты из Забайкалья здесь оказался.

-- Паршивая обстановка, товарищ майор, -- кивнул. -- Сведений никаких нет. Знаю только, что вокруг немцы. Мы с другом, лейтенантом Саниным, получили отпуск, ехали в Брест. Ближе к утру, примерно в 4, 4.20 двадцать второго июня состав подвергся массированной бомбандировке. Пробирались к своим. По дороге к нам присоединились бойцы из разрозненных частей, пленные, которых удалось отбить. Дней девять назад при переходе через поле опять попали под авианалет. От группы остался я и девушка, которая ехала с нами в поезде.

И вздохнул, не сдержался:

-- Сегодня мы должны были быть в части, -- закончил глухо.

-- Ясно.

-- Можно спросить?

-- Да.

-- Как вы оказались в том лесу?

-- Имеешь право, -- согласился. -- Раненые, лейтенант. Мое дело лечить.. но, -- и смолк, закрыл глаза. Минут пять тишина стояла, потом раненный вновь заговорил. -- Утюжили беспрестанно. Батальон семь атак отбил, а потом... нечем и некому отбивать было. Все легли. Политрук застрелился. Замкомбрига убит, комбриг - убит. Я пытался эвакуировать раненных. Фашисты били прямо по машинам. Мы начали оттаскивать бойцов к деревне. Ее накрыло. Прямые попадания. Дома в щепки, людей ... Попал в плен. Бежал. В лесу нашел раненных. Помогал медсестре Валентине Самойленко, а она мне... Медикаментов нет, еды нет, питья нет... Умирали, как мухи...Потом немцы окружили рощу и устроили артобстрел.

Мужчины помолчали. Лейтенант подошел ближе и, не спрашивая сел напротив капитана, вперив в него тяжелый взгляд. Рассказ о расстреле раненных будоражила кровь и будил злость. А еще вину и непонимание - почему они не вышли на своих? Не помогли? Какой леший кружил их по лесам так, что они фактически никого не видели, ничего не знали?.... А в это время гибли солдаты, целыми батальонами ложились!

И Коля мертв, и ребята.

А он жив...

-- Что думаете делать, товарищ майор?

-- Есть предложения?

-- Есть, -- посмотрел ему в глаза так, что и слов не понадобилось. -- И оружие есть.

Вспалевский кивнул и закрыл глаза:

-- Меня Ян зовут, -- прошептал.

-- Александр.

-- А девушку Пчела, -- слабо улыбнулся раненный.

-- Вообще-то ее Лена зовут.

Но Ян уже спал.


Лена слышала каждое слово, стоя за занавеской, и не могла пошевелиться. Картина умирающих от снарядов и пуль раненых стояла перед глазами, словно она сама там побывала. В купе с "погибли все, кроме меня и девушки" - это было невыносимо.

Дрозд вышел и первую кого увидел, отогнув занавеску, прижавшуюся к стене девушку.

Она смотрела на него огромными темными от гнева и непонятного упрямства глазами. Лейтенант даже опешил: что ей опять в голову пришло?

-- Коля не погиб, Коля жив! Понял?! -- прошипела с яростью.

Дрозд настолько растерялся, что перечить не смог, кивнул автоматически: понял и, пошел от греха во двор. У порога только чуть очнулся, бросил двери толкнув:

-- Раненного хоть напои да накорми.

Лена лишь осела у стола.


## Глава 11


Ян постепенно приходил в себя и много рассказывал. Правда скупо, сухо, словно заставляя себя беседовать с девушкой. Он говорил, как сражались бойцы, из всех сил удерживая высотку. Как немец давил их танками и утюжил бомбардировками. Как у красноармейцев не было уже патронов и они шли в штыковую, на верную смерть, совсем еще мальчишки, апрельский призыв.

Как горели села. Как немецкая авиация кучно ложила бомбы на жилые дома, превращая деревни в руины.

Как отходили. Как на дороге лежали убитые лошади, разбитые телеги с беженцами, трупы убитых. Как у воронки увидели убитую женщину, прикрывшую собой девочку. А та доходила - осколком ей ноги оторвало. Ничего нельзя было сделать, ничего. Сержант, пожилой мужчина, долго стоял над ней и достал пистолет. Застрелил ее, прекратив мученье, и ушел в другую сторону. Больше его никто не видел...

Как пленных гнали по дорогам босыми и голодными. Как стреляли перед строем политруков и офицеров. Как их выдавали свои же из тех, кто оказался слаб и не выдерживал, ломался, сдавался...

Наверное, Лена сошла с ума. Впрочем, в те дни всем и все казалось вывернутым, не только ей. Словно лавина кошмаров обваливалась, неся одни скверные вести за другими, наполняя жизнь какими-то нереальными, если вдуматься, вещами. Впрочем, и жизнь сама, казалась ненормальной, более похожей на существование неизвестно зачем.

Внутри нее и вокруг все рушилось и падало прахом, превращаясь в тлен, пыль. Ценности, понятные всем, ценности и принципы, в которых она жила, которые считала незыблемыми: вера, надежда, светлые чувства, радость - все куда-то ушло, кануло. И можно было тешить себя надеждой - заблудилось и только, но даже в это не верилось.

В один из дней, когда раненый начал ходить, а лейтенант не ушел, как обычно на ночь, Лена нашла схрон оружия. Не красиво было подглядывать, ее не учили этому, но видно пороки были заложены в ней и вылезли под воздействием стресса сами. Она поражалась тому, как запросто стала подслушивать, подглядывать, пытаться анализировать каждую мелочь. Но самое поразительное было в том, что она не чувствовала вины за то, что творила. Наоборот, считала правильным быть в курсе того, что знают дед Матвей, Дрозд, Янек.

Что-то незнакомое, то о чем она даже не подозревала в себе, и будь иной жизнь, возможно вовсе бы не узнала, начало расти и крепнуть. Это "что-то" было выше и сильнее ее и диктовало свое, вне доводов рассудка, воспитания, привычных понятий. Оно шокировало и в то же время казалось единственно верным и правильным. В его власти она ничего не боялась и ни о чем не думала. Она просто знала, видела цель, все остальное переставало существовать.

Может быть, это звалось отчаяньем, может, безумием, а может, в ней просыпался зверь, но не тот предок - обезьянка, из которой труд по теории Дарвина превратил ее уже в человека, а скорее кто-то другой, хищный, не знающий ни жалости, ни понимания, живущий только на инстинктах. А инстинкт был прост - убить. Любыми средствами, любой ценой убить фашиста. Одного, еще лучше десять, двадцать.

Вечером Лена взяла автомат и пошла в лес, искать ту деревню, в которой, какой-то Воронок, рецидивист и убийца, вешает и стреляет людей. И фашистов, которые убили Надю, Васечкина, "тетю Клаву", Голушко, Стрельникова. Тех, кто расстрелял раненых, превратив их в живые мишени, тех, кто мучил пленных и убил ту женщину с грудным ребенком, на которую они наткнулись в деревне...

Она не могла с этим жить, просто сидеть в избе и слушать майора, видеть Сашу, коней, лес, слышать эту тишину, осознавать видимость покоя и благополучия, в то время как точно знала - это мыльный пузырь. Нет ничего хорошего и быть не может, потому что Красная армия отступила, и теперь вокруг хозяйничает враг и позволяет хозяйничать врагам.

И она шла, не ведая, куда и точно знала, что придет. И точно знала - убьет. Пусть хоть одним врагом, но будет меньше. Пусть хоть она умрет, но будет знать, что не зря. Она должна что-то делать, просто обязана.

Только к утру она вышла на дорогу и к полю, покрытому густым туманом, стелящимся понизу. Из него, как островки, далеко впереди виднелись крыши домов. Было очень тихо и еще сумрачно. И очень странно было слушать эту тишину и видеть вполне мирную деревню, лес слева и справа, поле, обычную проселочную дорогу. Казалось, войны нет, казалось, Лена попала в какой-то кошмар и все плутала, не имея возможности выйти, а тут вдруг вышла, все кончено, возможно, вовсе ничего не было. Ведь вот она, обычная девчонка в обычном платье чуть ниже колен, в платочке, как деревенская - и деревня вот она... только вот автомат, каким-то образом вышел из кошмара вместе с ней, то ли напоминая, то ли предостерегая.

Лена поправила лямку на плече и пошла в туман, напрямки к деревне, по густой траве, мокрой от росы. Здесь и пахло-то травой - не порохом, не трупами, ни кровью и смертью - медуницей, ромашкой, васильками.

На какое-то мгновение девушке показалось, что она вернулась в прошлое, в то лето, когда Игорь устроил их с Надей в деревню. И каждое утро, вот в таком же густом тумане, она бежала на речку, закаляя волю. Ныряла в теплую, как парное молоко воду, и плыла в туман. Воображение же плыло далеко впереди нее и рисовало то необитаемый остров, на который она наткнется, то лодку с заблудившимися рыбаками, которых обязательно спасет, безошибочно указав дорогу.

Но понятно, никого она не спасала, никакого необитаемого острова не находила. И бежала домой. Надя к тому времени уже приготовила завтрак: пышные ватрушки с творогом, шаньги с картошкой, а еще обязательно подогревала молоко, так что тонкая паутинка пенки покрывала его.

Лена подошла к крайней избе и, на миг ей показалось, что за воротами ее ждет Наденька, все с той же умиротворяющей, мудрой улыбкой, в том же переднике с голубыми цветочками на светлом домашнем платье. И обязательный в ее руке будет стакан подогретого молока с пенкой ...

Девушка толкнула калитку и вошла во двор.

У крыльца молодая женщина переливала молоко из одного ведра в другое, но, завидев гостью, замерла. Потом медленно поставила ведро на ступеньку и так же медленно вытерла руки о передник. Взгляд был странным: грозным и жалостливым одновременно.

-- Тебе кого? -- спросила тихо.

-- Немцы в деревне есть? -- выдохнула Лена. Женщина с минуту молчала, изучая ее и, поманила рукой. Девушка подумала, что та не хочет громко говорить, поэтому подзывает, чтобы шепнуть и, пошла, не думая о подвохе.

-- Ты откуда? -- спросила женщина. Лена нахмурилась: разве о том речь шла? А пока думала, женщина схватила ее за руку, да так крепко и ловко, что Лена сообразить не успела, увернуться.

Миг какой-то и девушка оказалась без автомата и буквально затолкнута в сенки, а там в какой-то закуток с шайками, ведрами, старыми банными вениками. Схлопала дверь.

Лена ринулась на препятствие, заколотила кулаками. Хоть бы что.

Огляделась в поисках лазейки - ничего, даже махонького окошечка нет, и темно, как в кладовке их Московской квартиры.

Как же она попалась-то? Прав был Дрозд!...

Нет, не прав!

Нет!

Что же теперь будет?

Она выберется!

Сердце гулко колотилось в груди и в голове помутилось от страха и понимания, что она сама пришла в западню и в любой момент хозяйка сдаст ее полицаям, а те расстреляют без всякой волокиты. Вот так бездарно, глупо она умрет и ничем не поможет ни своей Родине, ни Красной армии.

Лена прижалась спиной к двери, чтобы не упасть от головокружения и звона в ушах, что проявился вместе со слабостью слишком резко и не ко времени. Прочь!

И начала монотонно пинать пяткой дверь, глядя перед собой и ничего не видя.

Одна нога устала, второй пинать стала, а толку ноль.

Девушка осела без сил и замерла, жалея, что уродилась такой глупой, бесполезной. И умрет, как родилась - глупо и бездарно. Вспомнилось, как совсем недавно хотелось, чтобы ею гордились, но сейчас отчего-то это показалось совсем мелким, неважным, даже эгоистичным. А вот то, что она не отомстила за ребят, казалось не просто провалом - превращало ее в ничтожество.

Она не знала сколько сидит в темноте в этой коморке, и даже не заметила, как задремала, перейдя к другой стене, в угол, устав жалеть о своей бесцельно потраченной жизни, бояться смерти. Она тоже как -то быстро стала далекой и совсем не страшной. Несправедливой и жестокой, не больше. И с ней, как и с тем, что творилось вокруг, Лена ничего не могла сделать.

Ей снился Коля. Он улыбался ей и гладил по щеке, и его глаза говорили ей больше, чем могли сказать слова. "Скоро увидимся", -- прошептала она ему. Сердце сжалось от боли за него, от понимания, что он погиб, а она пока живая не сможет смириться с его смертью. Николай покачал головой и осторожно коснулся ее губ...

Дверь скрипнула так, что Лене показалось, обвалился потолок. В глаза ударил свет и она прикрыла их рукой. В коморку прошла та самая женщина, села напротив на лавку, рассматривая девушку и протянула миску с картошкой и салом. Запах еды дразнил и манил, но как взять непонятно от кого? А если это враг? Ведь зачем-то она ее заперла, автомат отобрала.

Лена качнула головой, посмотрела на нее непримиримо, неприязненно.

Женщина просто поставила миску рядом на перевернутый ушат.

-- Ешь. Вижу же, голодная.

-- Нет. Зачем вы меня держите?

-- Чтоб беды не натворила.

-- Отпустите меня и отдайте автомат!

-- Нет, и не кричи, контуженная. В деревне немцев полно, прознает кто, солдатне отдадут и будет тебе... автомат.

Лена побелела от страха. Помолчала и выдала хрипло:

-- Я не контуженная.

Женщина вздохнула, с печалью поглядывая на нее:

-- А то оно не видно. Зовут-то тебя как, не контуженная?

-- Пчела.

Женщина опять вздохнула, головой качнула:

-- Ой, девка... Годов-то тебе сколь?

-- Все мои.

-- Дите, -- протянула женщина. -- Если что, будешь будто племяшка моя, Олеська Яцик с Жлобинки. Поняла?

Лена моргнула.

-- Зачем? Вы меня не отдадите в полицию?

-- Зовут меня Ганя. У меня поживешь. Отойдешь да отъешься, -- постановила, поднимаясь. -- Глядишь, еще какое-то время протянешь, а не сгинешь от пули или вон, от ласки солдатской.

И ушла, а дверь не закрыла.

Лена долго сидела, соображая, что же произошло, а взгляд все в миску с пищей упирался. И не выдержала, плюнула на разгадку, схватила посудину и давай жадно есть.

Потом только, последние крохи подобрав, спохватилась - что ж она, как бродяжка какая, как бесстыдница - на полу ест, да еще, наверное, последнее.

Спасибо хоть сказать надо...

Вышла бочком, дичась и миску к себе прижимая. В комнату заглянула - женщина за столом напротив печки сидела, а на столе кружка молока и кувшин, до краев им полный.

-- Садись, -- кивнула ей Ганя, будто ждала.

Лена перечить не стала, села, миску поставила и взгляд в нее. Стыдно:

-- Спасибо, -- сказала глухо.

-- Ну и ладно, -- отставила пустую посудину женщина, кружку девушке подвинула. -- Пей.

Девушка потянулась к молоку и рука дрогнула от увиденного - по верху плавала рябь пенки...

Лена опустила руку и сжала зубы, чтобы не расплакаться. Минута и поняла - хочется плакать, а не может. То ли слез нет, то ли сил.

-- Отдай автомат, -- попросила.

Женщина смотрела на нее и молчала.

-- Пожалуйста.

-- Нет. Все равно стрелять не умеешь.

-- Умею. У меня отлично было по стрельбе.

-- Училась? В школе?

-- Да.

-- Сама-то откуда? Городская?

-- Из Москвы.

-- Ух, ты. Отец, поди, командир?

-- Врач.

-- Мать?

-- Погибла. Давно. Я маленькая была.

-- Вот и у меня, маманя померла. Год как, -- вздохнула. -- Я все горевала, а сейчас думаю - к лучшему. Не видит хоть, что творится. Ты вот что, кто заявится, выспрашивать будет - молчи, слова не молви. Говор у тебя не нашенский, городской. Услыхают, сразу поймут, что дело нечисто, и будет нам обоим. А у меня детей трое.

-- Я уйду.

-- Останешься. Жить будешь. Надо.

Дверь входная хлопнула и женщины вздрогнули, переглянулись с испугом.

-- Молчи, -- одними губами приказала Ганя и Лена сжалась, послушно кивнув.

-- Ганечка! -- пропел появившийся в проеме высокий молодой мужчина в черной форме, с повязкой на рукаве. Лена только свастику на ней увидела, побледнела от злости и взгляд отвела, чтобы ярость ее мужчина не заметил. А тот оперся руками на косяки, так что винтовка на локте повисла. Оглядел сидевших за столом, взгляд острый в незнакомку вперил:

-- Это кто ж у нас такая? Чего не видел? -- вальяжно прошел к столу, плюхнулся на лавку, сдвинув форменную фуражку на затылок.

Ганя расцвела улыбкой, преобразившись в миг, засуетилась. На стол принялась метать да болтать, игриво на полицая поглядывая:

-- Так это ж племяшка моя. Олеська, Яцека дочка! С Жлобинки принеслась, дурная. Теть Ганя, говорит, дом -то разбомбили, куда мне теперь? А чего? Чай родные!

-- Да? -- качнулся к девушке мужчина, огурец в рот сунул. Оглядел и подмигнул. -- Чего невеселая?

-- Контуженная, -- отмахнулась Ганя и выставила бутыль самогона на стол, легла почти грудью, то ли нечаянно, то ли специально свои достоинства выставив. Лена была поражена, как быстро уставшая, строгая и печальная женщина превратилась в какую-то профурсетку, кокотку, отвратительную и глупую.

-- Ага? -- гоготнул полицай и огладил ей грудь. Лене вовсе не по себе стало, к лавке как приморозило и взгляд убивал обоих. Хорошо заняты друг другом были - не обратили на нее внимания.

-- Слышь, -- оглаживая женщину и улыбаясь ей в лицо, пропел мужчина. -- А чего-то племяшка твоя на тебя вовсе не похожая.

-- Да ну тя, Федя! -- делано обиделась Ганя. Отодвинулась тут же. -- Скажешь тоже.

-- Ладно, ладно, -- сгреб ее мужчина, к себе на колени усадил. -- Давай выпьем что ли? Мне вишь, форму какую выдали?

-- То дело! Выпьем! -- опять заулыбалась женщина. Разлила по кружкам.

-- Чего две? Племяшке давай.

-- Мала еще! -- отрезала сурово женщина и взглядом Лене показала: уйди. Та встала, а выйти из-за стола мужчина не дал, обратно пихнул.

-- Ни хрена! Пусть со мной выпьет!

-- Нет, Федя!

-- Да! -- зажал руками Лену, к губам кружку поднес, заставляя пить. Девушка задохнулась от противной ядреной жидкости. Федор ей внутрь вливал, а оно обратно шло. И вышло прямо на стол. Лена выскочила, а мужчина заржал.

Девушка во двор выбежала, трясясь от омерзения и тошноты. В бочке с водой в огороде умылась. Рот прополоскала и плечи, которые поганый полицай обнимал. А все едино вся горела и тряслась. Взгляд вокруг шарил, надеясь схрон найти, в котором автомат спрятан. Так бы и дала очередь по этому подонку!

И Ганя тоже! Как она может этого скота привечать?!

Все закутки во дворе обшарила, в сарае. В дом вернулась, там искать принялась, в сенках. Не нашла. В комнату заглянула и застыла на секунду - Ганя лежала на столе лицом вниз с задранной юбкой, а сзади стоял полицай и...

Лену затошнило. Она вылетела во двор и освободила желудок.

В голове поплыло, мутно стало. Еле до бочки доковыляла, умылась опять и так и осталась стоять, держаясь за ее края. Смотрела на свое отражение в темной глади воды и не узнавала себя.

Постояла, давая пять минут передышки и поняла, что не может здесь больше оставаться. Иначе пойдет и просто прирежет полицая... и Ганю!

-- Тварь, -- прошептала в никуда.

Трое детей. И муж наверное. И наверняка в Красной армии. Сейчас бой принимает, немца бьет, а его жена с врагом!... А может, убит уже муж Гани, лежит где-нибудь в поле или в лесу, и никогда не узнает, как его жена его "верно" ждала. Как предавала!

-- Тварь...

Трое детей...

Лена шатаясь пошла из ворот, а за ними фрицы. Один дородный, с гоготом гусей по улице ловит. Рукава засучены, волосы белые, растрепанные, а рожа красная, наевшаяся. Слева трое стояли, автоматы на шее висят. Наблюдают за товарищем, смеются, лопочут ему:

-- Ганс, слева заходи! Тот жирнее!

-- Ганс, ты пугаешь птицу!

Вверху улицы мотоцикл застрекотал.

Лена бочком мимо ограды в сторону поля пошла. Немцы ее приметили, зацокали. Один поманил и, девушка рванула прочь. В спину смех, улюлюканье понеслось, очередь раздалась, но видно в небо палили, пугали себе на радость.

Лена в поле выбежала, а за ней стрекот мотоциклов. Немцы в одном исподнем с автоматами и давай кружить, вверх стрелять, развлекаясь загоном девчонки. Та металась, сердце в макушке билось, а перед глазами пелена в которой хохочущие рожи, автоматы вверх и белые пятна нижних мужских рубах. А фрицы мяли колесами мотоциклов траву и сужали круг, вокруг дичи.

В какой-то момент девушке показалось, схватят, и только представилось, что рука этих гадов коснется ее, Лену замутило, в глазах темно стало. Если только случится - ей не отмыться - только кожу снимать, не иначе. Она то ли запнулась, то ли ноги подкосились - рухнула в траву и потеряла сознание.

И не видела, как немцы уехали. Не интересно им стало. Другую дичь нашли - пастушка на краю опушки приметили. Его гонять начали.


Она очнулась ближе к ночи и все лежала, глядя в небо, не понимая, живая или мертвая.


Саша был в панике, хоть и всеми силами пытался не выдавать свое состояние.

-- Явится - убью! -- прошипел в темнеющее небо и дрогнул от мысли, что Лена может больше никогда не появится. Что ее могли убить, она могла утонуть в болоте, заблудиться, напороться на полицаев или немцев, просто голодной до баб солдатни.

От этих мыслей ему хотелось выть, хотелось схватить автомат и разрядить его в первую попавшуюся колонну фрицев, или в небо, это чертово небо!

-- Глупая девчонка!

Как она могла уйти, никому ничего не сказав?!

Зачем?! Куда?!

-- Контузило дите, -- заметил дед Матвей, дымя "козьей ножкой". Он и майор сидели на завалинке и смотрели на лейтенанта так, словно знали больше него, словно видели, что-то скрытое от него, но не от них.

Мужчина невольно застонал, сжав кулаки: как она могла?

А он, дурак?

Была рядом и он был уверен, что выполняет клятву другу и только, что обязан, что это его долг. А исчезла и понял, что Лена для него стала многим больше, чем долг даже другу. Она связь с прошлым, как само прошлое - наивное, понятное, чистое. И пока оно рядом, кажется, все еще будет, все еще исправимо, все возможно. А нет и, словно под дых дали, душу вынули и почвы под ногами лишили.

И подумать - не фашисты - малолетка безголовая!

-- Сядь, Саша, -- предложил Янек. Мужчина хлопнулся меж ним и стариком на завалинку и, приняв от Матвея самокрутку, жадно затянулся. Руки ходуном ходили и в горле першило.

-- Нравится? -- спросил майор. Саша не сразу понял, о чем речь - голос у того спокойный, словно речь о пейзаже вокруг идет.

Покосился, понял по острому взгляду и головой мотнул:

-- Другу очень нравилась. Погиб. Я клятву ему дал сберечь.

Матвей и Янек переглянулись. В глазах старика мелькнула понимающая усмешка.

-- Вернется, -- заверил майор.

-- Малохольные везучие, -- поддакнул Матвей.

Дрозд зубы сжал до скрипа:

-- Убью!

И убил бы.

Лена к полудню только явилась. К тому времени Саша сам себя потерял. За сутки всю округу оббегал, чего только не передумал и, взять где не знал.

Сидел курил, всю махорку у деда изведя, и подрагивал себя коря.

А тут как раз девушка к дому подходит, вид такой, словно танками ее гнали.

Дрозда сорвало с места, кинулся к ней, схватил за грудки и затряс шипя в лицо:

-- Ты что же делаешь?!! Если ты еще раз!!... Где ты была?!! -- лицо перекосило от переизбытка чувств, и слова не слетали - выплевывались, а взгляд жадно шарил по серому лицу: живая? Не ранена?

И вдруг обнял. Прижал к себе так крепко, что Лена задохнулась. Но не оттолкнула - чувствовала, что не себе он из-за нее, волновался. Да и нужны ей были объятья лейтенанта, вот такие крепкие, чтобы тепло его чувствовать, понимать что живой, свой, не гад. А значит, есть еще люди. Стоит мир.

Так и стояли, он ее обнимал и зубы сжимал, щурился, задохнувшись от накативших эмоций, от пережитого страха за дурную голову, от счастья, что само нахлынуло, когда Лена явилась. Только почувствовал тепло ее живого тела, дыхание ему в плечо и ничего вроде больше не надо - все есть.

Она же молчала, мысленно плача о том, кто никогда ее вот так не обнимет, никогда не встретит, не будет волноваться, не сможет услышать ее.

И стало до безумия жалко одного:

-- Я автомат потеряла.

Саша зажмурился, уткнулся носом и губами ей в макушку: глупенькая, какая же ты еще глупенькая, Леночка...

Ян отвел взгляд и уставился в небо, на плывущие как ни в чем не бывало облака. И улыбнулся - а жизнь-то продолжается несмотря ни на что.


## Глава 12


Николай хмуро изучал пожилого усатого мужчину в линялом халате, исподнем и загипсованной рукой, выставленной в его сторону. Кто такой? Что смотрит?

-- Очнулся, браток? -- улыбнулся мужчина. Лицо, испещренное морщинами, бронзовое от загара стало светлей от улыбки. -- Это хорошо. Значит, на поправку пойдешь. Пора уж. Две недели почитай куралесил.

Из-за его плеча появился еще один мужчина, молодой, но в точно таком же виде - исподнем и халате.

-- Пить, есть хочешь?

Коля закашлялся, огляделся. До него стало доходить, что он в госпитале.

-- Давно я?... -- прокаркал и сам своему голосу поразился. Смолк.

-- Две недели, говорю же, -- охотно повторил пожилой. -- Мы часом уж думали, не жилец. Метался. Все Лену звал. Жена?

Санин задохнулся, от воспоминаний душу скрутило, так, что лицо посерело и взгляд пустым стал, больным.

-- Жена, -- прошептал с тоской и застонал, глаза закрыл: могла бы быть женой. Стала бы как выросла... Да не вырастит уже, не станет женой ни ему, ни кому другому.

Пусть хоть в памяти женой будет, хоть в памяти еще поживет.

-- Жена, -- повторил твердо. Рукой глаза накрыл, пальцы сами в кулак сжались.

Мужчины переглянулись, подумав об одном: видно погибла вот лейтенанта и крутит.

-- Беда, -- вздохнул пожилой. И на молодого покосился.

Тот понял, кивнул:

-- Сбегаю.

Хромая поковылял из палаты.

-- Сейчас спиртику Вася принесет, помянем, лейтенант.

Николая скрутило до воя. Рванул от душевной боли и ... потерял сознание.


Он лежал и смотрел на мужчин. Молодой разливал спирт по мензуркам, заметил взгляд Николая и кивнул на него пожилому, что спиной к лейтенанту сидел. Еще двое мужчин - близнецов, почти зеркально отражающих друг друга даже в ранениях, дружно привстали, переглянулись и подошли к Николаю. Вдвоем приподняли его, помогли сесть, сунули в руку мензурку со спиртом и банку тушенки с ножом в другую вложили.

-- Лейтенант Холерин. Володя, -- представился тот, у которого правая рука на косынке была подвешена.

-- Холерин Иван. Лейтенант, -- сказал второй, у которого левая рука точно так же была подвешена на повязке через шею.

-- Басаев. Георгий Фомич, -- чуть не поклонился Санину пожилой, зажав в кулаке мензурку со спиртом.

-- Старлей Лазарев Лазарь Иванович, -- улыбнулся молодой.

-- Лейтенант Санин. Николай, -- глухо представился Коля.

-- Ну и за знакомство, -- кивнул Басаев.

-- За живых и мертвых, чтоб не напрасно первые жили, а вторые погибли, -- перебил его Володя Холерин. Мужчины помрачнели и молча выпили.

Коля же долго смотрел в прозрачную жидкость, но что хотел увидеть сам не понимал. И вот выпил, зажмурился от проступивших в глазах слез, но от крепости ли принятого?

Спичка щелкнула, табаком запахло.

-- Куришь? -- глянул на него Лазарев. Санин кивнул и получил в губы папироску. Самую настоящую "казбечину". Голову повело, в груди тепло стало.

-- Ничего, лейтенант, -- затянулся и Георгий Фомич. -- Живы будем - рассчитаемся с фашистом.

-- За каждый час, что он на нашей земле провел, -- глядя перед собой остекленевшими глазами, зло процедил Владимир.

-- За каждого убитого, -- добавил его брат.

-- Быстрей бы выписали. Рвать буду сук! -- зло выплюнул Лазарь.


Через три дня его выписали. К тому времени Санин стал подниматься, понемногу возвращаясь к жизни. Только все равно себя мертвым ощущал: не чувствовал вкуса пищи, не чувствовал боли от уколов, при перевязке, не понимал лейтенантов - близнецов, что увивались за медсестричками и могли шутить. Он даже не узнал себя, когда глянул в осколок зеркала, чтобы побриться - на него смотрел чужими глазами чужой, незнакомый мужчина лет сорока. У этого мужчины был страшный в своей пустоте взгляд и глаза от этого казались черными. А еще у него было два свежих, еще красных шрама - один глубокой бороздой шел почти через всю правую щеку, второй, значительно меньше, поверхностный, от брови к виску.

Коля долго рассматривал их и понял - метки. Над бровью за друга, на щеке за подругу.

И понял - он жив лишь за одним - чтобы умереть. Погибнуть в бою, погибнуть как солдат, честно, с оружием в руке и оплаченным счетом за те жизни, которые забрал фашист. Погибнуть не убегая - заставляя бежать врага.

Ему хватит стыда и вины за те первые дни войны.


Как только чуть окреп, начал просится на фронт и в двадцатых числах августа его выписали и направили на Западный фронт в двадцать вторую армию.


По всему фронту шли ожесточенный бои, канонада не смолкала ни на минуту и разносилась по округе, была слышна на много километров вперед.

На станции, куда он прибыл, стояла суматоха: грузили раненых, сгружали боеприпасы, прыгали из вагонов на землю бойцы пополнения.

Санин спрашивал штаб нужной ему части, но от него кто отмахивался, кто не мог сказать ничего вразумительного. Полки, как оказалось, стояли то здесь, то там, дислокация менялась чуть не каждый час и никто не мог сказать, где же точно полк, к которому прикомандирован лейтенант. На счастье Николай наткнулся на майора из своей части. Тот выслушал, проверил документы и бросил:

-- Принимай пополнение и двигай в сторону Торопца. Сержант Калуга?! -- крикнул в толпу. Из нее вынырнул худющий высокий мужчина в потрепанном виде и вытянулся. -- Поможешь лейтенанту. Давай родной, не стой! Двенадцатый состав, на втором пути! Бегом!

А где этот Торопец, черт его знает.

Делать нечего, Санин принял новобранцев.

Построенный сержантом Калуга взвод выглядел жалко. У трети вместо сапог ботинки, большая часть видно впервые надела форму и гимнастерки пузырились из-под ремней, ремни болтались. Кто-то вытянулся в струнку, кто сгорбился, переминался с ноги на ногу. Винтовки кто-то в руке держал, кто-то за спину повесил.

Николай хмуро разглядывал свое "счастье" и понимал, что большинство ляжет в первом же бою, а бой может случиться уже через час.

-- Где ж таких набрали, -- поморщился.

-- Так полит бойцы. По призыву партии, -- услужливо пояснил сержант. -- У нас от взвода-то я да Мишанин остались. Он боеприпасы-то сгрузил уже, товарищ лейтенант. Может оно и двинулись уже, а? -- поправил пилотку.

-- Двинулись, -- подавил вздох. -- Командуй.

-- Взвод! Налево! Шагом марш!

Часа не прошли, некоторые хромать начали.

-- Взвод, стой! -- рявкнул лейтенант, не выдержав. Подошел к самому хромому. -- Фамилия!

-- Рядовой Салюстов! -- вытянулся молодой мужчина, может одних лет с Николаем.

-- Ноги натер?

-- Так точно, -- потерял свою бравость солдат. Санин понял, что уже к передовой взвод дойдет небоеспособным. Если на ступнях мозоли, то боец из такого солдата, что из повара генерал.

-- Взвод сесть! Разуться! Перемотать портянки! Две минуты!

Суров, -- переглянулись бойцы. Плюхнулись прямо в пыль у дороги, начали разуваться. Санин прошел мимо каждого и выяснил, что многие попросту не знают, как правильно портянки применять. Наматывали как придется, с буграми, складками - как тут не натрешь ступни.

-- Сержант, -- подозвал Калугу. -- Обучить! -- ткнул в особо нерадивого рядового. И встал над спокойно сидящим в сапогах. Чуть тронутые сединой виски, лицо бесхитростное, а взгляд беззаботный и, травинка в зубах. Она лейтенанта и разозлила.

-- Почему не разулись?

-- А то мэнэ нэ трэба.

-- Разуться! -- приказал Санин.

Рядовой вздохнул, осуждающе глянув на командира и, выказал ноги, ладно обмотанные полотном.

-- Фамилия.

-- Дак Тимощенко...

-- Рядовой!

-- Ну и рядовой. Тимощенко...

-- Обучите бойцов наматывать портянки. Всех! Это приказ, ясно?!

-- Так точно, -- вытянулось лицо мужчины.

-- Если увижу хромого во взводе - спрошу с вас! Взвод, встать!! Ша-агом марш!!


Они шли прямо к грохоту орудий, и вою мессеров. И прямо с марша вошли в бой.

-- Немцы вошли в стык, рвут оборону. Твоя задача, лейтенант, сдержать натиск противника вот здесь, -- махнул в сторону рощицы и поля капитан. -- Ни шагу назад! Ты меня понял?! Ни шагу! Бегом окапываться!

-- Понял!

И бегом по окопам с взводом необстрелянных разгильдяев в чисто поле.

Слева, справа ухало так, что в ушах звенело, мессеры кружили как голодные вороны и долбили высотку. Как на ней закрепляться в такой обстановке? Взвод залег по краю рощи, чтобы не быть доступными мишенями для мессеров, и начал спешно работать саперными лопатами. Да смысл?

Коля огляделся - они здесь, как на ладони, боеприпасов с гулькин нос. А впереди гуд стоит - видно танки идут.

-- Сержант! Гранаты раздать всем! Бегом! -- натянул каску, пробежал по линии дислокации. -- Резвей окапываемся, глубже!! Это что за яма?! Рядовой?! -- рявкнул на мужчину, что себе в земле подобие углубления в тазу вырыл. -- Ты, какое место здесь прятать собрался?!! Задницу?!!

И тут жахнуло. На поле выползли танки и дали первый залп по роще. Бойцы вжались в землю, кто-то перекрестился.

-- Окапываемся!! Приготовились к бою!! -- закричал лейтенант. Партнабор, едрить их!

Он прекрасно понял, что его взвод - мясо. Явно не обстрелянные, необученные в чистом поле против танков с винтовками. И приказ: "ни шагу назад". Вот и останутся здесь...

-- Окапываемся, окапываемся славяне!!! Тимощенко, мать твою!! Зарылся!!

Жахнуло. Мессер прошел над позицией, поливая очередью взвод.

-- Где наши-то? -- проблеял перепуганный боец слева.

-- К бою, рядовой!! Здесь все наше! А не наши там!! -- махнул в сторону танков.

-- Силища-то, товарищ лейтенант, -- послышалось справа. -- Не устоим, вот как пить дать...

-- Разговоры!! -- сжал гранату.

По позиции начали лупить почти прицельно. Крик, первые убитые и раненые, первый срыв. Кто -то не выдержал напряжения и кинул гранату в танк, но тот был слишком далеко. Двое ринулись назад, юзом по полю прочь от страха.

-- Назад!! -- заорал сержант. Хотел за ними, лейтенант не дал, перехватил, откинул. И прав оказался, оценив участь дезертиров - мессер очередью накрыл.

-- Ближе гадов подпускать!! Бить прицельно!!

Взрывы, грохот. Все в дыму, гари, бойцов засыпало, только отряхнулись, вторая волна. А танки - вот они. Слева по ним стали бить орудия, и один встал, потеряв трак. Второй закрутился на месте, заглох. Это воодушевило бойцов. Полетели гранаты. Первый залп был неудачным, выяснилось, что большинство солдат не умеют кидать гранаты.

Санин приказал ползти вперед и кидать в упор, чтобы точно попасть.

-- Ой, лышенько, -- перекрестил пуп Тимощенко и ужом рванул вперед к танку. Слева, справа ползли бойцы с гранатами. А им навстречу, плюясь огнем, шли и шли танки.

Солдаты гибли, выводя вражескую технику из строя. Часа не прошло, как от взвода едва треть осталась. И ничего лейтенант сделать не мог. Танки горели, горел лес позади позиций, связи не было, артиллерия захлебнулась. Приказа "отходить" не поступило. Значит, судьба здесь всем полечь.

Мат, крики, стоны, скрежет, грохот - голова пухла от этих звуков, в ушах звенело не переставая. Санин тряхнул волосами, отер лицо от пота и пыли и, рванул к танку. Распластался, пропуская его вперед и, кинул гранату вслед. Башню заклинило, танк загорелся. А лейтенант обратно, юзом на свои позиции, чудом уходя от пуль. И искать боеприпасы. Две гранаты у убитых отобрал. Глянул на сержанта и двух бойцов. Бросил:

-- Уходите.

И обратно под танки. Если повезет, еще два встанут.

Что было, не помнил, не знал. Грохнуло так, что показалось, в голове взорвался снаряд. Перед глазами пелена и тихо отчего-то вокруг. Перевернулся на спину, скатился по насыпи от воронки и увидел танк. Пальцы сжали гранаты. Сейчас, пара секунд, пусть ближе подойдет. И откуда силы взялись - ужом, уходя от очереди, меж гусениц нырнул, выполз буквально за секунду, как танк развернулся, видно задавить его хотел. И кинул гранату в борт. Вторую - в идущего слева. И услышал, наконец, грохот, визг пуль, и чей-то крик: "отходим!" А дальше тьма.


Он слабо понимал где, кто с кем. Его тащили на плечах двое солдат со знакомыми опаленными, грязными лицами, а он еле переставлял ноги и все пытался очнуться, тряс головой, как мокрая собака.

-- Кончай, лейтенант, контузило тебя, отойдешь, -- заверил боец справа.

-- Сержант, -- наконец вспомнил его Коля.

-- Так точно, товарищ лейтенант.

-- Где взвод?

-- Весь здесь, -- бросил солдат слева и понял по взгляду Санина, что тот силится его вспомнить. -- Рядовой Каретников.

-- Двое? От взвода?

-- Трое. Вы еще, товарищ лейтенант.

Николай остановился, убрал руки с плеч бойцов. Оттер лицо и, шатаясь, огляделся. По дороге брели бойцы, грязные, измотанные, как черти. Лица, как печеные яблоки. На роту людей наберется, не больше.

-- Все что осталось, -- бросил Калуга. -- В кольцо, гады берут.

-- Это... от всей роты?

-- Батальона, -- угрюмо пояснил сержант. -- От роты взвод и будет. Капитана тяжело ранило, вон, впереди несут, видишь, лейтенант?

-- Кто еще из командиров?

-- Лейтенант Хохряков жив. И ты. Все.

Все...Людей положили, танки не остановили. Все...

Один рядовой бой, ничем неприметный на фоне войны... а людей нет, и второго боя для них не будет.

Санин побрел вперед, качаясь, еле ноги переставляя от гудящей в голове боли, от жары, плавящей мозг.

По краю дороги вереница беженцев, телеги, велосипеды. Люди. Взгляды даже у детей взрослые, лица сумрачные. Скорбь в них, горе. А за дорогой пшеничное поле, золотое-золотое. Поспела, родимая. Только кто убирать будет?...

Впереди жахнуло, застрекотали выстрелы.

"Немцы"!! -- понеслось по цепи.

-- Занять позиции!! Растянуться!! Приготовится к бою!! -- закричали сразу Хохряков и Санин.

Ухнуло, взрывом вздыбило повозку, падая, заржала лошадь, закричали люди, в панике бросившись врассыпную.

Прямо по полю ржи, давя золотые колосья, шли танки с ненавистной свастикой на бортах. А за ними черными точками проступала пехота.

-- Прорвались, суки! -- прошипел сержант Калуга.

-- Из огня да в полымя! Эх, ма! Рассредоточились, славяне! -- закричал Каретников, пригибаясь, кинулся к обочине.

-- Раненых к лесу!! -- закричал Хохряков.

Санин приготовил пистолет, проверил боезапас: пять патронов. Здорово. Самое то на танки.

-- Значит, пойдем в рукопашную, -- сплюнул в сторону и подтолкнул рядового в кювет, чтобы не метался, зазывая смерть.

-- Приготовились к бою! Патроны беречь!! Штыки держать наготове!!

-- Мляя... -- протянул вихрастый паренек справа. -- Живы-то будем, товарищ лейтенант?

-- Главное, чтобы эти живы не были, -- кивнул на приближающуюся "саранчу".

-- У кого гранаты?!

-- Где б их взять?

-- У меня!

-- Есть пара!

-- Приготовить!

Танки подходили к позиции, лупя из всех стволов так, что закладывало уши и пригибало к земле. Пыль от взрывов не успевала оседать и так и кружила в воздухе, осыпая тех, кто приготовился умереть.

Бой был недолгим, но жарким.

Последнее что запомнил лейтенант - как в ярости душил белобрысого фрица, а рядом точно так же, рыча как звери кто, как и чем мог, дрались в рукопашной с немцами бойцы, скрипели траки, наматывая на железо убитых.

А потом взрыв и тишина.


## Глава 13


Лена кашу варила, делая вид, что только тем и занята, а сама слушала, что мужчины говорят. Янек с Сашей планы строили, как диверсию немцам устроить. Роли сами собой распределились. Военврач сразу сказал, что хоть и старший по званию, но опыт у него только в медицине, так что не ему и командовать. Так Александр стал старшим в паре.

-- Жаль для крупной диверсии сил у нас не хватит, -- посетовал.

-- Это да, -- согласился Вспалевский. -- Совсем хорошо было бы разведку провести. На станции. Перерезать им пути или состав рвануть. Для этого взрывчатка нужна, боезапас. Люди, Саша, нужны. Чтобы знать, где у немцев арсенал. Где, какие части стоят и куда составы идут.

-- Где ж я тебе такие данные возьму?

Лена не выдержала, развернулась:

-- Я возьму. У меня люди есть.

Мужчины на нее как на ненормальную уставились. Дед Матвей головой качнул и вышел из избы.

-- В кармане, что ли лежат? -- спросил неласково лейтенант.

-- Почти. Банга явки дал. Люди верные. Могу сходить в Пинск.

-- Я тебе схожу! -- сжал кулак Дроздов.

-- Ты мне не брат, не сват и не муж, чтобы командовать!

-- Я лейтенант!

-- А я не рядовая! Ты меня в свою воинскую часть не принял!

-- Принял! На должность кашевара!

Ян с улыбкой смотрел в стол: семейную сцену было забавно слушать, особенно смотреть на девушку и мужчину, которые ругались именно как муж с женой или жених с невестой, никак иначе, но усилено делали вид, что меж ними чисто платонические отношения.

Однако врач был не прав: Лена искренне считала, что Саша ее ущемляет в праве бить врага, и ругалась с ним, как с любым соседским мальчишкой или одноклассником в школьную пору. Она бы и учебником по голове упрямца треснула, попади он под руку.

У Дрозда же одно на уме было - Лене в бою не место. Ее дело кашу варить. Целее будет. Места здесь глухие, за два месяца на заимке ни одна рожа не проявилась. Авось и дальше девушка здесь в целости и сохранности будет. А там и армия подойдет, освободит оккупированную территорию.

-- Раз принял, значит давай задание!

-- Ужин готовь!

-- Сам сготовишь! -- кинула в сердцах ложку в чугунок. -- Не отпустишь, сама пойду!

-- Будешь дома сидеть, я сказал! -- хлопнул по столу и осекся, только тут заметив улыбку майора и его лукавый взгляд. Смутился, потер затылок, и вовсе потерялся, сообразив, что мало лает на Лену как собственник, так еще и манеры друга покойного перенял - затылок ладонью в смятении гладить.

Все, дошел.

Помолчал и кивнул через силу:

-- Хорошо. Вместе пойдем.

-- Нет, -- успокоилась и девушка, села за стол к мужчинам. -- Я девчонка, на меня внимания не обратят, а ты сразу заметен. Молодой мужчина с военной выправкой и без документов - схватят. Слышал, что дед Матвей говорил? Немцы территорию чистят, полицаи помогают. Вздергивают без лишних слов. Все деревни и поселки в виселицах.

-- Без него в курсе, -- буркнул Саша. Он не сидел на месте, ходил по округе, убирая при первой удачной возможности фрицев то ножом то пулей. На рукояти его холодного оружия уже двенадцать зарубок красовалось. Только удовлетворения не приносило. Видел он, как хозяйничает фашист, обустраивается, словно на всю жизнь сюда пришел. От этого тоска сердце ела и хотелось разнести пару десятков немецких "гнезд", чтобы другим неповадно было, чтобы помнили, что на чужой земле и ненадолго.

Но что навоюешь в "полторы" единицы? Майор выздоравливает, ноги почти зажили, но все равно ходит еще медленно, прихрамывая. И ни его, ни себя в Пинск не пошлешь - первый не дойдет, второй, правду Лена сказала, подозрение сразу вызовет и возьмут его на ближайшем пропускном пункте. Натыкали их, сволочи, почти на каждом повороте.

-- Ладно, одна пойдешь, -- согласился с тяжелым сердцем. -- Двое суток срок.

Лена улыбнулась - первая победа!

-- С утра пойду.

-- В Пинске к вечеру только будешь.

-- Ничего.

Была у нее мечта раздобыть радиоприемник. И очень она надеялась, что верные люди, адреса которых сказал ей дядя, помогут в этом. Нет, не музыку ей послушать хотелось - новости с фронта знать, а хорошо бы еще поперек тех пакостных пасквилей, что фрицы развешивают вводя в заблуждение население, эти новости в листовки писать и расклеивать в округе. Чтобы знали люди - не правду фашисты говорят - не сдала Красная армия ни Смоленск, ни Киев, ни Москву. Наоборот - идет в атаку и гонит врага с родной земли и вот, вот будет в Белоруссии.


Это потом будет и смешно и грустно вспоминать свои мысли, а тогда она, как и все не знала, даже представить не могла, что оккупация продлится три года и заберет больше трети населения в одной только Белоруссии...


Дорога была безлюдной и Лена держалась ближе к лесу, на всякий случай. Чем дальше шла, тем меньше понимала, куда идет. То тут, то там рвы, полуразрушенные окопы, воронки. Немцы монтировали Т-34 у блокпоста ближе к поселку.

Там уже было более людно, телеги, громыхая колесами проезжали, только на них в черной форме полицаев сидели мужчины. А женщины с детьми шли пешком. Лена пристроилась к одной без ребенка, чтобы не выделяться и, узнала, что та идет в город, чтобы работу найти. Звали ее Зося, дети у нее были, двое, дома остались. В деревню к ним наладились партизаны и все что можно из съестного забирали, намедни корову свели, как не упрашивала оставить, как не кляла и не молила.

Лена не поняла:

-- Какие партизаны?

Ей даже худо стало от мысли, что кто-то из красноармейцев мародерничать может.

-- Кто ж их разберет? И Советы и Гитлера поносили. Хватит, говорят, теперь наша власть, народная, белорусская.

Лена даже плечами передернула: что за чушь?

-- А нам куда? От Советов натерпелись - колхозы ихние поперек горла встали, потом Гитлер пришел, вовсе житья не стало. Что ни день - солдатня квартируется и балует, спасу нет, -- продолжала говорить женщина. -- Манька вона, соседки моей Гавриловны внучка, пятнадцать годов девка, выскочила за гусем за ворота, а ее в охапку и в избу к солдатне. До утра сколь их было, столь и пользовали...

Лена в миг озябла, плечи обняла.

-- ...Страсть, что творится. На улицу прямо не ходи. Кума ныне прибегала тоже такое наговорила, что волосы дыбом. У них черные какие-то встали, так что аспиды удумали, мальченков ловят, подкидывают вверх и по им палят! У одной молодухи из рук дитенка выхватили и вверх! Выстрел, нет ребеночка, а девка с ума сдвинулась. Ой, лишенько! То и думаешь, как себя да детей сохранить, спать и то страх берет. А вот придут? А им что? В любу избу без спроса и что по нраву - хвать! Ой, чисто Сатано! Племя бесово, истинно тебе говорю! Сперва-то вона слух шел, что при немцах вздохнем, мол, антелегенты. У нас Махай в немецкую воевал, так цыть, грил, на вас бабы, немец порядок любит, аккуратность, придет, будете как у Христа за пазухой! Как же! Ад оно чисто! Бесы! Тьфу ж на них! Чтоб их переворачивало! Так сам таперь молкнет! Мы ему: че ж говорил?! А он молкнет, серый сидит, ссутулился!

Лена молчала. То, что рассказала женщина, было слишком жутко. Да, фашист враг, да подлый враг, но человек же, а не зверь!

-- Слухаю все это, глядю и думаю, хто их гадов выродил? Какая- такая немчуковая змея, тварина подколодная? -- зло вопрошала женщина, но спутницу ли?

-- Тихо ты, -- одернула ее пожилая крестьянка, зыркнув на солдат у пропускного пункта.

-- Какие документы нужны? -- забеспокоилась девушка.

-- Бумага из управы, что такая ты, такая и оттуда.

-- А если нет?

-- Ты откуда?

-- Из Жлобинки, -- солгала, выдав ту легенду, что ей Ганя тогда еще придумала. -- Дом разбомбили и, ничего нет, -- руками развела.

-- Ой, не знаю, -- качнула головой старуха.

Их остановили у шлагбаума. Офицер с железной бляхой на груди внимательно изучал документы, рядом бродили солдаты с автоматами, оглядывая каждого прибывающего к пункту. Неподалеку курили полицаи, стояли крытые грузовики. Пожилую пропустили, даже не глянув, а Зосю остановили. Бумажку забрали и, толкать к грузовику.

-- Куда?!... Чего?!... Зачем?!!...

-- Это ж сестренка моя!! Господин офицер, отпустите! Мы на работу идем! -- начала просить за женщину Лена. Офицер внимательно оглядел ее и поморщился:

-- Пшель!

-- Господин офицер! Отпустите сестренку! За что ее?! Она же работать на Великую Германию хочет!

-- Поработает, -- с противной ухмылкой сообщил девушке полицай, схватив за руку и толкать прочь. Та в крик, еще надеясь, что Зосю отпустят, и услышала тихое в ухо:

-- Еще слово вякнешь, вместе с сестрой немцев в бордель обслуживать поедешь, -- и швырнул в пыль, так что Лена покатилась по дороге, обдирая ладони и колени. -- Пошла вон, доходяжка!

Скрябина с трудом поднялась и, сжавшись поковыляла к городу. И не понимала, почему уходит, как может?

Тошно было на душе от понимания, что сгинула еще одна душа, прямо на глазах совершилось еще одно зверство, а она, советский человек, комсомолка, вынуждена терпеть это, смириться. И ничего не может сделать! Только уйти, уйти...

Что будет с детьми Зоси, каково им не дождаться матери - лучше не думать, чтобы не сойти с ума. Но слезы душили, перехватывая горло и, сердце ныло. А в голове одно: "ты сволочь, Скрябина! Трусиха и сволочь!"

Все еще будет, она все исправит, немного и умоются фрицы. За все, за всех. Ей бы оружие добыть, радио, узнать про составы, положение дел, где какие части квартируются. И тогда - плевать на все - устроят они с Яном и Сашей им такой праздник, чтобы самому их фюреру икалось.

Только не грели мечты, когда она видела руины домов, вспухшие трупы повешенных, демонтаж разбитых советских тридцать четверок, конвой оборванных, изможденных красноармейцев, которых гнали куда-то на юго-запад.

В Пинск пришла вечером и долго плутала меж развалин домов, пытаясь найти Цветочную улицу. А, найдя, не знала, стоило ли искать. Над добротным, но все же пострадавшим домом, с изрытым пулями фасадом, висела дощечка: "Обувной мастер для господ офицеров".

Артур Артурович говорил "люди верные", а вот кому, - возник вопрос у Лены.

И все же решилась постучать. На крыльцо поднялась и ... бухнула в дверь со всего маху, вымещая злость и ненависть. И чуть взглядом не убила вышедшего хозяина. Аккуратненький, в белой рубашке и темном чистеньком жилете, приглаженный да напомаженный, словно нет войны, не убивают людей буквально за стенами его дома. Словно сидит он где-нибудь в тихой парикмахерской и припевая брызгает "шипр" на клиента, любуется своей работой, и плевать ему что там на улице делается, скольких убили, скольких замучили, изнасиловали, повесили, расстреляли...

-- Вам что, молодая пани? -- натянул улыбку, чуть не поклонившись.

Гад! -- чуть не крикнула ему в лицо, но сдержалась. Процедила:

-- Мне Пантелея Леонидовича.

-- Зачем он вам, милая пани?

-- "Розы мороз побил, а у него, мне сказали, парой луковиц разжиться можно".

Мужчина потерял улыбку, взгляд стал серьезным, острым.

-- "Есть две, верно вам сказали", -- протянул, оглядывая улицу.

И схватив Лену, втянул внутрь, хлопнул дверью.

Провел, подталкивая в комнату, толкнул в кресло в углу и, навис, уставился недобро:

-- Вот что, девушка, вы бы лицо сменили и взгляд. Они у вас как табличка - комсомолка, партизанка.

-- Я и есть комсомолка.

-- Поздравляю, -- бросил зло. -- Какой идиот вас ко мне прислал?

-- Банга.

Мужчина глянул на нее, как лопатой по голове дал и отошел к столу, налил из графина воды в стакан, выпил:

-- Ясно. Опытней и старше никого не было?

Лена молчала

-- Ясно. С чем пожаловали?

Молчит.

Пантелей погнал бы ее, да что-то мешало. Стул подвинул, сел напротив, вглядываясь в детское лицо и совершенно недетские в скорби глаза.

-- Голодная? -- спросил.

-- Нет, -- опустила голову.

Вот оно как бывает, оказывается. Ставишь цель и идешь к ней, а как пришел, начинаешь понимать, что цена дороги слишком высока.

-- Я... ушла, -- сказала глухо, в пол. Мужчина нахмурился, соображая, о чем она.

-- От немцев? У вас нет аусвайса?

-- Нет... Вернее, нет... Женщину забрали, а я ушла, -- посмотрела на него, винясь. И поняла - зря сказала. Лицо потерла, отгоняя наваждение - не лишнее, но для мужчины ненужное. -- Вы, правда, знаете Артура Артуровича?

Пантелей вздохнул: всяких разведчиков видел, но таких, чтобы прямиком из детского сада - нет.

-- Меня удивляет, откуда вы его знаете.

-- Он мой дядя.

-- Ах!... -- и подбородок потер в раздумьях: худо дело. -- Вы только больше никому об этом не говорите, хорошо?

И Лена поняла, что сболтнула лишнее.

-- Да. Больше не повторится.

-- Вернемся к вашему вопросу, что вы хотели.

-- Радиоприемник.

-- И только? -- выгнул брови. -- Вы решительно удивляете меня, пани. Почему не граммофон?

Вот и еще один человек принимает ее за ребенка. Может, стоит задуматься?

Или не стоит голову забивать, хватает других забот.

-- Нужно знать новости, нужно чтобы люди о них знали.

-- Ах!...

И помолчал, поглядывая на девушку уже совсем иначе.

-- Это дело, -- протянул. -- Н-да-с... Так что, говорите, аусвайса у вас нет?

-- Нет.

-- Нуу, тогда вам стоит остаться у меня, только не выходить из комнаты, -- выставил палец. -- И никому не открывать. Вас нет, понимаете?

Лена кивнула.

-- Завтра, к утру у вас будет аусвайс.

Девушка выставила пятерню. Сначала три попросить хотела, но подумала, чем больше, тем лучше.

-- Пять? -- не поверил мужчина. -- Шутите, пани? Зачем вам столько?

-- Не мне. Два на меня, четыре на мужчин.

-- Это будет шесть.

-- Шесть, -- заверила.

-- И?...

-- Очень надо.

Пантелей задумался: бис его знает, зачем девочке столько документов, но Банга человек непростой, и племянница его, будь даже она племянницей по легенде, непроста. А не играет ли девочка? Очень даже натурально у нее получается этакую трогательную сиротку изображать, странную, но весьма очаровательную. Вот только взгляд...

-- Н-да, а на счет взгляда и лица, -- указал на ее физиономию пальцем.

-- Я поняла, -- заставила себя улыбнуться. Получилось дурно, Пантелея передернуло. -- Ясно, да-с.

Огляделся и пошел в другую комнату, поманил девушку за собой.

-- Тренируйтесь, -- указал на зеркало, что висело на стене.

-- Мне некогда. Мне еще нужны данные по расписанию составов, местонахождению арсеналов, казарм.

Мужчина голову клонил слушая ее, и вот замер.

-- И только?

Ей показалось, он дурачится или ее дурачит:

-- Я серьезно.

Мужчина выпрямился и вздохнул в сотый раз.

-- Хорошо, -- ответил вполне серьезным тоном. -- Тогда мне придется уйти. А вы пока тренируйтесь. Искренне советую, -- вышел и вновь вернулся, выглянул из-за двери. -- Вы помните?...

-- Меня нет, -- заверила.

Можно ли надеется на девочку, Пантелей сомневался. Ребенок он и есть ребенок. Но с другой стороны, именно дети сейчас наиболее пронырливая и незаметная боевая единица.

Он надел пальто и вышел. Запер дверь на ключ.


Лена смотрела на себя, а видела чучело. Нечто страшное с серой кожей и кругами под глазами, с бледными губами и заостренным носом. Она?

Девушка медленно развязала платок и стянула его. Короткие волосы, едва до плеч, совершенно изменили ее, сделав с одной стороны взрослой, с другой - чужой.

Что ж, не в том суть. Друг дяди прав - сейчас она разведчица и должна уметь подстраиваться, иметь сотню масок на лицо на все случаи жизни.

Дурочка? Кокетка? Комсомолка? Святая наивность? Пламенная страсть?

Ничего не получалось, лицо словно закаменело, взгляд законсервировался. Так не пойдет, -- поняла. Надо представить что-то хорошее... День рождения Нади, например. Они с Игорем танцевали вальс и смеялись, а Лена кружила с медвежонком. Потом объелась варенья и застала своих родных целующимися в темноте на кухне...

Девушка посмотрела на себя и заметила легкую, мечтательную улыбку на губах: улетела? Сколько они вместе, а любят друг друга по-настоящему сколько она их знает. Она не завидовала, она была уверена, когда-нибудь тоже полюбит, и любовь будет взаимной...

Была.

На лицо набежала тень, делая его мрачным. "Нет, не была - есть", -- подумала, глядя на себя.

-- Санина, -- прошептала несмело. Потом громче, увереннее. -- Елена Владимировна Санина.

И улыбнулась, придав взгляду серьезность и строгость, как положено замужним женщинам. Получилось.

Лена воодушевилась и оглядела комнату. Ничуть не смущаясь, залезла в шкаф, нашла тонкую шаль паутинку, скромное платье, почти своего размера, и даже туфельки в коробке. Теперь умыться, расчесаться и ...

-- Начинаем курсы театрального мастерства!


Пантелей, он же Адам Ялмышский, вернулся поздно ночью. Вошел в квартиру и не поверил гробовой тишине. Неужели девушка ушла?

Включил свет и чуть не воронил пакет с бумагой, который принес как раз своей гостье.

Она сидела за столом, как княгиня и выглядела аристократкой, к которой хотелось подойти и, отвесив галантный поклон, коснуться губами нежной ручки.

-- Добрый вечер, -- улыбнулась с очарованием. Мужчина не сдержал ответной улыбки.

-- Какие перемены.

-- Я хорошая ученица.

-- Послушная. Очень ценное качество, -- выставил палец. -- Это вам, -- положил на край стола сверток и начал раздеваться. -- Но это не все. Сейчас будем пить чай с бубликами. Любите бублики?

-- Последнее время я люблю все, -- заверила учтиво. Развернула сверток и пробежала пальцами по стопке чистой бумаги. Зачем?

И улыбнулась: листовки!

-- Вы гений, Пантелей!

-- Что вы, милейшая пани эээ?

-- Олеся, -- представилась вымышленным именем.

-- Надеюсь?

-- Я хорошо учусь, пан Пантелей, -- напомнила. -- Но на будущее, возможно вам стоит знать, у меня есть и другое имя - Пчела.

-- Ооо! Почему же именно Пчела?

-- С легкой руки друга.

-- Надеюсь, он не присоединится к нам? -- с беззаботной улыбкой спросил ее Пантелей, поставив на стол чашки, тарелку с бубликами и самое настоящее варенье на блюдце.

-- О нет, что знаю я, знаю только я, -- сделала вид, что даже не замечает пищи.

-- Не по годам мудро, -- заверил мужчина, но верить не спешил. Лена же не спешила схватить бублик, хотя очень хотелось. Дождалась когда первым возьмет хозяин и, выказала ему все свои манеры, намекая, что может держать себя в руках.

Мужчине понравилось поведение девушки, импонировало и самообладание. Она ела неспешно и аккуратно, словно сыта, но он точно знал, что она голодна. Но ничего не выдавало ее внутреннего состояния - лицо держало светскую маску наивного дитя, взгляд чуть лукав и беспечен, улыбка мила, разговор самый приятный. Трогательная, хрупкая и неопытная нимфетка нуждающаяся в сильной руке и опеке - была сыграна на ура.

Он понял, что девушка может не просто понравиться мужчине, но и всерьез вскружить ему голову. И взял это на заметку. В дальнейшем никто не знает, что может случиться, что пригодится.

Если б он знал, чего ей это лицедейство стоило.

-- На счет нашего дела, н-да-с.

-- Да? -- улыбнулась, во взгляд безмятежности напустила.

-- К обеду будет. Второе. Третье потребует времени.

-- Сколько?

-- Думаю пару недель. Сбор данных не простая работа.

-- Понимаю. Приду через две недели.

-- Осторожно. В городе полно филеров, -- улыбнулся, словно повинился.

-- Буду. Как на счет первого?

-- Эээ... Я могу, но... вопрос в доставке. Если вас заметят с радиоприемником, вас расстреляют. Все аппараты приказано сдать в комендатуру уже больше месяца.

Лена задумалась:

-- Если вынести ночью? Дойти до леса, закопать. Потом прийти с подводой и спрятав под сено, вывезти.

-- Рискованно.

-- Пантелей Леонидович, сейчас рискованно вообще жить.

Мужчина усмехнулся и спрятал грусть в глазах, отведя взгляд:

-- Согласен. Ну, хорошо, -- поерзал, допивая чай. -- Кое-какие данные я могу предоставить, но... Но! Сколько вас человек? -- он в миг изменился, став собранным, серьезным и совершенно непохожим на того расхлябанного интеллигента - сапожника.

И Лена поняла - игры закончились. Посерьезнела в ответ.

-- Трое.

-- Фьють! -- выгнул бровь Адам. -- Один как минимум циклоп, второй Ахилл, а третий видимо атлант.

-- Нет.

-- А кто?

-- Пантелей Леонидович, каждый из нас знает свое, и фактически ничего друг о друге. Думаю, в этом русле и стоит двигаться. Спокойнее так.

Мужчина покрутил чашку и тихо сказал:

-- Но сколько вас, вы мне все же сказали.

-- Что вы сварите с этой информацией?

-- Много, -- прищурился. Подпер кулаком щеку. -- Хотите, я расскажу о вас? Ну, к разведке вы не имеете никакого отношения. Каким-то прямо скажем, неприятным стечением обстоятельств вы оказались здесь. Городская, комсомолка. Были ранены, живете в деревне, где вас приютили. Отсюда вывод - если б я был сексотом и стукнул на вас нашим новым доблестным властям, вас бы легко разыграли как карту. Выпустили и пошли за вами. Вы привели бы к своим друзьям и всю вашу штурмовую группу взяли за пару минут. На этом ваше служение Родине и вашим идеалам заканчивается.

Лена закусила губу, слушая мужчину: прав, тысячу раз прав. Она бездарность!

-- Вы научите меня азам?

Адам долго молчал, рассматривая девушку и, мягко улыбнулся.

Он мог отказать, но понял, что война уже опалила душу этого ребенка, безвозвратно, не исправимо. И если он не поможет, она просто канет в лету сражений как тысячи и тысячи уже убитых и забытых.

-- Я научу вас сохранить себя и не стать причиной беды других. Скажите, Олеся, ваши друзья знают, куда вы пошли и зачем?

-- Зачем - да, а в остальном, знают только про Пинск.

-- Вот как, -- пошарил по карманам пиджака и достал пачку сигарет с иностранной надписью. -- Позволите?

-- Да.

Мужчина закурил и спросил:

-- Вы уверены в своих друзьях?

-- Как в себе.

-- Прекрасно. А теперь уберите личное, уберите эмоции и привязанности, и ответьте на тот же вопрос.

Лена задумалась, задача оказалась непростой, но тем и интересной. Минут через пять она смогла ответить:

-- На счет одного - ответ тот же, на счет второго... я мало знаю его и он не проверен.

-- Угу? Значит, в вашей цепи есть слабое звено и на нем она может порваться.

-- А может не порваться.

-- Согласен. Но допускать нужно как лучшие, так и худшие варианты. И просчитывать их заранее, до того как наступит то самое - худшее или лучшее. Это уже не игры девочка, речь идет о жизнях, от которых зависят другие жизни. Первый совет - не спеши доверять. Проверяй человека без всяких сантиментов. Если ошиблась - извинишься, а если нет, твоя проверка может спасти жизнь как тебе самой, так и другим, порой очень близким людям.

-- Почему же вы доверились мне?

-- Кто тебе сказал, что я тебе доверился?

-- Но как же? Это очевидно.

-- Нет, Олеся, это видимость очевидности. Я всего лишь даю тебе то, что ты хочешь.

-- Это второй совет?

Мужчина улыбнулся, глаза блеснули лукавством: а девочка не глупа. Пожалуй, из нее можно было бы вылепить неплохого специалиста.

-- Скажите, как вы узнали про меня?

-- Просто, -- пожал плечами. -- Наблюдательность. Подмечай мелочи. Именно на них все базируется. На них и прокалываются. У тебя шрам над бровью. Свежий. Значит, была ранена. Говоришь правильно, чисто, воспитана, манеры - ты не деревенская - городская. Не местная. Одежда на тебе была явно с чужого плеча и носить эту хламиду ты не умеешь, зато платок подвязывать научились. Идей своих не скрываешь, принципиальность выставляешь напоказ.

-- Неправильно?

-- Все зависит от цели. Если хочешь умереть, продолжай афишировать свои принципы. Если хочешь действительно стать полезной, научись меньше говорить и показывать себя, свои цели, но больше узнавать о собеседнике, понять его и его цели.

В ту ночь они не спали, Пантелей учил, Лена училась, впитывала как губка каждое его слово.

Утром она легла спать, переваривая услышанное, а он отправился по ее делам.

Первое что она увидела, проснувшись - радиоприемник. Мужчина включил его на минимуме громкости и, сквозь треск помех девушка услышала голос диктора: "после ожесточенных боев был оставлен город Тропец"...


## Глава 14


Они попали в плен. Но видно какая-то незримая звезда светила Николаю и не гасла.

Они не ушли далеко от линии фронта.

На повороте колонну пленных накрыли советские самолеты. Прошлись очередями по конвоирам, а солдаты не стали мешкать, рванули кто куда.

Коля тащил Каретникова, раненого в ногу и ведь вытащил. В лесу сделали передышку. Лейтенант собрал всех кто добежал и вновь бегом, из последних сил, они всей толпой ринулись на звук канонады. Немцы понять не успели, что за черти промелькнули мимо. Стреляли по последним бегущим, но первым удалось прорваться.

На счастье их прикрыли свои. Увидев летящих по полю красноармейцев, дали дружный залп, прикрыв их огнем. Но до позиций из полсотни бойцов добежало только девять.


Вышли, но что с того?

Он ничего не понимал, отупел от контузий, смертей, голода, недосыпания. Измотанный, ничего не соображающий, Санин сидел перед особистом и молча слушал его крики, смотрел, как тот размахивает руками, грохает по столу кулаком. И никак не мог понять - кому и чем тот угрожает?

-- Ты будешь говорить или нет?

-- Я все написал.

-- Ты себе статьи написал, штук десять! -- взмахнул бумажками усатый майор. -- Тебе, гниде, взвод доверили! А ты его положил! Тебе было приказано держать высотку! А ты отступил! Тебе приказали: ни шагу назад! А ты драпанул!

Коля смотрел на него, а видел танки, что шли на его взвод, видел взрывы, а еще видел, как цепью лежали измотанные бойцы, раненые, готовые принять бой с механизированным батальоном в рукопашную. И приняли, и полегли. А он виновен лишь в том, что не погиб с ними.

-- Ты у меня под трибунал пойдешь! Как дезертир! Как пособник фашистов! Ты вообще, лошадка темная. Каким-то местом оказался в Пинске, в окружении. Вышел, опять попал. Это что за хрянь, Санин?!

Хлопнула дверь, а Николаю показалось, взорвалась фугаска и, он невольно пригнул голову.

-- Товарищ полковник! -- вскочил и вытянулся майор.

-- Сиди! -- отрезал вошедший и встал перед Саниным. Тот видел лишь звезду на бляхе ремня - голову не мог поднять.

-- Вот что, Валерий Иванович, выйди, -- приказал полковник.

-- Так... не положено.

-- Выйди, сказал! -- голос прозвучал настолько жестко, что Николай заподозрил, что его сейчас без суда и следствия, прямо в этом кабинете обшарпанном и расстреляют.

Майор нехотя вышел, а полковник вдруг схватил лейтенанта за грудки и впечатал в стену, так что у мужчины в голове помутилось. Тряхнул волосами, уставился на полковника. И замер.

-- Ну, здравствуй, лейтенант, -- процедил тот зло.

Кого, кого, а Бангу Николай увидеть не предполагал. Ко всему ему только Лениного дяди не хватало.

-- Вышел, да? А Лена где, где дружок твой? Где я тебя спрашиваю?! -- рявкнул, вновь встряхнув и впечатав мужчину в стену. Тот лишь зубы сжал, белея скулами, взгляд в сторону.

-- Я тебя спрашиваю, мальчишка!

Ему минут пять понадобилось, чтобы выговорить:

-- Погибли.

Тишина повисла.

Полковник медленно отпустил мужчину и тот стек по стене на пол. Свесил голову, стеклянными глазами глядя перед собой: виноват... И не только в том, в чем винят. В сердце она у него - живая, и в том он виноват, что ни сил, ни желания ее забыть нет. В том, что она за те дни частью его стала, в том, что за смерть ее ему век не отмыться и никогда себя не простить. В том, что жить и дышать после нормально не может и, словно умер с ней, там, и там же остался.

Как такое случилось, почему - тоже виноват - нет у него ответа.

Только одно знает и в том, наверное, опять виноват - дышать ему без нее трудно...

Артур подошел к распахнутому окну, закурил, глядя во двор.

-- Дааа...

Докурил молча, от окурка вторую папиросу прикурил, развернулся к мужчине:

-- Повезло тебе, что я тебя под конвоем увидел, а то загремел бы в штрафбат! -- сказал с каким-то злорадством, а может просто злостью. Естественной. Только не больше чем Коля сам на себя зол был, на войну гребанную, на гнид фашистских. И все равно на штрафбат, на трибунал - только б дали еще раз в бой, чтобы еще хоть одного гитлеровского выродка, хоть пристрелить, хоть придушить.

-- В радведбат пойдешь.

Санин исподлобья уставился на полковника: в уме он? Каким Макаром отсюда Николая забирать собрался?

-- Пойдешь, сказал. Тебя страна столько лет учила, чтобы ты свою голову в тупую сложил? Не мечтай! Своим делом займешься, пользы больше будет. Нам сейчас разведданные вот как нужны, -- зло рубанул ребром ладони у горла. -- Специалистов кот наплакал, одни дилетанты, мать их! -- и вдруг смолк, поморщился, словно зуб разболелся. -- Что ж ты ее не вытащил, лейтенант?

Прозвучало это так тихо и горько, что Коля зажмурился: не травил бы ты душу... Не надо! Лучше расстреляй.

Полковник молча вышел. Вскоре Санина отвели в комнату, дали поесть и поспать. Даже одеяло выдали, заботливо.

Он даже не удивился - сил не осталось.


Лена была готова к выходу. Все тоже старенькое платьице сменило красивое, новое платье. На голове был платок, а на плечах отданный Пантелеем пиджак, размера на три больше нужного. Но в том и ценность. Найдут бумагу - не криминал, но вопросов будет много. А если документы обнаружат - будет худо. Поэтому Лена пришила к майке на спине карман и спрятала добытые ценности. Пиджак мешком скрывал странные изгибы фигуры.

С радио решено было в этот раз не рисковать и, девушка не стала перечить.

-- Мне бы пистолет, -- попросила только.

Адам внимательно посмотрел на нее:

-- Хорошо стреляешь?

-- В школе и в тире всегда "отлично" было.

-- Но мишень и человек - разные вещи.

-- Фашисты - не люди. Я просто охочусь на зверей, -- усмехнулась. Взгляд неожиданно жестким стал, холодным.

И мужчина подумал, что когда эта девочка заматереет, он, пожалуй, не возьмется с ней играть и другим не посоветует. И молча выдал пистолет.

-- Если возьмут...

-- Не возьмут, -- заверила, пряча оружие в карман под мышкой платья. Не даром она сегодня днем мудрила.

-- Это одежда, -- отдал ей сверток. -- Думаю, пригодится.

Девушка не отказалась.

-- И еще, Олеся. В следующий раз, прежде чем стучать и вообще появиться здесь, смотри на окна - если занавески открыты - сейчас же уходи.

Лена кивнула, улыбнулась на прощанье и нырнула за двери.


Вечером без труда миновала пропускной пункт и к утру была в знакомом лесу.

Шла таясь и внимательно вокруг поглядывая, а Дрозда не заметила. Вылез тот из-за сосны, Лена чуть не закричала от страха.

-- Ты, ты... Ууу! -- кулаком погрозила, слов не найдя. Саня хмыкнул:

-- Привет. Как прошло?

-- Хорошо. Смотрю и у тебя неплохо, -- кивнула на две винтовки за его спиной, а на груди еще автомат висел. Значит, не зря ночью по лесу бродил.

-- Валялись, -- улыбнулся беспечно.

-- С запиской: лично лейтенанту Дроздову? -- усмехнулась.

-- Почти. Рад тебя видеть.

-- И я, -- улыбнулась.

-- Не сомневался. Новости есть?

-- Есть, -- прислонилась плечом к стволу сосны напротив Саши. Уходить совсем не хотелось, тихо здесь было, хорошо. Да и ноги гудели от усталости - передохнуть надо. -- Постоим?

-- Уже, -- улыбнулся еще шире, разглядывая ее, словно впервые видел. Красивая - как раньше не замечал? -- Новости расскажешь?

-- Расскажу, -- посерьезнела. -- В лесах отряд партизан объявился. Грабят за национальную идею окружающие деревни и села.

-- Это какая такая идея? -- скривился Дроздов.

-- Как я поняла, идея в том, что белорусы лучше всех. А еще украинцы лучше всех. И прибалты тоже, самые лучшие.

-- Остальные?

-- Недочеловеки. Немцы провозгласили себя высшей расой.

-- Все остальные, значит, внебрачные дети короеда и гусеницы? -- мужчина криво усмехнулся. -- Какой-то идиот с этим не согласился, сказал белорусы выше немцев и под этим стягом в леса ховаться, да колхозников грабить. Концепция верна?

-- Примерно.

-- Здорово, -- хмыкнул. -- Ничего, что мы все советские люди?

-- Видимо кто-то не в курсе. Вообще, странно, какая национальная идея к черту, когда враг на твоей земле? Какая национальная идея, если мы все люди и нас, как людей без всяких вопросов вырезают. Да. Саша, я пока шла, такого насмотрелась... У меня возникло стойкое чувство, что нас просто уничтожают. Всех. Без скидок на наличие или отсутствие каких-либо идей в голове.

Дроздов кивнул: он тоже об этом думал и приходил к выводу, что война, затеянная Гитлером мало оккупационная - колониальная, она еще ненормальная. Взять хоть обращение с пленными - есть международная конвенция, но фрицам на нее почхать, обращаются с пленными как со скотом. А раненые? Где слыхано, чтобы обстреливали машины с красным крестом, планомерно ровняли раненых с землей? Да хоть тот поезд взять, в котором они с Леной и Николаем ехали? Гражданский состав, каким местом фрицам мешал? Это не стратегический объект, а все едино разровняли.

-- Хреново, -- поморщился. -- Но не ново. Если Испанию вспомнить.

-- Там такого не было.

-- Какого?

-- Я в дороге с женщиной познакомилась, она мне рассказала, как в соседней деревне немцы стрельбы устроили. А мишенями у них дети были.

И замолчала, хмуря брови. Дрозд тоже насупился, соображая - это уж вовсе из ряда вон.

-- Выдумка? -- с надеждой посмотрела на него девушка.

Мужчина шишку под ногой пнул:

-- Не каждому в голову такое придет, чтобы выдумать, -- бросил неласково. Настроение к чертям уехало. -- Домой пошли, светает.

-- До дома мне далеко, -- бросила ему в спину.

-- А мне нет. Это моя земля, -- процедил зло.

Лена голову склонила - прав, кто бы спорил. Только немец тоже эту землю своей уже считает. Переубедить бы надо.

-- Через пару недель снова в Пинск пойду, -- сказала, двигаясь за лейтенантом.

Впереди ветка треснула и, Дрозд остановился, мгновенно насторожившись. Ладонь Лене выставил: стой, вторая рука к автомату пошла.

-- Не балуй, -- раздалось из-за кустов. -- Оружие на землю, руки вверх.

Саня с прищуром оглядел местность, соображая как ситуацию в свою пользу перевернуть. Дурак, что и говорить - поболтали они с Леной. Утро. Голоса далеко разносятся. Разведчик, мать его!

Из-за сосен за кустами вышли двое мужчин в гражданской одежде, с винтовками на изготовку.

-- Руки вверх, оружие на землю, -- чуть не по слогам повторил молодой в кепочке.

Саня на Лену покосился: помянула чертей? Не они ли явились?

-- Мы вообще-то, за национальную идею, -- протянул.

-- Ага, белорусы лучше всех, -- брякнула на удивление девушка. И чуть сдвинулась за спину Саши, чтобы не видно было умникам, как она пистолет достает.

-- Да что вы? -- ехидно пропел тот, что постарше, с непокрытой головой. -- Вот радость-то... Руки вверх! Оружие, сказал, на землю. Больше не повторяю, стреляю!

-- Только попробуй, первый ляжешь, -- прицелилась в него Лена и тут же почувствовала, как в затылок что-то холодное уперлось.

-- Не балуй, бабам оружие не игрушка, -- процедил басок. Рука в грязном бинте через ладонь, спокойно забрала пистолет девушки. -- Теперь ты лейтенант. Леха, прими арсенал.

Дрозд зубами скрипнул и без сопротивления отдал добытое оружие. Ствол Вальтера у затылка девушки не оставлял возможности для маневра. Пока.

Вихрастый забирал оружие, "кепочка" вокруг оглядывался, а третий пистолет убрал. Тут момент и настал. Саня только глянул на Лену: пригнись. И локтем въехал самому умному под дых, схватил Леху и прижал к себе, зажав голову, развернул спиной к остальным, так что он не мог оружием воспользоваться, а дружок его выстрелить, его не покалечив. Но третьему не до друга было - Лена не думая, въехала ему ногой в пах, как согнулся, локтем по подбородку прошла. Парня откинуло, свернув.

-- Мать!... -- только и послышалось приглушенное. Еще секунда и она была рядом с Сашей, в руке держала автомат, направляя в сторону двух ненужных им знакомцев.

-- Руки, быстро! -- процедила. Третий - симпатичный молодой, явно не русский мужчина смотрел на нее ненавидяще, по лицу пробежала судорога раздумий. Оскалился, но все же не поднял руки.

-- Стреляй, падла.

Саня забрал оружие у мужичка и оттолкнул его к товарищам, беря на мушку. Паршивая ситуация, между прочим. Одно спасает - ни Лена, ни эти "лесные братья" не знают, что патронов в рожке автомата нет.

Тот, кому досталось от девушки, сел, зажимая промежность и, морщась, посмотрел на друзей:

-- Надо было грохнуть и всех делов, -- проворчал.

-- Я сейчас тебя грохну, "умник". Кто такие, где стоите, сколько вас - быстро!

"Кепочка" сплюнул в сторону.

За спиной Саши послышался шорох и он развернулся, понимая, что эти трое скорей всего не последние "гости" по их с Леной душу.

Винтовка от неожиданного удара полетела в сторону, но Дрозд успел выбить и винтовку пожилого мужчины в гимнастерке. Но "третий" рванул на Лену. Она нажала на курок и... полетела на листья, сбитая мужчиной. Автомат глухо клацнул, сообщая, что патронов нет, и девушка от души заехала им в скулу напавшего. Дрозд же дрался с тремя, не скупясь, раздавал удары и получал сам. Но победил бы, если бы "кепочка" не ударил его прикладом винтовки по затылку. Саня рухнул, на пару минут потеряв сознание.

Девчонку скрутили, связали руки за спиной, как она не пиналась, не кусалась, не посылала их в ад к маменьке Гитлера. Толкнули на листву и осели сами, устраивая передышку, утирая кровь от полученных ран. Больше всех пострадал Алексей - мало чуть достоинство не отбили, так еще руку прокусили, губу разбили и "фонарь" под глаз навесили. Тот, что у Лены пистолет отобрал, выглядел не многим лучше - все скулу потирал, недобро на девушку поглядывая и рождая у нее подозрения, что поквитается сейчас, только вот немного в себя придет.

-- Ну, вы даете ребята, -- качнул головой четвертый. -- Девка- пигалица и "летеха", а вы справиться не могли.

-- Шустрые больно, -- проворчал вихрастый, затягивая руки Саше за спиной. Тот застонал, перевернулся и тяжело уставился на мужчин, покосился на Лену: жива?

Девушка была растрепана, платок с головы на бок съехал, волосы в листьях и сухой траве, взгляд - хоть факел поджигай, но цела.

Дрозд сел, сплюнул кровь и спросил:

-- И что дальше, славяне?

-- В расход и делов! -- рыкнул "кепочка".

-- К командиру отведем. Он решит куда их.

Мужики поднялись, рывком подняли пленных, толкнули, чтобы резвее шагали.

-- Ну, гадюка, чуть без детей не оставила, -- прошипел в спину Лене мужчина, пихнув ее в спину винтовкой.

Лейтенанта перекосило от ярости. Пнул пяткой в ногу урода и, развернувшись, въехал ему лбом в лоб. Мужчина, охнув, отпрянул, зажал ладонью голову. Дрозда же тут же за шиворот в сторону оттащили.

-- Еще тронешь ее гнида, я тебя с того света достану! -- прошипел с такой яростью, что все растерялись.

-- Не тронет, -- заверил мужчина с повязкой на руке. Подхватил девушку и повел сам.

Она шла, но не видела куда. Голову кружило, в ушах от злости и ненависти гудело. Попасть в плен! Это было выше ее понимания и, пережить, понять невозможно. Если ее еще обыщут? Найдут бумагу, документы, начнут пытать откуда... Лучше умереть сейчас!

Лена толкнула мужчину и рванула вперед, но тот успел сделать подножку и, девушка полетела в листья и траву. Приземлилась и замерла: что же она творит? Как же она без Саши уйти может?

Дрозд, увидев, что Лена упала, вперед ринулся. Опалил мужчину взглядом и тот смутился, тем насторожив и немного успокоив лейтенанта. Поднял девушку почти ласково.

-- Не дергайтесь, а, очень прошу.

-- Пошел ты, -- процедила Скрябина. Ее колотило от ненависти и обиды на собственное бессилие.

Сане душу в жгут скрутило, видя, что девушке плохо:

-- Отпустите ее мужики. На хрена вам контуженный ребенок?! Видите, не в себе она, отпустите!

-- Выясним, кто такие, может, и отпустим, -- поправив лямку винтовки на плече, бросил "четвертый" и подтолкнул пару вперед.

Кого он просит? -- поморщился Александр. И скривился от резкой боли в затылке: ничего приложили, суки.


Шли долго, молча. Прошагали мимо странной поляны - небольшой, круглой с огромным валуном, чуть скошенным вперед, по середине. На нем и вокруг, веночки из цветов и веток.

Лена на лейтенанта покосилась: что это? Памятник природы или человека?

-- Это что? -- спросил Саша.

-- Бугор - камень, -- буркнул вихрастый.

-- Капище здесь было. Предки наши этому Бугру молились. Считается, что защищает он, и род белых руссов оберегает, -- более охотно поведал конвоир девушки.

Вскоре, за той поляной пришлось на пригорок, заросший соснами, подниматься. Тяжело со связанными руками вверх забираться.

Дрозд на Скрябину глянул: самое время уходить. Беги, я их задержу.

Лена головой качнула: нет. Не уйдет она без него, хватит ей стыда.

-- Немного осталось, -- помогая ей идти, сказал мужчина. К чему только забота такая?

-- Тагир, ты? -- раздалось впереди.

-- Да!

У сосны наверху появился парнишка с винтовкой. Дождался первого и протянул руку, помогая забраться.

-- Пополнение? -- кивнул на пленных, заинтересованный взгляд прошелся по фигурке и лицу девушки.

-- Посмотрим, -- буркнул Леха. -- Вишь, как изрисовали, ватлаки! -- выказал ему свой заплывший глаз. Парень лишь хмыкнул.

-- Смотрю, вам всем досталось.

-- Командир у себя? -- спросил Тагир, отмахнувшись от его замечаний.

-- На месте.

Пленных подтолкнули вперед. Дальше шла, сначала чуть скошенная вниз, а затем, ровная местность. Немного и стали видны три низкие избы, накаты над землянками, телеги, вьющийся еле заметный дымок прямо, люди.

Чем ближе, тем больше было сомнений у Лены и Александра, что они попали к националистам. Здесь было слишком много людей в форме, солдат и командиров, но никак не сброда.

Их окружили. Лейтенант - кавалерист, с чубом из-под фуражки, упер в бока руки, окинув взглядом прибывших и, головой качнул:

-- Это что за чуды -юды?

-- Трофеи, товарищ лейтенант.

-- Да? Кто такие будете? -- спросил у Дроздова.

-- Люди. А вот вы кто?

-- Мы советские партизаны. Диверсионный отряд имени Ленина, -- сообщил гордо. Лена непонимающе нахмурилась: странно, о националистическом партизанском отряде слышала, а о красноармейском - нет.

-- Так вы свои?

-- Это вопрос, девонька, -- хохотнул и приказал Тагиру. -- Развяжи их, чего мучаешь.

-- Да?! -- возмутился Алексей. -- Ты глянь, Прохор Захарыч, чего эти ватлаки со мной утворили! -- ткнул пальцем в сторону своего лица. -- Покалечили, можно сказать.

Мужики загалдели, загоготали:

-- Ты паря сам, поди, подставился...

-- Правильно тебе рожу начистили...

-- Ой, Леха!...

Саня с Леной переглянулись и невольно заулыбались: никак, правда, свои?!

Тагир развязал им руки и лейтенант потрогал затылок: хорошая вмятина.

-- Надо было сразу говорить кто вы!

-- Попутались, что ли?

-- Ну!

-- Мы про другой отряд слышали, -- сказала Лена.

-- Это какой?

-- Национальной обороны.

-- Аа! Есть такие, не до них пока. Но позже и с ними разберемся. Сами-то откуда?

-- Лейтенант Дроздов, Забайкальский военный округ, -- вытянулся, представился по форме, увидев выступившего вперед мужчину лет сорока в форме майора. Все затихли, подтянулись.

-- Комсомолка Санина, Москва, -- выдала Лена уже в тишине. И удостоилась удивленного взгляда Саши - какая Санина? "Санина!" -- ответила твердым взглядом. Мужчина отвернулся - контуженная, что с нее взять?

Больше на нее внимания вовсе не обратили. Майор мазнул взглядом по лицу девушки и тяжело уставился на лейтенанта.

-- Что делаете в Полесье, лейтенант?

-- Что могу, то и делаю, товарищ майор. На счету двенадцать немецких солдат и два полицая. Трофеи у ваших людей.

Гаврилыч, тот вихрастый мужчина, за спиной лейтенанта показал командиру отобранные винтовки и автомат.

Тот понял, что в этом новенький не солгал. Но что это значило?

-- В Полесье как оказался, забайкалец?

Из толпы вышел крепкий седовласый мужчина в усах, с наброшенной на плечи шинелью. Судя по петлицам - политрук.

Лейтенант притих. Мужчина закурил, оглядывая пару и, тихо спросил:

-- Почему не по месту службы, лейтенант?

Саня молчал. Пересказывать вновь и вновь не хотелось, да и показалось - бесполезно.

-- Они в отпуске были, -- сказала за него Лена. -- Мы в одном купе ехали. Состав на подъезде к Бресту разбомбили. Пробирались к своим. С нами были бойцы из других частей. Но пробиться не смогли.

-- Бойцы где?

Лена отвернулась.

-- Погибли, -- ответил лейтенант.

-- Документы есть?

Саша молча вытащил корочки и подал политруку. Тот изучил, отдал майору. Мужчина глянул мельком и уставился на пару:

-- Что дальше делать собираетесь?

-- Воевать, -- бросили в унисон. И переглянулись. По толпе смешок прошелся.

-- Да наши это, -- проворчал вихрастый.

-- Я тоже так думаю, -- заверил Тагир, потирая скулу.

Майор подал лейтенанту документы:

-- У нас сборная часть, но военная. Хочешь воевать - добро пожаловать, но нарушение дисциплины не потерплю, -- заявил грозно.

-- Так точно, -- вытянулся Дрозд.

-- Девушку лучше отправить, где была, -- сказал отходя.

Лена хмыкнула: сейчас! Есть у нее карты, спасибо Пантелею, научил их разыгрывать. И разыграет - будет очень нужной отряду, и никто не посмеет отправить ее домой, сказать, что место ее на кухне.

-- Это уже разговор тет-а -тет, -- бросила.

Майор обернулся, с долей удивления посмотрев на девушку: ты кто такая?

-- Комсомолка ... Пчела, -- отрезала.

Мужчина задумчиво прищурил глаз и еле заметно кивнул, приглашая следовать за ним. И двинулся к низкой избе.

Саня Лену придержал:

-- Что придумала? -- шепнул, хмурясь. Мудро ведь решил майор - не место девчонке в военном подразделении.

-- Война Саша, всех уровняла. Вместе будем, -- отрезала и пошла за майором.

По свежесрубленным ступеням вниз шагнула, приглаживая волосы, убирая из них листья и траву. Дверь толкнула, чувствуя, что следом политрук идет. И попала со света в полумрак - комнатка с земляным полом, накаты бревенчатые, окошечко одно, узкое вверху почти под самой крышей. Но в комнате уютно, хоть и строго. Лавка у дверей, на ней ведро с водой. У стены с окном стол и лавки, за ним буржуйка и занавеска.

Майор за стол сел, бумаги и планшет в сторону сдвинув, а жестянку с окурками к себе придвинул:

-- Садись... Пчела, -- бросил Лене с долей насмешки. Папиросы достал, закурил.

Лена и села - ноги давно гудели от усталости.

-- Иваныч, поесть комсомолке сообрази, -- попросил политрука.

-- И лейтенанту, -- попросила.

-- Накормят, -- отрезал. -- Слушаю тебя.

-- Воевать - хорошо, но с кем, если вы не знаете, где какие части у фашистов стоят. И чем, если нет оружия.

-- У тебя есть? -- прищурил глаз.

-- Будут. Данные. Включая расписание отхода составов, их содержимое, направление движения.

Майор молча докурил, раздавил окурок и спросил:

-- Почему я должен тебе верить?

-- Не должны. Пока мы друг друга совсем не знаем, но наши цели одинаковы.

Мужчина оглядел ее и губы поджал:

-- Девочка, ты кто?

-- Человек советский.

-- Это я понял, а вот остальное - нет. Признаюсь, хлопцы у меня несколько раз на разведку ходили, информации мизер принесли. Ты связана с подпольем? -- качнулся к ней.

-- Да.

-- С кем? -- спросил с нажимом.

-- С подпольем, -- ответила в тон.

Майор отстучал пальцами по столу в раздумьях и опять спросил.

-- Люди надежные?

-- Да. Есть радиоприемник.

Мужчина даже отодвинулся: добрая весть!

-- Отдадут?

-- Да. Проблема его вынести из города. Одной мне не справиться.

Майор стал серьезен и взгляды на девушку бросал уже, как на равную, без подозрений и презрения: что, мол, ты мне голову морочишь.

-- Помочь можно. Проблема...

-- С аусвайсами, -- улыбнулась. Как хорошо, что она не об одном пропуске Пантелея попросила! -- Есть.

Майор во все глаза на нее уставился, за папиросами потянулся, закурил.

-- Что еще есть?

-- Бумага. Для листовок. Немцы клевету распространяют, будто Киев, Витебск, Москву взяли, а я точно знаю - вранье. Люди тоже должны это знать.

-- Согласен. Сводку слышала? -- с надеждой посмотрел на нее.

-- Да. Только радовать нечем. Наши сдали Тропец, ведутся бои за Киев.

Майор опустил голову, потер пальцем бровь:

-- Тяжело, значит.

В избу политрук прошел, котелок с кашей перед Леной поставил и сел рядом с командиром.

-- Иван Иваныч, -- улыбнулся, сложив руки замком на столе. Девушка носом шмыгнула от вкусного запаха. И не сдержалась, взяла ложку, есть принялась, буркнув:

-- Пчела.

-- Имя у пчелы есть?

-- Угу. Санина, Лена, -- пробурчала с полным ртом и смутилась, медленнее есть стала.

-- Ну вот. Хорошее имя - Лена.

-- В связные к нам напрашивается, Иваныч, -- сказал командир и вдруг светло улыбнулся, взгляд при этом потеплел, стал добрым, а совсем нестрогим и негрозным. У Лены от сердца отлегло. А то ведь как боялась с ним разговаривать, даже душа в пятки ушла.

-- Хорошее дело. Девушка сразу видно, бойкая, такие нам нужны. Ну, а что с дисциплиной проблемы, так обучим.

-- Болтливая, -- бросил командир насмешливо. Лена чуть не подавилась - это с чего такой вывод? Уставилась на мужчину пытливо и испуганно. А тот к политруку развернулся:

-- Хвастливая. И бумага, говорит, у меня есть, и данные по железной дороге, и даже аусвайсы.

-- Может, правда, есть?

Лена есть перестала, замерла, поглядывая на мужчин, что вроде меж собой говорили, но вроде для нее. И чуяла насмешку.

Ладно.

Отодвинула кашу, за занавеску ушла, там топчан, шинелью застеленный - как раз. Пиджак скинула, платье, из майки сокровище достала и обратно оделась. Положила молча перед командирами добытое благодаря Пантелею. Иваныч крякнул и заулыбался:

-- А ты говоришь, Георгий Иваныч, мол, хвастается.

Майор пристально изучил документы, и пытливо уставился на девушку. Та кашу доедала, только за ушами пищало.

-- Откуда?

-- Я же сказала. И еще, -- дух перевела наевшись. -- С нами военврач.

Мужчины разом посерьезнели:

-- Вот это очень кстати, -- хлопнул ладонью по столу Иван Иваныч. -- Из медиков у нас две сестры. Девушки толковые, да что могут? А раненых-то хватает. Некоторых второй месяц на ноги поставить не можем.

Лена кивнула.

-- Янек поможет. Только сам ранен был. Здесь немцы где-то лесок с раненными разбомбили.

-- Слышали.

-- Он оттуда. С ногами проблемы.

-- У нас подвода есть, -- майор понял, к чему девушка клонит.

-- Хорошо, -- улыбнулась: вроде бы все и выяснилось. -- Вы своим скажите, чтобы сверток отдали - у меня одежда там. И оружие, пожалуйста.

Георгий Иванович губы пожевал, изучая Пчелу, глянул на товарища. Тот хмыкнул, головой качнув и, глаза прикрыл, соглашаясь.

-- Ладно, отдадут, -- нехотя согласился и майор.

-- Где связную разместим?

-- С медсестрами.

-- Дело, -- и встал. -- Идем дочка.

Лена свой аусвайс забрала, в пиджак сунула, под удивленный взгляд командира и, за политруком пошла.

И не видела, как усмехнулся Георгий ей в спину, обескураженный ее поведением.

-- К сестрам определишь, -- приказал бойцу у избы Иван Иванович и вернулся к другу.

-- Что скажешь?

Тот пальцами побрякал по столу и рассмеялся:

-- Ой, не знаю, Иваныч, но что-то в ней есть.

-- Тогда поживем - увидим.


Лену Саня нагнал, остановил, сунув миску с кашей в руки.

-- Поела уже.

-- Да ну?

-- Ага. Гляжу, оружие вернули, -- кивнула на автомат на его груди.

-- Есть такое.

-- Мое забери. Сверток тоже.

-- Ты куда?

-- К медсестрам, -- буркнул паренек за ее спиной. -- Там жить будет.

-- Ладно, туда и принесу, -- заулыбался Дроздов.


Землянка медсестер оказалась в самой дальней стороне от центра расположения. Вокруг на веревках, натянутых мех сосен, сушились бинты, ленты материи, исподнее.

-- Там госпиталь, -- буркнул опять парень, кивнув на виднеющуюся избу, метрах в полсотни от землянки.

-- Спасибо. Меня Пчела зовут, -- улыбнулась ему. Он носом шмыгнул и покраснел отчего-то:

-- Сашок.

-- Приятно, -- засмеялась и пошла внутрь своего нового жилища.

Добротная, вполне сухая и довольно просторная и светлая комнатка, была по-женски уютно обустроена. На столике стояли полевые цветы в гильзе от снаряда, висели занавески на оконце. Стояли даже настоящие тумбочки. На гвозде - вешалке висела одежда, в углу стояли сапоги. А прямо стояли три лежанки в ряд. На одной сидела курносая девушка и что-то подшивала.

-- Здравствуйте. Я Лена... вернее Пчела.

У девушки лицо от такого приветствия вытянулось.

-- Надя, -- протянула.

И Лена осела на табурет у стола: Надя. Опять - Надя. Ничего общего внешне ни с погибшей подругой, ни с оставшейся далеко в Москве сестрой, но одно имя чего стоило.

-- Что -то не так?

-- Так, -- протянула. -- Я с вами поживу, ничего?

-- Живи, -- плечами пожала.

-- Спасибо.

-- Не за что, -- бровку тонкую выгнула. -- Ты тоже медсестра? Из какой части?

-- Из стихийно образованной.

Надежда моргнула, не понимая, и бросила попытку разгадать загадки новенькой. Указала на лежанку у стены:

-- Твоя будет. Здесь я, посередине Марина. Она сейчас в госпитале. Потом я ее сменю, потом...

-- Потом прибудет военврач и будет легче, -- закончила за нее Лена.

-- Военврач?! -- удивилась и обрадовалась девушка. -- Ой, как здорово! У нас же тяжелые есть, смучались совсем миленькие! А мы делать, что не знаем! Медикаменты, слава Богу есть, склад аптечный месяц назад взяли. Так и бинты, и йод, и даже инструмент хирургический есть! А врача-то нет! У Симакова, вон, гангрена начиналась, ногу резать надо было. А мы с Маринкой, ну клушки! Страшно - это как резать-то? Ой, что пережили! А он?!

-- Я вообще-то не медсестра, -- передернулась, представив себя на месте девушек. Она бы, наверное, в обморок упала. И умерла вместе с больным.

Надя ресницами хлопнула:

-- Не медсестра? А кто?

-- Комсомолка.

-- А?...

Дверь скрипнула, Саня нос в комнату сунул. Увидел Надю и весь зашел. Заулыбался, вытянулся, по привычке выказываясь перед симпатичной девушкой в самом привлекательном свете: бравым, высоким, веселым.

-- Разрешите представиться? Лейтенант Дроздов.

Надя зарделась, улыбка сама на губы наползла:

--Сержант Симакова. Надежда.

Лена заметила знакомый блеск в глазах лейтенанта, почти точь в точь тот же взгляд, как в поезде при знакомстве с ней и ее подругой, и пнула Дрозда по сапогу: хватит флиртовать! Павлин, блин! Перья распустил!

Мужчина молча сунул ей сверток и пистолет грохнул сверху не глядя, и опять к Наде, серенады петь.

Тьфу! -- в сердцах пихнула его Лена и пошла за занавеску. Переодеться жуть как хотелось, сил не было в грязном ходить. Развернула пакет и расплылась в улыбке от радости и восхищения: ай, да Пантелей! Появится у него в следующий раз, обязательно поцелует!

В сверке лежали темные брюки и черный свитер под горло, мягкий и теплый, легкий как пух.

Лена с удовольствием переоделась. Покрутилась, разглядывая себя сверху вниз и, огладила обнову: надо же, все в пору!

Стянула платок, расчесала пятерней волосы. Ну, вот, можно жить!

Вышла и сунула пистолет за пояс брюк. И только тут заметила, что тихо стало - голос лейтенанта больше не гудел, меда в ушки Надежды наливая.

Голову вскинула и встретилась с его растерянным взглядом:

-- Ты чего? -- не поняла.

-- Я? -- просипел. Потер затылок и встал. -- Ничего.

И ушел, словно сбежал. Девушки вопросительно глянули друг на друга и пожали плечами: ненормальный какой-то.


Дрозд прижался спиной к двери и уставился перед собой: "мать твою, Коля! Какого черта ты погиб?! ... Что мне-то теперь делать?"

И пошел. Что ему Ленка? Подруга погибшего друга, и точка. А остальное - привык он к ней, привязался. Естественно, сколько вместе пережили?

Нормально все.

Да?


## Глава 15


Хорошо было в отряде, спокойно и ясно - свои вокруг.

Лена быстро освоилась, с соседками сдружилась.

И чем больше узнавала, тем больше ей здесь нравилось.

Отряд состоял не только из разрозненных частей, которые собрались вместе, пытаясь выйти из окружения, но и из местных жителей, тех, кто не успел уйти от оккупантов, записаться в добровольцы, получить повестку. Были и те, у кого никого и ничего не осталось кроме ненависти к врагу.

В отряде было три взвода, десять отделений плюс резервная часть, занимающаяся охраной лагеря, в которую входили неопытные еще, мало обученные бойцы.

За центральной частью расположения, через пригорок, начинались болота. За полосой топи был довольно большой участок суши, на котором проходили учения: молодых обучали стрельбе, основам рукопашного боя.

Левее, еще на одном островке, был расположен "семейный" лагерь: женщины и дети командиров, уцелевшие в боях, не успевшие эвакуироваться. Мало, с детьми человек тридцать набиралось. Женщины обстирывали солдат, готовили, ходили за скотинкой, которая жила тут же, на болоте: три коровы и порося с выводком - подобранные "бродяжки", как те, на которых в июне наткнулись Лена, Николай и другие бойцы. Дети с удовольствием следили за животными. Им, насмотревшимся ужасов, было в радость ходить за беззаботными поросятками, мыть их, кормить, и словно жить как всегда, как до войны.

Девушка часто бывала в этом лагере, присматривала за пострелятами, с удовольствием общалась с ними, читала стихи, поэмы и целые повести, наизусть выученные в школе.

Дни как-то сами собой были наполнены до отказа: умыться, позавтракать чаем на травах, с дикой смородиной, а то и клюквой или компотом из яблок. Потом стрельбы, уроки рукопашного боя, помощь Наде с Мариной и Яну, которого привез Дрозд буквально на следующий день. Сбегать в семейный лагерь, помочь на кухне, поболтать с солдатами у костерка.

Неделя, другая пролетели незамечено.

Лену и Сашу прикомандировали к разведотделению, но кроме разведки бойцы так же участвовали в боях, спланированных операциях. Они участвовали, а Лена нет.

Попытка понять, спросить, почему Дроздов идет на операцию, а она нет, закончилась полным крахом:

-- Кругом марш, рядовая Санина, -- объявил командир и ушел в свою землянку.

-- Ты в воинской части, не брыкайся, -- напомнил ей Дрозд и расцвел. -- Девчонкам вон на кухне помоги! Надюше привет! -- подмигнул и бегом за уходящими бойцами.

А она осталась, злая, как черт. Несправедливо!

Постояла, оглядываясь и, рванула за отрядом. Пошла за ребятами, держась на расстоянии.

Только потом, прибыв на место, девушка поняла, зачем в группе были солдаты из отделения минеров - Гена Баринов и Гриша Залыгин.

Отряд рассредоточился по краю дороги, идущей через лес, а минеры, установили взрывчатку, подкопав участок слева и справа, аккуратно сняв дерн.

Посмотришь со стороны и не заметишь опасности - обычная, немного подмытая дождем колея, трава, грязь.

Девушка залегла неподалеку от бойцов, вытащила пистолет и приготовилась ждать. Если получится, в этом бою она добудет автомат. Или винтовку. А лучше и то, и то.

Вскоре вдалеке послышался шум, тарахтение. На дорогу выехал мотоцикл, за ним шел крытый грузовик с солдатами, "виллис" и еще два мотоцикла с фашистами позади. Получалось, что фрицев на два взвода набралось, а партизан только два отделения.

Ладно. Зато эти два взвода не доедут до фронта. И оружия у гадов фашистских много. Хорошие трофеи отряду достанутся.

Мотоциклист проехал опасный участок и как только грузовик оказался над взрывчаткой, Гриша рванул детонатор. Машину приподняло над дорогой, кузов разнесло в щепки, разметало вместе с немцами. Следом рванул второй заряд, подкинув мотоциклы, идущие позади легковушки. Начался бой, рядовой, жаркий и недолгий. Зажатые с двух сторон фашисты, как не сопротивлялись, получили по заслугам.

Только закончили, свист послышался - разведка тревогу подняла - кто-то к ним движется.

Ленка рванула к "виллису", сообразив в ней немалый чин ехал, возможно, с важными документами. Подхватила на ходу автомат, выпавший из рук мотоциклиста, и сбила Сашку, что планомерно разоружал убитых стрелков.

-- Ты?!... Мать твою!! -- взревел. Но Лена была уже у машины, стягивала с убитого офицера портупею и планшет. Еще минута, чтобы обшарить карманы, сунуть документы в карманы пиджака, схватить портфель, свалившийся на пол и деру за остальными, отходящими партизанами.

Дрозд нагнал, за руку дернул:

-- Ты! Мать...

-- Слышала уже! -- рявкнула. -- На кухне я!

И вырвавшись, бегом в сторону от него ушла. Нагнала командира отделения Сутягина и сунула ему экспроприированное у немца:

-- Вот.

И опять в сторону.

Евгений только обалдело в спину ей посмотреть успел.

-- Ой, дура девка, все детство в заднице играет, -- укоризненно качнул головой Евстигней Захарович, самый старший из всего партизанского отряда.

-- Это что было? -- покосился Сутягин на идущего рядом Алексея.

-- Пчела, -- сплюнул тот. Не терпел ее мужчина. Все ее удар ниже пояса забыть не мог.

-- Потом разберемся, -- порешил командир. Сейчас не до того было - нужно убираться побыстрее.

Хорошо операция прошла: конвой разбит, трофеи взяты, из группы ни одного погибшего, две легко ранены.

-- Живем... -- протянул. -- Резвей братцы, -- подогнал ребят.


Пчела бежала со всех ног, желая оказаться в отряде первой, и словно не уходила никуда. Докажите, что отлучалась!

Но чтобы опередить, нужно было очень торопиться - бойцы тоже бежали, спеша уйти глубже в лес, и почти на пятки ей наступали. Пришлось напрямки через болото ломиться, благо неглубоко оказалось. А там немного и, прямиком на караульных вылетела.

-- Ты?! Какого хрена?!! -- заорал на нее дежурный из местных, Микола Приходько.

-- Клюкву собирала! -- оскалилась ему находу, правда думала, что улыбнулась. Парня перекосило:

-- От дура скаженная!... А клюква-то где?! -- заорал ей вслед.

-- Завтра соберу, передумала!

Сашко только хмыкнул, как лежал в засаде травинку покусывая, так и остался лежать, хитро в спину удаляющейся Пчеле поглядывая.

У первых землянок девушка притормозила, дух перевела, себя немного в порядок привела, и уже чинно к костерку прошла. Села на бревно рядом с Костей Звирулько, молодым мужчиной в линялой гимнастерке, и получила печеную картофелину да улыбку в придачу:

-- Объедайся, стрекоза.

-- Пчела, -- поправила, улыбнувшись в ответ. Автомат обняла и вгрызлась в картошину.

-- Ну, от пчелы -то в тебе ничего и нет...

И смолк, увидев Казака - лейтенанта кавалериста, Прохора Захаровича. Тот навис над девушкой и как рыкнул:

-- Санина, кой ляд ты здесь сидишь? Тебя командир ждет, третий час тебя взять не можем! А ну геть до атамана! Бегом! Растудыть!

Лену сдуло.

Когда Сашка злой и мечтающий проорать все, что думает о ней, вернулся с группой на базу, Лена уже шагала в сторону Пинска вместе с Сашком и Тагиром.


В дом к Пентелею она их не провела, велела в развалинах на краю города ждать.

-- Береженого Бог бережет, -- кинула и двинулась к "сапожнику", но не напрямую - кругами сжимая вокруг его дома, сторонясь комендатур и скоплений немцев. А все равно то тут то там, проезжали легковые машины, мотоциклисты.

Город преобразился - везде висели нацистские флаги, объявления: сдать то и то, невыполнение - расстрел.

Бродили патрули с собаками, гуляли женщины под ручку с немецкими офицерами, в платьях как с довоенных журналов мод, накрашенные, с перманентом. Открылись ресторан, цирюльня, баня. Город ожил, но стал серо-черным от обилия мундиров и каким-то неживым из -за очень маленького количества гражданских.

Потом Пантелей поведал ей тайну метаморфозы - в город пришли части СС. Начнется крупномасштабная зачистка города и прилежащих районов. Уже объявили, что участились нападения большевистских банд-формирований на доблестные германские войска. Гражданское население обязано содействовать поимке бандитов и передачи их немецкой власти.

-- Будь осторожна, -- закончил и отдал лист с расписанием отправки составов. -- Пятиконечной звездочкой помечены составы с советскими военнопленными, шестиконечной - составы с еврейским населением. Говорят, переселяют, но что-то слабо верится. СС властвует на всей территории, начали функционировать комиссариаты. Тюрьмы уже полны людей, вырезают евреев и интеллигентов. Положение становится все более сложным. И многие уже понимают, что хорошего не будет. С питанием становится все хуже, его забирают в войска. По домам ходят, погромы стали обычным делом... Да, и еще, примерно через неделю на станцию приходит состав с боеприпасами, танками. На станции взять его невозможно, но рвануть, чтобы он не то что, до фронта, до Пинска не дошел - реально. Приходит он на станцию в шесть утра. Время может измениться. Остальное, думайте сами.

-- Я все поняла.

Ей стало ясно, что данные Пантелей получает не только от своих людей или благодаря наблюдательности. И понятно, выпытывать источник информации не стала. Чем меньше знаешь, тем меньше шансов подвести и выдать.

Они замаскировали радио под ящик с цветами, поставили на коляску и, Лена покатила ее прочь. До развалин добралась без приключений. Осталось дождаться темноты и вынести добытое из города.


Все сложилось очень удачно. Они без труда выбрались из города, хоть и затратили на это всю ночь. Утром шагали уже по лесу, но приметили одинокую телегу, на которой трясся старик и, решили немного передохнуть - проехаться.

Лена рванула вперед, нагнала колхозника:

-- Деда, а деда, подвези.

-- Куды?

-- Тут недалеко. Ты сам куда?

-- Так жандармерия ажно в Барановичи погнала, чтоб их лихоманка маяла!

-- Что так, диду?

-- Да, ай! -- отмахнулся старик, мужчин увидел и ящик с кустами роз и, вовсе мрачным стал, недовольным. -- Цветочки им? Ох, люди!

И стеганул коняку, как только все сели. Тагир рядом со стариком пристроился, пряча автомат под ватник, а все равно видно, что оружие прячет.

Дед косился, косился и молвил:

-- Вы, чьи ж будете? Партизаны, поди? Цветочки вона садите? А там люд мрет!

-- Тише дед, -- процедил мужчина. Но старика понесло:

-- А вота выкуси! -- выставил ему кукиш, поводья натянул, останавливая телегу. -- А ну хеть отсель, сучьи дети!

-- Что так сурово-то, отец? -- недобро уставился на него Эринбеков.

-- А то, что совести у вас нема! А и у меня ее к вам не будет! Геть сказал!

Сашек переглянулся с Леной - нехорошо. Если дед еще громче орать начнет, до беды недолго.

-- Ладно, ножками пойдем, не обломимся.

Слезли, ящик сняли.

Дед тут же коняку хлестанул, подгоняя:

-- Шоб вам не жилось, а маялось, хадюки! -- крикнул через плечо.

Сашек рожу скривил и вдруг за дедом ринулся. Перехватил поводья, лошадь остановил и деда за грудки схватил, тряхнул:

-- Ты не белены объелся, старый? Ты чего лаешь?

-- А то... а то... -- и вдруг плюнул парню в лицо.

-- Сдурел?! -- рявкнул тот.

Старик притих, а все равно смотрит волком. Тагир Сашка от скаженного потянул:

-- Не вяжись.

Тот сплюнул в сторону и процедил в лицо колхозника:

-- Не был бы ты седым, я б тебя сейчас так украсил - мать бы не узнала!

И выпустил.

Старик телогрею поправил и бросил парню в след:

-- Был бы молодым, как вы цветочки не садил. А бил бы энту сволоту немецку, покамест патронов було, покаместь силов хватало! Ууу! -- кулаком пригрозил и наддал коню, чтоб поспешал.

Ребята переглянулись и рассмеялись.

-- Интересно, а чего его в Барановичи с телегой послали? -- протянула Лена.

Мужчины посерьезнели. Сашок плечами пожал:

-- Пытать не буду, и так умылся. Ну, его, дурной какой-то.

-- Правильный старик, -- улыбнулся Тагир. Лена прищурилась и рванула за дедом, нагнала и рядом пошла:

-- Деду, а деду, а зачем тебя в Барановичи послали?

-- Тебе, какая печаль? -- опять "залаял".

-- Ну, бить-то ты меня не будешь, надеюсь? -- улыбнулась.

Старик насупился, грозно поглядывая на нее, губами пошамкал и заворчал:

-- Что с тя, девки, возьмешь? А вота дружки твои! Ряхи наели. Ружо у их, гляньтя! А толку - пшик! Окопалися, сучьи дети! А тама вона мертвяков полон лес! Пленил солдатиков немец-то, загнал и забыл! Каждный день как мухи мрут! А вы тута цветочки садитя! Тьфу на вас!

Лена потихоньку отстала, мужчины ее нагнали:

-- Ну и? -- спросил Сашек. -- Умыл?

-- Под Барановичами лагерь военнопленных, -- сообщила глухо, переводя услышанное от деда на внятный язык. -- Высокая смертность. Фрицам плевать на них: согнали и забыли. Ни еды, ни воды, ни медпомощи. Вот они и умирают. Местных трупы убирать гонят, свозить на телегах. Куда - не знаю.

Дальше шли молча, мужчины как язык проглотили, да и девушке говорить не хотелось. Настроение к черту уехало.

-- Отыграемся еще, -- сказал Тагир уже у Бугра - камень.


Радость от появления радиоприемника в отряде была огромной. Мужчины весь вечер шутили, с уважением поглядывали на добытчиков, а те друг на друга не смотрели - паршиво отчего- то на душе было.


С того дня изменилось к Лене отношение и командира. Она стала настоящей связной и начала курсировать из отряда в Мозырь, Пинск, Ганцевичи, Баранавичи, передавая сводки с фронта подполью, принося в отряд данные о фашистах.

В городах, деревнях, поселках появились листовки подполья, загремели взрывы.

Белорусская служба порядка "Полесская сечь" провела акцию по "освобождению Полесских земель от "большевистской заразы". К сентябрю "летучие отряды" перебили и рассеяли на линии Столин, Сарны, Олевск, Овруч, больше пятнадцати тысяч не сумевших прорваться к своим и оставшихся воевать на оккупированной территории советских войск.

Часть влилась в отряд имени Ленина.

За сентябрь партизанам с помощью подполья удалось взорвать электростанцию, водокачку, повредить железную дорогу, пустить состав с бронетехникой под откос, убить более двухсот только полицаев.

В ответ режим ужесточился. Если с самого начала фашисты не миндальничали с населением, с первых дней руководствуясь в своих действиях лишь двумя правилами: террор и принуждение, то к сентябрю вовсе озверели. По деревням и весям прокатилась волна жестоких репрессий. Народ притаился, не зная кого винить, к кому примкнуть.

Полицаи зверствовали наравне с гитлеровцами, искали "бандитов", как называли партизан, но хватали всех кого хотели, вешали, жгли, расстреливали, а заодно грабили и насиловали. А наряду с настоящими советскими партизанами начали активно действовать и Белорусская народная партызанка. Они были против и красной и коричневой чумы, но при этом грабили и убивали, как последние, вламывались в хаты, уводили скот, забирали последнее.

Простые люди не понимали, кто есть кто, не знали, кому верить, кому нет, и затаились.

А меж тем, надвигались не только холода, но и голод.


В начале октября Лена несла очень важный груз из Ганцевичей. Путь лежал мимо деревни и она решила, завернуть, во-первых, немного обогреться, во-вторых, узнать что-нибудь, в -третьих, в заветном кармане на спине были три листовки. Было бы хорошо наклеить их и здесь, чтобы люди знали - война не закончилась победой фашистов, их войска не маршируют на Красной площади, товарищ Сталин жив, а Красная армия героически стоит за каждый клочок родной земли, а не сдается полками, как писали в газетах и листовках фашисты.

Завернула и попала в облаву. Полицаи из местной жандармерии и группа СС сгоняли всех на площади возле церквушки. Прикладами, пинками выгоняли из домов всех от мала до велика. Схватили и Лену. За шиворот притащили к стоящему перед толпой офицеру и пихнули в ноги. Девушка прокатилась и сжалась, решив, что самое лучшее, изобразить дурочку.

-- Встат! -- рявкнул переводчик. Девушку подняли и, она увидела... Игоря.

Глаза в глаза, лицом к лицу - перед ней в немецкой форме офицера СС, заложив руки за спину, с каменным лицом стоял ее брат! Холеный, лощеный, аккуратный, с чуть брезгливой миной на лице - стоял и холодно разглядывал ее, как какое-то чучело.

У Лены горло перехватило, сердце замерло. Губы дрогнули и сжались.

-- Где ты взял этот страх, Ганс? -- спросил держащего ее за шиворот капрала Игорь.

-- Очень подозрительная личность, герр обер -штурмфюрер! -- отрапортовал тот. -- Ее нашли на краю деревни, по документам - неместная! -- подал отобранный у девушки аусвайс. -- Вполне возможно, партизанка!

Игорь презрительно скривился.

Лена мгновенно замерзла, но не от страха - от непонимания, что здесь делает Игорь, почему в этой форме?

Разведка? Да, да, конечно!

-- Не смеши, -- скривился и махнул рукой в перчатке. -- Отведи к машине.

Лену потащили к стоящим неподалеку "Опелю" и крытому грузовику. Вокруг стояли солдаты СС, окружив толпу. А та молчала. Было что-то страшное в этой тишине. Женщины крепко прижимали к себе детей, те жались к ним и все с обреченностью смотрели на фашистов. Мальчишки, девчонки, старики - все были словно заморожены и ждали не иначе, смерти.

-- Вчера возле ваша деревня был убит официр победоностный немецкий армия, -- начал картаво излагать переводчик. -- Мы есть хотеть знать, кто совершить преступления.

Тихо, только где-то далеко завыла собака и, ветер кинул щепотку промозглого воздуха в лица.

Лену пробрала дрожь, она стояла и тряслась, желая умереть сейчас, прямо в эту минуту - только не в следующую, только чтобы не знать, что будет дальше.

-- Если вы есть молчать, вы есть сообщник! -- постановил переводчик. К толпе шагнул Игорь:

-- За каждого убитого немецкого офицера будет убито пятнадцать человек.

Толстяк перевел и толпа чуть отпрянула.

Игорь вскинул руку и начал указывать пальцем на людей: женщина, девушка, старик, старуха, мальчишка... И не выводили, их выдирали из толпы, прикладами отбивая свои жертвы. Поднялся жуткий крик и вой.

И прогремели выстрелы. Игорь отстреливал людей. Сам! Упал парень, старик, как подкошенная рухнула дородная пожилая женщина...

Лена сжала зубы и закричала про себя так, что оглохла.

Последний выстрел. Последний труп.

Двое детей, ревя навзрыд, тормошили тело бабушки, а та лежала, открыв рот, и смотрела в небо.

"Сволочи!! Подонки!!" -- рвалось из груди девушки, но наружу ни звука, только лицо перекосило и пальцы свело в кулаки.

Игорь спокойно развернулся и пошел к машине.

Встал, как ни в чем не бывало перед Леной и, спросил:

-- Du ist partisanen?

-- Ты есть партизанка? -- перевел переводчик.

Лена не слышала. Она стояла и смотрела на своего брата и не верила, что видит его. Она ошиблась, это не Игорь, не может быть Игорем. Ее брат - командир Красной армии, ее брат - коммунист, ее брат - кристально честный и чистый человек. Он не станет расстреливать мирное население!

-- Хауптман, вы думаете, этот заморыш может быть партизанкой?

-- Ничего нельзя сказать точно, герр обер -штурмфюрер. Она упрямая.

-- Или немая?

-- Это легко проверить, -- улыбнулся мужчина. -- Ганс, -- кивнул на девушку здоровяку - капралу. Тот схватил ее за шиворот и начал бить. Один удар, второй.

Лена вздрагивала и смотрела на Игоря, сама не понимая, что хочет увидеть. Его лицо было все так же бесстрастно, взгляд холодно-равнодушен.

Еще удар в лицо и Лену отбросило. Она скрючилась от боли и, получила пинок. Ботинок пришелся по лицу, вскрыл губу и ожег щеку, нос, глаз.

-- Хватит, -- бросил Игорь. -- Если это партизанка, то я -- коммунист. Мне осточертела эта жалкая деревня. Уезжаем, -- барским жестом приказал солдатам и залез в машину.

Фашисты садились в грузовик.

Лена смотрела вслед "Опелю" и эсесовцам видным из кузова грузовика и ничего не чувствовала, не понимала.

Кто-то поднял ее, куда-то понес - и этого не понимала.

Она видела Игоря, своего любимого, самого справедливого, самого правильного брата, удивительного в своей чистоте и бескорыстности. Видела его в форме советского офицера, улыбающимся мягко и мудро в ответ на ее глупые заявления. Видела взгляд его лучащихся нежностью и любовью глаз. Его манеру жевать папироску и иронично морщить лоб. Видела как его ласковая рука убирает прядку с лица Нади, как он любуется своей женой, обожает, не скрывая и не стесняясь.

Тогда он был настоящим или сейчас?...

Ее мутило от непонимания, душило от слез. Это не Игорь, нет! -- ныло внутри.

Она могла оправдать его в чем угодно, могла объяснить себе и понять все... кроме хладнокровного убийства пятнадцати ни в чем неповинных людей.

А может, ей все это приснилось?

Что-то холодное прижалось к глазу и, Лена вскочила как ужаленная, уставилась на незнакомую женщину.

-- Лежала б ты. Покалечили изверги, -- прошептала она белыми губами. Девушка посмотрела на нее, перевела взгляд на прижавшуюся к ней испуганную девочку с двумя тонкими, торчащими в стороны косичками, и поняла - нужно уходить. Если ее найдут, если заподозрят женщину в укрывательстве, помощи - ни ее, ни девочки не будет.

Этот груз девушке было не унести.

Она поднялась, слепая от боли и, пошла, еле дыша, передвигая ноги наугад.

Женщина преградила ей путь:

-- Не ходи! Убьют!

Лена вцепилась ей в плечо, посмотрела в глаза и перевела взгляд на застывшую у постели девочку. "Поняла?" -- уставилась опять на мать. И оттолкнула, выползла за порог. Женщина больше не останавливала.


Она шла сначала по стене избы, потом как придется. Падала, лежала, глядя в небо или траву и, вновь заставляла себя встать, идти.

Она боролась.

Боролась ни с болью, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах, ни с собой - она воевала против жестокости, насилия, бессмысленности убийств. Против бесчеловечности и смерти. Против того, что увидела, против собственного брата.

Она дошла до первого поста и сползла по стволу сосны, потеряв силы. Сидела и смотрела на Сашка, а тот на нее. Сплюнул в сторону и опять смотрит во все глаза, молчит. Бледный отчего-то. Замерз на дежурстве?

Тагир первый очнулся, сдвинул кепку на затылок, в прострации рассматривая девушку, и шагнул к ней, хотел помочь поднять на руки. Но та вцепилась рукой в ворот телогрейки и уставилась в глаза: сама, понял?! Сама!! Не трогай! -- отпихнула. И поднялась, дрожа от надсады. Уперлась спиной в ствол, постояла и пошла.

-- Здесь останешься, -- бросил мужчина напарнику и пошел рядом с Леной, на всякий случай, страхуя ту.

Сашек как приморозился к месту, увидев, в каком виде Пчела, так и остался стоять. Только взгляд следил за удаляющейся фигуркой и росло немое удивление: как она дошла?


Она шла целенаправленно к землянке командира, не замечая ничего и никого.

"Нужно отдать шрифт. Нужно отдать шриф", -- билось в голове и вело вперед, заставляло переставлять ноги.

Она не видела, как замирали бойцы, заметив ее, как хмурились, начинали собираться, окружая ее.


Дрозд вовсю флиртовал с Надей. Хохотушка смеялась, выказывая очаровательную ямочку на щеке и, он чувствовал, сдавалась. Еще немного и возможно вечером он сорвет первый поцелуй.

Но тут Костя Звирулько явился, всю малину испортил.

Положил руку на плечо, разворачивая к себе и, у Саши улыбка сама с лица спала. Если судить по виду мужчины - случилось что-то очень паршивое.

-- Саня...

И молчок.

-- Ну! -- тряхнуло мужчину в предчувствии беды. Надя была забыта в момент. Лейтенант лихорадочно начал соображать: кто, что как, когда. Но ответа не ожидал.

-- Лена, -- глухо выдавил Звирулько.

На Дрозда словно ушат ледяной воды вылили - качнуло, с лица краска ушла. Секунда и Сашка без памяти рванул по расположению с единственным желанием найти Лену.

Увидел, и как на забор смаху наткнулся.

Она шла медленно и упорно, не соображая, зажимая живот рукой. На лице от глаза до разбитых губ - кровоподтек, через глаз к носу ссадина, кровь.

Он не знал, кого убить за это, не понимал, почему все стоят и молча смотрят на девушку.

"Яна надо".

-- Яна позовите! -- бросил бойцам. Кто-то сорвался с места и ринулся за врачом.

Саша подошел к Лене, а что сделать, сказать не знает, и тронуть ее страшно.

Она молча смотрела на него темными глазами и, он не сразу понял, что у нее неестественно большие зрачки.

-- Лена? -- прохрипел, холодея от страха за нее, зверея от ярости на того, кто избил ее, кто смел тронуть.

Никогда ничего он не боялся, никогда не верил в Бога, но сейчас до дрожи в печени боялся потерять Лену, и молил: "только не забирай ее Господи. Только не ее! Ее-то за что?!"

Она таранила взглядом: "уйди. Уйди!" Еще пара шагов и землянка командира. Еще пара шагов и она отдаст шрифт. И сможет отдохнуть, чуть-чуть, совсем немного... пожалуйста...

И качнулась, на секунду потеряв ориентиры.

Лейтенант, боясь, что она упадет, обнял ее и задел покалеченные ребра. Тихий стон и девушка обвисла на его руках.


-- Смертельного нет. Поправится, -- успокоил Ян.

-- В смысле, все хорошо?!

-- Не кипятись, про "хорошо" я не говорил. Вообще ничего хорошего нет, когда избивают женщин.

-- Молчит она поэтому? Повредили что-то? -- голос Дроздова подрагивал от беспокойства.

-- Думаю это нервное, Саша. Что-то ее очень сильно потрясло. Психика детская, хрупкая, оказалась не готова.

-- К чему именно?

-- Сейчас мы это не узнаем. Наберись терпения.

Ян был спокоен, а Александр метался.

-- Что же она "везучая" такая?

-- Война. Что ты хотел?

-- Вот ее и не хотел.

-- Не ты один. Иди, не мельтеши. Сегодня за Леной присмотрю, а завтра у себя будет, девушки присмотрят. Организм молодой, поправится быстро. Иди, иди, -- вытолкал мужчину прочь из избы.

Лена лежала за занавеской и смотрела перед собой. Ей не было дела ни до себя, ни до разговора друзей. Она не могла избавиться от наваждения - Игоря, расстреливающего людей. И никак не могла ни принять это, ни понять, ни выкинуть из головы.


## Глава 16


"Язык" жирный попался, во всех смыслах. Еле дотащили гада.

-- Ну, боров, -- перевел дух рядовой Голуба. -- Это ж надо так отъесться сволоте.

Сержант хлопнул того по плечу: поднимайся.

-- Сейчас тоже сообразим перекусон. Дома все ж.

-- Дома, -- затянулся трясущейся рукой рядовой Сумятин. -- Могли не выйти. Лейтенанта черти хороводят, не иначе. Какого было так глубоко в тыл немцев идти?

-- Зато навар хорош. Знатную птицу взяли.

-- Назарову это скажи.

-- Ай, Вася.

Из штаба вышел лейтенант, оглядел свое воинство и улыбнулся:

-- Дырочки под ордена готовьте.

-- От це дило! -- гордо расправил плечи Еременко и Голуба следом перестал фасад избы подпирать, выпрямился.

-- Федор, поесть сообрази, -- попросил сержанта лейтенант. И попер по хляби из грязи и снега в расположение части. Ребята за ним.


Фронт откатывался, вставал, двигался вперед, опять откатывался. Отступали, наступали, опять отступали. А куда дальше? За Урал?

Санин давно не заморачивался. Немец, гад, силен, хитер, да только все равно хана ему будет - в этом не сомневался. У ребят такой градус злости уже был, что было ясно - предел. Дальше голыми руками врага душить и рвать будут.

Коля жевал овсянку, кутаясь в шинель и, смотрел на бойцов. Те слаженно ложками работали, выхлебывая из котелков кашу и, будто обычные мальчишки, обычные мужчины.

Вася Голуба - от станка к ружью.

Семен Ложкин - двадцать первого июня на выпускном был, а в сентябре уже на фронте. Вместо института - война.

Ефим Сумятин - кому скажи - не поверят - учитель.

Сержант, Федор Грызов - бухгалтер.

Иван Смеляков - артист, трагические роли играл, а в первый же день войны на фронт попросился и с июня одна у него роль - солдата и одна пьеса - война.

Тимофей Еременко - в августе демобилизоваться должен был. Девушка ждала, пожениться собирались. По ночам он все ее фото рассматривает и словно разговаривает с ней. А ведь убита - точно знает...

В землянку лейтенант Шульгин завалился:

-- Привет, разведка! -- гаркнул бодро, с сапог снег стряхивая. -- Привет, Коля, -- руку подал.

Санин пожал, котелок ему свой подвинул:

-- Жуй, горячее.

-- Метет, блин, -- согласился. -- Холодно.

-- Так ноябрь, чего ждали, товарищ лейтенант? -- усмехнулся сержант. -- Чаек вот поспел. Будете? -- снял с буржуйки закопченный чайник.

-- А то, сержант!

Кипяток разлили по кружкам, гость сверточек из-за пазухи вытащил. Развернул тряпицу, выказывая три кусочка рафинада, предложил щедро:

-- Угощайтесь.

-- Ой, Миша, -- улыбнулся Коля.

-- Богач, да, чего уж, -- протянул Еременко, взял один кусочек.

-- Порубите. В прикуску оно ох как вкусно.

-- А то.

-- Ты по делу или так? -- спросил Шульгина Санин. Тот кусочек сахара в рот сунул, кипятка хлебнул и кивнул:

-- Так. Пригласить хочу. Вечером в блиндаже у Харченко собираемся. Представляешь: у капитана и Светочки день рождения в один день. Ну, вот, решили отметить.

-- Это какая Светочка?

-- Ну, ты Коля, даешь, -- даже восхитился Михаил. -- Светочка, сестренка наша, самая красивая девушка в бригаде!

-- Это кудрявая, что ли?

-- Да нет. Ну, ты чего? Кудрявая - Полинка и фамилия у нее под стать - Кудрявцева. А эта Света Мятникова, ну, -- показал нечто, чуть стесняясь. -- Формы у нее еще такие... блин!

Коля хмыкнул, затылок ладонью огладил, поглядывая на друга:

-- Нравится, значит?

-- Кому она не нравится? Тебе вон, бирюку, только, -- скривился, рукой махнул и за чай опять принялся, делая вид, что обижен.

-- Не сердись, приду.

-- Это дело, -- заулыбался сразу. -- Мы даже патефон нашли, представляешь?

-- Мы, это кто?

-- Кружок по организации день рождения: я, Клепкин и Мила.

-- Еще и Мила? -- посмеялся над парнем Коля.

-- Ну, чего ты ржешь? -- хлопнул тот белесыми ресницами: мальчишка - мальчишкой. -- Скажешь, тоже не знаешь?

-- Нет.

-- Ну, ты старик!... Комсорг у радисток! Ну! Сержант Осипова. Вспомнил?

-- Да. Что-то... -- покрутил рукой, делая вид, что вспомнил. Но Тима не купился, головой качнул укоризненно.

-- Поражаюсь я тебе, Коля, честное слово. Таких выдающихся девушек не заметить!

-- Да, заметил, заметил, Тим. Приду.

-- Ну, вот, другой коленкор. А то девушки, понимаешь, на стол там чего-то готовят, стараются, а ты тут Герасима изображаешь.

-- Больно я им нужен, девушкам твоим, -- улыбнулся примиряюще.

-- Не скажи, -- и качнулся к лейтенанту, чтобы солдаты не слышали. -- Милка-то, о тебе в первую очередь спросила: жив ли, здоров, пойдешь или опять у себя в блиндаже, как улитка в скорлупе сидеть будешь. Вернулась, говорит, наша разведка, с геройской победой. Такого "языка" оторвали, что начальство вон не нарадуется. Награды светят, отметить заодно надо.

-- Не надо.

-- Хватит тебе скромничать, -- поморщился, возмутившись.

-- Я не скромничаю. Как будут награды, так и отметим. Вперед бежать не стоит.

Шульгин подумал и кивнул:

-- Согласен, паршивая примета. Ну, и ладно, у нас и так повод - день рождения. Договорились, короче. Пошел я. К семи в блиндаж Харченко двигай.

-- Угу, буду, -- проводил взглядом парня, кипятку хлебнул: вот ведь заботы у Тимофея - гостей собрать.

-- А чего, правда, товарищ лейтенант? -- сел на освободившееся место Голуба. -- Сходите. Эй, если б меня пригласили! -- размечтался, даже глаза к потолоку закатил.

-- Брысь, -- бросил Санин. Рядовой со вздохом ушел к лежанке, растянулся. -- Нет, бабы я вам скажу, на войне дело первое... Нет, первое кухня, понятно. Но все равно... Вот поставили бы передо мной полную миску наваристых щей и женщину посадили. Вот чтобы я выбрал?

-- "Губу", -- бросил сержант на лейтенанта зыркнув: вот как даст за такие разговорчики. Но тот в сторону смотрел, рукой кружку горячую сжимал, и непонятно видел ли что, слышал, чувствовал.

-- Чего это "губу"? -- возмутился Вася.

-- Ничего! Молкни! -- отрезал Еременко, тоже на лейтенанта покосившись.

-- Эх, ребята, -- вздохнул Иван, расслабленно в стену спиной уперся, котелок из руки не выпуская. -- Я о другом подумал. Вася-то понятно - молодой, резвый, подружка нужна. А наши-то голубушки как там? -- на сержанта уставился. Тот голову опустил, за махоркой полез.

-- У немцев мои, -- бросил. Затянулся едким табаком, горе в душе с горечью во рту мешая. -- К сестре в Житомир в аккурат перед войной подалась. Мать у них, теща моя, плоха стала. Вот люба моя и поехала проведать да помочь. И Катюшку-дочку взяла... Все! -- как отрезал. Вышел из землянки на свежий воздух.

Лейтенант самокрутку закурил, отодвинув кружку. Горьким чай с сахаром показался.


В блиндаже у капитана Харченко дым от табака стоял такой, что хоть топор вешай.

-- Вы бы хоть проветрили, -- бросил Коля, входя.

-- Аа! Лейтенант! Пришел все-таки! Ну, давай к столу! -- замах ему рукой Валентин Харченко.

-- Шульгин, налей человеку, -- толкнул Тимофея Костя Клепкин.

Мила молча к Коле подошла, за руку к столу отвела, рядом посадила. Света в тарелку, самую настоящую, капусты квашенной и картошки положила, кусок чуть пригоревшего пирога.

-- Ешь!

Тимофей кружку с первачам перед ним поставил.

-- За Светочку, за Валентина.

-- За победу, -- зло, пьяно бросил капитан Старыгин, уставился мутным глазом на лейтенанта. -- За то чтоб эта курва фашистская сдохла! Чтоб Гитлер ... подавился! Чтобы ... чтобы...

-- Леха, ты закусывай, -- подвинул ему банку открытой тушенки Харченко.

-- Нет, -- мотнул тот головой. -- Да...

Выпил залпом браги и опять головой мотнул:

-- Чтоб им всем сукам!... -- и грохнул по столу кулаком.

-- Я его отведу, -- встал Клепкин.

-- Да уж, -- согласился Валентин. И на Николая глянул. -- Что припозднился лейтенант?

-- Пополнение прибыло. Разбирался.

-- Аа, ну, хорошее дело. Двигайся, выпьем. Сигареты вон бери. Трофейные.

-- Пусть поест человек, -- отрезала строго Мила.

Старыгина вывели, Света с Тимофеем танцы затеяли. А Санин смотрел на них и капусту жевал, делая вид что не видит Осипову, не чувствует, как та, подперев подбородок рукой, чуть не лежит на нем.

Странно, не нравилось ему это. Девушка симпатичная, правильная, фигура стройная - все при ней. А не нравилась.

-- Потанцуем? -- спросила, засмотревшись на пару.

-- Не умею, -- буркнул.

-- Совсем? -- посмотрела ему в глаза. -- Врешь ведь, -- улыбнулась.

-- Не лгу.

-- Хочешь, научу?

-- Ноги оттопчу.

-- Стерплю.

-- Не стоит, -- глянул на нее. Женщина отодвинулась, затосковала.

Политрук Семеновский внимательно посмотрел на нее, на Николая и тихо сказал женщине:

-- Не лезь ты к нему. Женат он.

-- А что я, Владимир Савельич? Я ничего.

Санин жевал капусту, как траву и чувствовал себя медведем в посудной лавке. И чего пришел?

Лена, Ленка, Леночка, -- комом вставала капуста в горле.

Сколько прошло?

Кой черт с ним тогда случился, сейчас происходит? Кто она ему, что? А дышать без нее так и не может.

Первач глотком в горло закинул, хлопнул кружку, закурил.

-- Давно погибла?

-- Что? -- уставился на Харченко. Тот пытливо смотрел на Николая, щуря глаз от табачного дыма.

-- Жена, говорю, давно погибла?

Санин помолчал и глухо бросил:

-- В июне.

Валентин налил всем браги и молча поднял кружку, выпил. Крякнул, прижав кулак к губам:

-- Что земля пухом, всем ушедшим от нас, -- прохрипел.

-- Мертвых помнить надо, а живым жить, -- высказалась Мила с заметным раздражением. На лейтенанта покосилась: понял, о чем я?

-- Вот вобьем в глотку Гитлера кол осиновый - будем жить, -- кивнул политрук.

-- Когда же это будет, Владимир Савельевич? -- протянула женщина с тоской.

-- Будет, сержант Осипова, будет.

-- Скорей бы, сил ведь нет смотреть что творится, -- вздохнула, начала капусту жевать, подбирая с тарелки прямо пальцами. Взгляд задумчивый, печальный - на Колю. А тот курил, смотрел перед собой, и вроде на смеющуюся над шутками Шульгина Мятникову, а видел Лену. Стояла та у окна вагона и улыбалась ему. Коса по груди вилась, ветер волосы обдувал, полоская светлые занавески на окне.

И будто живая Леночка, жива. Руку протяни - дотронешься.

Санин улыбнулся светло - Света удивленно бровь вскинула и, мужчина очнулся, нахмурился отворачиваясь. Больше не стоит пить - грезится уже.

-- Покурю, пойду, -- вышел.

Сел прямо на землю у наката, ветру и снегу лицо подставляя и, тошно на душе - хоть вместе с ним вой.

Дверь скрипнула - Семеновский на свежий воздух вышел. Поежился, закурил, на Николая поглядывая. Руку в карман сунул, прислонился к накату, нависнув над лейтенантом:

-- Третий месяц вроде вместе, да, Коля?

-- Да, -- разжал тот губы, поднялся. Ясно было, сейчас политрук крутить-вертеть начнет.

-- Странно даже - третий месяц... А ни черта о тебе не знаю.

-- Что-то хотите знать, Владимир Савельевич? Спрашивайте, мне скрывать нечего, отвечу.

-- Думаю, отвечал уже, -- хмыкнул. -- Да нет, Коля, ты не суетись, я без наезда и подозрений. Командир ты хороший, ребята тебя жалуют, боец отличный, разведчик можно сказать и героический Что не "язык", то в чинах, со знанием, значит, обстановки. Одно меня мает, так, для личного интереса понять хочу - то ли Осиповой ты мозги пудришь, то ли недосмотр чей-то.

-- Вы о чем, Владимир Савельевич?

-- О жене твоей, никому неизвестной, -- посмотрел ему прямо в глаза. -- Женат, говоришь, а по документам-то - нет.

Санин отвернулся, потоптался, соображая, как политруку все объяснить. А никак выходило, не поймет.

-- Расписаться не успели, -- бросил.

-- Ага? Значит, мозг пудришь.

-- Нет.

-- А если в графу запишу? -- пытливо уставился на него мужчина.

-- Буду только благодарен.

-- Даже? -- не поверил. -- Ну, ну. Погибла, говоришь?

-- Да, -- зубы сжал.

-- И что, мертвую в графу записывать? -- политрук не верил и не мог знать, что своими вопросами, как в свежей ране ковыряется, а душа без него кровоточила.

-- Да! -- развернулся к мужчине. -- Санина Елена Владимировна! Так и запишите!

Владимир Савельевич крякнул, растерявшись.

-- Ну, ну, -- протянул. Окурок откинул и руки в галифе, опять на Санина смотрит:

-- Я ведь запишу.

-- Ждать буду, -- даже не моргнул.

Политрук помялся, попинал бревна у блиндажа, будто снег с сапог стряхивал. И развернулся, ушел к компании.

А Николай зажмурился от боли в груди и грохнул кулаком по накату: мать перемать вас всех!... Ленка...

На улицу Осипова вышла, передернулась:

-- Зябко. Не замерз?

Санин затылок потер в себя приходя, закурил опять:

-- Нет.

-- А мне вот холодно, -- подошла вплотную к мужчине. -- Не согреешь меня?

Коля мочал, в небо смотрел.

-- Не нравлюсь? -- прошептала с тоской.

-- Нравишься, -- кивнул и глянул. -- Но и только.

-- Тебе больше надо? -- голос зазвенел от обиды и раздражения. -- А что тебе надо, лейтенант? Ну, что?! -- вытянулась, чтобы в глаза заглянуть.

Николая сверху посмотрел на нее, огладил волосы, щеку и прошептал в лицо:

-- Леной стань.

Мила моргнула, не понимая, отодвинулась. Постояла и молвила:

-- Ничего, мужики они как ветер - то в одну постель задует, то в другую. Я подожду, -- кивнула.

Лейтенант грустно улыбнулся:

-- Глупая. Много ты о мужиках знаешь.

-- Вот и посмотрим, -- сверкнула глазами. Пошла к дверям и остановилась, обернулась. -- Наступление скоро. На все наплевать, Коленька... жив только останься.

Дверь скрипнула, впуская ее в дым.

Санин вздрогнул, но не обернулся - в небо смотрел. А оно, зараза, глубокое, темно- синее... как глаза Лены, когда сердилась.


Фашисты рвались к Москве через Солнечногорск, Каширу, Тулу, Клин.

Жарким тот ноябрь выдался. Таким жарким, что плавился снег и земля, пропитанные кровью, потом, сплавленные в одно с телами убитых.

Атака за атакой, как волна за волной, шли немцы и захлебывались.

Грохот от взрывов стоял такой, что товарища рядом слышно не было, и казалось сама земля разверзнется вот, вот от обстрелов.

-- Сдохните здесь все, сдохните! -- рычал сержант, сжимая противотанковую гранату в руке. А танки перли. Лязгая траками, скрипели башнями и выплевывали снаряды в хлипкий заслон из горстки солдат.

Коля оттащил в воронку раненного Голубу и к своим.

-- Держаться, держаться, братцы!

-- Куда денемся, -- зло хохотнул Еременко.

-- Некуда дальше, некуда, -- прошептал лейтенант соглашаясь. На зубах песком хрустела земля. Танки шли на позиции, огибая подбитые.

-- Сколько же их, а, товарищ старший лейтенант? -- просипел молодой солдатик, прямо перед боем кинутый в подкрепление роте.

-- Не ссы, малявка, -- закусил нож в зубах Ложкин и вынырнул из окопа, пополз с гранатой под танк.

-- Пехоту отсекайте!! -- рявкнул лейтенант, паля по фашистам. -- Бегом! -- толкнул к краю окопа молодого. -- Сумятин, с гранатами у нас что?!

-- Хреново! -- бодро доложил тот и пригнулся, уворачиваясь от брызг земли из-под пуль. -- Пристреляли суки!

Сплюнул и на другую позицию.

-- Значит, живем! -- хохотнул Санин.

-- Клепкин, кажись, захлебнулся, -- бросил ему сержант. С левого фланга ничего не слышно было.

-- Сбегай. И связь, Федя! Доложи, что долго не продержимся.

-- Понял, -- юркнул тот в сторону.

Над головой лейтенанта грохнуло. Коля стряхнул землю и опять дал очередь.

-- Малыгин, не спим!! -- рявкнул молодому, не слыша выстрелов из его винтовки.

Глянул, а тот мертвый - прямое попадание в висок.

Гранату вытащил у него, обоймы подобрал и перебежками под подбитый танк - хороша позиция.

-- Хрен выкурите! Ну, что, что?!! -- заорал ползущему на него танку. -- В Германии своей гребанной не сиделось?! Иди, угощу, сука!!

И взметнул гранату. Дуло скривило, танк встал.

-- Подавись, тварь, -- и дал очередь по вылезающим танкистам. Те свесились на бронь.

Над ухом жахнуло. Пуля ожгла ухо.

Пора убираться на другую позицию, -- понял Санин. Чуть отполз, наткнулся на бойца, залегшего с гранатой.

-- Живем! -- гаркнул.

-- А то!

В небе появились ястребки, дали по позициям так, что голову не разогнуть было. Но атаку фашистов остановили.

-- Захлебнулись, суки, -- сплюнул кровь пополам с землей Ложкин. -- Передышка, лейтенант, -- и стек по насыпи окопа, глаза в небо.

Мертв.

Санин осел прямо в грязь и уставился перед собой.

Сумятин, Грызов прошли по окопу, рядом сели - взгляды на погибшего друга.

-- Хана Клепкину, -- бросил сержант через пару минут.

-- Голубу медсестричка в санбат оттащила, -- добавил Ефим. К ним, качаясь и руку придерживая, Еременко подошел, сел, за махрой в карман ватника полез:

-- Покурить бы, братва.

Еще трое солдат пристроились в окопчик.

-- Все? -- спросил Санин.

-- Нормально, товарищ лейтенант, -- заверил Ефим.

-- Сейчас снова пойдут.

-- Ну и хрен на них, -- затянулся Тимофей.

-- На них-то хрен, а вот за спиной Москва.

-- Там ползет кто-то, товарищ лейтенант, -- бросил солдатик, выглядывая за насыпь, только в тыл, а не в сторону немцев.

Коля выглянул и получил каску на голову - сержант побеспокоился:

-- Поживешь еще, голову береги.

-- Все поживем, -- заверил.

К ним ползло подкрепление. Бойцы скатывались в окоп и расходились.

-- Принимай пополнение, бродяги! -- появилась сверкающая улыбкой физиономия и ящик с гранатами.

-- О! Це дило! -- обрадовался Еременко.

-- Сержант Федоров! Со мной взвод и три ящика с гранатами, -- отрапортовал чистенький, румяный здоровяк лейтенанту.

-- Живем, -- хмыкнул тот. Бойцы заржали.

-- Ну! -- развел руками Ефим. -- При таком-то подкреплении?! Да зараз немцы разбегутся, как только сержанта увидят!

-- Батальон из резерва на подходе, -- бросил тот.

-- А связь?

-- Связисты тоже сейчас будут, -- заверил.

-- Ну, точно живем! -- хрюкнул Федор.

-- Салаг в цепь, раздать гранаты и быть наготове, -- приказал лейтенант.

-- Есть.

Минут через десять по цепи к лейтенанту весть дошла - связисты прибыли. И тут же, не таясь бегом к нему Мила прилетела, кинулась на грудь:

-- Жив родненький! Жив!

Санин даже опешил.

-- Ты чего?

-- Чего? Чего?! -- просипела, чуть не плача. -- Мне же сказали - накрыло вас всех.

-- Да щаз! -- гыкнул Ефим. -- Размечтались фрицы.

-- Не слушайте никого, товарищ сержант, -- подмигнул ей Федор. -- Разведчики, они ж самые живучие!

Девушка смутилась пристального внимания и, к облегчению Николая, отлипла от него.

-- Ты-то здесь зачем? -- спросил, принимая окурок, протянутый Тимофеем. Затянулся.

-- Связь. Сама попросилась.

-- От бабы, -- послышалось слева.

-- Дура, -- кивнул Санин, соглашаясь. -- Чтоб духу твоего здесь не было. Мне одного связиста хватит. Федоров?! Солдата в сопровождение сержанта в тыл. Бегом!

-- Не имеешь право!

-- Это приказ, сержант Осипова! Кругом марш! -- и пошел по окопу бойцов проверять.


Солдаты держались до последнего. Жестокие бои за каждую пядь земли шли весь ноябрь, а шестого декабря Западный фронт перешел в наступление.


## Глава 17


-- Наши войска перешли в наступление!! Ура!!! -- неслось над лесом. Весь отряд радовался.

Лена с улыбкой смотрела, как прыгает всегда сдержанный, серьезный Захарыч - дите просто!

Тагир подлетел, схватил ее, затормошил, сияя улыбкой:

-- Пошла пехота, пошла родимая!! Крындец Гитлеру, сестренка! -- обнял, закачался, словно вальс ее танцевать пригласил.

Саня тут же отодвинул:

-- Полегче.

-- Оо! Понял! -- выставил руки. -- Отелло, Дездемонну не замаю!

-- Шут, -- фыркнул Дрозд. И пихнул легонько девушку. -- Конец войне-то скоро, а?

Она кивнула с улыбкой, а вот улыбка лейтенанта с губ сползла, взгляд больной стал:

-- Долго молчать-то будешь? -- процедил. Душу ему ее немота выворачивала. Смотрит Ленка глазищами своими и будто нутро у него вынимает.

Не сдержался, схватил за грудки ватника, к себе притянул и в лицо зашипел:

-- Хватит уже! Слово скажи, знаю, можешь. Ну, Лена! ... Пожалуйста.

Она виновато улыбнулась, а в глазах тоска и сожаление.

Его жалеет!

Отпустил, руки в карманы сунул. Взгляд тяжелый в никуда:

-- Замуж за меня выйдешь? -- спросил зло. Покосился - та смеется, глаза так и светятся.

Обидно стало. Может, не поняла?

-- Я серьезно.

Головой качнула: "смешной ты".

Смешной, -- кивнул:

-- Дурак, потому что.

Лене жаль его стало, погладила ладонью по рукаву, в лицо заглянула и давай взглядом объяснять: "ты славный, ты очень хороший. Но ты же знаешь, у меня другой есть".

Дрозд понял, взбесился, схватил ее за плечи, встряхнул:

-- Кто?! Покажи мне его! Где он?! Ну?! Где?! -- проорал.

Пчела укоризненно головой качнула: "не надо так. Ты знаешь - где". Вырвалась и пошла в свою землянку.

Дрозд так и остался дураком стоять.


Радость, радостью, а война не закончилась. И о том, что знали бойцы в отряде, должны были узнать все. Уже вечером Лена и еще четверо связных отправились со сводками о наступлении советских войск и разгроме гитлеровцев под Москвой по окрестностям, чтобы передать их подполью, а те, распечатав, размножив от руки, смогли донести новость до населения.

До января она курсировала по округе и видела, как бесятся фрицы из-за поражения под Москвой. Пару раз ее чуть не взяли, но каким-то чудом ей удалось вывернуться.

В середине января она шла в деревню, чтобы передать сводку местным комсомольцам, но заметила крытые грузовики, цепь автоматчиков, и залегла на пригорке.

Что-то нехорошее творилось в деревне. Гул людских голосов стоял, крик, плач. Она не могла понять, что происходит, только видела, как стреляют в тех, кто пытается убежать. А потом заметила, как людей сгоняют в амбар на краю, запихивают, подгоняя прикладами. Большинство людей были легко одеты, видно, в чем были, в том их и повытаскивали. Дети плакали, женщины рвались. Какой-то мальчик все-таки вырвался из толпы и помчался по снегу к лесу. Мать заслонила автоматчика, чтобы дать время сыну, и упала от очереди замертво. Следующая очередь сняла мальчика.

А потом случилось то, что девушка не могла представить и в кошмаре.

Людей загнали в амбар, закрыли на крепкий засов, обложили соломой и подожгли.

Крик, треск огня, стрельба по тем, кто пытался выбраться из окон.

Лену колотило, но она не замечала этого, хотела отвернуться и не могла. И видела, как выскочил объятый огнем человек и бежал, пока не рухнул. Видела, как спокойно стоят вокруг огромного костра из людей фрицы и посмеиваются, курят, снег попинывают, методично отстреливая всех, кто выбегает.

Лена как будто провалилась в кошмар. Смотрела, как взмывает вверх пламя и летят хлопья сажи, пепла тех, кто буквально час назад спокойно спал в своих постелях, строил планы, чего-то ждал, целовал ребенка в лоб, утешая за ссадину или детскую обиду. Теперь их не было. Той толпы, что как скотов запихали в амбар и подожгли - не было. И никто никогда не узнает, чего хотела девочка из крайнего дома и какой бы она выросла, кем бы стала. Никто не узнает, как прожила старуха из избы напротив, кого ждала и кого привечала, на что надеялась, что еще хотела от жизни.

А немцы шли по деревне и поджигали дома, вытаскивая из них, что им нравилось. Один нес швейную машинку, другой куклу.

Все это было выше человеческого понимания, где-то за гранью реальности, за гранью сути человеческой.

Фашисты загрузились в грузовики и уехали.

Пожар отгорел, только угли еще трещали на ветру, а может, стонали от невыносимой боли душ убитых?

Пустота вместо деревни. Вместо тридцати дворов тридцать пожарищ и обгорелых печей, с десяток покореженных железных кроватей и ведро у колодца, что раскачивал ветер. И оно скрипело, скрипело, словно служило панихиду по ушедшим в иной мир в это солнечное январское утро.

Лена ничего не соображала. Она поднялась и на деревянных ногах поплелась к выжженной деревне, не озадачиваясь, чего хочет. Душа не принимала факта смерти, отторгала саму возможность того, что произошло. И девушка не верила, что погибли все, не могла поверить. И бродила, бродила мимо головешек, остатков утвари, той, что уже никогда не пригодится своим хозяевам. Возле одного пожарища она увидела обожженный букварь и застыла над ним. Стояла и смотрела на веселые буквы, не чувствуя, как ветер бьет ей в спину.

-- Кто-нибудь? -- прошептала и очнулась. Огляделась и закричала. -- Эй?!! Кто-нибудь!! Живые?!! Ну, кто-нибудь?!!! Люди?!!

Тихо. Только ведро все скрипит и скрипит, ноет, плачет. Больше некому.

Лена в прострации раз на десять обошла все и, вдруг, заметила что-то темное на снегу за тем местом, где стоял амбар. Кинулась - ребенок, девочка лет трех, в одной рубашонке.

Перевернула. Та сжалась и хлопает заиндевевшими ресницами.

-- Жива...

Обняла ее. Минута, две, чтобы почувствовать живого ребенка на руках и вот очнулась, стянула с себя ватник, растерла ручки, ножки онемевшего от холода и пережитого ужаса дитя. Укутала и, к лесу. Наткнулась на щуплого мальчика, который убежать от фрицев пытался. Тот жив оказался, но без сознания - ранен тяжело.

Под мышку его и тягать.

Тяжело, снег еще под ногами вязнет:

-- Ничего... Держитесь...-- только и просила, задыхаясь от тяжести ноши. Передохнула чуток, испуганной девочке подмигнула и улыбку вымучила. -- Хорошо все будет, хорошо. Тебя как зовут?

Девочка молчала.

Лена нос и щечки ей растерла, сильнее укутала. Мальчика шалью обвязала.

-- На спину ко мне сядешь? Покатаю, -- спросила девочку. Та несмело кивнула - глаза огромные от страха.

Лена пригнулась, давая ей возможность обвить руками шею, ногами за талию обнять. Подняла мальчика на руки. Не легче так идти и не проще, но раненому ребенку лучше.

Только ночью она смогла донести детей до поста. А там уж ребята помогли, подхватили детей.

-- Откуда? -- спросил новенький, Петя Ржец.

Лена молчала.


Мальчик выжил, с девочкой тоже все было нормально. Они жили в семейном лагере, не обделенные ни заботой, ни вниманием. И можно было бы успокоиться, но Лена не могла.

С того дня, как будто заклинило в ней что-то - потребность убивать фашистов стала как жажда жизни. И она уходила с бойцами на задание, не спрашивая командира. Какой отряд идет - и она с ними, не слушая никого.

Командир устал ругаться и приказал запереть ее на "гаубвахте" - в бане.

Сутки просидела, выпустили, опять с бойцами ушла. Снова "губа".

Ребята уже даже не ругались и, она не пряталась. И в бою, словно, пуль не замечала. Одно видела - немец - и била.

Сашка с ума сходил от этого. Не сдержался, схватил как-то после взрыва на железной дороге и в ствол сосны втиснул не церемонясь:

-- Ты совсем с катушек съехала?!! Я тебя на цепь посажу, дура!!

Она молчала и смотрела. Не объяснишь ему, что что-то сгорело в ней на том пепелище, умерло безвозвратно.

Дрозд лбом в ствол ткнулся над ее щекой: если б она знала, что с ним делает. Он же спать уже не может, переживая за нее. Есть не может, дышать. Жить!

Как ей объяснить? Что с ней делать? Где та милая, застенчивая девочка, наивная и безответная?

Война, мать ее! Будь она проклята! Будь проклят Гитлер и его псы, эти уроды, звери!

-- Если с тобой что-то случится, Николай меня не простит. Подставляешь? -- пошел ва-банк, помня, что девушка так и не желает признавать факт гибели Санина.

Без надежды сказал, а по взгляду понял - в точку. Вскинулась глупая, а в глазах и вина и радость, согласие. И дух лейтенант перевел: ну вот, есть крючок.

-- Он жив, ты тоже знаешь.

Саня в снег осел, руками лицо закрыв: заговорила!

-- Да. Да!

Да он во что угодно поверит - в Бога, черта, марсиан... только б она жила...

Лена подумала, что из-за нее Дрозда совесть мучает, плохо ему. Присела, прошептала виновато:

-- Со мной все хорошо будет. Коля слова тебе не скажет. Я виновата, я все объясню... Он ведь ушел тогда? Ушел. Да?

И столько надежды в голосе, что у Саши глаза защипало. И где б он силы взял ей "нет" сказать?

-- Да, -- заверил, прядку с лица убрал, прохладу ее щеки ладонью впитывая. -- Да.

А сколько радости в ее глазах появилось? Синие стали, глубокие, как омуты и светятся, улыбка на губах мягкая, нежная.

-- Да, Леночка, -- к себе притянул и обнял - он что угодно скажет, что угодно солжет - только бы жива была, только бы жила...


С того дня немного наладилось. Баня снова стала баней, а Лену начали отпускать на связь с подпольем.


Та зима была самой жуткой и жестокой, лютой, что по погоде, что по творящемуся вокруг. Людей косило не от пуль, так от холода или голода. Продовольствие отбиралось у населения и вывозилось в Германию, поставлялось войскам.

В отряде же появлялось все больше сирот, семей и добровольцев. Отряд рос, но обеспечение что оружием и боеприпасами, что продуктами было очень скудным, а вскоре стало бедственным. Спасло положение нападение на продовольственный обоз, что шел на станцию. Отбитые картошка, мука и пшено, помогли немного выровнять положение. Но в боезапасе отряд не выиграл.

В феврале Пантелей сообщил Пчеле, что в помощь отряду, с большой Земли будет выслан самолет с радистами и посылками с необходимым: медикаментами, продуктами, одеждой, рацией. Новость была настолько радостной и фантастичной, что Лена не сдержалась и поцеловала мужчину в щеку.

Тот поулыбался и сказал, что нужно готовиться к встрече, обеспечить безопасность прибывающим, что людям, что грузу. А в дальнейшем неплохо было бы продумать и обеспечить место посадки, тогда самолет мог бы забирать раненых, важные документы и письма партизан своим семьям.

-- Еще, Пчела, немцы перебрасывают на фронт большое количество техники, надеясь, что советское наступление захлебнется.

-- Значит, нужно усилить диверсии на железных путях.

-- Это было бы отлично. Кстати, -- хитро посмотрел на нее. -- Или не кстати? Помнишь те документы, что ты принесла мне осенью?

-- Из портфеля?

-- Ну, уж не знаю, откуда. Но не суть. Они дошли до центра и были высоко оценены. Всех кто участвовал в той операции, ждут награды и повышения званий.

-- Значит, если я рядовая?...

-- Будешь сержантом.

-- А если лейтенант - будет старшим лейтенантом?

-- Да.

-- Замечательно!

Она искренне порадовалась и за себя и за ребят. И снова, как в прошлые разы не решилась попросить о личной услуге - узнать хоть что-то о лейтенанте Санине.


## Глава 18


За декабрь войска, наконец, продвинулись вперед, а не назад. Настроение в связи с первыми победами было отличным. Но говорить о быстром продвижении было рано. Николай уже понял, что война не закончится быстро. Впрочем, это понимали и окружающие.

В феврале наступило относительное затишье и, словно запоздалые Новогодние подарки, посыпались приятные сюрпризы. Санину присвоили очередное звание, вместе с ребятами, стоящими тогда на рубежах к подступу к Москве, наградили орденом Красной звезды.

И пришло первое письмо из дома.

Написано оно было еще в ноябре, причем "на деревню дедушке" - лейтенанту Красной армии, Санину Николаю Ивановичу. Как нашло адресата, было для Николая загадкой. Сам он не любил писать, не умел складно излагать свои мысли, да и не до весточек домой было что летом, что осенью. Но перед Новым годом было, накарябал пару строчек, что жив, здоров, воюет. Однако слабо верил, что мама и сестренка получат его "треугольник" - положение было слишком серьезным, многих эвакуировали из столицы, и Николай был убежден, что его тоже уехали. Выходило же иначе.

Капитан вчитывался в строчки, написанные ровным почерком сестры Валюши и словно касался ее и мамы, будто возвращался в прошлое. Сестра писала, что мама сильно болела от переживаний за него. "Уезжать отказалась, боясь, что ты можешь приехать, а дома никого нет, или напишешь, сообщишь о себе, а письмо не дойдет до нас, потому что эвакуировались. Я же, как ты понимаешь, бросить маму не могла. Хотела на фронт, но мне отказывают, да и маму жалко, тревожно за нее очень. Живем мы нормально. Правда, осенью было очень страшно, особенно когда бомбили. Но мы все равно верили, что фашистов откинут от столицы. Нашу страну никому не дано победить, наш народ никому не дано сломить и поработить!

Дорогой мой братик, я очень, очень тебя люблю! И верю в тебя. Береги себя.

Мама и я, твоя егоза - Валюша".

Коля ласково улыбнулся - какой сестренка стала за этот год? Наверняка расцвела, стала совсем взрослой.

Сложил с благоговением письмо и убрал в нагрудный карман. Вовремя - ребята с наркомовскими пожаловали - ордена обмыть нужно, чтобы честь по чести. Да и новые звания тоже хотелось отпраздновать.

Тимофей Шульгин - капитаном стал, и как раз вернулся из госпиталя после ранения. Грызов и Ефим Сумятин стали лейтенантами и подчиненным Николая. Того после боев под Москвой перевели из разведки молитвами Харченко под его начало. "Мне, Николай, во как толковые командиры нужны! -- рубанул тот у горла, впечатленный действиями его взвода на передовой в декабре: Мы с тобой в гвардейцы выбьемся! А то ведь, то лопухи, то самоубийцы. Ускоренные курсы и к нам. А потом мы - похоронки. Катастрофа просто с комсоставом. Спасай. Временно это.". На место Санина Грызова поставил: "Натаскал ты его, справится".

Набилось в блиндаж человек десять из тех, кто воевал вместе с осени и, остался жив.

Гудели от души, правда не так как в ноябре - без патефона, хотя сержант, ставшая лейтенантом, Осипова, всеми силами пыталась его достать. Патефон был, но пластинок не было.

-- Да Бог с ними, -- отмахнулся Сумятин. -- Вот проблема же!

-- Главное есть что выпить, есть за что выпить и есть чем закусить! -- выдал тост Шульгин.

-- А в Ленинграде от голода, как мухи мрут, -- вздохнул Федор.

-- Вот давай только сегодня без панихид! Пару часов только о хорошем, мужики, только о хорошем. И так на душе мат перемат стоит.

-- Главное фрицев погнали.

-- Стоим опять.

-- Так как резервы покоцали? Сейчас, погоди немного, пару дней и как двинем до самого Берлина!

-- Ох, Петя, все б так просто было! Ломанем-то ломанем, но немец не дурак занятое отдавать. Выбивать каждый клочок из его пасти придется.

-- И выбьем!

-- Выбьем! Давайте за то, чтобы сгнили эти гады на нашей земле! Чтоб так по зубам получили, что веками помнили! -- поднял очередную кружку Федоров.

Все выпили и опять загалдели, обсуждая планы, потери, предполагая дальнейшие события, а Мила все сидела и смотрела на Санина. Тот косился на нее, но все больше делал вид, что слушает товарищей. Что она хотела, понять было несложно, как сложно было объяснить ей, что ничего он ей дать не сможет.

-- За погибших, -- подняла она кружку и в упор уставилась на капитана. -- И не долюбивших.

А вот это зря. Кружка дрогнула в руке Николая, взгляд на минуту остекленел - Лена...

Выпил, а на закуску папиросу закурил.

Все затихли, думая о своем, вспоминая семью, погибших друзей и товарищей.

Тоскливо стало.

Шульгин помялся и встал:

-- Пойду.

-- К Свете? -- усмехнулась с долей непонятного злорадства Мила. Капитан смущенно крякнул и вышел.

-- Что-то против Светы имеешь? -- спросил ее Николай. Та папиросу из пачки Николая взяла, закурила:

-- Что ей капитан, если полковники есть?

-- Ох, и язва ты, -- протянул Ефим.

-- Я не язва, -- дернулась Осипова. -- Просто вам, мужикам, поражаюсь. Вроде сильные, защитники, воины, а в некоторых вопросах - дети. Даже хуже.

Грызов на Санина посмотрел: понял Коля, в чей огород камень? Тому без него ясно, и развивать тему не хотел. Но Милу понесло. Наболело видно и наружу просилось.

-- Нет, ты мне скажи, Грызов, что вам, мужчинам, от женщины нужно? Какие такие достоинства привлекают? Смазливость? Фигура, там? А как: верность, любовь? Это в расчет не берется?

-- У вас, баб, сегодня один на уме, завтра другой, -- заявил Федоров, разливая остатки спирта по кружкам.

-- А у вас? Ты на себя-то смотрел?

-- Нуу, завелась, -- протянул Грызов, выпил и кивнул. -- Пойду.

Разбегался народ от "злободневной" темы. Мила не могла этого не заметить, и все равно продолжала развивать тему, спорить с Федоровым, единственным, кто держался до последнего.

Николай просто ушел. Сел на топчан в углу и взял гитару, что добыл в немецком блиндаже Ефим, да подарил командиру. Сумятин рядом пристроился, глядя, как капитан струны перебирает. Знал, видел, что в настроении Санин спеть. И тот затянул тихо, пронзительно:

-- "Зачарованна, заколдованна, в поле с ветром когда-то обвенчана.

Ты и боль моя, и любовь моя, драгоценная ты моя женщина".

Спорщики смолкли, развернулись к капитану, вслушиваясь в слова песни.

Осипова голову опустила, закурила опять, чувствуя себя лишней. Она понимала, что Николай поет не о ней и не для нее, и было оттого невыносимо больно. Чтобы она не делала, меж ними всегда, как монолитная стена, стоял образ незнакомой ненужной мертвой женщины. Мила бы поняла, будь она живая, но погибшая? Как с такими спорить? Как отодвигать? Как выгонять из души и сердца?

Струны гитары смолкли, Николай замер, глядя перед собой. Ему виделась Лена, смущенно, в тайне поглядывающая на него на перроне Московского вокзала. Синева ее наивных чистых глаз, пушистые ресницы, губы нежные, по-детски пухлые.

-- Чьи стихи? -- спросил Ефим и Николай очнулся, только понял, что невольно улыбается. Посерьезнел:

-- Есенин.

-- Так он же запрещен, -- бросила Осипова.

-- Да? Но я же его не читаю, а пою. И музыка не моя - курсант один, еще в академии, пел. Мне понравилось, запомнил.

Убрал гитару. Подошел к столу, допил свою порцию и закурил, глядя в открытую дверь из землянки.

-- Знаешь, Мила, нельзя мерить всех одним аршином. Женщины бывают разные, и мужчины бывают разные. Как люди - все мы отличны, неодинаковы.

-- Тебе идеал попался? -- не скрыла своего раздражения и злости лейтенант.

Коля развернулся к ней, прислонился к косяку плечом, и, помолчав, ответил:

-- Нет.

Он не мог ей доступно растолковать то, что и сам-то не понимал.

Странно все было. И отношение к Лене странное. Его привязанность к ней была выше понимания, выше любой попытки найти причину и следствие. Да и была ли это привязанность? Там, тогда не думалось, после отодвигалось, а сейчас вдруг со всей ясностью пришло одно, единственное объяснение - любовь.

Наверное, только это могло объяснить, почему Лена будто вросла в него корнями, и живет в его душе каждый день, каждый час. Наверное, только так можно было понято то, что образ девушки не мерк, не уходил. Да он и помыслить не мог ее забыть. Это было равносильно перестать дышать.

-- Я люблю ее, -- сказал.

Вышло просто и обыденно, а в душе было так не просто и так необычно. И было безумно жаль, что эти простые и ясные слова он не смог сказать живой и уже не скажет.

Если б тот молодой, амбициозный лейтенант был немного умней на деле, а не в своем воображении...

-- Но она мертва! -- закричала женщина, понимая, что он жестоко и окончательно лишает ее всякой надежды, не просто вычеркивает и отталкивает - уничтожает, давит, как сапогом гусеницу, причем, не замечая, что Мила не насекомое.

-- Не для меня, -- бросил Санин и отвернулся от Осиповой. Вновь уставился в дверной проем.

Тихо стало. Мужчины переглянулись и, кивнув Николаю, ушли, а Мила так и осталась сидеть, будто приморозило: потерянная, расстроенная и растерянная.

-- Так не бывает. Ты все равно забудешь ее, -- прошептала, уверяя скорее себя. Санин не стал спорить о том, чего не знает:

-- Может быть.

Это уже была надежда.

Женщина приободрилась. Встала напротив него, руки на груди сложила:

-- Я готова ждать. Я готова забыть гордость и признаться тебе, что давно, как только увидела тебя, люблю...

-- Не надо, -- отбросил щелчком окурок капитан.

-- Что не надо? -- нахмурилась Осипова.

-- Ни любить, ни гордость забывать.

У Милы руки опустились:

-- Почему ты такой трудный?

-- Обычный. Просто мы разные с тобой. Абсолютно.

-- Ну и что?

-- Ничего.

Действительно, ничего - ни вглубь, ни вширь.

Коля оглядел ее - красивая, но чужая.

-- Тебе пора.

-- Проводишь?

Мужчина улыбнулся, пряча взгляд - хорошая уловка, но глупая - ничего не значащая. Связисты жили буквально в двух шагах от штаба.

-- Почему нет?

Вышли на свежий воздух и заметили переминающегося у березки бойца. Молоденький, максимум шестнадцать лет:

-- Уберешься там, Миша, хорошо? Если из штаба свяжутся, позовешь. Я здесь.

Паренек кивнул и пошел в землянку, а Мила посмотрела на капитана:

-- Ординарец?

-- Да. Мальчишка совсем. Прибился к Ефиму и не уходил. Убьют, жалко. Вот я и взял его к себе.

-- Жалостливый ты. Мальчика пожалел, а меня? Неужели ничуть?

Коля молчал, посчитав вопрос риторическим.

-- Тяжелый ты человек, капитан, -- сказала понуро. Повернулась к нему у избы, где связисты располагались и девочки из санбата отдыхали. -- Скажи мне, какая она? -- спросила вдруг.

Коля задумчиво посмотрел в темноту и пожал плачами: не объяснить не в двух словах, ни в десяти. Но даже если сподобится, это будет что-то значить только для него.

-- Может, ты ее себе выдумал? -- прошептала, потянувшись к нему, словно надеялась - так и есть. Все это бравада, а любит он ее, и сейчас обнимет, поцелует.

-- Спасибо за вечер. Спокойной ночи, -- сказал Николай и пошел к себе.


Мила ревела навзрыд, мяла и била кулаками подушку.

Клава, сменщица Осиповой, Света и Аня, медсестры, сидели как три матрешки и смотрели на истерику подруги, не зная, что делать.

-- Может, капель каких? -- шепотом спросила Клава.

Света уверенно мотнула головой - не поможет.

-- По щекам нахлопать, -- предложила Аня.

-- Она тебе нахлопает, -- бросила Мятникова и решительно встала, взяла кружку, почерпнула воды из ведра. Подошла и вылила ее на подругу. Осипову подкинуло. Она с минуту таращилась на Свету, беззвучно открывая рот. И сникла, оттерла лицо, всхлипнула.

-- Санин? -- спросила девушка.

Мила кивнула. Минута и опять слезы из глаз брызнули:

-- Не могу без него! Всю душу выел! Ну, чем я плоха? Ну, скажи, что не так?

-- Все так, -- переглянулись девушки.

-- Ты очень красивая, -- заверила Клава.

-- Чтоб ты понимала, пигалица! -- взвыла Осипова и уткнулась снова в подушку.

Клавка, девчонка - соплячка, а туда же, судить! Только курсы закончила, а школу летом! Что она может знать, понимать в любви?!

-- Страсть-то какая, девочки, -- мечтательно протянула Аня. -- Мне б вот так влюбиться. Чтобы до одури, до искр из глаз, до таких же истерик!

Света снисходительно глянула на нее: куда тебе, худющей да конопатой? Посмотрела на себя в зеркало, поправила прическу: другое дело.

И легла на кровать, вытянулась, уставившись в потолок:

-- Хватит реветь. Никуда твой капитан не денется, окрутим, -- и пропела. - "Губы твои алые, брови дугой, век бы целовала бы, ой-е-е-ей. Век ты будешь мой, мой. Никуда не денешься, ой-е-е-ей!"

Мила притихла.

Что она, правда? Не конец света. Все еще будет: справится, влюбит.


Николай слушал, как сопит ординарец, и грыз карандаш, пол ночи пялясь в чистый лист бумаги.

Он писал домой:

Я привык к войне. Абсурдно звучит, но это так.

Я не знаю, что будет через минуту, не то что час, но даже если придется умереть, мне будет жаль лишь одного - я мало сделал для победы, я не увидел, как сдох Гитлер, как выкинули его зверей с нашей Родины.

Если ты помнишь, мы с Сашей ехали в Брест, к Вальке. Не знаю, жив ли он, но думаю, что нет. То, что там было - ад, Валюша. Немцы брали в кольцо, давили техникой вооруженных только винтовками людей. Никто ничего не понимал, и как не было тревожно перед войной, ее все равно никто не ждал. Невозможно быть готовым к такой беде. Командиры стрелялись, погибали, некоторые не получив вовремя инструкций, не знали что делать. А ведь сделай что не так - расстрел. Ты же знаешь, как "весело" жилось в том же тридцать седьмом.

Там, в Белоруссии, ложились дивизии. Дело до абсурда доходило. Танковый взвод, например, оказался в лесу на ученьях, а танки стояли на платформе на станции, их не успели разгрузить. Или у наших не было боеприпасов, а с ружьями и шашками против танков идти можно, но недолго и без толка.

Да, что говорить? Мы с Саней тоже ничего не понимали, все ждали - жахнут наши, пойдут в бой, но вместо этого видели, что кругом немцы, в какие-то считанные часы они были везде, куда бы мы не шли. В небе ни одного нашего самолета, только их мессеры. Они бомбили даже составы с гражданским населением.

Так и мы попали под бомбежку.

Ты бы видела, что там творилось. Четыре утра, весь поезд спал, а по нему лупили немецкие асы. Дети, женщины бежали в панике, а по ним строчили очередями.

С нами ехали две поразительные девушки, совсем юные, одну убило сразу. Вторая...

Ее зовут Леночка, Валюша. Не знаю, как случилось, какой рок свел нас вместе, но я и рад и не рад тому. Эта славная, удивительная девочка стала для меня чем-то большим, чем сама жизнь. Мне кажется я и жил, чтобы встретить ее... и умер, когда она погибла. И некого винить кроме себя, но есть кому мстить за ее смерть, за смерть Сашки... Его ты знаешь. Шалопут, но друга вернее я не встречал.

Эти два самых дорогих для меня человека остались там, в Полесье, а я жив... Пытаюсь справиться с горечью потери, но не могу. Душу выедает боль и тоска, вина за то, что ничего не смог сделать.

Не обсказать всего, что было, как давили нас и утюжили, как давят сейчас. Прошло каких-то семь месяцев с начала войны, а у меня чувство, что прошло семь лет, и я смотрю на себя того и думаю - почему же мы так поздно взрослеем, почему только беда превращает нас в других людей? Я кажусь себе старым. Старым, потерявшим все дедом, у которого все лучшее позади.

Я точно знаю, чтобы не случилось впереди, то что было и есть уже не забудется. Мы все, так или иначе, изменились, стали чуть ненормальными и, боюсь, это навсегда.

Ты, наверное, не поймешь меня, малышка, но я должен это сказать. Моя любовь лежит в поле в Белоруссии, маленькая девчонка полная порывов и стремлений. Наивная и дерзкая, ей никогда ничего уже не узнать в жизни. Как мне никогда не простить себя за ее смерть, никогда не забыть. Я называю ее своей женой. Я много думал и понял одно, видно на роду мне написано любить мертвую. Но я рад, что хоть это, но досталось, рад, что было, что она была, настоящая, а не выдуманная.

А ведь она всего на год младше тебя, Валюша.

Вот так.

За меня не беспокойся. Я взрослый мужик и после того, что пережил, как многие, многие вокруг меня, мне, кажется, и море по колено.

Очень за вас переживаю. Слышал, что в тылу голодно, слышал про блокаду в Ленинграде и сердце кровью обливается. Душит меня ярость и тоска.

Очень прошу тебя, родная, береги маму. Успокой ее, убеди, что со мной все хорошо. Не нужно ей волнений еще и за меня. Если даже что-то случиться, знай: я погиб всей душой преданный вам и своей Родине, погиб не зря, погиб не по глупости. И не говори маме. Пусть для нее я останусь живой - так будет лучше, так не будет переживаний, и она будет жить.

Вы будете жить. За вас мы все здесь и готовы погибнуть.

Страха нет, Валечка, давно погиб, как мои товарищи. Только горько, что уходят такие замечательные люди. И больно оттого, что смерть на войне неотвратима, но словно лотерея и розыгрыш - ее не понять.

Не рвись на фронт. Я знаю, этого сейчас хотят все, и долг наш бить врага. Но ты пойми, малышка, ты должна жить, должна присматривать за мамой, беречь ее. Должна выучиться, выйти замуж, родить детей.

Если б ты знала, как много значит понимание, что за твоей спиной есть кто-то живой, что можно обнять родного человека, что с ним все хорошо. Худо, когда никого нет. В сердце от потери остается только ненависть, а зерна любви выжигаются дотла, и можно ли будет таким жить после - вряд ли. Потому что, нет горше знать, что тебя уже никто не ждет, что никого у тебя не осталось. Эта боль убивает изнутри. Не обрекай меня на нее. Ты и мама, память о Леночке и о Сашке - все, что у меня осталось. Я не хочу множить список погибших, что живут лишь в моей памяти - слишком больно, родная. И мысли приходят скверные - случись, что со мной, кто узнает, что жил такой лейтенант Дроздов, за девчонками без меры ухлестывал, но был добрым, бесшабашным парнем, правильным, неспособным ни на подлость, ни на предательство. Ничего великого он не совершил, погиб, как тысячи в то лето, в тот поганый июнь. Но разве зря жил, разве плохо? Разве не достоин он, чтобы его помнили, хотя бы за то, что остался верен присяге и своей Родине, за то, что делал что мог, пусть это была и незаметная никем малость?

Помни Саньку, Валюша, нужно это и ему, и нам, и тем, кто будет после нас.

А еще помни, что были такие - Надя, моя любимая - Леночка Скрябина. Был Валька, лейтенант погранвойск, который собирался жениться как раз перед войной, но уже не женится, и детей у него не будет, и остался он неизвестно где, то ли живой, то ли мертвый. Был сержант Калуга, рядовые Вербицкий, Лапин, Стрельников. Жила, и дай Бог, если он есть, живет в глухой деревне женщина, которая не погнала нас - накормила, обстирала, помогла раненным. Были и есть люди, которые оставались и остаются просто людьми.

В январе мы опять были в тех местах, откуда отходили, рядом с той высоткой, на которой погиб мой взвод и, освободили, наконец, Тропец. Он очень изменился. Сколько сил нужно будет положить, чтобы его восстановить? А сколько таких поселков, городов, изрытых траншеями, разбомбленных, превращенных в прах и руины, нам придется освобождать и восстанавливать?

Но это лирика, малышка. Главное сейчас выбить врага с нашей земли, а там уж как-нибудь разберемся...

Письмо домой было бесконечно длинным... но изложено лишь в голове мужчины. На бумаге же за все это время было выведено:

"Здравствуйте моя горячо любимая мама и сестренка - Валюша.

Получил твое письмо, Валя. Спасибо. Был очень рад. У меня все хорошо. Жив, здоров, бью врага и буду бить."

Санин перечитал, вздохнул, и перестал мучиться. Подписал: "Берегите себя. Обними за меня маму. Ваш Николай" и свернул лист треугольником. Потом как-нибудь опишет все подробно. Не сейчас.


## Глава 19


Группа Эринбекова приняла груз, встретила радистов.

Это было почти чудом - ребята с Большой Земли. Парня и девушку стиснули в объятьях, словно они прибыли с Луны. Уже доставив в лагерь, их забросали вопросами. У костров, где они грелись, толпа собралась и слушала, внемля каждому слову: о параде Красной армии, проведенном не смотря на то, что враг стоял у столицы, о блокаде в Ленинграде и о том, как мужественно прорываются грузовики по "дороге жизни" в голодный город, чтобы доставить продукты, и как возвращаются колонны назад, вывозя изможденных людей, детей-скелеты.

Про парад на восьмое ноября, про Ленинград было известно из сводок, но подробности у радио не спросишь, а тут можно задать вопросы. Ими и мучили уставшую пару, пока та не взмолилась:

-- Устали, братцы, отдохнуть дайте.

Лена помогла распаковать груз и порадовалась. В отряд прибыли: тушенка, взрывчатка, бикфордов шнур, оружие, боеприпасы, рация, сапоги, варежки, свитеры. И даже письма детей отважным партизанам.

-- Ну, вот, теперь мы официальная военная часть, -- прогудел довольный командир. -- Теперь у нас есть свой штаб партизанского движения. Мы сможем координировать свои действия с другими частями.

Это было событие номер один. Группа из разрозненных частей, не вышедшая из окружения и продолжавшая воевать на месте, признавалась воинским соединением. Стихийно назначенные командиры получили официальные звания, речь шла даже о наградах.

-- Ну, Пчела, ты теперь у нас сержант, -- балагурил Иван Иванович. -- К звезде героя тебя представлять будем.

-- Меня? -- девушка отчего-то испугалась: за что? Какой она герой?

-- А ты как думала, сержант? За это чудо что благодаря тебе и твоему человеку в отряд пришло, за самую настоящую героическую работу в тылу врага.

-- Щедрый вы, Иван Иваныч, -- улыбнулась девушка, приняв слова за шутку. Ничего такого она не сделала, а связного даже для представления награды выдавать не собиралась. Слова его помнила - рисковать только собой можно.

Погудели разговоры и утихли. Весной развернулась настоящая война в тылу врага. Отряды организовывали целые края, получили возможность координировать свои действия, как Центральным Штабом Партизанского Движения, так и меж собой. Развернулись крупные и повсеместные акции диверсий.

Лена успевала с ребятами на боевые операции ходить, и связь с подпольем поддерживать.

В отряд прибывали люди. Немец мобилизировал силы для ударов на фронте и фрахтовал в свои ряды хиви, забирал последнее у народа, устроил принудительную вербовку на работу. Фашистам нужна была рабочая сила и питание, и они выжимали все возможное из оккупационных территорий. Выгоняли деревни на сев и посадку. В городах сгоняли людей на работу. За саботаж расстреливали.

Режим ужесточался день ото дня.

На борьбу с партизанами прибыли новые войска, появились провокаторы, прошли операции по разгрому небольших партизанских отрядов. Расстрелы стали нормой жизни. Людей хватали на дорогах и улицах. Усиленно трудилось гестапо. По железнодорожному полотну курсировали дрезины с патрулями, натасканными собаками.

Положение становилось сложным, очень опасным. Добровольцев, прибывающих в отряд, проверяли по мере сил и возможностей, но гарантии что среди них нет предателей, не было.

В это время и с фронта приходили неутешительные новости: был сдан Керченский полуостров, пал Севастополь. Всем стало ясно, что война затягивается.

Пчела теперь ходила на задания только с оружием. Оставляла его в схронах максимально близко у поселков и городов и шла дальше, притворяясь убогой, полоумной девчонкой. Возвращалась через тайник, доставала автомат. Пистолет же старалась носить с собой.

В конце мая, уже выбравшись из города, она попала в облаву у деревни. Полевая жандармерия и полиция местной охраны порядка сгоняли жителей к управе, ходили по домам. Тот тут то там слышались выстрелы. Пчела рванула огородами, надеясь вырваться и, вылетела на полицая. Рухнула вместе с ним в траву, покатилась в овраг.

-- Ну, гад, -- размахнулась автоматом желая въехать ему прикладом по роже и замерла - на нее смотрел Перемыст.

-- Антон?

Это было неожиданно. Если б не знала его - убила бы. Но память хранила образ фартового парня, с которым выбирались в прошлом году по болотам и лесам, брали аэродром, переправлялись в лодке - и это останавливало ее, не давало нажать на гашетку.

-- Ты, -- протянул, сел. -- Какого хрена, дура?!

-- А ты? -- ткнула в сторону униформы. -- Ах, ты сволочь! -- размахнулась оружием, чтобы ударить, но Перемыст перехватил, к земле прижал, рот ей ладонью зажав:

-- Тихо, дура! -- прошипел. -- Какого хрена ты здесь? Партизанишь? А где дружки твои? Ты хоть знаешь, что происходит, идиотка?

Лена мотнула головой и взглядом попросила: отпусти, орать не буду, не выгодно мне.

Антон выпустил. Навис только и зашептал, собой прикрывая, чтобы если кто подошел, не поняли, чего он там делает, а он смог бы отвертеться - девку трахал, дел-то.

-- Слушай меня. Биографию мою опустим, свидимся, Бог даст, обскажу ежели интерес будет. Там, за лесом, Ивановичи стоят. Так вот, им кердык, всей деревне. Точно знаю. СС туда идет. Ваши возле деревни железнодорожное полотно грохнули вместе с составом, а деревня теперь платить будет. Вали к своим бегом, поднимай, если успеете, может, спасете кого.

Ленка моргнула. Она начала понимать, что Перемыст полицай только по одежде, а в душе и на деле, все тот же - свой. Просто скрутила видно судьба, раз кинула на ту сторону баррикад.

Но вот информация, которую он выдал...

-- Давно вышли?

-- Час как, точно.

Значит, в отряд она не успевает - туда-обратно, минимум часа три. А гитлеровцы скоро в деревне будут, к подходу партизан от нее одни головешки останутся.

-- В общем так, -- схватила его за грудки, не думая. -- Валишь отсюда прямиком в лес. Направление юго-запад. Бегом. Там Бугор-камень найдешь, от него вверх по-прямой. Найдешь наших, скажешь от Пчелы и, все расскажешь командиру. И учти, Тоша, сдашь ребят, скажешь хоть одной гниде, где партизаны, я тебя, суку, с того света достану.

-- Не стращай, -- процедил. Две гранаты ей сунул из своего арсенала. -- Уяснил. Одна задержать сможешь?

-- Людей поднять смогу, вывести хоть кого-то.

-- Разбежались.

Лена на корячках вверх по траве к лесу рванула. Перемыст в другую сторону. Мимо полицаев пробегая, согнулся, скривился:

-- Лень, я до ветру! Скрутило, мля! -- пролетая, бросил удивленному товарищу, стоящему в цепи.

-- А за тебя кто?

-- Да Генка!!

-- Ладно, -- хохотнул.

Антон в лес влетел, запинаясь о траву и, деру, только пятки засверкали. А Лена теми же темпами в другом направлении бежала.

Влетела в деревню, из пистолета грохнула, призывая к вниманию. Пацаненка попавшегося схватила за шиворот:

-- Немцы жечь вас идут!! Беги по домам, поднимай людей, пусть в лес уходят!!

Тот мигом в избу кинулся, девушка в другую:

-- Убирайтесь, немец идет вас жечь!! В лес бегом!

Рявкнула испуганной женщине, что детей кормить собралась и вылетела, по улице понеслась:

-- Уходите!!! В лес!!!

Жахнуть бы очередь из автомата, но пули беречь надо на тот случай, если придется задерживать фашистов. А ведь придется. Не успеют партизаны.

Кто-то заохал, запричитал, ребятня по деревне понеслась. Староста появился, рот открыл, желая погнать, но Лене не до манер было, не до пустословия.

Схватила, встряхнула старика:

-- Немец жечь вас идет! Сгонит в амбар всей деревней и отправит на тот свет!! Себя не жаль - детей пожалей!! Собирай всех, уводи, мать твою!!

Старик отпрянул, как-то сразу поверив, замахал руками, помчался, прихрамывая по улице:

-- Уходите. Уходите!! Немец прет!!

Ленка огляделась, дух переводя - если у тополей ближе к дороге залечь, можно на пару минут фашистов остановить.

-- Я комсомолец, -- подлетел к ней парнишка лет шестнадцати, с ним девушка и еще паренек. Мальчишка совсем.

-- Какого хрена вы здесь?! Комсомольцы?!! Стрелять умеешь?! -- пистолет ему сунула - махнула в сторону забора у первого дома с краю. -- Занимай оборону! Вы - по домам, бегом всех в лес тащите. Время на минуты идет, ставка - ваша жизнь!!

Что она городила - сама не понимала. Но главное было людей поднять и вывести, а те: кто руками махал - да отедь! Кто охал и мешкал, кто стремглав уже бежал с детьми к лесу, кто скарб собирал, не желая расставаться с дорогими сердцу вещами, кто скот выгнать пытался, не желая без последней козы остаться.

Пока девчонка с мальчишкой и староста кого тычками, кого криками из деревни выпроваживали, Лена бугорок у края избы приметила и залегла - дорога с этого места, как на ладони. Хоть немного да задержит сволочей. А тех уже видно было - пылили из-за леса: мотоциклы, грузовик.

К девушке двое мужчин подошли, деловито карабин и обрез передернули. Пыжи высыпали, пристраиваясь слева и справа.

-- Люди уходят? -- вытащила гранаты Антона, запасную обойму к автомату.

-- Да. Помочь надо, чтобы успели до леса добежать.

Не вопрос, -- приготовилась к бою.

Машина вот уже и мотоциклы.

-- Ближе подпускайте...

Немцы остановились, начали выпрыгивать из машины.

Цепью будут окружать, -- поняла. Того допустить нельзя и, дала очередь по прыгавшим из кузова.

Бой завязался, чертям было тошно.

Позицию их быстро распознали и дали из всех стволов, только щепки от забора и тополя полетели. Лена в сторону откатилась, гранату кинула. Мотоцикл, за которым сидели автоматчики, снесло, а и ее пулей откинуло. Схватила все-таки, -- поморщилась, прижимая к плечу руку. Хрен на нее!!

Дала очередь по поднявшимся немцам. Те цепь все же развернули, первая граната, что кинули, убила мужчину справа. Паренек в палисаднике заглох - там вовсе все порезано очередями было - окна выбиты, забор скощен, от сирени - воспоминания.

Но десять минут они форы жителям деревни все-таки дали - только это ее и радовало.

Обойму перезарядила, дала очередь, пригибая эсэсовцев.

Мужчина слева методично их, одного за одним укладывал, но патронов пшик остался. Ленка обрез убитого подобрала. Ему кинула, и опять немцев косить, за тополь спрятавшись, а автомат заглох - кончился боезапас.

Лицо отерла, гранату сжала - ну, что? Отбегалась, Елена Владимировна?

Только размахнулась из-за дерева выглянув, как грохнуло за спиной. Лена не поняла, что случилось. Видела, как подкинуло двоих от ее гранаты, а словно в замедленной съемке. Тяжело стало, что-то врезалось под ребра, в спину, грудь, в голову и, словно воздуха лишило.

Она пару секунд стояла, пытаясь со слабостью совладать, вздохнуть и, отлетела в сторону, от взрыва еще одной гранаты.


Первое что получил Перемыст - удар кулаком в лицо. Его отбросило не столько от силы удара, сколько от неожиданности. На Антона прыгнул мужчина и уже занес руку, чтобы опять ударить, но Антон заорал:

-- От Пчелы я!!!

Рука замерла в неприятной близости от физиономии.

Мужчина рывком поднял его и вжал в ствол сосны.

-- Повтори.

-- От Пчелы. Она в Ивановичах! -- затараторил. -- Туда немцы пошли! СС! Сожгут деревню нахрен!

Дежурный сообразил, что Ленка просто так да еще полицаю, место расположения отряда не выдаст, да и весть полицай принес из ряда вон. Петр пихнул того в сторону отряда:

-- Бегом, -- ринулся вперед.

Минут через десять, мигом собравшись, в сторону деревни выдвинулись отделения Тагира, Дрозда, Прохора Захаровича. Перемыст получив автомат, бежал с ними, по дороге муторно и путано пытаясь что-то объяснить лейтенанту. Тот сразу его признал, и чуть не убил за полицейскую форму. Но магическое: от Пчелы, спасло лицо Антона от новых потрясений, а самого от пули, которую Саня, да и не только он, легко бы пустили в грудь предателя.

Однако дело оборачивалось так, что до биографических подробностей Перемыста стало всем ровно. Отряд боялся не успеть, и бежал, что есть мочи.


Уже на подходе к деревне поняли - поздно. Остановились на пригорке, как на преграду наткнулись - внизу, как на ладони лежала не деревня - пожарище. Догорали последние дома. Тополя - исполины как колья натыканные шли вдоль того места, где недавно была центральная улица Ивановичей.

У многих крик в горле застрял от увиденного, лица, что головешки черными сделались.

Тагир приказал окружить пепелище, часть бойцов послали по лесам за древней, искать жителей. Надежда, что кто-то жив, еще теплилась.

Сашка первым к деревне рванул. Невозможно было поверить в то, что видели глаза.

-- Не могли они людей сжечь! -- а сам себе не верил. Знал - могли!

Сашек рядом оглядывался и приметил странное в конце тополиной аллеи, рванул и как споткнулся: к четырем тополям были прибиты за руки трупы. Мужчины обгоревшие - видно здесь пожар больше всех бушевал. Дальше мальчишка совсем и...

Сашек отступил, головой закачал: нет, ребята, нет...

И наткнулся на Тагира. Тот стоял и смотрел, как и он на прибитую через ладони девушку, и как оглох, ослеп. Потерялся. Ребята подходили. Точно так же замирали, не в силах ни двинуться, ни слова сказать.

Сашка увидел странное сборище возле деревьев и подошел. Протолкался, желая понять, что там такое... и ворот гимнастерки рванул. Сердце как в тиски сжало, крик в горле встал.

Тагир плечо ему сжал и шагнул к телу первым. Смотреть на окровавленное лицо не мог, тронуть боялся и все тянул штырь из ладоней девушки, сжимая зубы. И вдруг стон. Слабый, еле слышный. Он замер, подхватив Пчелу.

-- Жива, -- дрогнули губы. Взгляд в серого от горя Дрозда. Того как обухом по голове дали, подталкивая. В голове помутилось - вцепился в штырь, вытаскивая из дерева, а тот крепко вбит, держит за руки. На силу вырвали с товарищами. Ленка на руки ему упала.

Он ее на траву положил, боясь раны потревожить, оглядел. Лицо от крови оттер и увидел в ране над виском осколок. Пальцы дрожащие на шею положил, пульс проверяя - бьется.

-- Суки... ну, суки, -- выдал побелевшими губами. Перемыст осколок из раны пальцами выдернул, зажал ее, кровь останавливая:

-- Бинт давай, -- процедил в лицо лейтенанту.

Тагир подал. Голову перевязали, грудь трогать страшно было. Вся левая сторона ребер в дырках от осколков.

-- К Яну надо, -- тяжело посмотрел на товарища.

-- Ежу ясно, -- буркнул тот. Говорить вообще не хотелось, не о чем.

Партизаны сняли остальных с тополей и положили на траву в ряд. Прибежал Петя, сообщил, что большинство иванцевских в лесу сховались, девка какая-то шалапутная всех сбаламутила.

Дрозд зажмурился: "шалапутная"? Она их спасла, а ее вон как назвали...

Перетянул ей раны, всех отодвинув и, на руки поднял: не отдаст.


Так и донес сам, не останавливаясь, не понимая, есть кто рядом, идет ли с ним, за ним.

И не чувствовал ничего: ни усталости, ни тяжести. Только во что в душе, что в сердце, словно пеплом тем завесило. Мрак на душе, а в нем ярость клокочет такая, что вырвалась бы - небесам тошно стало.

Молча мимо поста прошел, по расположению отряда. Ногой в госпиталь дверь толкнул, не заметив, как застыла Надя, рот прикрыла от ужаса.

Положил Лену осторожно на лежак, что операционным столом Яну служил и тяжело уставился на мужчину. Тот как стоял, так и застыл, взгляд растерянный и потерянный.

-- Откуда? -- прошептал, шагнув к телу, ладонь в руку взял - раны на ней странные.

-- К тополю прибили! -- бросил Сашка зло, лицо такое, что и понимать не надо - не в себе мужчина. -- Осколочных море.

Осел на табурет, голову опустил - холодно отчего-то стало и тоскливо, так бы и утопился.

И тут командира заметил. Георгий Иванович стоя у ног Лены и смотрел на нее, потом медленно перевел взгляд на врача:

-- Сделай что-нибудь. Сделай все, чтобы жила.

-- Я не Бог, -- бросил тот глухо.

-- Так стань им!! -- закричал Сашка.

Янек помолчал и вдруг заорал в ответ:

-- Так убирайтесь оба!! Надя?!! Готовь к операции!!

Командира и Дрозда смыло. Последний вообще не предполагал, что Вспалевский кричать умеет, да и Георгий Иванович, видимо, тоже получил потрясение от рыка всегда спокойного, даже медлительного, интеллигентного доктора.

Командир ушел помогать распределять беженцев из Ивановичей, принимать доклад от Тагира, а Сашка осел на лавку у избы и приготовился ждать. Взгляд бешенный, ненормальный. Мужики подходили, желая узнать чего там и как, но натыкались на его взгляд и молча уходили. Прохор Захарыч же сел рядом, понимая, что творится с мужчиной, закурил и ему протянул. Санька взял, затянулся и закашлялся до слез. Но были ли эти слезы от крепости табака, Прохор Захарыч сомневался.


Надя плакала, подавая Янеку инструмент. Врач методично вытаскивал осколки, но понимал, что все не достать - нужна более серьезная операция, а ни сил у Лены, ни медикаментов, ни возможности сделать это в полевых условиях - у него нет.

Он бы хотел выйти и сказать Дрозду и ребятам: будет жить.

Но как специалист знал - шансов, что выживет мало.

-- Перестань плакать, -- попросил девушку, перетягивая Лене раны.

Надя всхлипнула, обмывая рану на голове, лицо.

Такая красивая, молодая... - Ян качнул головой. Зашил рану на голове. Обработал, перевязал и перенес Пчелу в закуток за занавеску, на приготовленную Мариной постель. Теперь ждать - ничего иного не остается. Организм молодой, только слишком измотанный и ослабленный. Но он бы сделал ставку на силу Духа.

-- Ты должна жить. Слышишь? -- прошептал ей в лицо, обескровленное до такой степени, что кожа казалась прозрачной.

Лена не услышала его да и не могла. Она так и не пришла в сознание.

-- Там Александр сидит, не уходит. Вас ждет, -- сообщила Надя, заглянув за занавеску. И вздохнула. -- Я посижу с ней, Ян Владиславович. Если что, сразу позову.

-- Пить не давай, нельзя пока.

Вышел. Постоял у дверей и шагнул на улицу.

Прохор тут же сдвинулся, уступая место на лавке доктору, Саша даже не пошевелился. Страшно ему было, что скажет сейчас Вспалевский, что Лена умерла.

-- Жива, -- бросил тот и покосился на Прохора. -- Закурить дай.

-- Ты вроде не курил.

-- А сейчас курю, -- отрезал. Получил самокрутку и неумело затянулся под пристальным взглядом Дроздова:

-- Не тяни, а? -- попросил тот глухо.

-- Хорошего мало. Пять осколков извлек, но два слишком глубоко застряли. Без ассистентов, инструмента нужного и медикаментов их извлекать - убийственно.

-- С осколками ходить будет?

Ян помолчал, вглядываясь в темноту ночного леса.

-- Если выживет, -- сказал тихо.

Сашка застонал, голову ладонью огладил и свесил: выживи, а? Выживи, Леночка!


Грань между жизнью и смертью оказалась слишком тонкой, до потрясения этим несправедливым фактом. Прошел месяц, а девушка так и оставалась на границе меж миром живых и мертвых. Они путались в голове, выдавая желаемое за действительное, действительное за желаемое. Лицо Нади медсестры, сливалось с лицом подружки, убитой еще двадцать второго июня сорок первого, превращалось в лицо Пелагеи, что кормила ее картошкой, оборачивалось Зосей, которая гневно обвиняла ее, удаляясь на грузовике, полном немецких солдат.

Лене виделся то Янек, то отец, которого она видела плоским, как на снимке, то Перемыст, но в гражданской одежде, а не в полицейской форме, то виделся Игорь. Он шел к ней из темноты на свет, чуть покачивая одной рукой, другую держа в кармане. Сапоги скрипели и блестели, и менялись вместе с формой брата. Она превращалась из советской в немецкую, и в руке у него был пистолет. Он вскидывал его и Лена видела, как медленно, тараня густой как мед воздух, смертоностный металл стремится к неизвестному парню, как вонзается ему в грудь, как тот нелепо вскидывая руками и падает, падает, падает...

Она кричала брату: остановись.

Кричала парню: беги.

И слышала в ответ жалкий, жаркий шепот и верила, что это Коля вернулся, но видела сквозь туман и пелену отчего -то Сашу.

-- Коля? Коля...

Шептала, не осознавая того.

Саша держал ее ладонь в своих руках и боялся смотреть в глаза, что звали не его.

-- Кто такой Коля? -- спросил Ян.

-- Мой друг. Погиб в первые дни войны.

-- Их что -то связывало?

-- Сложно объяснить, -- сказал нехотя.

-- Она еще Игоря зовет, почему-то просит остановиться.

-- Игорь? Брат. Скажи, Ян, она вообще придет в себя?

-- Тяжелейшее ранение, Саша, что ты хотел?

-- Я? -- мужчина невесело усмехнулся. -- Я бы многое что хотел. Изменить.

И развернулся к доктору, с прищуром уставился на него:

-- Командир говорит, у соседнего отряда есть аэродром. Если самолет с Большой Земли сядет, раненых можно будет отправить в госпиталь.

-- Исключено, -- качнул головой Ян. -- Она не доедет до аэродрома, и ты это понимаешь, так же как и я, как командир. Поэтому со мной он даже не обсуждал эту тему.

В закуток заглянул Перемыст. Встретил тяжелый взгляд Саши, вздохнул и молча хлопнув яблоко на табурет у кровати Лены, испарился.

-- Часто ходит? -- кивнул на качнувшиеся занавески Дрозд.

-- Да. Все навещают.

-- Полицай!

-- Не шипи. Попал парень в оборот, я сам в плену был, знаю, что за сахар.

-- Но служить полицаем не пошел.

-- Может, не успел.

-- Не наговаривай. Ты другой.

-- Мы все неодинаковы. Не за то, что Антон в полицаи подался, ты злишься на него - за то, что с Леной случилось.

-- И за то, что жив тогда остался, а Коля...

И подумалось, а если Санин тоже, как Антон всего лишь контужен был и попал в плен?

И даже холодно от этой мысли стало. Хотя Перемыст клялся, что один в живых остался, но как ему верить?

Страшно было и вина давила: куда не кинь, везде Дроздов облажался.

Ян вышел, видя, как поник мужчина. В чужой душе ковырять не хотелось, всем сейчас тошно было.

Немцы теснили, по деревням волна террора прошлась, стирая с лица земли вслед Ивановичам другие села. Только не находился больше Перемыста, который знал о готовящейся операции и предупредил бы, как не находилось Пчелы и тех троих безымянных, что похоронили на пригорке, лицом к сожженной деревушке, которые своей жизнью прикрыли жизни своих соотечественников.


Лена приходила в себя трудно, тяжело. Она словно заставляла себя жить. Но никак не могла понять зачем. В голове все путалось и мешало ориентирам.

В начале июля она начала подниматься. Ребята радовались, но Саша больше всех. Ведь именно он помогал ей выйти на улицу, придерживал и обнимал крепко и нежно. Она так и называла его Николаем, а он не противился. Ему было все равно кем быть, хоть и больно понимать, что Лена не в себе. Но главное встала. Окрепнет и все будет хорошо.

В это он свято верил.

И каждый день уходил с группами то подрывников, то разведчиков, чтобы убивать фашистов, взрывать поезда, крушить рельсы, выбивать немцев из сел вокруг. Выплеснуть ту ярость, которой было тесно в душе.

Июль был жарким. На фронте шла Сталинградская операция, немцы рвались к Кавказу, войска Юго-Западного и Брянского фронта отступали, опять откатились на сотню километров, Ленинград оставался в блокаде.

В тылу врага шли не только систематические диверсии в помощь фронту, но и, образование и укрепление партизанских краев. Зверства фашистов переполнили чашу терпения даже самых терпеливых и оптимистичных.


Лена у костра сидела, спиной к сосне прислонившись, ребят слушала и все пыталась хоть строчку написать Наденьке.

Саша вчера сообщил, что у соседей аэродром есть, самолет с Большой Земли приходит, можно письма передать. По территории отряда даже фотокорреспондент шатался. В отряде его от соседей приняли, ущелкал всех. И Лена попалась - как сидела у сосны в попытке письмо написать, так и заснял. Были б силы, сказала бы она ему много "доброго".

Все спешно листы бумаги искали, записки и письма писали, а у девушки не шло.

Вывела:

"Любимая моя сестренка, Наденька! Здравствуй!

Я тебя очень люблю".

И все, не идет дальше.

Антон картофелину из углей достал, почистил, Лене протянул:

-- Завязывай эпистолярием заниматься. Жуй. Тебе надо.

Она улыбнулась ему: славный.

Тот в глаза заглянул, что-то непонравившееся увидел:

-- Давай-ка я тебе до Яна дойти помогу.

-- Нет. Письмо надо... дописать. Я же как тогда, так и ...

Тяжело говорить, в легких как кол сидит и у сердца заканчивается. Больно, и слабость до пота. Но нужно держать себя в руках, подняться нужно. Не убили, значит дальше ей убивать надо.

Послюнявила карандаш, вывела через силу "как ты?" - руки не слушались, как чужие с того дня. И раны паршивые, затянулись, но выглядят жутко, и болят, болят, пальцы то крючит, то сводит.

-- Давай-ка, курица лапой, -- отобрал бумагу и карандаш Антон. -- Диктуй чего писать. Нет, ну ты глянь, что нацарапала! Это же шифровка, азбука Морзе! Кто разберет-то?

-- Ты чего шумишь? -- Саша нарисовался. Кончилась опека Перемыста.

Согнал его с места рядом с Леной, письмо забрал, прочел, смял. Достал бумагу из нагрудного кармана, планшет под нее положил:

-- Пишем: "Здравствуйте дорогие мои, любимые Надя и Игорь".

-- Нет! -- вырвалось у Лены и, вдруг дурно стало, обнесло голову. Рукой ворот рванула: душно, а перед глазами звездочки крутятся.

Дрозд испугался, к себе ее прижал, придерживая и, на Перемыста глянул:

-- Давно здесь сидит?

-- Ну, час.

-- "Ну, час"! Ей лежать надо!

Откинул все к чертям, девушку на руку поднял, понес в госпиталь под присмотр Нади, Марины да Яна.

Лену мутило, но одно сквозь марево плывущее перед глазами всплывало:

-- Не надо... про Игоря, -- прошептала. -- Людей он... расстреливает.

Дрозд встал как вкопанный, на Пчелу с сожалением и пониманием посмотрел:

-- Давно знаешь?

-- Да, -- сглотнула слюну и ворот оттянула, чтобы воздуха больше было. -- Тогда еще.

-- Это он тебя тогда отделал? -- похолодел.

Лена глаза закрыла, ткнулась лбом ему в шею и молчок - сил нет.

Саня зубами скрипнул: живут же гниды, по земле ходят...

-- Поэтому ты столько времени молчала, -- прошептал, сообразив. -- Ничего Леночка, ничего. И с этим справимся.

Донес до госпиталя, новость обдумывая и все поверить не мог - чтобы Игорь ее людей стрелял? Не-ет, не то здесь что-то. Не иначе задание какое-то, иначе, зачем он вообще здесь появился, каким образом?

Но понятно, слова о своих предположениях Лене не сказал - не время. Заметил уже, как волноваться начинает, плохо ей становится.

-- Бумагу дай, пожалуйста, -- попросила она его, когда уже на постель уложил.

-- Не сможешь писать.

-- Смогу. Дай.

-- Ладно.

И что он мягкий с ней такой? -- вздохнул.

-- Принесу сейчас.


## Глава 20


Его рота вторую неделю стояла на оборонительном рубеже. Немцы то выбивали войска из поселка, то отступали сами. Это "перетягивание каната" значительно достало всех.

Санин смотрел в небо - прохудилось что ли? И его замучила эта беготня туда- сюда, в которой лишь теряются жизни.

И поежился -- прохладно.

В развалинах было действительно зябко. Голые стены из изрытого пулями и осколками кирпича быстро вытягивали тепло из тела. Ничего, переживет. Главное радисткам в соседней комнате, на удивление, почти не пострадавшей, тепло и уютно. Да и что переживать из-за отсутствия комфорта, если вдруг завтра опять придется уходить? Укрытие от проливного дождя есть, связь работает - остальное неважно.

Из завесы дождя вынырнул Миша с котелком:

-- Вот, товарищ капитан, горячее! Полевая кухня поспела! Поешьте!

-- Да, мать твою, парень, я тебя, о чем просил?

-- Так наладили связь-то с Грызовым! Наладили!

-- Клава?! -- развернулся к связистке. -- Где связь?

Та растерянно пожала плечами.

-- Ну? Что ты мне здесь по ушам ездишь?!

Михаил сунул капитану котелок и рванул обратно под дождь. Николай девушке кашу отдал:

-- Ешь. И связь, Клавдия, связь!

Жахнуло где-то рядом. Песок сыпнул на головы. Девушка пригнулась невольно, а Коля в проем выглянул: зенитки бьют. Значит все-таки прорвались опять где-то, гады. И Грызова черти где-то носят, не добьешься ничего!

Тут и он вынырнул, чуть с ног не сбил. Отряхнулся, скидывая каску, и бросил:

-- К востоку группируются, гниды. Самоходки грязь месят, батальон на подходе.

-- Откуда взял?

-- Так "язык"!

-- Ну и где он, где?! Я что докладывать должен?! Мол, лейтенант Грызов, самый умный в роте, лично мне сказал, что двигаются немцы, атаки жди?!

-- Убили "языка", снайпер, сука, лупит, засечь не можем!

Николай выругался грязно, пространно. Автомат взял, каску на голову водрузил. Клаве бросил:

-- Докладывай под мою ответственность. А про меня скажи - в бою! Все!

И рванул с Грызовым под дождь.

В восточной части города в развалинах бойцы засели, ждали команды. Капитан лейтенантов собрал, бросил:

-- Короче, братья славяне, или уходим или до последнего стоим?

-- Стоим, -- пробурчали те.

-- Тогда стоим! До последнего! Это немец драпать должен, а не мы! Не сорок первый, мать вашу! Ни одной улицы, ни одного дома ему! Задача ясна?!

-- Так точно.

-- Разошлись по местам! Приготовились к бою!

Минут тридцать прошло, дождь как по заказу закончился и, первые залпы грянули, первые автоматные очереди. Одну цепь, вторую отбили, а немец лез и лез.

-- Какой там батальон, Федя?! -- отстреливаясь, заорал Санин. -- Бригада, не меньше! Ты кого взял-то?!

-- Кто попался того и взял, -- огрызнулся Грызов. И пригнулся - чиркнуло у проема разбитого окна.

-- Танки!! -- закричал кто-то.

-- Стоим!! -- рявкнул в ответ капитан.

Сплюнул попавший в рот от разрыва снаряда песок, сунул гранаты за ремень и огляделся. Махнул двум бойцам с минометом, указав наверх, и сам двинулся на второй этаж, подтянувшись за остов лестницы. Сверху позиция лучше, хватило бы боезапаса.

-- "Самоходки", мать твою, Федя, -- проворчал, выглянув и заметив поднимающиеся по пригорку "ягдпантеры".

К нему, запинаясь о битый кирпич и пыхтя от тяжести гранатомета, Михаил притащился. Пригнулся, застегивая каску.

-- Ты, что здесь?! -- рявкнул Санин, отстреливая сверху всех кто на мушку попал.

-- Из штаба сообщили: рота Капрухина на подходе! Сказали: держать поселок всеми силами, а они помогут! -- бодро доложил парень. Грохнулся на камни, пристраивая гранатомет. -- Я вот мал-мал прихватил!

-- Откуда?! -- перекрывая грохот от разрыва снарядов, прокричал капитан.

-- Так трофей!! Святое дело, товарищ капитан!!

-- Раз святое... слева бей, Мишка!! Вот за тополем сука притаился!! Резвей!!

Танк разворачивал дуло, поднимая его. Еще немного и жахнет прямой наводкой.

-- Уходи!! -- заорал ординарцу и, к разрушенной взрывом стене в углу здания кинулся, метнул гранату. Она полетела вместе со снарядом. Танк заглох, но и точка на втором этаже тоже. Взрывной волной снесло стену за спиной Санина, осколки ударили ему в спину, и он не устоял, рухнул от боли и оглушающего звона в ушах.

"Мишка!" -- вспомнилось и вырвало из одуряющего тумана. Поднялся и, шатаясь от тяжести автомата, которую никогда не замечал, доплелся до парня. Тот у уцелевшей стены сидел, головой мотал, весь в известке, пыли:

-- Живой, -- хмыкнул Санин, на колени осел. -- Гранатомет, Миша!

-- Щас...щщааас

Засуетился парнишка, перевернулся, отряхнул оружие от слома кирпичей и пыли, начал стрелять. Николай все пытался автомат поднять, в сторону немцев направить, и совладать не мог - тянуло его назад и все тут. Дал очередь в белый свет как в копеечку и рухнул на спину - тяжело, холодно. Свернуло от кашля, на губах солоно и горько.

-- Товарищ капитан! Товарищ капитан!! -- заметив, что тот ранен, закричал ординарец. Склонился, каску придерживая - а зачем? "Контузило парня" -- подумал Коля и вдруг улыбнулся: "а ведь тридцатое сегодня... июня... Леночка..."

-- К миномету, -- приказал непослушными губами, язык еле ворочался.

-- Да вы же!... Да как же!

-- К миномету!! -- рыкнул и потерял сознание.


Как сквозь вату он слышал бряканье, словно капли падали на дно железного ведра, и странные приказы, деловитые, отстраненные:

-- Корнцанг. Тампон!

Бряк.

-- Тампон. Зажим.

Бряк.

Что это? -- попытался открыть глаза.

-- В себя приходит.

-- Я почти закончил.

-- Куда его?

-- В седьмую. Следующий, Валя!

Николая куда-то повезли или понесли, а может, плыл? Не понимал.

В палате уже сообразил, что вроде бы в госпитале и спросил соседа хриплым шепотом:

-- Ребята живы? Отстояли?

-- Может, и отстояли браток. Отдохни.

Коля закрыл глаза и забылся тревожным, больным сном.


Неудобно лицом в подушку, а повернуться сил нет, только шевельнись - от боли скрючивает, горит спина. Коля зубами скрипел, дурея от боли и неудобства.

-- Мне бы на спину перевернуться, сестричка.

-- Нельзя, доктор шесть осколков из вас вытащил!

-- Плевать сколько, помоги, -- прохрипел - плыла она у него перед глазами.

Девушка лоб потрогала - горячий.


В жару, в мареве огня, ему казалось, он пробирается к своим, но проберется ли, пробьются ли они? Не один, рота за ним из убитых, но живых еще там, в памяти. Он выведет, должен.

-- Миша, к миномету!... Стоим, славяне!... Стоим, стоим!... Ни пяди им... Рота, в атаку!... Лейтенант, самоходки сзади!... Гранаты, гранаты давайте!... Леночка?... Леночка, уходи!!

-- Ишь как его, -- вздохнул пожилой мужчина.

-- Выкарабкается, здоровый парень, -- с надсадой сказал капитан с соседней от Николая койки. Грудь вся спелената была - сам еле дышал, шевельнуться боялся.

Палата битком была и еще привозили. Койку санитары в угол запихнули, заправили, следом на нее лейтенанта положили - лицо в бинтах, рука "вертолетом".

-- Жарко видать, -- протянул опять пожилой.

-- А ты тут парься! -- взбил подушку кулаком молодой мужчина с усиками.

-- Да куда тебе, Марк, воевать без ноги-то? Комиссуют, ясно.

-- Ты Савва не каркай, я хоть без ноги, но с руками!

-- Ай, -- отмахнулся мужчина. Хуже нет старикам смотреть, как умирают или калечатся молодые.

-- Лучше б тебя комиссовали!

-- Лучше, -- кивнул. -- Вместо их под пули, -- кивнул на прибывших. -- Все не здесь сидеть дурнем стоеросовым! Вот пойду с утра полковнику жаловаться! Не по справедливости делают! Чего держат, ироды? Там, понимаешь, бои насмерть, а ты тут бока отлеживай! Совесть-то есть у их?!

И затих. В палате лишь жужжание мухи было слышно, стоны да выкрики капитана.

В бой Санин шел и никак из него выйти не мог.

Горели раны, горела душа, и земля горела.


Первое что увидел из пожарища вынырнув - женскую, нежную ручку, на его руку положенную.

-- Леночка, -- прошептал, улыбнувшись слабо, но светло.

Мила зажмурилась: Господи, даже в бреду мертвая мучает! Да когда же она его отпустит, ведьма?!

-- Я это, Мила, -- в лицо заглянула.

Санин слепо уставился на нее: какая Мила?

И глаза закрыл, заснул глубоко, но спокойно, впервые за неделю.

А девушка еще долго сидела у его постели, подавленная и раздавленная.

Если б он знал, что она пережила, когда узнала, что его ранило. Если б знал, что ей стоило вырваться и в госпиталь к нему приехать. Что она передумала пока ехала, как водителя подгоняла. Здесь пробивалась, по всем палатам и двум этажам искала.

-- Мила Ивановна! -- заглянул в палату недовольный водитель. -- Ехать надо.

-- Сейчас.

Бросила прощальный взгляд на Николая, и, наплевав на десять пар внимательных глаз лежащих в палате мужчин, погладила по голове, поцеловала в лоб:

-- Выздоравливай.

И вышла, гордо расправив плечи.

-- Ой, ёй, -- протянул Савва, как только дверь закрылась.

-- Да уж. Ходок капитан-то, -- хрюкнул Сергей и смолк. Одно слово, движение и грудь будто разрывают. Ну, тьфу ж ты!

-- Оно хорошо, когда с женской лаской-то, -- вздохнул Марк. -- А я не знаю, как моя встретит. Заявлюсь колченогий...

И рукой глаза накрыл: тошно.

-- Ничего. Любит - примет. Ты ж без ноги, а не без этого самого, -- хмыкнул Савва.

Марка сурово глянул на него:

-- Язык без костей у тебя, смотрю.

-- А чего? Бабе оно с ногой или без, не главное.

Сергей хрюкнул, смешно было, а смеяться больно.

-- Молкните, а? -- просипел.

-- А что? Разговор жизненный, очень даже важный. Он же вон, тетерка супротив меня. Ты меня Марк Авдеевич слушай. Я со своей Акулиной Матвеевной в аккурат через месяц, как двадцать пять годов прожил - стукнуло бы! О! -- палец выставил. -- Срок!

-- Да столько не живут, дед, -- перестал читать газету молоденький лейтенант.

-- А ты вообще, сопля, молчи. У тя и девки-то, поди, отродясь не было, -- отмахнулся, укладываясь удобнее, чтобы Марка видно было.

-- Ну, батя, -- укоризненно качнул головой Леня и опять в газету уткнулся. -- Вы лучше сюда слушайте: "Трудности и потери на железнодорожном транспорте велики. Только за 41 год, мы потеряли более 41% за счет оккупированных территорий."

-- Да пошел ты со своим транспортом! -- рыкнул Закир. -- Вы поспать дадите или нет?!

Обожженного танкиста - чеченца все в палате побаивались, суровый мужик был. Потому дружно затихли.


Госпиталь на Колю тоску навевал. Чувствовал он себя здесь неуютно, непривычно. Не было грохота разрывов, свиста пуль, криков, и от этого спалось тревожно Раз как-то в коридоре у сестрички бикс упал, покатился с грохотом, так Коля вздрогнул, а молоденький солдатик на полу растянулся, думая - бомбежка. Раненные гоготнули, а Николай руку ему подал, бросил в ответ на смущенный взгляд:

-- Бывает, браток.

Все они войной контуженые и иной жизни уже не понимают.

Поэтому, наверное, и раздражало его все: запах хлорки, нашатыря, йода, а не пороха, гари, пыли. Белые чистые простыни, одеяло, а не шинель, покой и тишина, размеренный режим, сон до упора и сытная пища, а не когда, что и как придется.

Бесило бездействие, одуревал просто от него, от тишины глох.

Бродить без толку по палате или в госпитальном парке, глядя на выщебленные пулями гипсовые фигурки пионеров, не хотелось. Тупо пить и ухлестывать за симпатичными медсестричками - тоже душа не лежала. Объяснять тому же Савве, что ж он молодой такой да бравый и не приударит - тем более.

Но сильнее всего посещения Милы доставали, гостинцы ее: пироги да пирожки. Взгляды еще ее, улыбочки, "уси-пуси". Видеть ни ее, не их не мог. И в одно из посещений не сдержался:

-- Заканчивай, не приезжай больше, -- оборвал грубо, поднялся с трудом и на выход поковылял. Мила так и осталась с пирожками в обнимку сидеть, ресницами хлопать.

-- Вы это, не сердитесь. Тяжко ему, раны оно ж болят, раздражают, -- попытался приободрить девушку Савва, видя, что та в слезы готова удариться.

Осипова глянула на него, как в путь -дорогу послала. Пирожки на тумбочку положила и вышла. Губы от обиды тряслись.

-- Хоть бы убило меня, что ли! -- всхлипнула, бухнув дверцей "полуторки".

-- Вы чего такое городите, товарищ лейтенант? -- обалдел водитель.

-- Поехали! -- бросила зло и, насупилась, в окно уставилась.

А Коля тем временем полковника медицинской службы поджидал.

-- Товарищ полковник, -- пристал, как только он в коридоре появился. -- Может, выпишите меня уже? Здоров ведь!

-- Отстань капитан! -- рявкнул врач, не сдержавшись. Достал! Раз тридцать уже спросил и столько же "нет" получил, но опять за свое! Только с того света, как говорится, вынули, а он уже на передовую собрался! -- Я тебя вообще комиссую!

Санин даже отпрянул:

-- Не имеете право, -- бросил глухо.

-- Еще раз явишься и посмотрим, -- и бухнул дверью в свой кабинет. Коля понял, что лучше больше не нарываться. Поплелся на улицу, "стрельнул" у мужиков махры, закурил с тоски.


К началу августа Санин уже выть готов был от тоски. Только и дел: процедуры, перевязки, обед, сон, поход на лавочку, покурить, с мужиками поболтать. От такого расписания любой сбрендит.

Курил, хмурился, бодро пробегающих "больных" оглядывая - день выписки, мать их, а его опять послали. Еще неделю лежи!

Рядом на скамейку Сергей пристроился, выползать на солнышко, наконец, начал. И шалым взглядом за юными медсестрами следить.

-- Хорошенькие, -- протянул и закашлялся надсадно.

-- Не курил бы ты, рано, -- посоветовал Коля.

-- А чего здесь еще делать? С ума ж спрыгнуть можно, лежа на одном месте или воздух пиная.

-- Это ты в точку, -- согласился мужчина. -- Самому выть уже от безделья хочется. На фронте бои не смолкают, ребята гибнут, а я как трутень, кальсоны о койку оттираю!

-- Не жужжи. Тебя вон еле вытащили. Отдыхай пока, навоюемся.

-- Да нет уж, в гробу отдохнем.

-- Ну и шуточки у тебя, -- головой качнул.

К лавке Закир прихрамывая топал, в руке что-то нес.

-- На, -- сунул Санину треугольник. -- Почта пришла, а ты куришь.

Коля глянул - сестренка.

-- Валюшка! Как отыскала? -- улыбнулся.

-- Невеста? -- тут же заинтересовался Ишкерин.

-- Сестра.

-- Фото есть?

-- Нет, брат, -- вздохнул.

-- А у меня невеста дома, -- мечтательно протянул мужчина, голову запрокинул, будто на кроне тополиной ее увидеть ждал.

-- Тебе лет-то сколько? -- немного удивился Сергей.

-- Тридцать один.

-- И только невеста появилась? -- хмыкнул. -- Запоздалый ты, однако.

-- Эй? Что ты понимаешь? -- скривился Закир. -- Я может, всю жизнь ее ждал, ее искал. Аллах счастье дал - встретилась! Какая разница, слушай, сколько лет мне или ей?

Коле нехорошо стало, лицо посерело: а он вот не ждал, а нашел - потерял...

Покрутил конвертик:

-- Женишься?

-- Женюсь. Отпуск дадут, говорят. По ранению положено. Уеду в аул, свадьбу сыграем.

-- Молодец, -- протянул, разглядывая ровный почерк сестренки. -- Выписали?

-- Через два дня - все, -- заулыбался.

Коля зубами скрипнул от зависти. Раскрыл треугольник, гоня хмарые мысли.

Ну, вот и занятие: прочитать, перечитать, ответ написать.


Через две недели Николая выписали. На передовую вернулся, как домой.

Харченко с Семеновским чай пили, когда Санин ввалился.

-- О, привет! -- протянул руку Валентин, пожал. -- Как оно? Смотрю, отдохнул - рожу квадратиком отъел. Ты глянь, Владимир Савельич.

-- Так режим-с, Валентин Григорьевич, -- усмехнулся мужчина, доставая третью кружку для прибывшего. -- Каша, сон и медсестрички.

-- Да ладно вам, -- улыбнулся Николай балагурам. Рад был их видеть, как мать родную. -- Не дай Бог вам.

-- О! Эт точно, -- засмеялся Харченко. Фляжку достал, тряхнул. -- Со свиданием?

-- Отчего нет?

-- Дело, -- разлил спирт, выплеснув остатки чая из своей кружки на земляной пол.

Коля выпил и, взгляд почувствовал - у рации Мила сидела.

-- Пойду, -- сказал, поднимаясь. Сидеть с мужиками тут же расхотелось, в предчувствии, что влезет сейчас связистка, шпильки вставлять начнет. -- Как там у нас?

-- Неспокойно, -- протянул, закуривая Семеновский. -- "Язык" нужен.

Санин хмыкнул:

-- Понял.

-- На, бойцам отдашь. Свежая пресса, -- хлопнул на стол стопочку газет Семеновский. -- Полит просвещение.

-- Ага.

-- Не "ага", а дело политически важное! -- выставил палец. -- К наступлению готовимся, товарищ капитан. Читаем, потом прихожу - обсуждаем. А то знаю я вас, выдай - нечитанное - на самокрутки уйдет.

Коля улыбнулся - есть такое. Сгреб газеты и пошел.

Вот и вернулся.


## Глава 21


Осень слякотная выдалась. Лена окрепла, хотя в груди так и болело. Но с этой болью она свыклась. Одно давило - бегает уже, а на задания не пускают. А ведь худо вокруг - немцы молодежь в Германию угонять выдумали, плакаты развесили яркие да зазывные. Перемыст принес один, с забора в деревне содрав, и долго матерился, показывая, что фрицы-паскуды повыдумывали.

-- Вот как пить дать, обернется вся эта малява ярмом на шею. Фашисту верить, себя не уважать.

-- А что, верят? -- покрутила плакатик девушка.

-- По-всякому, -- влез Петя Ржец. -- Кто-то думает, медом им в Германии помазано будет, завербовался. Кто-то, как девчата из нашего села, в разбег кинулись, Ганя с Симой у Матвея на заимке кантуются. Заходил - в отряд просятся.

-- Как там дед Матвей?

-- А чего ему? Места глухие, немец не суется, а полицаи - свои. Им на заимку вовсе соваться резону нет - чего не видели?

-- Свои полицаи, ну надо же, -- скривилась.

-- Между прочим, троих я знаю. В отряд хотят, а боятся. Ты б поговорила с командиром, -- зыркнул смущенно.

-- Я? -- удивилась девушка. -- С какой радости?

-- Я тоже их знаю, если ты о тех, что на болоте окопались, -- бросил Перемыст. -- Из местных, ребята. Пока в службе охраны были, в деревне сидели - одно название, что полицаи. А после их в полевую жандармерию отписали да нас по болотам ловить поставили. Ну, те и драпанули.

-- И что, им орден за это?

-- Ну, чего жалишься опять? Не Пчела - крапива прямо. Меня вон, как тогда оглушенного на поле повязали да в лагерь кинули, насмотрелся. Ни воды, ни еды. Жара, потом холод, дождь, снег, колючка и тысячи полудохлых солдат. Вши с голодухи ели. Ты на голой земле спишь, а рядом труп, околел кто-то. Так и лежит. День лежит, два.

-- Ты мне это к чему? -- тяжело посмотрела на него Лена.

-- К тому, что подыхать, как скоту, не больно хочется. Одно желание - выбраться за колючку подальше от трупов, вшей, смрада, голода и холода. Хитрость это, нормальное желание жить.

-- Вот ты и...

-- Вот я и ага! Холод, осень, маму, Бога. Околеть втупую и собака не спешит. К нам вон пришли: "кто служить немцу хочет"? Я не хочу, а вот жить хочу, и поквитаться тоже. И согласился. Вышел, отлежался, отъелся и вас искать. Хорошо, ты мне попалась, а вот пацанам на болоте никто не попался. На заборах-то не пишут, где партизаны, -- усмехнулся.

-- Кому надо, находят, -- заметил Петя.

-- Не всем везет. Кто-то пулю находит.

-- Нам трусы не нужны.

-- Причем тут трусы? -- поморщился Антон. -- Боятся, что в расход пустят за сам факт вступления в полицию. Меня вон тоже чуть не пригрели пулей. И до сих пор колете глаза. А я хуже вас воюю или может, трус?

Парень молчал - нечего ответить.

-- Нет, ну, чего замолк? Скажи - я трус? Может, подвел отряд? Может провокатор? Может...

-- Да хватит тебе, -- поморщилась Лена. -- Завелся.

Перемыст смолк, но, судя по взгляду, много что еще сказал бы.

К костру Прохор подошел, прикурил от уголька, Антону кивнул: пошли.

-- Захарыч, меня возьми, -- попросила Лена. -- Ну, что сижу, угли сторожу?

Мужчина усмехнулся, оглядев ее и, согласился:

-- Ладно, бедовая.

Девушка вскочила: наконец-то дело!

И двинулись втроем к отделению, Прохор по дороге Лене суть задания рассказал:

-- Согнали, короче, немцы, молодых с деревень, в вагонах в тупике закрыли. Три дня стоят, сегодня их в Германию двинули.

-- Задание: остановить состав, фашистов отправить к праотцам, детей по домам.

-- Ну, по домам или куда - сами пусть решают. Намаялись, поди, уже, за три дня голодухи, впредь попасться не захотят.

Бойцов подняли и к железнодорожному полотну пошли.

Когда к насыпи вышли, Гена мины установил под рельсами. Ждать осталось.

-- Если дрезина первой пройдет? -- спросила Лена.

-- Шел бы состав с техникой или военными частями, обязательно бы прошла - осторожен немец стал. Состав с рабами он беречь не станет.

-- Тех, кто в вагонах, не при взрыве, так в бою задеть может.

-- Может, -- кивнул Прохор. -- Но выбор не велик, девонька.

-- Это точно, -- вздохнула. Сползла по насыпи, в кустах затаилась. Перемыст рядом лег, растянулся, травинку в рот сунул, поглядывая на Лену.

-- Чего? -- бровь выгнула.

-- Так. Дрозд узнает, что на задание с нами ушла, уроет.

-- Боишься?

-- Нет. Понять все не могу, чего он как пес цепной. Нормальный мужик ведь был.

-- Мы все когда-то нормальными были, -- нахмурилась девушка, взгляд отвела. Травинку сорвала, мять в пальцах начала в раздумьях. -- Если честно, мне и не вспомнить, какими мы были. Знаю, что были и все.

-- Я помню, -- странно посмотрел на нее. -- Девчонка совсем была, а теперь...как волчиха матерая. А нутро все едино дитячье. Глаза у тебя были, -- головой покачал, улыбаясь воспоминаниям. -- Утонуть в них можно было, пропасть наглухо. А сейчас смотришь и... тошно делается. Ты как в душу смотришь, а в ней за этот год, как сотня Ивановичей - пепел и зола. Перемолола нас судьбинушка, -- вздохнул. -- Несколько поколений да об колено войны, махом. Никогда прежними уже не стать.

-- Война закончится - станем.

-- Да? -- глянул на нее с сомнением и тоскливой насмешкой. -- Не бывает так. Мы в таком дерьме купаемся, и неизвестно сколько еще купаться будем, что если и выживем, не забудем. Если еще хоть год война продлится - въестся она в нас. И так все нутро уже ржой своей покрыла.

-- Ничего. Наладится по-тихоньку. Ты станешь каким-нибудь очень уважаемым начальником, -- улыбнулась.

-- Я? -- и хохотнул, перевернулся, на живот лег. -- Да, ну. Я ж урка, в полицаях вон был. Что с вами: зачтется - нет, хрен его знает. По справедливости должно: не предавал, своих не стрелял. Но как на деле - как следакам вашим ляжет.

-- "Вашим - нашим". Ты как в чужой стране, Антон.

-- В своей. Но чужой. У меня отец-то, белогвардеец был, -- посмотрел на Лену: поняла?

Та раньше б отодвинулась, а сейчас улыбнулась мужчине и призналась с грустью:

-- А у меня брат - эсэсовский офицер.

Перемыст крякнул от удивления:

-- Брешешь.

-- Между нами.

-- Да понял... Брешешь.

-- Самой бы кто сказал - не поверила.

-- А дядька, тот, помнишь?

-- Что дядька? Письмо ему отправила - ни слуху, ни духу. Добрался он тогда до своих или нет?... И сестре отправила. Она, наверное, меня уже к убитым приписала, -- вздохнула. Лена, представляла, как Надя переживала, как плакала. Ведь она все время думала, что Игорь рядом с Надей, утешит. Да и легче вдвоем. А выходило - одна сетренка осталась. И о муже ей лучше не знать, не переживет того.

Беспокоилась Лена за нее сильно.

-- Меня мать уж года два, поди ты, как отпела, -- хмыкнул. -- Тот-то все думал, чего везучий: смерть не берет. Отпетых и не берет. Они ж мертвыми числятся, на них разнарядки с небес не поступает. Может и ты, а? Видишь, как выныриваешь из всех передряг? -- пихнул ее с улыбкой.

Лена рассмеялась:

-- Может и так. Я все равно в эту ерунду не верю.

-- А я верю, -- посерьезнел мужчина. -- Повторяй за мной...

-- Зачем?

-- Повтори. Иже еси на небеси, да осветится имя твое, да приидит царствие твое и на земле, как на небе...

Лена презрительно фыркнула, но Перемыст все равно продолжил и, ей волей-неволей со своей памятью запомнить пришлось:

-- ...Хлеб наш насущный даждь нам днесь и прости нам грехи наши, яко же и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого, ибо твое есть царствие и сила и слава, ныне и присно и вовеки веков... Не фырчи, эта молитва не одну крещену душу выносила, а и не крещену тоже. Богу там все едино.

-- Вот он и метет всех подряд, -- бросила зло.

-- Тихо, -- прошло по цепи. Все шепотки и разговоры смолкли. Немного и послышался шум приближающегося состава.

-- Ну, с Богом, -- перекрестился Антон. Лена лишь скривилась: ну чистый поп!

-- Как оно вера-то - с оружием? -- поддела.

-- Самое то, -- заверил. -- "За веру, царя и Россию"!

-- А в лоб?

-- За Сталина не побегу на немцев, извини, -- выдал ехидно-презрительную усмешку и приготовился, чуть отполз от девушки.

-- Контра ты все-таки, -- проворчала, впрочем, без злости. "Царя" конечно, сильно покоробило, но за веру и Родину - в точку было.

-- Урка я, комсомолочка, урка обыкновенная, -- подмигнул.

Состав уже виден стал, прав был Прохор - без дрезины для проверки путей двинули.

Погудел колесами по рельсам и, рвануло так, что уши заложило, заскрипело, залязгало. Встал паровоз, въехав первыми колесами в образовавшуюся яму.

Немцы закричали, выстрелы начались. Полоснуло огнем по кустам, только голову пригнуть успели. Да без ответа не оставили. Стрекот, мат, вскрики.

-- Пошла работа! -- весело погудел Перемыст. -- Ай, куда ты курва, под колеса, -- дал очередь по фашисту, что пытался скрыться за колесом вагона - срезал.

-- На той стороне за насыпью еще засели!

-- Вижу!

Лена к вагону рванула, подпрыгнула на ступени, сберегая ноги от пуль, что вгрызлись в насыпь. Прижалась к доскам, осторожно выглянула - так и есть, толстяк какой-то палит, и к хвосту небольшого состава - вагонов десять, еще шесть фрицев за колесами позицию держат.

Грохнула одиночным по толстяку, прямо в глаз, как только увидел ее.

-- Живы там?! -- ногой в вагон бухнула. Тихо. Сомлели все?

Кто-то из ребят уже к вагонам подлетел, сбивал прикладами замки, кто-то в хвосте фашистов дочищал. Ленка спрыгнула, помогла первый вагон открыть и понять ничего не успела - очередь полоснула, Перемыст только встать успел, собой девушку прикрыв - в грудь и получил. Ленка вниз и его под вагон от открывшегося огня.

-- Минометчик, падла, -- прохрипел Антон. Девушка рану ему зажала, бледная как смерть, губа тряслась от жалости и, взгляд молил: не умирай, а? Не умирай!!

Вслух другое сказала:

-- Докаркал, поп? -- само как-то вышло.

-- А чего? -- прохрипел. -- Живой. Притчу, знаешь?

Лена чуть не заревела: какая притча?! У тебя грудь пробита!! Ребят этот гад крошит!!

А тот свое:

-- Молился апостол Андрей: Господи, говорит... Посмотри сколько бед вокруг, сколько людей недужных, умом сирых... калек, нищих...несчастных... Почему не поможешь им?.. -- он говорил все тише и Лене приходилось клониться к нему все ближе. Перемыст схватил ее окровавленной рукой за ворот и прохрипел. -- И ответил Господь...чтобы помочь им... Я создал тебя!

И обмяк, рука на насыпь упал, взгляд стеклянный в днище вагона уперся.

Лена застыла. Накрыло ее горечью и болью от потери, осознание, что из-за нее мужчина погиб. И неверие в душе, хоть тормоши Антона и требуй: вставай! Не мог погибнуть, не мог!! Ведь только разговаривали, про полицаев на болоте, которые служить немцам больше не хотели!... И сквозь безумную тоску слова голосом Перемыста проникли: "чтобы помочь им, я создал тебя!"

-- Я поняла, -- прошептала, погладив холодеющую щеку. -- Я все сделаю, Антоша. За нас. За тебя. Прости меня...

И развернулась, скользнула на спине глубже под вагон, дала очередь, разнося днище в щепки. Те полетели, вонзаясь в лицо, но миномет затих.

Вынырнула - Петя с одной стороны вагона стоит, ждет, она с другой. Кивнули друг другу и, развернувшись, с двух автоматов, очередью полоснули. Тихо. Парень влез:

-- Все! Дохлые, суки!

Миномет подлетевшим бойцам сунул, и ящик:

-- Боеприпасы, братва!!

-- Разобрали!! -- проорал Прохор.

Лена с Костей Звирулько прикладом замок с другого вагона сбили, открыли, готовые выстрелить, а внутри людей как селедок в бочке. Смотрят молча, испуганно.

-- Ну, что? В Германию или домой? -- спросил Костя, видя что те выйти не решаются. Услышали его и, как прорвало - пацаны, девчонки на насыпь ринулись, к партизанам, волной в разномастной одежде:

-- Родненькие!! Ой, родненькие! -- заплакала молодуха в цветастом платке.

-- В лес!! Вагоны, братцы, опростать!!

Вагоны вскрывали и из них сыпала молодежь. Кто-то бежал в лес, кто-то к партизанам шел, подбирая оружия. А те ящики на себя взваливали, сколько могли в отряд понесли. Освобожденные присоединились - весь вагон вычистили, до последнего ящика подобрали.

Ушли два отделения, в лес вернулись не меньше пяти. Молодняк, понятно, зелень, а все равно пополнение. "Боевые единицы", -- гордо плечи расправил Прохор. Но горд доставшимися по случаю боеприпасами был.


Антона Перемыста, Павлика Ржева, Васю Капруна, погибших в том бою, похоронили недалеко от отряда, залп дали:

-- Вечная память вам, братья.

Саша плечо Лене рукой сжал: держись.

-- Хороший мужик был.

Та покосилась на него и к Пете подошла:

-- Ты про парней на болоте говорил. Пошли к ним.

У того чуть лицо вытянулось:

-- Вступишься?

-- Посмотрим. Пошли.

-- Что так - передумала?

-- Долг у меня.

Петя кивнул. Поплелся, за собой девушку увлекая:

-- Хороший мужик Антон был, -- заметил грустно.

Лене вспомнился Перемыст, как он на переправе в сорок первом ворчал, как на аэродроме дрался, как вылетела Пчела на него при облаве и чуть прикладом не убила. Как яблоки ей в госпиталь таскал, картошины у костра чистил и подавал...

-- Не был, а есть, -- ответила глухо. -- Из мира ушел, а в душах и памяти остался. Потому жив, понял?!

Парень серьезно посмотрел на нее и кивнул:

-- Правильно.


К ночи они трех доходяг с болот привели. Оборванные, голодные, испуганные, совсем сопливые мальчишки, жались друг к другу и обнимали винтовки под взглядами партизан.

Командир оглядел их и на Лену уставился:

-- Отвечаешь?

-- Отвечаю.

Так в отряде появились еще трое: Виктор Жабин, Валерий Ножкин и Олег Иванов. Все трое не родные, но попав в один призыв в апреле сорок первого, прошли вместе бои голыми руками и окружение, плен, издевательство немцев. Вместе и в вспомогательную полицию записались, став хиви, вместе и на болото, как случай подвернулся, ушли - и стали, как братья- близнецы, как нитки с иголочками.

-- Подведете, лично расстреляю, -- заверила их Лена, когда мужчины разошлись, а "братья" так и остались стоять.

-- Не подведем, -- заверил лопоухий Жабин, носом шмыгнув. Простыл на болоте. Осень. Ночи в октябре холодные.


## Глава 22


-- Слышал, что твоя сорока в клюве принесла? -- спросил Николай у Сумятина.

Тот ножом яблока кусок отрезал, пожевал, взгляда голодного с маневров товарищей не спуская. Тимофей тушенку вскрывал, Федор буханку хлеба деловито резал.

-- Слышал?

-- Ну? -- облизнулся: чего тянут? Чайник вон уже вскипел, Санин сахарок на стол положил. Пир же! Сто грамм бы еще...

Капитан - артиллерист Тимохин, словно мысли прочел - фляжку на стол положил, подмигнул: живем, бродяги.

-- Ну, другое дело, -- поерзал в предвкушении Ефим.

-- Так чего там, "язык" Фимы наплел? -- спросил Шульгин.

-- Немец к обороне готовится. Приказ по войскам дан - укрепляться, -- остановился у дивана Санин, сел.

-- Значит, передышка.

-- Ни хрена это не значит, -- лениво протянул Федор. -- Пошли есть, капитан, кушать подано.

Мужики дружно на пищу налетели, спирт разлили. Коля на краюху хлеба кусок тушенки положил, отошел опять на диван сел:

-- Значит это одно - окапываться будут, вгрызаться в землю, как жуки навозные. А нам их выкуривать потом.

-- Сейчас бы жахнуть, -- кивнул согласно Шульгин.

-- Жахнем, -- набил рот Тимохин. -- Нам вон пополнение идет.

-- Это хорошо. Только сколько этого пополнения по землице костями рассеяно?

Глянул на мужчину Ефим.

Санин головой качнул:

-- Год уже, второй. Кто бы мне сказал в сорок первом, что мы больше года воевать будем - в рожу б дал. Не поверил!... А выходит и не конец, год -то.

-- Ничего, Николай Иванович, будет на нашей улице праздник, -- заверил Олег Тимохин. Развел руками в одной хлеба кусок, в другой кружка со спиртом. -- Ты глянь, какие тебе хоромы достались, барские! Радуйся! Пара дней передышки - тоже ведь счастье! На войне, оно, все в радость, мелочь каждая.

Санин глянул на него тяжело: радость, ага. До тебя Егоров капитаном был. Убили. Тоже радовался. Буквально за час до смерти. А до него Ерсламов. И тоже радовался. Два дня. И Кабиров, и Юлий Савченко. Все радовались. А теперь в земле лежат.

-- Хоромы, правда, знатные, -- кивнул Шульгин, уплетая тушенку. -- Расстарался ординарец твой.

-- Ну, Михайло дока в плане капитану угодить, -- хохотнул Ефим. Сытый стал, довольный.

-- Вопрос только: почему пустые оказались, -- сказал Николай тихо.

Действительно, это было странно. Развалины, землянки, блиндажи - одно, но целый барак с вещами, чистыми уютными, обставленными комнатами и без единого человека - это непонятно. Удобно, да. В этой комнате он с Мишкой, за стеной связистки, за той комнатой еще комната, для отдыха девушкам. И душевая есть даже - богатство на войне.

А людей, почему нет ни в одной из комнат?

Непонятно. Не по себе Николаю. Пища и та в горло не идет от худых мыслей.

Газету взял, просматривать начал.

-- Так... угнали их, -- решился слово вставить парень.

Мужики дружно жевать перестали, тяжело уставились на него. У Николая скулы свело:

-- Всех?

-- Всех, -- протянул робея ординарец.

Санин вздохнул, страницу газеты перевернул, матерясь про себя.

И замер, зажмурился, подумав, что мерещиться ерунда, контузия видно старая сказывается. Глаза открыл - нет, вот она: фотография девушки на второй полосе. Сидит у сосны молодая и красивая с лицом суровым, на плечи телогрейка накинута, на ноге лист бумаги, словно письмо писать собралась. И подпись внизу: "Советские партизаны в минуты затишья".

Санин газету отложил, волосами тряхнул, затылок огладил. Посидел и схватил опять газету, развернул, лишне убирая и, к окну.

-- Ты чего там, Коля?

-- Гитлер, наверное, с поднятыми руками - капут мене, грит! -- хохотнул Тимохин.

У Коли руки дрогнули, лицо пятнами пошло, а взгляд как прилип, впился в фото девушки-партизанки.

Леночка?...

Может ли быть такое?

Пальцы прошлись по ее силуэту: худенькая, лицо так и светится, словно обескровленное. Взгляд серьезный, не детский совсем, и глаза бездонными кажутся. Серьезная. Косы нет...Леночка... Партизанит?

Тепло на душе и тревожно стало: она ли?

Ворот гимнастерки рванул и окно на себя, чтоб обдуло, чтобы в себя прийти.

-- Коль, ты чего? -- всерьез забеспокоился Тимофей. Миша вытянулся, на капитана поглядывая:

-- Плохо вам?

Санин папиросы достал, а подкурить не может - руки ходуном ходят. Федор подошел. Спичку поджег, поднес, в лицо друга заглядывая:

-- Ты чего? Случилось что?

Тот бы сказал, а что не знает - смотрит на снимок и боится поверить, боится не поверить.

-- Если она жива... Если б только она жива, -- просипел дрогнувшим голосом, качнув газетой. Грызов заинтересованно на снимок уставился, пытаясь понять, что к чему:

-- Кто это? -- заглянул ему через плечо Шульгин, чтобы тоже рассмотреть из-за чего сыр -бор, из-за другого плеча Ефим в снимок взглядом уперся. Оглядел, на Николая уставился.

-- Жена?

Санина мотнуло:

-- Похожа. Очень. Но... Может, контузило ее тогда только? -- уставился на друга с надеждой.

Олег молча мужчине кружку с наркомовскими сунул:

-- Выпей, быстрее сообразишь.

Санин замахнул и не понял, затянулся жадно папиросным дымом:

-- Если б она... Если б только она...

-- Так узнать можно, -- влез Михаил. -- В редакцию позвонить.

-- Кто те, умник, данные о партизанах разглашать будет? -- глянул на пацана сверху вниз Федор.

"А как тогда, как?" -- прошелся растерянным взглядом по лицам друзей Николай.

-- Чего, правда, жена? А ты думал, погибла? -- спросил Олег.

Санина свернуло, грохнул по подоконнику кулаком, оскалившись.

-- Не лезь в душу, -- предостерегающе бросил Тимохину Грызов.

-- Ладно, -- просипел Николай, стряхивая оцепенение, дурман из сонма чувств, что накрыл не хуже взрыва "фугаски". Газету забрал, вырвал страницу, в карман положил и вышел.

Сел на ящики у крыльца, в небо уставился. Внутри дрожит все, как струна натянутая: Ленка. Ленааа!!

Она бы была... Жива бы была...

Как же он не вытащил ее тогда?

А как смог бы, если самого тащили?

Леночка...

-- Простудишься, -- заметила Осипова, у дверей пристраиваясь. И вроде просто вышла воздухом подышать, шинель только накинула.

Коля глянул на нее, опять закурил и вынул снимок из кармана, протянул:

-- Смотри.

-- Смотрю, -- не поняла.

-- Невысокая, большеглазая, светлорусая, семнадцать лет, -- начал описывать, глядя перед собой. -- Она?

-- Ну, может и она.

Коля забрал снимок, сложил аккуратно:

-- Может, она, может, нет, -- так выходит.

Осипову чуть перекосило в попытке понять:

-- Это кто вообще?

-- Жена, -- ткнулся затылком в стену барака, а взгляд в сторону и такой, что у девушки сердце заныло. И улыбка светлая, ласковая - такой она у Коли ни разу не видела.

И ведь ни ей улыбается - заразе этой!

У Милы лицо скривилось, глаза начали слезами наполняться, а Николай не видел - перед собой смотрел, другое зрил - Лену: озорной взгляд, мягкая нежная улыбка.

"Пусть это ты будешь на снимке, Леночка, пусть ты будешь живой".

И ничего не надо. Пусть сердится на него, что женой назвал ее не спросясь. Пусть не нужен ей, забыт, вычеркнут. Пусть с другим, пусть хоть с косой хоть лысая... только бы живая, здоровая и счастливая.

-- Жива... Бывают чудеса, -- протянул.

"Да провались они пропадом, вместе с твоей "Леночкой"!!" -- чуть не выкрикнула Мила.


## Глава 23


Лена шла к Пантелею в хорошем настроении. Советские войска двинулись вперед, теснят противника по всем направлениям, взяли под Сталинградом в плен пять дивизий, а семь разбили! Так им, гадам. И это только первая раздача долгов за сорок первый!

Умоются еще, умоются, кровушкой выпитой подавятся.

Постучала в двери и хотела на шею сходу броситься, обнять:

"Дядечка Пантелей, наши фашистов гонят! Пять дивизий в плен взяли! Дали этим гадам! Ура!!"

Но наткнулась взглядом на холодные, цепкие глаза незнакомого мужчины. Улыбка сама сползла, внутри похолодело и пришло запоздалое осознание, что на занавески на окнах она не посмотрела...

-- Здравствуйте, мне бы вот обувки какой, -- уставилась на старые, расхлябанные ботинки, прикидываясь дурочкой. -- Вы же сапожник, можа есть чего? Подайте Христа ради, дядечка.

-- Заходи, -- бросил, оглядев двор.

-- Да я тут, -- носом шмыгнула. -- Натопчу, ругаться, поди, будите.

Она еще надеялась на что-то, еще верила, что выкрутится, а душа ныла от предчувствия непоправимой беды с Пантелеем.

Мужчина схватил ее за шиворот и толкнул в дом. Тут же ее перехватили другие руки и впихнули в знакомую комнату. За столом сидел лейтенант и барабанил пальцами по столу. У окна ходил еще один мужчина в гражданской одежде.

Лену обыскали, подали аусвайс офицеру. Мужчина просмотрел бумагу, на девушку уставился, кивнув тому, что у окна бродил.

Тот встал напротив Лены:

-- Ты пришла к сапожнику?

-- Да!... Нет! -- головой затрясла. -- Я мимо шла, мамка у меня пропала, вот и шукаю какой день. А ботинки совсем развалились! Холодно, дяденька, мерзну. А тута вывеска с сапогом, ну я и зашла, авось чего старое ненужное есть? Ну, погонят так погонят, а если и дадут? Так что, дядечка, сапоги может какие есть? -- протараторила с самым невинным видом, а тело ходуном от дрожи ходит.

-- Ты встретишь сапошник, -- бросил офицер и встал, кивнул остальным.

Лену выволокли на улицу, потащили под конвоем неизвестно куда. Она семенила зажатая автоматчиками и объясняла, умоляла, внутренне кривясь от ненависти и презрения, и затихла, завидев комендатуру - некогда барскую усадьбу. Поняла - конец.

Ее отконвоировали в большой зал с колоннами, где наверняка под Новый год собирали пионерам утренники, отмечали восьмое ноября и Первомай. Но сейчас здесь засели немцы - СС. У зажженного камина за столом сидел лощеный майор и что-то писал, поглядывая в бумаги через пенсне.

Лену толкнул к нему:

-- Взяли на явке, господин штурмбанфюрер, -- доложил лейтенант.

Пожилой оглядел девушку и поморщился:

-- Большевики совсем выдохлись, если задействуют детей.

-- Так точно, герр штурмбанфюрер.

-- Позови Штеймера, пусть займется. Пусть выбьет из них все что возможно и невозможно. Я, в конце концов, хочу знать, где засели партизаны!

-- Узнаем, господин штурмбанфюрер.

Мужчина вышел, брезгливо поморщившись. С Лены стянули ватник, усадили ее на стул. Она поправила подол юбки, продолжая играть роль дурочки, но понимала, что церемониться с ней не будут. А что будет, думать не хотелось.

Колотило от страха, до одури мутило, живот скручивая, и никак с ним справиться не могла.

В залу зашел здоровяк в форме унтер- ефрейтора - симпатичный, улыбчивый.

Подвинул стул к Лене, сел и спросил почти без акцента:

-- Как тебя зовут?

-- Олеся, -- закивала.

-- Настоящее имя?

-- Как это, дядечка? Какое мамка с папкой дали, -- глаза распахнула, наивность изображая. И понимала, ненадолго ее хватит роль играть, уже еле держится. Страшно до одури - зубы и то клацают.

-- Карашо. Вижу ты смышленый девушка. Расскажи мне, кто тебя к сапошнику направил?

-- Так никто, дядечка! -- клятвенно прижала руки к груди. -- Я же объясняю, глядите чего с обувкой-то. А холодно ж! -- выставила ноги в разъехавшихся ботинках.

И полетела со стула. Сбрякала челюстью у сапог караульного.

Неслабо ударил ее ефрейтор - в голове загудело, не сразу подняться смогла.

"Все. Закончились разговоры", -- поняла и, мурашки по коже прошли в предчувствии пыток, побоев. Страшно боли было, еще страшнее выдать, не выдержав.

"Хоть бы убили сразу!"

Ее подняли, на место посадили.

Лена губы потрогала - кровь, щиплет ранки.

-- Будем говорить?

-- Так я ... говорю, -- просипела.

-- Отвечай: когда и как ты знакомился с сапошник.

-- Да не знакомилась я с ним! -- взвыла плаксиво и ... опять улетела. В себя прийти не успела - обратно посадили.

-- Ты есть врать, -- покачал пальцем перед ее лицом мужчина. -- Мне нужен правда. Говоришь - живешь. Все просто. Зачем такой молодой красивый девушка неприятность? Думай.

Откинулся на спинку стула, заговорил с лейтенантом, давая Лене время прийти в себя.

Драгоценные пара минут - на что их потратишь?

Коля, -- зажмурилась, дрожа от боли и страха.

Глаза открыла - немец ей улыбается:

-- Думал? Отвечать? Кто слал тебя сапошник?

-- Да не кто! И знать я его не знаю! -- выкрикнула всхлипнув, сжалась невольно, понимая, что сейчас ее ударят.

Но лучше бы действительно ударили.

Ефрейтор послал за Пантелеем и каким-то инструментом. Лене вовсе плохо стало, поняла, будет что-то из ряда вон. Выдержит ли? Страшно было, но чего больше - боли или того, что может сломаться?

"Я выдержу, выдержу, Коля. Честное комсомольское", -- вдалбливала себе, а хотелось заплакать, забиться в угол, зажмуриться.

В комнату втолкнули избитого мужчину в порванной одежде. Девушка сначала вовсе не признала в нем Пантелея. Глаз заплыл, лицо в крови, белая рубашка порвана, в красных, розовых разводах. Только жилет тот же, правда, грязный.

Лену подняли, к нему подвели:

-- Знаешь его?

Она головой замотала, а внутри колотит всю: что же с ним делали? Как он еще стоит? Мамочки, мама!

-- Ты знаешь? -- спросили у него. Головой мотнул, взглядом мазнув по ее лицу, и будто, правда, не узнал. А Лена во все глаза на него смотрела. Понимала - не нужно смотреть, а не могла взгляд отвести: жалко его до воя.

-- Знаешь, -- уверенно заявил ефрейтор, заметив ее взгляд.

-- Больно-то ему, дяденька. А кто он, чего сделал?

-- Что она говорит, Генрих? -- спросил мужчину лейтенант.

-- Что не знает этого русского. Лжет, я по глазам вижу.

-- Тогда заставь говорить. Герр штурмбанфюрер вне себя. Ему осточертели эти большевистские свиньи. И мне, признаться, тоже.

-- Кому - нет, господин лейтенант? Их упрямство сводит меня с ума. Я могу убить этого подпольщика, но заранее знаю, он ничего не скажет. Но девчонка другое дело, с ней можно, как говорят русские, варить кашу.

-- Тогда займись, -- вышел.

Мужчина склонился к девушке:

-- Твой друг будет ошень больно. Ты этого хочешь?

-- Нет, -- замотала головой.

-- Тогда скажи, зачем ты к нему пришла?

-- А я к нему пришла? -- распахнула широко глаза девушка, уставилась удивленно на ефрейтора. Тот улыбнулся одними губами, выпрямился и ударил кулаком в живот.

Лену согнуло, на пару секунд она потерялась, забыв даже как дышать. Рухнула и согнулась от боли, ослепла.

-- Твой связник - маленький хрупкий дефочка, -- качнулся к мужчине ефрейтор. -- Пока ты молчишь, ей будет очень больно. Ты хочешь этого?

Пантелей исподлобья уставился на него: нет, чего он не хотел, так это того, чтобы вместе с ним попался кто-то еще. И меньше всего он ожидал увидеть Лену. Она давно не заходила и он, даже не думал, что сунется на его квартиру. А тут увидел и, сжалось все внутри, в камень превратившись. Понял - не выпустят ее, замучают, замордуют. Лучше не смотреть, лучше не думать, не видеть.

Только бы выдержала, умерла раньше, чем могла сказать кто он и кто она, раньше, чем выдала остальных.

Верил ей, но знал и другое - под пытками любой меняется. Не выдержать девочке.

-- Я не знаю ее, -- прошамкал.

-- Не знаешь, -- протянул деланно расстроено. -- Карашо, -- развел руками, -- мне придется быть грубым с твой девка. Но ты сам виноват. Как захотеть сказать мне дело, я ее отпущу. Думай. Делай диверсии ты - страдать она. Карашо? Не карашо. У тебя ни есть сердце. Давайте! -- кивнул солдатом.

Лену подтянули к колонне, закрепили руки наручниками сзади. Что-то в огонь камина положили.

-- Ты можешь избежать боль, если сказать, кто есть этот шеловек. Сказать только имя и ты свободна. Имя - ничего, -- встав на ступеньку у колонны, качнулся к ней эсэсовец.

Лену колотило. Больше всего она боялась, что ее изнасилуют...

-- Иван, да? -- судорожно улыбнулась.

-- Иван? -- выгнул бровь мужчина, веря и не веря.

-- Нет? Федор, да? Семен? Константин? Евграф?

Ефрейтор понял, что над ним насмехаются. Выпрямился, холодно уставившись на девушку и, ударил ей под дых.

Лену согнуло и показалось, что внутри взорвалось что-то. Она захрипела, бесцельно переминаясь и пытаясь то ли сползти по колонне вниз, то ли устоять на ногах. И ничего не понимала - таращилась перед собой, глотая ртом воздух, как рыба.

А дальше, как кошмарный сон, ад наяву.

Немец рванул с нее кофту, оголяя торс, схватил за волосы, заставляя прижаться к колонне:

-- Гавори: кто послал? Зачем? Кто еще к нему хотил?

-- Не знаю!

-- Ханц, давай! -- приказал, теряя терпение.

Из камина вынули железку и Лена задохнулась от ужаса, увидев раскаленную докрасна звезду. Она неумолимо приближалась и врезалась ей в грудину.

Лена оглохла от собственного крика, от запаха жженной кожи, боли которая накрыла каждую клеточку души и тела. Как хорошо бы было потерять сознание, просто уйти, не знать, не чувствовать.

-- Гавари!! -- ввинтилось в мозг.

Она не могла: горло перехватило, слова забылись, память испарилась. Расползлась туманом, тщательно укрывая и проблески воспоминаний. Спроси сейчас, как ее зовут, и то не смогла бы ответить.

Ефрейтор схватил ее за волосы, заставляя смотреть на себя и, процедил:

-- Гавари! Кто послал к этому мушику? Где эти люди?! Кто еще ходил к этот мушик!

Лена лишь глазами смогла ответить: не знаю.

-- Ну! -- дернул за волосы.

-- Не знаю... ничего... не знаю... ничего...

Еще одна раскаленная красная звезда врезалась в плоть ниже первой.

"Кремлевские звезды", -- подумала девушка, теряя сознание.

На нее вылили ведро воды, вытаскивая из забытья. Она не могла стоять, клонилась вниз, согнувшись пополам, оттягивая руки, выворачивая суставы в плечах. И все стряхивала воду с волос, лица, не понимая зачем, не понимая, где она, что происходит.

-- Что ж вы делаете, -- выдохнул Пантелей. -- Схватили первую попавшуюся дурочку ... и требуете у нее того, чего нет.

-- Значит, ты ее не знать?

-- Нет.

-- И она тебя не знать?

-- Нет.

-- Случайно, ботинки? Эти? -- схватил за ногу, стянул обувь и ударил чуть выше колена ребром ладони. Лена захрипела, провисла на сцепленных руках, отупев от боли.

-- Тогда мы бить ее пока ты не вспомнить!! -- рявкнул, злясь на упрямство обоих. Он был уверен, девчонка быстро сломается, но та упорно молчала.

Ее развернули лицом к колонне, опять пристегнули и начали бить плетками. Она молчала, только дышала через раз, вздрагивала всем телом, и все пялилась в белую, чуть потрескавшуюся поверхность колонны, заставляла себя думать о чем-нибудь нейтральном. О яблоках в вазе на столе их гостиной в Москве, о том, как ждали перемен в школе, как бегали босиком по лужам. И не слышала, как хрипит, не чувствовала, что стекает вниз по колонне, теряя сознание.

Глаза Пантелей остекленели. Он смотрел на худенькую спину, которую превратили в месиво и, понимал, что ни черта не понял об этой девочке. По позвоночнику ознобом дрожь прошла: как он мог в ней сомневаться? "Прости", -- попросил мысленно и пошатнулся - сердце сдавило от боли. Там, за ее гранью, его уже ничего не беспокоило.

-- Кажется, сдох, -- заметил эсэсовец, пощупав пульс на сонной у упавшего вдруг подпольщика. -- Черт!!

Кто бы знал, что у него слабое сердце!

Штурмбанфюрер будет очень зол на ефрейтора. Но есть еще шанс чего-то добиться, -- покосился на потерявшую сознания Лену.

-- Снимите наручники и приведите ее в себя. Продолжим.


Сколько это длилось, она не знала. Ей резали руки на запястьях, сыпали в раны соль, пробивали ножом ладони. Вновь прижигали звезды, видно решив прожечь ее тело насквозь, сыпали соль и на них. Били, орали, хлестали плетками. Она теряла сознание, ее приводили в себя. Весь пол был залит кровью, разбавленной водой.

Ефрейтор был вне себя и изгалялся, как мог: сдирал висящие после порки лоскуты кожи со спины, скрутил прямо через раны на запястьях руки колючей проволокой, пинал, орал... и, наконец, устал.

Лена лежала в воде и крови и смотрела, как мимо прошли чьи-то ноги в начищенных сапогах. Она ничего не соображала от боли, казалось тело вопило, содрогаясь в собственной крови и вдруг как в тумане услышала знакомый голос. Повернула голову, пытаясь сфокусировать взгляд, но образ офицера, с брезгливой миной рассматривающего ее, плыл, то мутнел, то проявлялся. Она не понимала одного - почему еще жива...

Игорь смотрел на нее и еле держал себя в руках, играя отведенную роль. Он готов был увидеть в руках Штеймера кого угодно, только не Лену. Этот сюрприз был не просто неожиданным, этот сюрприз был ударом в сердце.

-- Эту вы взяли? Что сказала? -- покачивая носком сапога, спросил ефрейтора, изображая спокойствие и брезгливость по отношению к валяющейся в собственно крови девушке.

А в голове билось: "Почему она не ушла? Почему?!" Ведь тогда, в деревне, дал понять - сиди тихо, не лезь! Забейся куда-нибудь в угол и сиди. Сиди!

Кому нужно геройство детей? Ведь цена ему - смерть. Что может убить сразу двоих. Троих? Не пуля - смерть ребенка...

Но кто виноват? Он!

Он всегда знал, что игры секретных служб не для детей и как не хотел вмешивать свою семью! Но надо было отправить Лену в Брест - больше некому было незаметно передать сигнал Банге - все спокойно, можно возвращаться...

Тот вернулся, а Лена...

Слишком высокая цена, слишком огромная.

-- Ничего. Штурмбанфюрер с меня голову снимет.

-- Не думаю, -- улыбнулся загадочно. -- Что она вообще могла знать?

-- Эээ, -- протянул Штеймер, пытаясь уловить мысль обер- лейтенанта.

-- Не ту взяли, только и всего. Эта чучело и не могло ничего знать. Какой идиот может использовать это для связи? Посмотри на нее. Курица.

-- Я тоже так подумал, -- закивал. -- Если ее убрать...

-- А вот это глупо. Тогда тебе не избежать гнева начальства. Штурмбанфюрер будет думать, что ты переусердствовал и прикрываешь свои промахи. Но если у тебя будет живое доказательство твоих слов - совсем другое дело. Отправь ее в камеру и пусть подыхает. Как понадобится, ты сможешь предоставить штурмбанфюреру доказательство своей работы и преданности делу фюрера. Да, -- махнул рукой в перчатке. -- Через три дня уходит машина в Барановичи с особо опасными преступниками. Сбудь с рук и эту. Что с ней случиться дальше - не твоя вина. Она была жива, когда ее отправляли, -- улыбнулся.

Мудро, -- кивнул Штеймер.

-- Но к делу. Большевистские бандиты сорвали нам план поставки рабочей силы. Мне нужны все, кто не проходит по делам и достаточно крепок. Чем сидеть здесь и есть наш хлеб, пусть поработают на великий рейх и во славу фюрера.

Штеймер понял, что ему предлагают сделку и довольно выгодную. Он согласился.

Лену оттащили в камеру, но она этого не знала.

В тот же вечер Игорь связался со своим человеком, и уже утром в отряд по цепочке было передано, что во чтобы то не стало нужно взять крытую машину, что пойдет в Барановичи, в гестапо. Вопросов это задание не вызвало. Попавших к палачам спасти было делом святым, какой бы конвой их не сопровождал.


Сознание плавало. Было больно даже дышать. Хотелось пить и тошнило так, что скрючивало, но каждое движение вызывало помутнение в глазах.

Кто-то попытался ее напоить. Она жадно глотнула и закашлялась, свернулась на полу. Вода вышла пополам с кровью. Больше ее не трогали и она была безумно благодарна за это.


Странная штука память. На краю сознания она выдает то, что порой в нормальном состоянии ты и не вспомнишь, как не силься. Ей вспомнился запах гимнастерки Николая, его объятья ласковые и крепкие, так ярко, словно это случилось вновь, сейчас. Лена уткнулась носом в пол, как в его плечо:

-- Прости, -- прошептала.

Так странно - почему на грани между жизнью и смертью жалко всегда того, что случилось, а не того, чего уже не будет? Ей было жаль, что она всего лишь коснулась Николая, жаль, что была глупой и наивной, ругала Надю за кокетство. Какое все это имело значение?

А ведь тогда казалось очень важным.

Ей виделась Пелагея и дед Матвей, и снова Коля, бреющий щеку, тот его взгляд, когда она принесла завтрак солдатам. Она как на яву слышала его голос и плакала с сухими глазами оттого, что по глупой пустой гордости, непонятно почему не сказала ему самого главного, того что поняла и признала лишь после того, как его не стало:

-- Я тебя люблю...

Не думала она, что скажет это образу, а не живому человеку.

Не думала, что услышит ее лишь пол камеры.

Не думала, что умрет, не узнав вкуса поцелуя, не узнав как это, стать матерью и качать ребенка на руках.

Ее будущее было ей ясно и понятно, спланировано, но сейчас ей казалось, сюжет будущей жизни писала не она, какая другая, чужая, глупая девчонка. И до слез, до истерики было отчего-то жаль лишь одного - она ни разу не целовалась.

Кто-то осторожно коснулся ее плеча и, Лена зажмурилась, сдерживая стон: не трогайте, пожалуйста, не трогайте меня! Но ее не услышали, что-то мокрое коснулось лица, начало оттирать запекшуюся кровь, доставляя боль. Лена не сдержалась, застонала и возненавидела себя за слабость, никчемность, за эту нетерпимость к боли.

Что-то холодное, мокрое легло на спину и превратилось в раскаленное железо.

-- Ааааа! -- вырвалось само. Лена стиснула зубы до хруста, но сквозь них прорывался стон, мычание на одной ноте.

"Молчи, молчи, тряпка!" -- приказала себе. Глаза закрылись, дыхание стало прерывистым.

Она теряла сознание и приходила в себя, но так и не могла вспомнить ни кто она, ни где находится. Не понимала, что лежит в одной юбке на грязном, холодном полу камеры, битком набитой такими же искалеченными пытками и заточением людьми. Не понимала, отчего так нестерпимо больно, почему то холодно, то жарко, почему горит в грудине почти у горла и под "ложечкой". Почему горят руки и словно острия спиваются в кости, не то, что в мышцы.

Ее сознание отсеивало ненужное, а забытье дарило покой.


Скрип открывшейся двери камеры прозвучал как обвал стены на голову.

Лену схватили, заставили встать на ноги, но она не могла, обвисала. И стыдилась, что не может, и ненавидела себя за слабость.

Ее дотащили до крытой машины, кинули внутрь, и тут же множество рук приняли ее, поставили на ноги. Чье-то тело стиснуло, вжало в другое тело, заставляя стоять. Она видела лицо мужчины, его перевязанную грязной тряпкой голову, щетину на щеке и взгляд темных, пустых глаз.

-- Держись, -- прошептали его разбитые губы.

Она заставила себя улыбнуться в ответ.

В машину запихивали следующих, набивая ее до отказа. Лязгнула железная решетка, хлопнула дверь. Истерзанных людей качнуло - машина поползла через город, переваливаясь на рытвинах.

Людей заносило, слышались стоны. Было душно и тошно.

Лена не чувствуя того, фактически висела на руках мужчины, уткнувшись ему в шею лбом. И все пыталась понять, почему так горячо, так безумно горячо и душно.


Четыре отделения заняли позиции с двух сторон дороги.

Поодаль, в лесу, ждали телеги для раненных и, резерв.

Тихо было, все напряженно вглядывались, вслушивались - не едут ли, сколько охраны в сопровождении.

Дрозд все сжимал автомат. Его грызла тревога и ярость. Пчела ушла на задание и не вернулась. Пошли четвертые сутки, как ее нет, и он боялся даже думать, что могло случиться. За эти дни в отряд пришел новый груз из Центра, а в нем были письма. Одно - Лене. Оно лежало в его кармане и жгло от мысли, что возможно она никогда его не прочитает.

И может к лучшему? Но как больно.

Он вскрыл его утром и узнал, что сестра Лены еще в октябре ушла в ополчение и погибла под Москвой.

Жуткая судьба, но еще хуже осознавать, что не единичная. Взять хоть его - что ему осталось кроме ненависти? Больше года идет война и больше года он только и делает, что теряет друзей и товарищей. И нет больше сил, нет возможности терпеть это, как-то свыкаться. Душа выжжена, переполнена смертями, пеплом надежд.

И как последняя капля в чашу безысходности и опустошения - Лена не вернулась с задания. Единственная, что как путеводная ниточка связывала его с добрыми, светлыми днями, пусть мимолетным, но счастьем, единственная, что давала силы верить в светлое, что заставляла любить жизнь, не смотря ни на что - исчезла.

Саша потерялся. Холодно было в душе, смертельно холодно.

На повороте показались первые мотоциклисты...

-- Приготовились. В грузовик не стрелять, -- еле слышно пронеслось по цепочке.

Четыре мотоцикла впереди, по трое фашистов на каждом. Потом грузно переваливаясь и урча появилась крытая "тюремная" машина, а за ней еще мотоциклы.

Первый выстрел, как сигнал к началу боя, и понеслось. Никаких "ура" или ругани, как бывает обычно в пылу боя. В этом бою немцев отстреливали как зайцев: системно и планомерно - молча. Каждый знал, что в крытой машине, каждый знал, на что был обречен живой груз. И за это было мало просто расстрелять зверей - их хотелось распять на весь земной шар, сравнять с землей их гребанную Германию, что породила подобных упырей.

Все знали, кто в машине, но знать и увидеть воочию - разные вещи.

Сбив замок с дверей, Костя и Петя влезли внутрь и увидели изможденные, истерзанные тела, напиханные в клетку.

-- Сами идти не смогут, -- понял парень.

-- Сюда!! -- закричал Звирулько, призывая на помощь товарищей, но зря - те уже итак стояли у машины в ожидании, готовые принять людей.

Вскрыв решетку, мужчины начали вытаскивать искалеченных, помогать им спускаться на землю. А два отделения залегли слева и справа на дороге, готовые прикрыть ребят, на случай подхода фашистов.

Кто мог из освобожденных, помогал другим. Кто-то шел сам, кому-то помогали, кого-то несли. Надя, специально прикомандированная к обозу для оказания первой помощи, металась между телегами и израненными, в ужасе от их вида.

-- Нашатырь, спирт, бинт! Бегом! -- рявкнул Саша, усадив на телегу паренька с раной на голове и явно сломанной ногой. И опять к машине - там последних сгружали.

-- Все?

-- Нет. Братья, помочь? -- спросил Петя у мужчин, что не двигались - срослись словно.

-- Помоги, -- бросил один глухо. Парень подошел и дрогнул от увиденного - мужчины не уходили, потому что спинами женщину, хотя сами еле стояли. Вся в крови, полуголая, со скрюченными колючей проволокой руками, она казалась одним сплошным куском мяса.

-- Костя, -- позвал глухо, понятия не имея, как ее взять, как помочь. Дурно стало, тошно, качнулся, в сторону поплелся к свежему воздуху быстрее, отупев вмиг от увиденного.

-- Ты чего?! -- рыкнул Звирулько, не понимая, что с парнем приключилось.

-- Там... это...

-- Ну?! -- сунулся Сашка. Глянул на Петра и вниз стянул, сам залез, бросив. -- К Наде отправь. Пусть нашатыря нюхнет.

Тагир Петю оттер, за Саней внутрь кузова залез.

-- Очнись, -- тряхнул парня подошедший Прохор.

-- Там... я не знаю ребята...

-- Привидение, что ли? -- спросил кто-то из бойцов. Петр не ответил - с дурнотой боролся. Шатаясь поплелся к обозу и все в толк не мог взять - как такое может быть, как можно такое творить?!

Тагир и Дрозд застыли перед мужчинами, наконец, увидев то, что потрясло парня.

-- Мать твою, -- протянул лейтенант.

Тагир лишь головой качнул, процедив:

-- Ну, суки... ну... ну... -- а слов не было. -- Расступись, братки.

Саня принял женщину, на руки поднял, чувствуя под пальцами скользкую кровь, а не кожу. Израненная еле слышно застонала и мужчина зубы сжал, чтобы не заорать от отчаянья, ненависти к тварям, что такое сотворили. На свет двинулся осторожно, боясь движение резкое сделать и потревожить еле живую. И первое, что увидел - звезды выжженные в теле, как тавро, впаянные глубоко в мышцы. Одна ближе к горлу, меж упругих холмиков грудей, черная, оплывшая, видно не раз выжигали звери. Вторая ниже, под "ложечкой". Жуткие раны, смотреть не только страшно - невыносимо. Кожа вся изрубцована красными, кровавыми полосами, в крови и потеках.

-- Матерь Божья, -- послышалось внизу.

Прохор даже отшатнулся, мужики застыли и Сашка - как спускаться понятия никто не имел. Звирулько, белый как смерть, бросил:

-- Дрозда снимаем.

Все поняли. Осторожно сняли его за ноги, за спину.

Дрозд постоял и медленно пошел, и все всматривался в лицо искалеченной, играя желваками. Черные от крови волосы, с прогалинами седых, абсолютно белых прядей, опухший оттекший глаз и скула, губы разбиты, отечные, по щеке бороздой царапина, и вся в крови - лицо, шея, грудь, руки, словно мыли ее кровью.

Он не хотел представлять, что выдержала эта женщина, это было выше его осознания, за той гранью, где начинается безумие.

Бойцы расступались и отстранялись, давая ему дорогу, смолкали, только завидев его ношу. У Нади вовсе ноги подкосились - осела у телеги, рот зажав и в ужасе таращась на Сашу и его груз.

Михалыч, пожилой мужчина, заохал:

-- Мертвая, поди.

-- Живая, -- выдохнул Дрозд. Пока. Но тоже был уверен - не выживет, невозможно с такими ранами выжить.

-- Молодая...

-- Женщина.

-- На грудь глянь - девка, вот те крест.

-- Седая она!

-- Так поседеешь, небось - со спины вон глянь, не иначе ремни резали, упыри, -- и загнул трехэтажно.

Тагир морщась колючку с рук несчастной снял, качнулась одна рука и спала вниз, повисла.

Сашек молча стянул с себя рубашку, расстелил в телеге:

-- Ложи, -- бросил глухо лейтенанту.

Мужчина и сам понял, что со спиной у женщины не лучше, чем с грудью, скользила, словно мясо одно. Опустил осторожно. Стянул свою гимнастерку, всю в крови от израненной, исподнее снял и стыдливо накрыл красивую, спелую грудь.

Женщина застонала, приоткрыла глаз и вдруг улыбнулась разбитыми, опухшими губами:

-- Саня...

Тот чуть не рухнул - ноги подогнулись от ее шепота. Вцепился руками в края телеги, краска с лица спала. Головой, как в припадке затряс:

-- Нет... Нет! Нееет...

-- Дрозд? -- толкнул его Захарыч, испугавшись, что обезумел мужчина. А тот отпрянул, за горло схватился, словно воздуха не хватало, и сообразил, что без гимнастерки - на траве она у телеги валяется. Сашек поднял, подал, а Дрозд отшатнулся, головой качает и шепчет одно и тоже:

-- Нет! Нееет... нет, нет!

-- Помутился, парень-то, -- бросил кто-то.

Александр обернулся: неужели вы не поняли?!

-- Нашатырь дай! -- процедил Тагир испуганной Надежде, не спуская взгляда с обезумевшего лейтенанта. У той руки тряслись, на силу в сумке отыскала, сунула мужчине.

А тот Дрозду.

Челюсти свело тут же, зажмурился... и вдруг дико заорал. Сашек ему гимнастерку на голову одел - смолк мужчина, осел на землю и на бойцов смотрит.

-- Уходить надо, Дрозд, -- напомнил Прохор.

Мужчина горько усмехнулся и вдруг засмеялся до слез: уходить? Куда, зачем? Ленка же здесь... и не уйдет никуда, никогда... только на тот свет за Николаем, Антоном, Гришкой, Санькой Малыгиным, за сотнями, тысячами, что уже ушли и не воротятся...

А ему что здесь делать без них? Как жить? Почему Ленка, почему опять она?! Почему не он, почему не любой из мужиков, таких крепких, закаленных, выученных воевать?!!

Почему?!!!...

Кто по лицу ему двинул - смолк, руки в рукава гимнастерки вдел, лицо от слез оттер, встать себя заставил. И замер, тяжело поглядывая на бойцов. Хочет сказать, а не может - не срываются слова, язык не желает их выговаривать.

-- Саня, отстанем от обоза. Половина уже вперед ушла. Людям помощь нужна, очнись, лейтенант! -- бросил Тагир с пониманием и сочувствием - самому паршиво было. Дроздов закивал, а на лице улыбочка кривая, ненормальная, губы словно судорогой свело.

Сашек с Прохором переглянувшись, автомат у него от греха забрал.

А тот качнулся к телеге и вдруг обернулся, бросил сипло:

-- Ленка это...Ленка!

Чокнулся, -- поняли: какая Ленка?

Телега двинулась, Сашка за ней, в перекладину вцепившись. Кто-то на плечи ему телогрейку накинул - тот не почувствовал. Он смотрел на изуродованное лицо как в бреду, и вспоминал этот год, что исковеркал столько жизней, что невозможно представить. Кого не тронь, кого не коснись - убитые, угнанные в рабство в Германию, сгинувшие в плену и в окружении, полегшие в гетто, убитые на дорогах, улицах, умершие от голода или побоев, повешанные. Обездоленные. Обескровленные. Осиротевшие. И нет тому конца и края, но будет конец. Свято верил - будет... Но точно знал, что полученная победа еще много десятилетий будет вязнуть на зубах горечью потерь, искалеченных жизней, изрытой воронками, безымянными могилами родной землей.

Лена открыла глаз - мерещится?

Опять Саша.

-- Санечка...

Как же она рада была его видеть. Пусть мираж, видение, но будто по-настоящему:

-- Сашенька...

Дроздов увидел, что губы Лены шевелятся, заорал Захарычу, ведущему коня:

-- Стой! Сто-ой!!

Тот остановился, не понимая, чего опять блажит лейтенант, а Саша над губами нагнулся, чтобы услышать, что Лена шепчет.

Девушка увидела его очень близко и не поняла, скорее поверила, что это он и не мерещится, и попросила: пить.

У него можно, он не примет это за слабость...

Пить, -- понял мужчина, закричал Сашку:

-- Фляжку!

Тот подал не думая, и склонился за лейтенантом к женщине. Дрозд осторожно поил Лену, приподняв голову, а парень пытался понять: правда, нет - Пчела?

-- Жить будем, да? -- прошептала, напившись.

Дрозд затылок огладил, дурея от ее слов: живого места нет, а она еще спорит со смертью, смеется, верит...

-- Должна, -- сквозь зубы бросил: только посмей не выжить!

Она улыбнулась! Не мог Саша это понять, как и принять ее состояние: муть на душе, волком выть в пору и глотки грызть фашистам.

Смотрит на нее, а сказать, что не знает - взгляд усталый и тоскливый - душу рвет.

-- Больно только... очень... Санечка...

Призналась.

Сашек отпрянул, растерянно на Дрозда посмотрел, лицо посерело:

-- Лена?

Только понял, -- ожег его взглядом мужчина и махнул Захарычу - трогай. Накрыл девушку телогрейкой, чтобы не замерзла, и как плитой придавил - сознание потеряла.

-- К Яну надо, -- потерянно бросил Сашек. Лейтенант хмуро кивнул: надо. Да что он сделает?


Вспалевский действительно не знал, что делать: раневая поверхность была настолько большой, что по всем законам хоть медицины, хоть мирозданья - перед ним был живой труп, у которого фактически не было ни единого шанса выжить.

Но поражал и болевой порог. По идеи, Санина уже была мертва, если не от ран, то от болевого шока... но девушка была жива. Что ее держало здесь, каким чудом или бесовским провиденьем ей надлежало проходить мученья, Ян не понимал, пока не услышал тихое, бредовое: Коля...

Он сделал все что мог, даже больше, чем мог. Вышел после на улицу, сел рядом с Дроздом, хмуро оглядев бойцов, что стояли и ждали его вердикт. И уже хотел сказать: шансов нет, но вспомнил, как несколько месяцев назад, точно так же не был уверен в благоприятном исходе, а Лена все-таки выжила, встала на ноги. А еще вспомнил ее "Коля" и понял, что ее держит здесь, почему вопреки всем канонам и законам она еще жива, и был почти уверен вопреки логике - выживет. Потому что очень любит, и эта любовь не даст ей уйти.

И любит она не только Колю, призрак погибшего мужчины - она любит всех тех, кто погиб и живет: эту землю, небо, Родину, людей, саму жизнь. Эта любовь не даст ей уйти, эта любовь дает ей веру, силы и силу духа. А погибший Николай лишь собирательный образ этой непостижимо глубокой и уникальной любви, которую, скорее всего девушка и не подозревает в себе. Как не подозревают многие и многие в том же партизанском отряде, на полях сражений.

Именно любовь к самому светлому, к Родине, что в памяти хранит собирательный образ, у каждого свой, и заставляет жить всем смертям назло, подниматься тогда, когда по всем канонам подняться невозможно. И бить, и давить тех выродков рода человеческого, что похабили родную землю, что давили святое и светлое.

Ян устало закурил и покосился на мужчин, что напряженно ждали ответа на беззвучный вопрос - один на всех, и сказал:

-- С точки зрения медицины она не жилец, она уже мертва, но она живет. Я не знаю, будет ли жить, и как специалист - уверен, нет, но как человек уверен - да, будет. Я читал о таких случаях, знал, что бывает, что выживает самый безнадежный больной и медицина не находит этому объяснений. Мне кажется, это как раз тот случай.

-- Значит, шанс есть, значит, будем надеяться, -- отрезал Дроздов.

Ян кивнул. Пока ничего другого не остается.

Встал и пошел оперировать дальше.

Госпиталь, да и все землянки, были забиты под завязку. И каждому их прибывших медицинская помощь нужна была еще вчера...


## Глава 24


В редакцию Николай все же позвонил, случай только под Новый год подвернулся. И повезло, тот корреспондент, что делал снимок, был на месте. Он долго не мог понять, о чем речь, ведь в той же газете, рядом со снимком девушки было еще три, тоже из партизанского края, но, наконец, понял, даже вспомнил: девушку называли Пчела, но по документам - Олеся Яцик.

Пчела сходилось. Дрозд Лену еще в тот жутком июне так прозвал, но Олеся - нет.

Надежда рухнула так же внезапно, как появилась.

Следом, двадцать девятого января в бою был убит Тимохин, тридцатого, прямо на руках у Николая скончался от ран Шульгин, погибла медсестра Аня, нескладная, конопатая, девочка, вечно "витающая в облаках". Тридцать первого с разведки из отделения Сумятина вернулось только два человека, сам Ефим пропал.

Николай заледенел. Смотрел на прибывшее пополнение и думал: сколько из них выживет? Скольким дано дожить до победы и скольким еще своими жизнями предстоит оплатить ее.

Мерзкое лицо войны, выпущенное в мир фашизмом, скалилось и смотрело мертвыми глазами на живых, выбирая новые жертвы, что канут в пропасти ее бездонного горла.


Ночью в Новый год девушки устроили вечер и развлекали, как могли, отвлекая мужчин от черных мыслей, трагедий канувшего года.

Николай жестоко пил с Федором, молча, не закусывая, и смотрел на новенькую медсестру Галину, женщину лет двадцати пяти. Веяло от нее чем-то домашним, почти забытым. Мягкость ли ее улыбки, ямочка ли на щеке, а может выпитое капитаном, играло с ним злую шутку. Ему мерещилось, что в новенькой форме сержанта медицинской службы сидит за столом Лена, и улыбается майору Харченко, слушая его анекдоты и байки.

Федор, видя пространный, тяжелый и немигающий взгляд Николая на новенькую, толкнул того локтем и удостоился не менее тяжелого взгляда, чем майор.

-- Сейчас Осипова съест. Галину.

-- Харченко съест, -- поправил.

Грызов пьяно качнулся, лицо вытянулось от удивления:

-- Ревнуешь. Понравилась Галя?

-- Лена, -- поправил.

Федор задумался и выдал, когда Николай уже забыл про их разговор:

-- Больше не пей.

-- Гениально, -- кивнул и выпил. Мила подсела, огурцы ему соленые подвинула и улыбнулась. Коля пьяно уставился на нее. Шумело в голове, то что тревожило - куда-то отступило, что болело - покрылось пьяным дурманом и будто заснуло.

-- Больше не пей Коленька, -- попросила мягко и, не видя отторжения в глазах мужчины, погладила его по виску, прижалась к руке.

Санин смутился, уставился в пустую посуду и кивнул, уверенный, что это Леночка ему сказала, что она недовольна.

-- Извини, -- сказал мягко и послушно отодвинул кружку. У Милы сердце екнуло от радости: вот оно, вот!

-- Пойдем? -- потянула легонько. -- Покурим, заодно проветришься.

-- Да? Да, -- кивнул. Тяжело поднялся и послушно пошел за Милой.

Но покурить не дала - на улицу вышли, прижалась к нему, обняла. Санин оперся спиной о накат, чтобы на ногах устоять, и обнял девушку в ответ, зарылся пальцами в волосах, закрыл глаза, плывя в пьяном тумане. И так хорошо было, так сладко, словно не было войны, не было ничего - ни смертей, ни расставаний. Двадцать первое июня - они еще едут в поезде и вагон качает на стыках, а Коля обнимает Лену, чтобы удержать от падения. Он не замечал, как гладит ее плечи, трется щекой о волосы, вдыхая их аромат. Но почувствовал, как девушка потянулась к нему, как она коснулась губ, и понял: нужен, и не устоял, обхватил ладонями лицо, накрыл губами ее губы. Такая нежность топила его, что дрожь по телу пробиралась. Всю бы измял ее, исцеловал, да страшно напугать девочку-несмышленыша.

-- Пойдем ко мне, -- зашептала она жарко, повиснув на его шее, а он держал ее на весу и был счастлив до без ума. -- Пойдем, Коленька. Никого в землянке, девчонки все здесь.

И он бы пошел бы, но как обухом по голове: какие землянки? Какие девчонки? Какое "пойдем ко мне"?

Глаза открыл, отодвинул осторожно девушку, в глаза заглядывая, а они не синие - карие. И дошло - не Лена!

-- Мила? Какого черта! -- отодвинул ее решительно, наорать хотел, но очнулся: она причем, если он дурак? Головой мотнул. Снега черпанул и умылся, чуть в себя приходя. Осипова обняла его, прильнула опять:

-- Ну, чего ты? Чего, Коленька? Ведь знаешь - люблю я тебя, что хочешь для тебя сделаю! Коленька!

Санин стряхнул ее:

-- Не поняла ты ничего, да? Я тебя не люблю! Я!

-- Не правда! Мы же целовались только что! Ты хочешь меня, я знаю, поняла! И любишь! Любишь!

Черт! -- выругался про себя мужчина: натворил спьяну, объясняйся теперь, отмывайся.

-- Пойдем ко мне, пойдем, -- потянула вглубь окопа.

-- Нет! -- дернул руку. Навис над ней и прошептал с тоской. -- Не поняла ты, глупая, - не тебя я целовал.

-- А кого тогда? Кого?!

Коля погладил девушку по щеке, извиняясь, поцеловал в лоб:

-- Не тебя, -- повторил хрипло, и пьяно качнувшись, пошел к компании. Дверь схлопала.

Мила застонав, осела на край насыпи: сколько же можно? Что же это такое?!

-- Ненавижу, -- прошипела во тьму. -- Лучше бы тебя убили!...

И смолкла, сообразив, что сказала. Подумала и повторила:

-- Лучше бы ты погиб.

На улицу Света вышла, подкралась:

-- Ну, чего? -- в лицо заглянула. -- Двигайте, давайте, в землянку, что стоишь? -- прошептала, как заговорщик.

-- Ничего.

-- Ну? -- удивилась. -- Я же вижу, Санин не против. Так веди, давай, куй железо пока горячо!

-- Кончено с капитаном, понятно? -- уставилась на нее Осипова. Девушка не поверила, но насторожилась:

-- Поссорились, что ли?

-- Неважно, -- встала Мила. Отряхнулась и улыбку безмятежную изобразила:

-- Как новенького зовут?

-- Какого?

-- Который за Сумятина.

-- Аа... Скворцов Кирилл, кажется.

Осипова кивнула и расправила плечи:

-- Он мне понравился!

И двинулась в землянку. Света хлопнула ресницами, ничего не понимая.


## Глава 25


Зима был страшной. Партизан зажимали в кольцо, теснили, а Лена как балласт висела на шее у отряда и никак не могла выздороветь, помочь - не то, что автомат держать в руках не могла - ложку.

Эта беспомощность убивала ее стыдом, а жалость, что виделась в каждом взгляде, сумятила душу, вызывая ощущение неприязни к себе самой.

Раны никак не затягивались и невозможно было лежать ни на спине, ни на животе.

В декабре она встала. Заставила себя подняться, трясясь от напряжения, и поползла сначала до занавески, потом до крыльца, шатаясь, заставляя слушаться непослушное тело. Его содрогало от надсады и боли, и оно бунтовало, подводя. "Но есть слово - надо", -- говорила себе и заставляла пройти еще шаг, еще два. Каждый день. И улыбаться ребятам, скрывая желание заплакать от боли, скрывая, что больна, никчемна.

Только Ян знал, что ей стоит дойти до лавки у госпиталя и сидеть, улыбаться бойцам, слушать их байки, находить в себе силы отвечать. Но врач молчал, не укоряя ее, потому что знал и другое - эти усилия, на грани чуда, что она совершает каждый день, нужны и ей и бойцам, даже если окажутся последними в жизни девушки. Для солдат она стала олицетворением победы над самой смертью, а это в столь сложные моменты положения отряда, дорогого стоило. Только при перевязке просил Надю стоять рядом с нашатырем, и все кривился, понимая, насколько больно Лене.

Раны то кровили, то закрывались струпом, а потом открывались и опять кровили. Не хватало элементарного: витаминов, медикаментов, условий, чтобы залечить их. Девушка чахла, то одна рана, то другая начинали загнивать.

Голодно было. Положение отряда становилось все хуже, и это тревожило.

Лене казалось, что она умирает, медленно, но неотвратимо уходит с поля боя, и приравнивала это к предательству. Она хотела как можно быстрее встать в строй, но организм подводил. Она испытывала такой стыд и вину перед ребятами, что возможно эти чувства и служили ей аккумулятором действий, на их топливе она вставала, шла, сидела у костра, улыбалась, разговаривала.

В январе она уже могла побродить по лагерю, и улыбалась не так вымученно, как месяц назад, и даже сама держала ложку, неуклюже, тяжело, но все же. И все были уверены - идет на поправку, и не чувствовали, что за мягкой улыбкой и понимающим взглядом скрывается жуткая боль и слабость, не слышали, как она стонет внутри,слышали, как надсадно ноет каждая клеточка тела, дрожит от малейшего движения, не ведали, чего Лене стоит играть роль активно выздоравливающей. Она свыкалась с болью и слабостью, борола их и побеждала хоть и на короткий срок.

Маленькая победа, пиррова, но Лена была рада и ей.

В один из дней к ней подошел командир:

-- Смотрю, гуляешь.

-- Да, бока уже отлежала, -- улыбнулась бодро.

-- Выздоравливаешь, значит.

-- Да, спасибо. Немного и в строй.

-- Посмотрим, -- улыбнулся в ответ на ее улыбку, руку сжать в знак солидарности хотел, но вспомнил, что раны, где не тронь и, лишь махнул ладонью.

-- Молодец, это по-нашему.

И ушел.

Она не поняла, зачем подходил, но заподозрила, что в ней нуждаются. И возненавидела себя, за то, что никак не могла не умереть, ни поправится.

А обстановка вокруг отряда накалялась, да и внутри отряда ощущалось напряжение. Гитлеровцы кинули отборные войска на ловлю партизан. Росли потери. В феврале стало ясно, что придется сниматься и уходить. Семейный лагерь уже переправляли на другое место, но он разросся, и передислоцировать его стоило немалых сил, а вот толку особого не было.

Лена почти физически чувствовала, как сжимается кольцо и, усиленно тренировала руки, возвращая им подвижность и силу, чтобы быть готовой к решительным боям наравне со всеми. Но чем больше крутила пистолет, разрабатывая пальцы, тем сильнее слабела и болела.

Пересилить собственный организм оказалось непростым делом.

В середине февраля Лену вызвал к себе командир.

Та вытянулась, как должно, и даже не качнулась, но Георгий Иванович на ее браваду внимания не обратил - пригласил жестом за стол, кружку с чаем из смородиновых листьев пододвинул. Оглядел пристально и спросил:

-- Ты мне честно скажи, ты как?

Она поняла, что вопрос не праздный и заверила:

-- Нормально.

-- Точно?

-- Совершенно точно, -- солгала, внутренне дрогнув.

-- Это хорошо, -- кивнул. -- Дело у меня к тебе, серьезное и очень большое. Крутить не стану, прямо буду говорить. Положение складывается плачевное, опасное. Через два дня мы уйдем. Соединятся два отряда, сил будет больше, а фашистам будет жарче. Но вот ведь беда, завелась у нас вша какая-то, нутром чую. И есть подозрения, что ждет нас колечко.

Вздохнул. Закурил.

-- Выстоим, -- заверила Лена

-- Выстоим, Лена, выстоим, еще им прикурить дадим, но не в этом дело. Связи с Центом у нас уже нет, рация сдохла. Самолетам сюда прилетать - наше местоположение рассекречивать и серьезно рисковать. Конечно, нужно надеяться на лучшее и думать, что все пройдет, как планировали - выйдем из "котла", соединимся с Дубининцами, и дальше, до победного конца за Родину, партию и наш многострадальный народ... Но как командир я обязан и о другом варианте думать: а ну, не выйдем? Ляжем здесь. Да. Перебьем фашистскую сволочь, сколько сможем - да, без вопросов, вариантов и обсуждений. Но вот в чем дело, Пчела, -- сжал кулак, задумался и выдал. -- Иван Иваныч вел архив за три отряда, для души вел. В нем все кто погиб и кто жив, все операции. Ерунда? Но потом возможно это будет кому-то очень важно, нужно. Те кто в плен попал, потом с голодухи и слабости в помощники немцам записался, чтобы только оклематься, а потом деру и к нам, и бьют гада фашистского геройски можно сказать - докажут они потом что не предатели? А документы эти доказывают, понимаешь?

Командир волновался, то и дело полушубок, на плечи накинутый, поправлял, ладонью то по столу водил, то хлопал:

-- Но не только в этом дело, даже не в памяти, что должна сохранить героев!...Кончится война, уйдем мы, а документы о нас расскажут, о каждом кто погиб, за что, как. Нельзя чтобы они совсем-то ушли, подло это. Детям нашим нужно не только за светлую память погибших. Прочтут и поймут потом, кто выживет, заново народится - не просто их отцы небо коптили, а били врага, как могли, из последних сил! -- уже кулаком по столу грохнул.

-- Большое дело и важное, -- согласилась Лена, серьезно поглядывая на разволновавшегося командира.

Мужчина посмотрел на нее и нахмурился:

-- Да и не в этом дело. К нам еще важнее документы попали. Кровью за них заплачено, Лена. Сдается мне, за ними охота и идет. Карты, планы - цены им нет. И приказ самого Гитлера. Судя по этим данным, немцы готовят серьезную операцию к лету этого года. Наши должны знать об этом. Чую, к этим документам провокатор засланный и подбирается, кружит гад. Уничтожить? Они очень нашим помогут. В общем, -- уставился на нее с надеждой на понимание. -- Отдать их я могу лишь тому, за кого ручаюсь, как за себя. На тебя выбор пал. Ты немецкий знаешь, опыт разведки имеешь, боевой опыт - тоже не занимать, и женщина - шансов больше проскочить. А уж веры тебе - как себе. Точно знаю - доставишь.

-- Куда?

Девушка даже осела от такой новости - ничего себе ответственность. А сможет ли? Не подведет ли? Она - да, но только ее свой собственный организм подводит.

-- Тот, кто за документами охотится, среди нас. На тебя не подумает, мысли не возникнет, что тебя отправлю. Квелая ты, как не хорохорься - видно. Уйдешь, а там и мы снимемся. Час в час. А идти за линию фронта, Лена. Сможешь?

Девушка лицо оттерла от выступившей испарины и губу прикусила: ничего себе!

Командир смотрел, ждал. А у Лены мурашки по коже - страшно. Если не справится - сколько людей подведет? А отказаться как? Накроют, достанут. Тихо нужно уходить, незаметно - незаметной. Прав Георгий Иванович, идти ей. Единственный выход.

-- Я все сделаю, -- пообещала глухо.

-- Тогда слушай, -- подвинулся к ней. -- С тобой пойдут Тагир и Костя Звирулько. На машине поедите, как немцы. Форма, документы - готовы. В машине ждут. Опасно. По дороге и немцы и наши взять могут. Но здесь проскочить шансов больше, на машине быстрее. По документам ты оберштурмбанфюрер СС Магда Штайн. Юридическая служба. Двигаешься в штаб армии "Центр" с особым поручением по заданию рейхканцелярии.

-- СС? -- Лена невольно передернулась и побледнела, челюсти свело.

-- Знаю, понимаю, -- накрыл ее руку своей ладонью. -- Но так лучше. На любых постах пройдете. Документы настоящие, комар носа не подточит.

Странно все это слышать было. И операция, судя по подготовке, странная, не партизанская. Подозрение у нее родилось, спросила:

-- Кто документы передал?

Мужчина помолчал, размышляя, стоит ли знать ей, и решил не скрывать - и так на плечи еще больной девочки взваливается тяжкая ноша.

-- Немецкий офицер. Наш разведчик. Он и операцию планировал, форма через него пришла. Взяли его. Документы своему человеку передал и взяли, а тому тоже уходить пришлось. Ребята из города его к нам вывели. Нет его уже тоже. Убил кто-то, в спину. Два дня назад. Вот оно как, Пчела. Отсюда и мысль, что ищут документы, что подсыл в отряде, он и убрал. А что выяснил перед этим, мне неизвестно. Поэтому и медлить нельзя.

Лена ворот свитера оттянула - воздуха не хватало. Не было фактов, а нутром чуяла - Игорь тот офицер.

-- Давно... офицера?

-- Две недели.

Девушка глаза ладонью прикрыла, сдерживая себя, звон в ушах да головокружение пережидая. Тошно на душе, больно.

-- Поняла, -- выдохнула. -- Значит, сутки у меня. Можно и сегодня.

-- Нет. Если видел, что я тебя вызвал - заподозрит, а ты сутки еще по лагерю побродишь - он успокоится. Да и нам время на сборы и предателя вычислить.

-- Поняла... С лейтенантом Дроздовым попрощаться можно будет?

Командир подумал и кивнул.

-- За линией фронта найдешь ноль шестого, это позывные генерала Центрального Штаба Партизан, товарища Банга...

Лену качнуло:

-- Как?!

-- Банга. Передашь ему, только лично ему, -- выдал с нажимом.

Лена испарину со лба оттерла: как же тесен мир.

Выходит, уходит она с заданием к родному дяде в гости.

И улыбнулась: жив значит!


Никто Лену не спрашивал, зачем вызывал командир кроме Дрозда, но того в предатели зачислять, все рано, что себя.

Девушка стояла и внимательно смотрела на Сашу, надеясь запомнить четко, а может быть увидеть то, чего не замечала? Она прощалась, и он будто понял это. Припал к стволу сосны с другой стороны и смотрел девушке в глаза, словно пытался влезть в душу... и запомнить эти мгновения, точно так же, как запоминала Лена.

-- Что-то не так?

-- Нет, -- улыбнулась: я прощаюсь с тобой Санечка. Но скажу об этом только завтра.

-- Не лги, не умеешь, -- прищурил глаз.

-- Самолеты сегодня над лесом летали, -- попыталась нейтральную тему найти и так, чтоб удобная для него была - ее странности объясняла.

-- Месяц уже кружат, болото бомбили. Крутишь ты, что-то Лена.

-- Ничего, -- заверила, улыбнувшись шире, безмятежнее, а сердце от тоски сжимало: увидятся ли когда-нибудь еще? Как они здесь будут? Выживут ли? Выйдут ли, не дадут сомкнуться кольцу или будут в блокаде? Дойдет ли она с ребятами?

Лена очень хотела верить, что - да, но понимала - она, скорее всего, не дойдет.

Не было страшно, было отчего-то очень грустно. Плакала душа, последние слезы теряя. А они с кровью пополам уже давно...

И усмехнулась: глупые мысли - когда умирать было весело?

-- Надеюсь, Георгий Иванович никуда тебя отправлять не собирается?

Девушка отвела взгляд и начала кору сосны щипать. Лгать Саше не хотелось, а правду рано говорить.

-- Расскажи что-нибудь.

-- Что?

-- Про вас с Колей. Как учились, каким он в академии был.

-- Зачем?

-- Интересно.

-- Раньше не было интересно, а сейчас вдруг проявилось любопытство. Что так?

-- Раньше тяжело было спрашивать, -- призналась.

-- Сейчас нет? -- насторожился.

"Если не сейчас - больше никогда", -- глянула на него и отвернулась.

-- Так что командир сказал?

-- Ничего. Спрашивал, как здоровье, смогу в марте в Барановичи сходить или нет.

Саша лбом в ствол дерева уперся: какие Барановичи?!

Не нравилось ему настроение Лены, и состояние не нравилось. Чуял: прячет она что-то, скрывает. Замороженная будто стала и ходит, дышит, смотрит, как через силу. Лицо зажило, но шрамы остались на скуле под глазом да над губой. Навсегда останутся и, всегда напоминать будут. Как и звезды, выжженные на теле.

Поправилась? Ни черта!

Сел у корней сосны, автомат обнял: слезы сдавили, в глазах защипало:

-- Нас зажимают, Лена.

-- Знаю, -- прошептала.

-- Уходить будем, -- бросил помолчав. -- Ты сможешь?

-- Куда денусь, -- но даже в голосе силы нет.

Саша хмуро смотрел перед собой и чувствовал необъяснимую тоску, словно уходит Лена, но куда?

-- Только живи, слышишь? -- сказал тихо.

Девушке не по себе стало, она не представляла, что расставание с другом будет настолько тяжелым и неожиданным.

Села рядом, прижавшись плечом к его плечу:

-- Буду. Если ты клянешься, что тоже будешь жить. Не смотря ни на что, Санечка, будешь жить.

-- Мы словно расстаемся, -- посмотрел на нее пытливо. Девушка голову опустила, пряча взгляд: тягостно.

-- Ты мне как брат стал.

-- "Брат", -- передразнил едко и головой качнул. -- Только ты мне не сестра.

-- Ой, ли? -- толкнула плечом легонько, улыбнулась. -- Не сердись, насупился вон. Брат, ты мне Саня, самый настоящий, -- лбом в его плечо уперлась, глянула. Дроздов покосился, носом шмыгнул. Взгляд потеплел и лицо уже злым не было.

Надо же было ему тогда за Лениной подружкой ухлестывать? Дурак, ой, дурак, -- вздохнул.

-- Мы ведь после войны встретимся?

Саша замер: это к чему она?

И развернулся, в глаза заглядывая, а в них тоска, вина и прощание.

-- Значит, я прав, -- притих, холодно что-то стало. -- Куда идешь, когда? -- спросил глухо, пряча волнение, а оно наружу рвется, просачивается в голосе, взгляде.

-- Это тайна Саня. Никому не скажешь?

-- Рупор возьму и всем объявлю, -- проворчал, и головой качнул. -- Ох, Ленка... Куда тебе? Ты вон по здесь еле ползаешь. Куда опять тебя Иваныч дергает?

-- Не должен никто знать о том, понял? -- глянула сердито, отвернулась спиной к нему: ишь, внимательный какой! А сердиться не может - уходить ведь скоро, встретятся ли еще? Не до ссор и обид сейчас.

-- Странно, правда? Жизнь оказалась совсем не такой, как мы себе представляли. А у многих ее отобрали, взяли и сломали, как веточку... Я хочу, чтобы ты знал: я... я самый счастливый человек на земле. Мне было дано узнать вас.

И смолкла, невольно выступившие слезы скрывая. На душе горько и жалко всего: от своей жизни до его... Но жили правильно, ни себя ни других не пачкая! И как могли людей и Родину защищали!

Вот только ком в голе встал и не уходит, хоть чем его гони.

Саша уставился ей в спину: слышится или мерещится - она совсем прощается?

-- Ты не погибнуть ли собралась, -- чуть не схватил за плечо, к себе не развернул, но помнил, что с ней сотворили, не тронул.

Лена палочку подобрала, покрутила в руках и сломала от волнения:

-- Нет. Но это уже не от меня зависит.

-- Хочешь, к командиру пойду...

-- Нет!...Просто в отряд я уже не вернусь, -- добавила тише: и тебя не увижу.

Дроздов все-таки не выдержал, осторожно развернул ее лицом к себе:

-- Рассказывай, -- потребовал.

-- Не могу.

-- Я что, болтун?

-- Я болтушка - тебе вот выболтала.

-- Не крути, мне пытать тебя, что ли? -- и стих, увидев, как посерело ее лицо, замкнутым стало. -- Прости. Как рыба нем буду, клянусь - куда идешь?

Лена помолчала и призналась:

-- За линию фронта.

-- Еее...-- Дрозд еле сдержался, чтобы не выматериться. -- Ну, точно, сдурел Иваныч.

-- Это не обсуждается, Саша.

-- Да ты знаешь, сколько до линии фронта? -- прошипел ей в лицо.

-- Это неважно, -- осекла. Мужчину перекосило, многое бы сказал, но только губы поджал и взглядом ожег. Выругался в полголоса.

Помолчал, раздумывая, затылок потер, дурея от мысли, что Лене опять предстоит.

-- Почему ты? Почему опять ты?!... Ты же жуть какая невезучая. На меня посмотри, за два года ни единой царапины, а у тебя, что не выход, то панихида: то изобьют, то ранят, то!... -- и рукой махнул в сердцах.

-- Ничего со мной не будет.

-- Угу, -- насупился как ребенок - Лене и смешно и грешно было смотреть на него.

-- Честное комсомольское, -- чуть по голове его не погладила.

Санечка, хороший ты мой. Ты выживи, пожалуйста!

-- Да хоть октябрятское! Отмени!

-- Нет! -- теперь она разозлилась.

Дрозд понял, что что-то очень серьезное ей поручили и, застонал:

-- Ну, мать твою!...

И смолк. Так и сидели молча, друг на друга не глядя. Прощались без слов. Скажи, что и опять горечь полезет, слезами потечет, а ее без того хватает.

-- Адрес запомни, -- сказал мужчина. -- Москва...

-- Не надо, -- оборвала: тяжело. Призналась. -- Не приду.

-- Тогда на ВДНХ, каждую субботу, в шесть. Я ждать буду, попробуй не приди.

Лена улыбнулась:

-- Забавный ты. Славный. Ладно, приду.

-- После войны, -- кивнул. И она кивнула:

-- После войны. "И попробуй не приди", -- передразнила. Тепло на душе и грустно.

Зима...

Вторая зима войны. Должна же она закончиться когда-нибудь? Вот пойдут советские войска в атаку и погонят немцев до самого Берлина. Весной. Этой.

-- В Берлине будешь, напиши на стене их самой высокой: "помни!"

Саня хмыкнул: понравилась мысль.

-- Напишу. И ты.

-- И я.

Ей было жаль, что с другими она попрощаться не сможет, это было бы слишком прозрачно для предателя.

-- Саша, командир уверен, что в отряде завелся стукач. Я бесспорно болтушка, что говорю тебе, но ты остаешься, а я ухожу. Будь осторожен и попытайся вычислить этого... можешь ударить его. От меня.

-- Грозно-то как, -- усмехнулся мужчина. Информацию Лены он на ус намотал - не удивила. Нечто подобное он подозревал - уж слишком интересно ребята на засады напарывались, операции срывались.

-- Когда уходите?

-- Через сутки.

-- Значит, у нас есть еще целые сутки. Богатство, -- хмыкнул невесело.

Удивительное существо - человек. Почти два года Дроздов знал Пчелу, и вроде только понял ее и себя, а уже и расставаться, и на самое главное всего сутки отмеряно.

-- Я не говорил тебе, хотел позже, когда окрепнешь, -- оперся затылком о ствол дерева: гребанная война! Как же она остаточертела! -- Выходит, нет у нас этого "позже". Твоя сестра, Лена, погибла. Осенью, в ополчении, -- не стал тянуть.

Девушка застыла, по коже мурашки прошли. Она не ожидала этой новости, не готова была принять.

Надя? Наденька...

Как же так, как же?...

Лену качнуло, не поддержи ее Саша, упала бы, свалилась без сил на снег и умерла.

-- Поплачь, если хочешь.

"А если не могу?"

Так и лежала на его коленях застывшая, застывшим взглядом глядя в гущу леса. Холодно и пусто было.

Выходило, что у нее никого не осталось. Игорь, Надя, Коля... Всех забрала война. Даже подругу, которая так и не поняла, что война началась. Даже любимого, который так никогда и не узнает, что любим.

Она поняла, что такое быть сиротой и это было страшно.

Она действительно ощутила себя сиротой. Дядя, которого она видела один раз - не в счет как и отец, которого она вовсе видела лишь на фотографии.

Одна.

Как жить? Как смириться с жизнью, если самые дорогие тебе люди уже мертвы.

И одернула себя: у нее есть друзья, фактически братья: Сашка, Костя, Тагир, Ян, Прохор, Петя, Сашек. Сколько их!

И зажмурилась: да выживут ли?...

-- Пойду. К себе, -- поднялась с трудом и поплелась в прострации к госпиталю.

Дрозд со скорбью смотрел ей вслед и думал: почему настолько страшная судьба досталась настолько красивому во всех отношениях человеку?

А еще, говорят, Бог есть. Ложь! Если бы он был, ад бы не спустился на землю и не бушевал, собирая дань из поломанных судеб и прерванных жизней. еще целые сутки.


Лена не спала всю ночь. Не могла.

Душа плакала по погибшим, а в ночь смотрели совершенно сухие глаза.

Вышли ближе к рассвету. Тагир, Костя, Лена - Саша сопровождающим.

Шли не спеша, а девушке казалось, бегут - сердце выскакивало от напряжения.

У прогалины недалеко от дороги мужчины сняли сетку с машины, Звирулько подал Лене одежду:

-- Переодевайся. Документы в кармане.

-- Знаю.

Кинула на сиденье главную драгоценность - битком набитый планшет. Переоделась, пока мужчины курили, повернувшись к ней спинами.

Лену подивило шелковое белье, тонкие чулочки и изящные сапожки. Она уже забыла, что такое есть в природе и позволила себе потратить пару минут, полюбоваться доставшейся прелестью. Натянула с удовольствием, а вот дальше...

Женская форма пришлась в пору, но натягивать обмундирование эсэсовки было мало противно - больно. Юбка чуть пережимала рану на животе и, пришлось передохнуть и свыкнуться с болью, как и с мыслью, что в ближайшие дни она станет постоянной и неистребимой. Китель плотно обхватил грудь и стянул раны на спине. Лене показалось, она в футляр оделась. Вздохнула, выдохнула, унимая слабость и головокружение, и решительно застегнула ремень, в котором и были зашиты особо ценные документы.

Ремень еще сильнее потревожил раны, сжав их, но ничего, она перетерпит. Пилотка, перчатки, шинель. Лена застегнулась, посмотрела на себя в зеркало обзора машины - нормально. Теперь еще один ремень и не умереть от их количества, от жары и тесноты, и планшет через грудь - с ним она расстанется только за линией фронта.

Он лег ремнем через грудь, и девушка с трудом сдержала стон - чертова боль! Постояла и сгребла свою одежду, сунула в вещмешок. К мужчинам подошла:

-- Все.

Те обернулись и затоптались, странно посматривая на нее. Дрозд плечами повел, выпрямляясь, вспомнил об офицерской осанке. Тагир подтолкнул открывшего рот Константина к машине, а Лена подала сложенное Саше:

-- Вот и все, -- выдохнула. И так хотелось обнять на прощание, почувствовать что жив, рядом, как был рядом все эти трудные, жуткие месяцы, поблагодарить, поцеловать... помолиться за него.

-- Только береги себя, ты обещал.

Он смотрел на нее не отрывая взгляда, и все силился запомнить.

Отвратно было видеть Пчелу в форме оберштурмбанфюрер СС, но невозможно было не признать, что она очень шла ей. Стройная женщина с серьезным лицом аристократки, фарфоровой кожей, светлыми волосами, немного недостающими до плеч - все как полагалось "истинной арийке". Шрамы гармонировали со строгим взглядом, в котором не было ни грамма наивности, но жила жесткость и боль, и выдавала возраст много старше, чем был на самом деле. Седые пряди разбавляли русые волосы, придавая пикантность прическе. Не зная ее, встретишь и ни за что не догадаешься, что партизанка, обычная советская девушка, комсомолка семнадцати лет отроду.

Это и встревожило Сашу.

-- Своим сразу объясни, кто ты, а то форму увидят и пристрелят без сантиментов.

-- Если б еще знать наверняка, кто свои, кто не свои.

-- Узнаешь.

Они помолчали, глядя друг на друга и, Лена подошла вплотную:

-- Ты обещал, что выживешь, -- напомнила глухо. Слезы душили, но не те, что обычно просятся наружу, а те, которые никому никогда не увидеть. Так плачет душа и она плакала. Второй день остановиться не могла.

Лена смотрела на Дрозда и не могла ничего сказать.

Так бывает, в нужный момент не находится нужных слов, нападает немота и тишина внутри. А потом и сказала бы, да некому...

Но все же прошептала, как закляла:

-- Выживи, умоляю. Ради всех погибших и живых, выживи.

-- Я могу сказать тебе тоже самое, -- прошептал он, вглядываясь в ее глаза, скорбные, мудрые и бесконечно усталые. Не детские. За каких-то полтора года девочку превратили в женщину, которая прожила жизнь.

А ведь ей только восемнадцать будет...

Тагир положил мешок к ногам лейтенанта и Дрозд невольно отвел взгляд от девушки, а та отступила от него, смущено покосившись на мужчин. Теперь Эринбеков был одет в форму рядового СС, как и положено водителю с не совсем арийской внешностью. А вот Константин, высокий, светленький, в форме обер - лейтенанта, выглядел напыщенным и бравым, как должно офицеру "доблестной немецкой армии".

Саша с ехидством оглядел их и фыркнул:

-- Ну, вы и клоуны.

-- Ладно, старик, -- улыбнулся Тагир и обнял мужчину. -- Ни пуха, -- сказал серьезно.

-- Шлите фрицев к черту, там их место.

Обнялся с Звирулько, и мужчины пошли к машине, а Лену Саша осторожно взял за ладони. Покрытые перчатками руки были изящными и изнеженными, но он знал те страшные отметины войны, что скрывала лайковая кожа.

-- Береги себя, -- попросил еле сдерживаясь, чтобы не обнять, не сжать крепко в объятьях и никуда не пустить. Никогда не отпустить. -- Ты обещала выжить.

-- И ты обещал, -- горло сдавило от спазмов. -- Живи дольше всех, Саша. Хоть ты живи, Сашенька.

-- В шесть, ВДНХ, каждая суббота, Лена. Я буду ждать год, десять... Только приди, слышишь?!

У него дергалось веко, и в глазах была такая боль, что Лена готова была взвыть, но она посмела лишь ткнуться губами в его щеку и прошептала:

-- Я буду за тебя молиться, за вас всех. Вы должны выстоять. Не огорчай меня, Санечка, живи!

Постояла и пошла: пора.

-- Лена? Лена!

Она обернулась и грустно улыбнулась ему:

-- У меня никого ближе тебя больше нет...Держись лейтенант, ты можешь.

Подошла к машине и села на переднее сиденье. "Опель" вырулил на размытую февралем дорогу. А Дроздов все стоял как вкопанный и не мог принять тот факт, что Лена уезжает, что неизвестно увидятся ли они вновь, что, вернувшись на базу отряда, он ее не застанет в лагере.

А впереди у ребят очень опасный путь. Здесь немцы и свои же, партизаны, подобьют не зная, кто едет и даже фамилии не спросят. Ближе к фронту фашистские посты чаще, проверка документов придирчивее, и свои точно так же убить могут при переходе.

Сердце оборвалось и как в спину толкнули Дроздова - побежал за машиной, а что хотел?

Остановился. Стоял и смотрел на удаляющийся "Опель".

"Только выживи, умоляю! Выживи!!" -- кричала душа вслед...

-- Я люблю тебя, -- прошептал уже тишине и безлюдности.

Почему эти слова, что всегда казались ему простыми и ничего незначащими, так и не достигли ушей Лены. Почему он так и не смог ей их сказать? Ведь столько раз говорил другим, что и не вспомнить, как и всех кому говорил.

А самой нужной, самой важной в его жизни - не сказал...


## Глава 26


-- Ура!!! -- пронеслось громогласное. За спинами пехоты дали залп артиллеристы и, понеслось. На подступах к городу немцев просто смели, а на улицах забуксовали.

Засевшие на верхних этажах автоматчики и минометчики, простреливали все пространство улиц и прижали батальон. Николай выглянул из укрытия, пытаясь сообразить, как гадов выкурить, и тут же отпрянул - посекло. Стер кровь над бровью, на Синицина посмотрел:

-- Дельные мысли есть, лейтенант?

-- Подъем!! Ура!! За Родину!! -- пронеслось на улице.

-- Никак майора несет! -- крикнул из-за развалившейся стены здания солдат. Санин ползком к нему. Выглянул - Харченко под пули полезть решил. "Несло" того, в точку рядовой заметил - пригибаясь бежал, размахивая пистолетом и пытаясь поднять бойцов, а немец лупил с крыш и разбитых окон чудом не задевая майора.

-- Снайпер ж снимут...

-- Куда?!... -- выругался Санин. -- Ложись!! -- заорал.

Поздно - сняли. Харченко растянулся на камнях, но убит или ранен, не понять. По развалинам, в которых Николай с бойцами залег, шквальным огнем прошлись, только осколки кирпича в разные стороны полетели.

Санин зверея, камешки да пыль с каски стряхнул ладонью, приглядываясь к верхним этажам в доме напротив и бросил:

-- Трое бойцов - слева! Ты, ты, ты, -- ткнул в первых же попавшихся, развернувшись к спрятавшимся, вытянулся во весь рост за укрытием стены.

-- А я прямо, -- заявил лейтенант. Капитан выглянул, оценил - рискованно, но вход в подъезд прямо по курсу, метров тридцать. Если прикрыть удальца, может получиться.

-- Ладно, идет, -- скинул шинель, чтобы не мешалась. Сейчас без нее жарко будет.

-- Еще трое - к майору! Приготовились! Пошли!!

Трое бойцов ринулись в одну сторону, трое в другую, лейтенант прямо, а остальные прикрыли шквальным огнем по окнам. Минут десять и дом был очищен от фрицев, в соседнем взвод Грызова остатки фашистских гнезд добивал.

-- Вперед!! -- заорал Санин, поднимая бойцов и, выскочив на улицу, рванул по ней вверх. -- Давай, родимые, давай!!

К ночи все вповалку лежали от усталости у руин на окраине. По городу раздавались единичные выстрелы - соседний батальон зачищал дома.

Коля курил, поглядывая на свой замызганный вид: грязный, пыльный, еще и шинель посеял. Потери батальона составляли двадцать шесть убитыми и семь человек ранеными, а это очень хорошо, учитывая, что город взяли.

Ну, и хрен с ней, с шинелью!

-- Товарищ капитан, седьмой на проводе, -- подбежал Мишка. Коля юркнул за ним в развалины, где связисты уже наладили связь, взял трубку:

-- Докладывает капитан Санин - город взят...

-- Что взят, знаю. Молодцы. Потери?

-- Тридцать процентов личного состава батальона.

-- Что с Харченко?

-- Тяжело ранен, товарищ седьмой. Вынужден был взять командование на себя.

-- Вот и бери, приказ выпишу. Утром ко мне.

И обрубил связь. Суров полковник Дягилев. Коля трубку отдал, рожу о пыли и грязи оттер. Глянул на ординарца, вытаскивая из планшета бумагу и карандаш:

-- Давай к взводным и сюда их, бегом.

-- Списки, да?

-- Списки, Миш, да: убитых, раненых и к наградам. Все как всегда.

Парень улыбнулся:

-- А шинельку-то где посеяли, товарищ капитан? Эк вы, как ребенок - не углядишь, обязательно что-нибудь случится.

-- Беги, "Арина Родионовна"! -- хмыкнул Санин и уткнулся в лист, начал состовлять наградной список. Темно, развалины, ни черта не видно. Огляделся - ну и штаб, мать их!

-- Костерок хоть запалите, что ли, славяне! -- проворчал сидящим солдатам.

-- Сейчас, товарищ капитан, будет, -- заверил молодой связист.

-- И про кухню узнайте. Бойцы с утра голодные.

-- Вечно они телятся, полевые-то. Это дело такое, -- с пониманием закивал пожилой сержант.

-- Желудку на их помехи все равно. Сходи узнай, отец, где их черти носят.

-- Сделаю, товарищ капитан. Вы вот зажигалочку возьмите, трофейная, -- подал, огоньком осветив записи.

-- Спасибо, -- на камни рядом пристроил - все свет, а то пишешь наугад. Утром такую дешифровку полковник в ответ устроит, мало не покажется.

-- Да, а, -- махнул сержант рукой и трусцой по улице побежал в темноту.

А Коля вывел:

"Особо отличившиеся в боях за взятие Славянска". И из головы вылетело:

-- Число сегодня какое, кто помнит? -- крикнул в темноту.

-- Так девятнадцатое!

"19 февраля 1943 года", -- вывел капитан.


Они стояли на КПП и ждали своей очереди на проверку документов, переглядываясь исподтишка.

Все прошло более чем удачно. Первый патруль вызвал серьезное напряжение, хотелось не разговаривать, а ударить по фрицам из стволов. Дальше дело пошло уже более спокойно, но напряжение все эти дни все равно не отпускало. Шутка ли - по тылам фашистов открыто двигаться. Только и ждали засады своих и подозрения от врагов, и каждую минуту готовы были вступить в бой. Правда на блок-постах, завидев женщину, офицеры Лене больше строили глазки и пытались навязать сопровождение, чем проверяли документы, а она вымучивала в ответ кокетливые улыбки, внутренне сгорая от желания расстрелять этих "галантных кавалеров".

Она все боялась вызвать подозрение. Ведь это, очевидно, приди кому в голову подумать: а что здесь делает машина с юристом из рейхканцелярии? Не проще ли было отправить специалиста самолетом? И все - начались бы досмотры, проверки, их задержали бы.

-- Почти добрались, -- постукивая пальцами по рулевому колесу, протянул Тагир, глянул в зеркало обзора: за "Опелем" уже пристроились грузовики с пехотой, и впереди скопилась техника. На подъездах к линии фронта дороги были забиты и чем ближе к гулу канонады, тем сильнее пристальнее и придирчивее проверяют документы, тем больше контрольно -пропускных пунктов, тем сильнее охрана.

На этом КПП, зажатые со всех сторон войсковыми частями, бойцы чувствовали себя неуютно и сильно нервничали. До фронта, судя по грохоту, рукой подать, но каждый понимал - заподозрят что - не прорваться, этот будет их конечным пунктом.

-- Обидно бы было, -- протянул Костя, поглядывая в окно: слева, справа, позади, впереди - немцы. Случись что - ни единого шанса уйти.

Машина стояла, тревога росла.

Лена то и дело оглаживала полы шинели на коленях.

-- Не нервничай, -- бросил Тагир, заметив сумятицу девушки. -- Не первая проверка.

-- Фронт близко - слышишь, ухает что-то.

-- Не близко. До него еще идти и идти.

-- Пешком придется.

-- Ежику ясно.

-- Если что, можно уйти влево, -- заметил Звирулько. Слева действительно можно было уехать, обогнув грузовик и уйти на пустое пространство, в сторону леса. Конечно, на дороге они будут, как на ладони, с одного выстрела подбить можно будет - вон "пантер" с десяток двигается вниз. Разверни дуло и жахни - от "Опеля" только воспоминания останутся. Но шанс есть шанс, случись что, любую лазейку использовать придется.

-- Если получится.

-- Хреновый вариант, но другого нет.

Справа они вовсе были прижаты бортом грузовики с пехотой, позади крытые машины с автоматчиками. Куда не глянь - везде амба.

-- Вот жахнули бы сейчас по ним зенитками, из всех стволов. Представляете, сколько бы здесь этих гадов легло? -- размечтался Костя.

-- Не сыпь соль на рану, -- буркнул Тагир.

-- Смолкли, -- приказала Пчела, поправляя пилотку и готовя дежурную улыбку - к машине двигался хищного вида дежурный офицер и двое автоматчиков.

Девушка приоткрыло окошко.

-- Ваши документы, -- наклонился к ней мужчина. Судя по замороженному лицу, ему было ровно на женщину и ее улыбки. Взял протянутые книжечки, цепким взглядом обвел сидящих в салоне и начал придирчиво изучать каждый документ.

-- Выйдите, пожалуйста, -- приказал.

-- Зачем? Что-то не так господин обер-фельдфебель? -- открыв дверцу, развернулась к нему девушка. Закинула ногу на ногу, выказывая обтянутые чулочками ножки во всей красе. На офицера впечатления не произвели, бросил сухо:

-- Прошу вас выйти.

-- Хорошо. В чем дело? -- вытянулась у машины, и зубы стиснула. За те дни, что они добирались сюда, раны видимо воспалились и нестерпимо жгли, да и покушать не было ни времени, ни возможности и голод давал о себе знать выматывающей, неконтролируемой слабостью.

-- Вы двигаетесь в штаб армии "Центр"?

-- Да.

-- Повод?

-- Эта информация не подлежит разглашению, -- сухо отчеканили Лена.

Мужчина внимательно посмотрел на нее:

-- У вас интересный акцент.

-- Я из Баварии. В этом причина нашей задержки, офицер?

-- Я прошу всех выйти из машины и проследовать за мной, нужно кое-что выяснить.

Ситуация становилась опасной. Тагир приготовился нажать на газ, Костя схватить автомат.

-- В чем дело?! -- потребовала Лена ответа. -- Нас и так задерживали на каждом пункте! Вы понимаете, что срываете наше прибытие в штаб в срок?! Генерал будет очень недоволен. Боюсь, вам придется расстаться со званием и этим теплым местом, -- прищурилась холодно и презрительно, гордо вскинув подбородок. -- В котором вы развели бардак! Я обязательно доложу генералу о беспорядках на этом КПП! Там идут бои, -- указала в сторону леса и отблесков по кромке неба впереди, откуда доносился грохот. -- А вы держите войска на месте, создавая скопление. Тем задерживаете подход подкрепления нашим героям, которые умирают от пуль большевистских скотов! Подвергаете войска опасности авианалета и делаете услугу авиации противника!

-- Здесь нет штаба армии, -- протянул.

-- Тогда объясните куда ехать, а не отнимайте время!

Мужчина поджал губы, нехотя отдал молодой стерве документы и обернулся:

-- Вам нужно вернуться, за деревней свернуть направо.

-- Как вы представляете себе "вернуться" - там все запружено техникой! Это черт знает что, офицер! Я однозначно буду жаловаться генералу!

-- Вы можете проехать в обход. Влево, через лес, в обратном направлении.

-- Благодарю, -- бросила сухо. -- Мы можем следовать дальше?

-- Да.

Лена демонстративно хлопнула дверцей. "Опель" тронулся.

Костя дух перевел и убрал руку от пистолета, что спрятал за полу шинели на сиденье.

-- Мать моя женщина. Я чуть не поседел.

Лену саму колотило до тошноты, сердце выпрыгивало и голову обносило.

-- За лесом машину придется бросить, -- глухо сказал Тагир, непривычно бледный лицом.

Отъехать не успели - на горизонте появились самолеты с красными звездами.

-- Наши! -- обрадовался Костя. Лена рванула ворот кителя и глянула на Тагира:

-- Гони!

Тот и без нее понял, что сейчас будет, дал по газам. Машина юзом ушла вправо, ее подкинуло от первого взрыва, встряхнуло так, что всех кто в ней был взболтало о салон.

-- Гони!! -- проорал уже и Костя, зажав пораненный глаз.

Везде вздымалась земля, ложилась на стекла. Те треснули, полетели осколками врезаясь в сидящих. Тагиру изранило лицо и он ничего не видел сквозь заливающую кровью глаза пелену, но жал на газ, надеясь уйти. А КПП утюжили, как немец "зачищал" мессерами советские позиции в сорок первом, работала советская авиация. Лене показалось, что она вернулась туда, откуда все началось - в тот вагон, в тот поезд, следующий до Бреста. И все кричала, помогая мужчине рулить, не чувствуя как кровь стекает по щеке из раны над бровью. И поняла, что у них на хвосте висит "ястребок".

-- Гони, гони!! -- кричал Костя.

-- На хвосте, Тагир! -- проорала Лена.

-- Не отвяжется, хана! Из машины!! -- заорал он в ответ.

Какой-то миг, вспышка и в тот миг, когда Костя выпрыгивал в одну сторону, Лена в другую, машину подкинуло, разорвало огнем с грохотом и скрежетом. Девушку ударило чем-то по голове и отнесло волной в сугроб у леса. Звирулько в шею впился осколок и мужчина прожил не больше пары минуты, тщетно пытаясь зажать фонтанирующую из раны кровь, а Тагир сгорел вместе с машиной.


-- Молодцы, ребята, -- прошептал лейтенант, наблюдая как "Ястребы" разровняли скопление техники и солдат у пропускного пункта, как метко попали в машину с высокими чанами.

Утка, рядовой Уточкин, показал ему большой палец: на все сто ребята сработали!

Каретников жестом приказал троим своим бойцам сходить и проверить убитых, документы, если есть забрать. Самое время, в суматохе, что кругом творится, никто посторонних не заметит.

Разведчики скользнули на дорогу. Пара минут и Сержант Воробей со Шкипером втянули в углубление в снегу в лесу, где притаились бойцы, немку.

-- Эсэсовка, -- сплюнул бывший моряк, Костя Елабуга по прозвищу Шкипер. Пилотку женщине нахлобучил и планшет лейтенанту подал.

-- Жива, -- бросил рядовой Серегин с таким видом, словно очень хотел исправить это.

-- Остальные в хлам. Из водителя шашлык. Лейтенанту горло осколком перерезало.

-- Ну, вот и "язык", -- мельком глянув в документы, довольно бросил лейтенант. Подмигнув своим.

-- Баба, -- с презрением бросил Уточкин.

-- Какая хрен разница, Леня, -- толкнул его на снег Воробей. -- Потом разбираться будем.

-- Взяли. Уходим, -- распорядился Каретников, перебрасывая лямку планшета через плечо.

-- Подфортило, -- согласился Костя.

Бойцы подхватили "трофей" и, пригибаясь, ринулись в глубь леса. Лена только начала приходить в себя, как потеряла сознание от резкой боли в спине и в груди. Ей показалось, что все раны разом вскрылись, кожа треснула. Девушка сникла.


Она очнулась от влаги и холода. Бойцы кинули ее лицом в снег и засели, обозревая пространство вокруг - вроде тихо.

Лена застонала, попыталась подняться, слабо соображая, что произошло, происходит.

-- Смотри, зашевелилась, -- бросил кто-то.

-- Свяжи от греха.

Лене завернули руки за спину и она взвыла от дикой боли.

-- Тихо, -- зажала ей рот чья-то рука, пахнущая черти чем.

Девушка задохнулась, с ужасом глядя в покрытое щетиной, незнакомое лицо, обтянутое белым. Масхалаты она видела первый раз и подумала, что опять попала к немцам или вовсе в руки к привидениям.

Грубым.

Веревки впились в незалеченные раны вместе с лайком кожи перчаток, вскрыли хлипкую преграду струпа. Спину жгло, сорванные корочки с ран впились в них, тревожа и вскрывая, что-то потекло и, было настолько больно, что Лена обезумела. Извивалась, пытаясь вырваться не столько от жесткой хватки чужих рук, сколько от оглушающей, одуряющей боли.

-- Молкни, сука! -- пнул ее Серегин. Сапог пришелся по ране на животе. Она треснула и расползлась, кровь полилась. Лена согнулась, задохнувшись от боли, только чувствовала, как становится мокро под шинелью и, поняла, что второй раунд пыток ей не пройти.

-- Не трогай, -- отпихнул от нее Серегина лейтенант. Кивнул бойцам: посадите.

Ее перевернули и усадили лицом к группе. Лену заколотило. Смотрела на обветренные лица и все пыталась справиться с болью и дрожью, что пронизывала тело. И не могла взять в толк, что же так холодно.

Мужчина напротив изучал документы из планшета. Это стало последней каплей для Пчелы. Она рванула к нему, желая то ли отобрать, то ли убить.

И получила локтем под дых от другого мужчины. Смолкла и уткнулась в снег. Поплыла.

-- Не трогай, -- лениво повторил Каретников, не отрываясь от попавших им в руки бумаг.

-- Мож погладить? А чего мужики: симпатичная, чулочки вон. Ножки-то не мерзнут, сука? -- рывком усадил ее, втиснув в ствол сосны.

Лена лишь глухо застонала. Тело горело, сотрясалось от противной дрожи, какими-то приступами конвульсий, и все тянуло к земле. А больнее, чем было уже и быть не могло.

-- Полегче, говорю! -- разозлился лейтенант. -- Она живая нужна!

"Это вряд ли", -- подумала девушка. И порадовалась, отчетливо понимая - еще пара ударов и ей конец.

-- Пацаны засмеют - бабу притащили, -- хмыкнул "Утка".

-- Документы! -- выставил палец лейтенант. Свернул карты и сунул обратно в планшет. -- Цены им нет, -- похлопал ладонью по нему, через плечо перекинул. -- Если к ним еще и эту притащим, готовьте дырочки под звезды.

-- Фьють, -- присвистнул Утка.

-- Что-то много ныне за немецких подстилок дают, -- полусонным взглядом оглядев пленную, бросил Шкипер. -- Только все едино, лейтенант, порвут ее наши.

-- Точно, -- заверил Серегин. -- За одну ногу к одной березе привяжут, за другую к другой и порвут на хрен! И правильно! Тварь эсэсовская!

Сержант внимательно посмотрел на женщину, встретился с ее туманным взглядом темных глаз и щетину на подбородке поскреб:

-- Спору нет, мужики, бля... мы еще к начальству не притаскивали. И не факт, что притащим. Глянь, лейтенант, сморило ее совсем от ласки Серого.

-- Оклемается, -- сплюнул в сторону тот. -- Пусть спасибо скажет, что не прирезал.

Андрей Каретников оглядел своих бойцов, достал фляжку, глотнул, уставился на пленную. И поморщился: надо же падали такой симпатичной уродиться?

-- Чего, лейтенант, -- недобро уставился на него Серегин, приняв мину мужчины на свой счет. -- Она ж, сука, трепыхалась, вот и утихомирил. Кляп еще надо.

-- Не надо, молчит пока. Передохнем, пойдем - тогда.

Лена в упор смотрела, как пьет что-то мужчина и, сглатывала вязкую, соленую слюну. Жарко было, в горле давно пересохло и плавило тело от духоты, боли. Ее словно бензином облили и подожгли и не выхода, ни спасения от огня не было. Полыхало и внутри и снаружи. Дышать и то от духоты тяжело было.

-- Вы вот скажите, братья, -- приняв фляжку от командира, спросил самый молодой в группе, Уточкин. -- Почему как не симпатичная баба, так стерва и сука конченная?

-- Я о том же подумал, -- признался Андрей, хмуро глянув на девушку. Документы ее достал, прочел:

-- Магда.

-- Тьфу, -- скривился Воробей. -- Ох, и имечко, прости господи.

-- Оберштурмбанфюрер, между прочим.

-- В смысле ее штурмом, -- хохотнул Шкипер, растянулся у ног пленной на снегу, давая передышку телу. Глянул на нее с прищуром, по колену ладонью провел.

Лена дернулась, оскалившись, и вынырнула из дурмана, что разум укрывал. Почти четко увидела всех, кто рядом.

-- Дергается, вишь? -- хохотнул.

-- Не забывай кто ты, -- раздраженно бросил лейтенант.

-- Понял, понял, -- развел тот руки. -- Честь бойца Советской армии не замараю. Да ты не сердись, командир, она мне и в стельку не уперлась, мразь эта. Просто злость берет, -- лег, в небо уставился. -- Наших девчонок и каких! Крошат... А эта? Чем она лучше? Вот такие, как она, выродков фашистских и нарожали.

Каретников прекрасно понимал ненависть ребят, самого с души воротило. У большинства ни жен, ни детей. У Шкипера всю семью расстреляли в Одессе. У Воробья жена при бомбежке погибла, а где сын тот не знал. Потерялся пацан меж убитыми и живыми. Утка на невесту похоронку получил. У Сергеева вся семья была на оккупированной территории, и недавно весть получил - никого не осталось, да не просто расстреляли или от голода те умерли. В сарай согнали всю деревню фашисты и подожгли. Теперь только память от родителей, жены да двух детишек малых и осталась.

И кого не возьми - почти у всех так. Ни одной семьи целой. От рассвета до заката по всей стране: вдовы и вдовцы, сироты.

И не понять того, ни принять, ни простить. И когда знаешь и видишь в форме тварей, нелюдей женщину, от этого вовсе с ума спрыгнуть можно.

Мужик одно, но женщина на службе упырям, сама упыриха - это было выше любого понимания и рождало лютую злобу. Отторжение на уровне души и резонную мысль: зачем тащить через линию фронта, не проще здесь прикончить?

-- Мне она не больше, чем вам нравится. Но мы должны ее довести. Приказ ясен?

-- Да, ясен, ясен, -- махнул рукой, отворачиваясь Серегин. Судя по его лицу, не сдержи его командир, порвал бы немку на лоскутья прямо здесь. Сидел, только желваки на лице ходуном ходили, и взгляд жуткий, стеклянный в своей ненависти.

До Лены сквозь пелену доходили слова мужчин, но сознание плавало и она никак не могла понять, по-русски или по-немецки они говорят. Вроде бы по-русски, но утверждать она бы не взялась, потому что сами мужчины воспринимались призраками, галлюцинацией, а как понять на каком языке говорит, откуда и зачем взялась галлюцинация?

-- Тогда вперед. Нам еще километров десять топать.

Лену подняли, но что хотели, не поняла.

-- Ногами двигай! -- рявкнул мужчина с темным от гнева лицом.

Она бы и хотела идти, да не могла - шатало и мотало от слабости и жары, плавило и вниз тянуло.

Бойцам надоело ее, по сути, тащить на себе. Шкипер встряхнул девушку и в лицо бросил:

-- Не пойдешь - пристрелю. Лейтенант переведи! А то, правда, не удержусь, убью суку.

Каретников перевел, но поняла ли немка, не понял. Не нравился ему ее взгляд, вид. Квелая, какая-то, то ли полусонная, то ли помороженная, а может и контуженная.

-- Похоже, неслабо ее наши пригрели.

-- Царапина! -- отрезал Серегин, подтолкнув ее, чтобы шла резвее. И Лена шла, только куда, зачем и как - не соображала. Ноги как чужие, по вате буксовали, в вате вязли, а до разума не доходило, что это снег и грязь.

-- Нежная больно. Оно и понятно, товарищ лейтенант, "арийка" мать ит-ти! -- поддакнул Воробей.

Лена поняла лишь "лейтенант". Глянула:

-- Русский? -- прошептала.

Воробей "русс" лишь услышал, платок ей в рот сунул и толкнул:

-- Русс, русс, двигай, давай, ножками!

Впереди Утка крякнул, предупреждая о немцах. Бойцы на снег легли, поползли, Лену подтягивая. Та чувствовала как одежда водой и кровью наполняется. Сначала холод гасил жар в теле, но потом начал обжигать, раны еще сильнее раздражать.

Потом ее подняли, куда-то бежали, а она то ли бежала, то ли вязла в дурноте.

К вечеру группа остановилась на прогалине:

-- Привал. До ночи здесь ждем, -- объявил лейтенант.

Лена осела в снег. Ее к сосне прислонили, кляп вытащили, и полукругом рядом расселись.

Воробей хлеб вытащил, раздал товарищам.

Лена смотрела, как они едят и уже не чувствовала голода, ничего вообще не чувствовала. Тело словно умирало, сдаваясь холоду и он пробирался через раны внутрь, покрывал инеем равнодушия каждую клетку. Одно не давало окончательно сдаться ему и умереть, обрести, наконец, свободу от боли и уйти туда, где уже ничего бы не беспокоило - документы, долг перед командиром, долг перед погибшими, долг перед живыми.

Она не имела права подвести отряд, подвести командира, людей погибших за эти бумаги. Не могла позволить, чтобы смерть Тагира и Кости была напрасной. Вот выполнить бы последнее задание...выполнить...

-- Глянь, как смотрит, волчица прямо, Бога, душу.

Лейтенант перестал жевать, заметив взгляд темных глаз пленной: голодный, больной. Было в нем, отчего не по себе делалось.

Что-то не нравилось ему, а что понять не мог. Может молодая да симпатичная, потому несмотря ни на что росток жалости к ней у него пробивался? А может, действительно взгляд смущал?

Воробей тоже есть перестал, покосился на девушку, на ребят и, достал фляжку.

-- Пить, наверное, хочет, -- заметил смущено.

-- Давай! -- тут же озлился Серегин. -- Накормим, напоим, она нас спать уложит. Вечным сном! Ты чего Воробей, совсем с катушек съехал?! Эти гниды - звери, и отношение к ним только как к зверям может быть!

Лейтенант переглянулся с сержантом, растерянным больше своим поступком, чем отповедью товарища, и решительно достал свою фляжку, протянул Матвею:

-- Напои, -- а Серому бросил. -- Они конечно звери, но мы - нет.

Мужчина ощерился в ответ, одним ударом вогнал нож в банку тушенки с таким видом - в тело врага.

-- Не бычься, -- примирительно заметил Елабуга. -- Фрицы - сволоты, а на хрена нам как они быть? И так, сатанеем.

Воробей поднес горлышко фляжки к губам Лены, та хлебнула и...встало в горле, как свинец влили, а не воду. Разлилось по нутру огнем и скосило разум. Поплыла. Тяжко стало даже дышать.

Сержант словил ее, не дав упасть и растерянно, с долей испуга на товарищей уставился. Вроде ничего плохого не сделал, а она вон чего - труп просто:

-- Чего-то не того с ней, товарищ лейтенант, -- протянул.

-- Ну, мать вашу! -- разозлился уже Андрей, увидев, как обвисла пленная на руках сержанта. Пошел, по щеке ей легонько тронул:

-- На счет трупа мы не договаривались. Ты у меня до штаба дотопаешь, что хочешь твори.

-- Претворяется, сука, -- бросил Сергеев.

-- Не, не, звездануло ее у машины-то, а по жизни не привычная, вот и млеет, -- выдвинул свою версию Утка, продолжая рот пищей набивать.

-- Плевать! -- встряхнул женщину Андрей, за ворот приподняв. К сосне прислонил, а она все равно сползает. Смотрит на него и сползает. -- Ну, хватит! -- прикрикнул, испугавшись, что правда сейчас умрет, и останутся они без "языка" у самой линии фронта. Здесь осталось-то всего ничего! Пару часов до темноты и пару по минному полю заветной тропкой проползти. А там свои, примут.

Лена смотрела на лейтенанта, а видела сотни точно таких же лиц: молодых, но войной искалеченных, превращенных в лица стариков. И дошло - русский. По-русски говорит, и поняла что говорит, да вот сил уже совсем не было ни ответить, ни порадоваться. Горько вдруг стало от четкого осознания - пришла, конец.

Ничего уже не чувствовала: ни голода, ни холода, ни боли. Все глуше они, все дальше и все ближе беспросветная темнота, за кромкой которой улыбается ей Наденька, смеется Надя, раскачиваясь на качелях во дворе родного дома. Тагир прикуривает самокрутку и усмехается: "будем живы, сестренка". Костя подмигивает ей и обнимает друга.

Откуда они там? -- подумалось и понимание само пришло. Вспышкой озарения всплыло воспоминание - горящая машина.

"Я сейчас, сейчас", -- прошептала им. Последнее осталось перед тем как уйти следом за ушедшими, теми, кто уже никогда не будет ни смеяться, ни усмехаться, ни обнимать наяву. Как и она.

-- Мать вашу, нашатырь дайте! -- потребовал лейтенант, не на шутку испугавшись, что умрет сейчас немка, им все планы обломает, а главное унесет с собой важную информацию.

Елабуга рядом присел, с брезгливостью рассматривая квелую, словно и, правда, собравшуюся умереть, немку.

-- Аптечку говорю! -- рыкнул на него Андрей.

Тот нехотя подал и сплюнул с досады: да пусть сдохнет. Одной твари на земле меньше будет.

Лена смотрела на плавающее в серой пелене лицо лейтенанта и понимала, что выхода нет кроме как рискнуть - не дойти ей самой, не передать документы Банге, потому что дошла. Объявил организм предел, а Бог видно ровно до этого леса ей жизни и отмерил.

-- Ноль шестому, -- прохрипела, давясь словами. В ответ Серегин подавился, глаза от ярости и возмущения огромными стали. Ткнул в ее сторону рукой, а от кашля внятно выразиться не может.

Лейтенант же замер: послышалось?

Елабуга к пленной поддался:

-- Да она по-русски лопочет!

-- Точно! Ах, ты сука! -- выговорил наконец Серегин, ринулся к женщине, убить хотел, но лейтенант очнулся, откинул бойцов - Елабугу в одну сторону, Сергеева в другую:

-- Тихо!

-- Ты это, лейтенант, -- тараща в растерянности глаза на него, закивал Воробей. -- Послухай чего она, может по делу что?

-- Ноль... Ноль шестому! -- выдохнула Лена опять.

Андрей ее рывком приподнял, перехватил, чтобы ближе быть, понять что-то, услышать. А та хрипит как заведенная:

-- Ноль шестому от Пчелы... Ноль шестому...

-- Нашатырь, мать вашу! -- заорал, почувствовав, что дело нечисто, как бы не на свою напоролись... и чуть не убили!

Остальные видно тоже это сообразили, притихли. Елабуга нашатырь достал, провел открытым флакончиком перед носом девушки. Та дернулась, глаза огромными сделались и в упор на лейтенанта смотрят:

-- Документы для ноль шестого. Передай, лейтенант! Документы ноль шестому от Пчелы. Он знает. Еще, еще, лейтенант, ремень, -- залепетала торопясь, пока в себе, пока еще соображает. -- В нем документы.

Каретников хмурился, веко в тике дергалось - понять пытался, бредит она или он свихнулся - какой "ноль шестой" к ляду? Какой ремень?

-- Ты кто? -- рыкнул. "Только не говори, что своя, что разведка. Не поверю!" А сам уже уяснил, осознал - разведка, своя. И выходило что "ястребы" своих же угрохали в том леске. И они разведчицу мотыжили, поносили, словно тварь последнюю, не зная, что своя она. А чего молчала-то, чего?!!

-- Не ... неважно... Передай. Обещай... Ноль шестому от Пчелы... Ремень. Лейтенант... Внутренний... Под шинелью... В нем ... его тоже... Обещай...

Мужчину скривило от отвратительности ситуации, от глупости такой пошлой и такой жуткой.

-- Руки развяжи, -- бросил Воробью. Тот, торопясь и больше затягивая веревку, все же распутал, но Лену от его дерганий опять повело, перед глазами потемнело. Уже не говорила - одними губами шептала: ноль шестому... ремень... документы... ноль шестому...обещай...

Каретников ее на землю аккуратно опустил, ремень снял, шинель распахнул. Второй ремень расстегнул, не сообразив еще, что же мокро, а к себе повернул, кровь увидел и на коже с внутренней стороны и на своих руках. Уставился тяжело на Серегина, словно он в том виноват. Мужчина головой качнул, замкнулся лицом:

-- Я чего? Сказала бы. Она же молчала.

-- Что она сказать должна была? -- зыркнул на товарища Елабуга, зубами пакет с салфетками порвал.

-- Сказала бы кто она.

-- Кому?! -- рыкнул лейтенант. -- Тебе? А ты кто? У тебя на лбу корочки рядового советской армии?! Или может у меня?!

-- Лопух ты, Федя, -- бросил ему Шкипер. Китель женщине расстегнул. -- Ничего, красивая, прорвемся. Перевяжем, а в госпитале тебя залатают.

И смолк.

Утка над ухом матерился протяжно от увиденного - бельишко тонкое к ранам прилипло, в крови все, а раны - звезды на грудине да на животе.

-- Мать честная, -- потянул Воробей. -- Это ж что с девкой творили, гады.

Андрей слышал о зверствах немцев, видел немало, но такого не доводилось. И тошно стало, себя стыдно. Отобрал у Шкипера салфетки, на раны наложил. А тот у края перчатки кровь заметил, стянул ее, рукав отодвинул и на товарищей тяжело уставился, выказывая пробитую ладонь, глубокие кровавые борозды вокруг запястья.

В душе только маты от увиденного стояли.

Утка молча порвал свой пакет, подал с насупленным видом Каретникову.

Лена ничего не чувствовала. Где-то глухо и далеко, кто-то что-то делал с ней, а что, кто?...


Очнулась от боли и увидела знакомое лицо лейтенанта.

-- Ноль шестому, -- просипела опять. Мужчина палец к губам приложил: тихо. И Лена сообразила, что темно, что слишком близко мужчина к ней - значит что-то не так. Вспыхнуло где-то близко, в небе словно лампочку включили.

-- Немного осталось, терпи, -- попросил тихо, ласково. И пополз, ее с Елабугой подтаскивая по тонкой тропке меж минами.

Уже почти на своей территории кто-то "умный" очередь дал над их головами.

-- Свои! -- рыкнул Воробей приглушенно.

Со стороны немцев выстрелы в ответ раздались. Разведчики в землю вжались. Минут пять - тихо стало.

-- Разведка, вы, что ли там? -- приглушенным шепотом спросили из окопа.

-- Нет, Гитлер к тебе с пряниками пожаловал! -- выругался Серегин.

Лена слушала эту перепалку и смотрела в темное небо. Звездочки подмигивали ей и было так спокойно, словно она возвратилась в безмятежное детство, в те дни, когда еще только собиралась ехать в Брест...

Серегин скатился по насыпи в окоп, принял девушку.

-- О, бабу притащили! -- хохотнул солдат, увидев трофей разведчиков. И не понял, чего на него все дружно рыкнули:

-- Молкни!

Каретников поднял девушку на руки. Немного и она уже лежала в блиндаже капитана, а тот все щурил глаз, пытаясь что-то уяснить из доклада Каретников.

-- И где я тебе ноль шестого возьму?

-- Не знаю. Но документы нужно отдать ему.

Капитан ремень в руке взвесил:

-- Эти?

-- И эти!

-- А бабу?

-- В госпиталь ее надо.

-- Немку?

-- Своя она, говорю же!

-- Эсэсовка, -- кивнул Попов, тяжело глядя на лейтенанта: в своем ты уме? И на политрука покосился: Вась, ты что понял?

-- Не немка! -- разозлился уже Елабуга. Перестал у порога топтаться - в пару шагов возле девушки оказался, шинель распахнул, следом китель и выказал раны.

Аргумент был неожиданным и веским. Перепалка смолкла. Политрук фуражку на затылок сдвинул, лицом вытянулся. Капитан головой качнул и кулаком по столу грохнул, заорал:

-- Что стоите?! Сестру зовите! Марина - связь! Ноль шестого вызывай, кто бы он там не был!!

Мужчины помогли прибежавшей медсестре раздеть раненую и добавили себе впечатлений. То, что они увидели, выходило за все рамки и представления. Сестра же, молоденькая, из только прибывших, необстрелянных, суетилась и тряслась, не зная, как перевязывать, и все грозила в обморок упасть. В итоге ее в угол, как табурет задвинули и нашатырь под нос сунули, а сами обработкой ран занялись. Молча. Говорить ни о чем не хотелось. Слов не было даже из неприличных.

Андрей все смотрел на девушку, на лицо с неестественно белой, прозрачной какой-то кожей, на раны на руках, на груди и на саму грудь. И понимал одно - а ведь она совсем молодая, наверное, возраста Марины, монотонно бубнящей в трубку "ноль шестой"...

Только к полуночи выяснилось, что ноль шестой имеет отношение к штабу партизанского движения. Буквально через час пришла машина из штаба армии за документами и раненой.

Девушку повезли в госпиталь, а лейтенант со своими бойцами еще долго топтались у штаба и молча курили.

Этот, в общем-то, рядовой эпизод для войны, потряс всех, хотя казалось бы чего только уже не видели, не узнали. Даже в глазах Сергеева разъедающая душу ненависть сменила задумчивость и тоска. Он искоса посматривал на товарищей и явно не понимал, что же это было, как такое вообще может быть.

-- Вот ведь как, -- протянул Воробей. -- Это ж какие она муки приняла...

-- Заткнись! -- в унисон оборвали его Утка, Елабуга и Каретников. И мужчина смолк, понимая, что ребята желают одного - забыть все что случилось.

Но знал и другое - не получится у них.

-- Эх, братцы, это что же немец творит, -- протянул Серегин.

Лейтенант молча поправил лямку автомата на плече и решительно зашагал к своему блиндажу. За ним потянулись бойцы.


Андрей честно пытался забыть, не думать - до того ли. Но израненная, прошедшая пытки девушка, все стояла перед глазами. И ела совесть, что по-гадски они так с ней обошлись. И он не выдержал, решил в госпиталь к ней наведаться. Бойцы, узнав о том, тут же потянулись к лейтенанту, кидая ему в вещмешок, кто яблоко, кто пайковый сахарок. И молчали.

Каретников затянул гостинцы в вещмешке, оглядев своих солдат и, понял, что ни один как он не смог забыть ту, что называла себя Пчелой.

-- К вечеру буду, -- бросил и вышел, услышав гудок - знакомый водитель, что как раз в сторону госпиталя шел, знак подал - жду.

К вечеру он действительно вернулся. Кинул мешок на стол и бросил:

-- Разбирайте.

-- Не понял, -- прищурившись от попавшего в глаз табачного дыма, спросил Шкипер.

-- Нет ее. Перевели. Отправили поездом в другой госпиталь, -- отрезал лейтенант. -- Закрыли тему.

-- Закрыли, -- вздохнул Утка.

-- Жаль только ни имени, ни фамилии...

-- Закрыли тему! -- повторил громче разозлившийся Каретников. А что злился?

Потом только понял - на себя, за то, что не узнал ни имени, ни фамилии, ни возраста, ни откуда она. И потому не сможет узнать - выжила ли.


## Глава 27


Жарко, отчего же так жарко, что все стучит и стучит, -- пыталась понять Лена, выныривая из тумана. И видела людей, но воспринимала их фантомами, и все вглядывалась с лица, пытаясь узнать. И не узнавала.


Пожилая майор военврач, устало потерла глаза: немного и эшелон прибудет на станцию.

-- Готовьте раненных к выгрузке, Анастасия Семеновна, -- сказала старшей медсестре.

И села за истории болезней. Нужно успеть рассортировать умерших и живых, проверить, дописать, расписаться. Валя помогла, молодая сестра, разложила уже на стопки.

-- Это умершие, Валентина Ивановна. Это тяжелые, -- на вторую стопку указала. Женщина села и пробежала взглядом по записи в первом листе. В графе "ФИО" значилось "Пчела".

-- Это что?

-- Это с седьмой. Женщина после пыток.

Майор вздохнула и потерла лоб:

-- Не женщина она, Валя, девочка совсем.

И подписала сбоку на истории крупными буквами: Cito! Sypsis!

-- Ее в первую очередь, Валюша, -- отдала исписанные листы. -- Может, успеют.


-- Ян Артурович, раненых привезли, -- семенила за стремительно двигающимся по коридору высоким седовласым мужчиной в белом халате Ерохина Сима, санитарочка. -- Тяжелые, страсть.

-- Операционную готовьте.

-- Так готовы, бригады в сборе, первых уже приняли. А тяжелые вас ждут, чего вы скажете.

-- Сима, я иду, -- напомнил, мешающейся под ногами пигалице. Толкнул дверь в приемник. Туда уже сносили раненых. Майор Павчук распределял кого в перевязочную, кого сразу на стол. Завидев Яна Артуровича бросил, махнув ему рукой:

-- Там трое. Сложные.

Мужчина подошел и увидел на трех каталках в ряд двух мужчин и девочку, молоденькую, молоденькую. Она горела. Повязка на голове была в цвет лица, а щеки не просто красные - алые.

Доктор взял лист и прочел: Быстро! Сепсис!

Передал историю Галине, молодому врачу, и отодвинул простынь с тела девочки, оглядел повязки, слушая женщину:

-- Имя, фамилия, отчество неизвестно. Часть неизвестна, написано - разведка. Возраст восемнадцать - двадцать лет. Поверхностное осколочное ранение левой височной области, ожог третьей степени в области груди, живота, некроз, множественные резанные раны спины, некроз, .резанные, колотые раны спины, груди, рук...Ян Артурович? -- вытянулось лицо женщины. Это как вообще?

-- В перевязочную. Срочно. Займитесь, Галина Сергеевна, я сейчас буду.

И повернулся к мужчине, что метался на каталке. Отогнул простынь, увидел распухшую ногу и понял, что придется ампутировать: вариантов нет.

-- В операционную, -- бросил.


Через десять минут он уже входил в операционную, где за перегородкой расположилась перевязочная. Девушку уже раздели, сняли бинты, а салфетки оставили. Сима руки к груди прижимала, таращась на кровавый эскиз звезд на груди и животе, проступающий сквозь марлю. Галя исподлобья смотрела на Яна.

-- Не иначе, гестапо, -- бросила глухо. Банга был согласен, потому промолчал. Завязал маску и начал пинцетом снимать салфетки, а с ними кожа сошла, оголяя изъязвленные раны, глубокие, с оплавленными краями кожи.

Худо.

Девушка заметалась, захрипела, и доктор глянул на санитарку: придержи ее.

-- Края иссечь. Перекись, стрептоцид не жалея, повязки не плотные, -- продиктовал Галине. -- Закончите, позовете.

И перешел за стол с мужчиной, для ампутации. За тремя другими столами оперировали коллеги. Булыгин, ассистент, хорошо справлялся, и Ян вернулся к больной. Осмотрел раны на руках - тоже скверно. Если удастся справиться с сепсисом, нужна будет операция для восстановления сухожилий. Рана на голове ерунда по сравнению с другими, но не так уж поверхностна.

-- Нужен рентген, -- бросил, заподозрив наличие осколка. -- С повязками - та же схема.

И опять к столу, Булыгину помогать.

Вернулся, девушку уже на живот положили.

Ян глянул на изрытую грубыми, глубокими ранами спину и уставился на Галю: жива? В обморок не собирается упасть? Нет, но взгляд растерянный, жалеющий.

Мужчина взял пинцет и скальпель: тут много работы и молодой, неопытной ее не доверишь.

-- Дима, сам справишься? -- спросил у Булыгина.

-- Да, Ян Артурович, заканчиваю.

Ян приступил к иссечению, давая распоряжения Галине:

-- Капельницы с литической смесью три раза в сутки. Глюкоза, витамины, три раза в сутки. У старшей сестры есть пенициллин.

-- Но он плохо апробирован.

-- У нас нет выхода, нужно рискнуть. Посмотри, -- кожа сходила сама, оголяя покрытые вкрапленьями гноя мышцы. -- Иди за пенициллином. Сейчас же заряжай капельницу. Прокапать за сегодня не меньше десяти флаконов.

И все спокойно, обыденно.

Галя не могла этого понять. Она не считала Бангу черствым или жестоким, наоборот, восхищалась его мягким, очень ласковым отношением к больным, восхищалась как специалистом очень высокого класса, но вот в такие минуты совсем его не понимала. Он словно не видел, что сотворили с девушкой фашисты - даже не моргнул, словно не понимал, что она и так в тяжелейшем состоянии - назначал плохо проверенный на деле препарат.

Она попыталась вразумить полковника:

-- Ян Артурович...

Но тот тяжело посмотрел на нее, обрезая все возражения:

-- Это приказ, лейтенант медицинской службы Радченко. Выполнять.

Галя пошла к старшей сестре, и услышала за спиной наставления доктора санитарке.

-- Сима, отвезешь пациентку в четырнадцатую палату.

И подумалось: не такой он черствый.

В четырнадцатой стояло всего три койки и лежали две женщины.


Лена металась в бреду. Чтобы она не вырвала иглы из вен, ей привязали руки бинтами к койке, но все равно приходилось дежурить.

Ее жаркий шепот сводил с ума соседок.

-- Дети... что вы делаете... остановитесь... уходите, уходите!... Не жгите.... Там же дети.... Дети там.... Дети.... Стреляй, стреляй, ну!... Уходи, Саша!...Коля... Дети... уводите детей.... Уводите... убьют...сожгут...Передать... лейтенант!.... Ноль шестому.... Ноль шестому!... Сожгут... бегите... быстрее, быстрее!

Светлана села, уставилась на соседку, Машу Ромашину:

-- Не могу больше. Такое чувство, что детей жгут.

-- Бредит.

В палату заглянул полковник, проверил капельницу, пульс:

-- Лейтенант Ромашина, на перевязку, -- бросил и вышел. Следом Сима просеменила, села у горячечной на табурет.

Маша, тяжело опираясь на костыль, двинулась в перевязочную, Света к Серафиме повернулась:

-- Зовут хоть ее как? -- кивнула на новенькую.

Девочка плечиками пожала.

-- А лет?

Тот же ответ. Женщина озадачилась:

-- Это как, Сима?

-- Так откуда ж я знаю, тетечка Света, -- шмыгнула носом малявка. -- В истории ни звания, ни названия. Знаю только что она разведчица и фрицы ее пытали, -- с предыханием, округлив глазенки, сообщила девочка.

Света бы посмеялась над глупой, да новенькая плоха была и такое в бреду говорила, что невольно верилось словам санитарки.


Лену колотило, выгибало. Она рвалась из пут и кричала, не осознавая, что хрипит и только. Она рвалась в бой, жала на гашетку автомата и видела, как падают фрицы. Она бежала по полю к Николаю и видела, как расцветает воронка, забирая его себе. И кричала от возмущения, кричала от отчаянья, видя, как горит амбар с людьми: стариками, детьми, женщинами. Стонала и пыталась остановить выстрел Игоря и все звала Надю.

Ей было страшно одной и она плакала.

Ей было горько бродить по сожженному полю и звать, звать хоть кого-то живого, и видеть воронки, обгоревшие лица, что пеплом вздымались в серое от дыма небо, а вместо облаков летели черные самолеты со свастикой на крыльях.


-- Третьи сутки. Улучшения нет, -- сухо сообщила Галина Яну на осмотре.

И не могло пока быть. Организм истощен, очаг инфекции огромен.

Банга смотрел на заостренное лицо, впалые синяки глазниц под глазами девушки и делал вид, что слушает пульс.

Потрескавшиеся от жара губы шептали слишком страшное для него и, врач все силился понять: кто она, этот ребенок, попавший под маховик войны. Как это случилось? Как всегда? Как попадают дети - полка? Но для этого она взрослая. Сколько ей вообще лет? Виски с сединой и на вид лет двадцать пять, а то и больше, но отчего-то он уверен - много меньше.

К детям у Яна было особое отношение. Он не просто жалел их - душой болел.

Пацанята со взрослыми взглядами вызывали у него отчаянную тоску и желание хоть что-то сделать, чтобы вернуть детям пору детства. Пусть на миг, на секунду увидеть естественную для мальчишки задорную, хитрющую улыбку, узнать о шалости, увидеть радость от кусочка сахара или оловянного солдатика, и смотреть, как они играют, а не сидят как взрослые на лавке, курят и говорят с солдатами, повидавшими и до войны, наравне.

Больно, когда калечат тело ребенка, вдвойне больнее что калечат и психику.

И уж совсем невыносимо, когда калечат девочек. Ведь именно им суждено когда-то стать матерями, подарить свету ребенка. И именно у них психика еще более ранимая и восприимчивая.

Впрочем, только ли в этом было дело?

Ян встал:

-- Продолжайте капать. Дозу увеличить, -- бросил Галине и вышел. Женщина лишь головой качнула, уверенная, что положительного эффекта не будет, а вот ухудшение уже на лицо - от девушки тень осталась.


Банга вышел на улицу, сел на скамейку зябко передернув плечами. И молча подал мальчику, сыну полка, попавшему к ним в госпиталь, оловянного солдатика.

-- Спасибо, -- заулыбался тот с восторгом.

-- Рука как? -- кивнул на правую руку в гипсе.

-- Да чего, товарищ полковник, ничтяк.

-- Хорошо, -- потрепал его по вихрам. -- Беги в отделение, холодно здесь.

-- Да я... -- замялся игрушку рассматривая.

-- Покурить? Не выйдет. Как врач предупреждаю - будешь курить, так и останешься маленьким.

Паренек поставил солдатика на скамейку и глянул на врача серьезно, по -взрослому:

-- Это неважно, важно чтобы мы фашиста погнали.

Яну ответить было нечего.

Мальчик слез с лавки и забрав подарок мужчины, вразвалочку пошел в здание.

Ян проводил его задумчивым взглядом и закурил.

У него было трое сыновей. Старший, Юрий, был врачом и работал в одном из Уральских госпиталей, средний сын, Владислав, погиб еще в марте сорок второго, младший работал в Штабе при брате Банги - Артуре. Они были взрослыми, но их игрушки пригодились маленьким. Ян раздаривал их мальчикам и все надеялся, что это превратит детей в настоящих детей.

Он сам не знал, отчего его грызет тоска по детям. Может, оттого что растил он сыновей один? Может, вина за гибель жены ела? И он пытался, уделяя максимум внимания сыновьям, как-то ее загладить?

Он вообще очень любил детей и ненавидел политику, но был вовлечен в нее, добывал сведения в Прибалтике, а семья была как прикрытие. Но в один момент он понял, что рискует неоправданно, рискует ничего не ведающей Мартой, сыновьями. Понял, когда родилась дочь.

Но было поздно - он ушел и вытащил детей, а Марта и девочка сгинули. Они заплатили за игры отца и мужа в политику. И цена была неоправданной. После он решительно отодвинулся от всех этих дел, наотрез отказавшись от деятельности шпиона. Он стал очень хорошим врачом, стал спасать жизни, хоть для своей совести компенсируя отобранные.

Но Ян не был всесильным, и это огорчало больше всего.

Девушка из четырнадцатой палаты тревожила. Улучшения не было. Как бы он не хотел ее вытащить, она по-прежнему горела и таяла. Он понимал, что, скорее всего летальный исход неизбежен, и это его уже раздражало.

Люди не должны умирать, а уж дети подавно. Неправильно, когда гибнут невинные, ничего, по сути, не увидавшее, не узнавшие в жизни. С этим нужно что-то делать, с этим необходимо бороться.

Но как?

За свою практику Ян понял одно: мало твоего желания, мало опыта и знаний. Есть кто-то неведомый, кто отвечает за вопрос жизни и смерти, и его не переиграть.


Прошли еще сутки и жар начал спадать.

Мужчина слушал сердце девушки и почувствовал ее взгляд.

Лена открыла тяжелые веки и смотрела на мужчину до странности знакомого и все же незнакомого. Довольно крупный, с сединой у висков. Внимательный, цепкий взгляд. Белый халат.

В белом? Врач?

-- Вы меня слышите?

Мягкий баритон подкупал, будил желание понять, кому принадлежит. Что-то знакомое в интонации голоса, но что?

Лена щурила глаза на мужчину. Вопросы доходили с опозданием.

-- Если вы меня слышите, закройте глаза.

-- Слышу, -- прошептала.

-- Хорошо, -- улыбнулся тепло.

Чего улыбается? -- поморщилась Лена.

-- Как вас зовут?

Меня? -- закрыла глаза.

-- Лена...

-- Как ваша фамилия?

Что он пристал? Зачем? Кто он?

А кто она?

Фамилия? Какая у нее фамилия? Как у Коли...

-- Санина... Вы кто? -- приоткрыла опять глаза. Голос тихий еле слышный, но Ян услышал.

-- Полковник медицинской службы, Ян Артурович, ваш врач. Вы серьезно ранены. Вы помните что-нибудь?

Девушка лежала и смотрела на него хмуро и недоверчиво.

-- Ян... другой...-- прошептала, засыпая.

Банга посмотрел на женщину, стоящую за его спиной.

-- Продолжайте капать, Галина Сергеевна. Дозировка прежняя.

-- Ян Артурович, что будем делать с осколками?

-- Ничего. Извлекать их сейчас убийственно. Капайте, Галина Сергеевна. Дальше посмотрим.


На следующий день Яну на стол легли документы на раненную: Санина Елена Владимировна, двадцать пятый год рождения, первого марта присвоено звание лейтенанта и Героя Советского Союза. А место службы - прочерк.

-- Вы уверены? -- уставился на особиста, привезшего документы.

-- Пчела?

-- В графе было написано "Пчела", -- согласился.

-- Значит она, -- отдал честь и вышел.

Банга проводил его растерянным взглядом и задумчиво уставился на документы: Герой Советского Союза? Эта девочка?

Галина Сергеевна в дверь заглянула:

-- Извините, Ян Артурович, можно?

-- Да, заходите. Что у вас?

-- Ян Артурович, я о Саниной поговорить - что будем делать с осколками?

-- Ничего.

Женщина непонимающе уставилась на него:

-- Их нужно удалять.

Ян долго рассматривал женщину не понимая, как она не понимает элементарного. Неопытная? Допустим.

-- Галина Сергеевна, у Саниной сепсис, тяжелейшее состояние, раневая поверхность составляет более тридцати процентов. Вы хотите ее убить на операционном столе?

-- Наоборот, хочу, чтобы она выжила. Осколки - дополнительный очаг инфекции, плюс они находятся в опасной близости с жизненно важными органами.

-- Согласен. Но сейчас извлекать их - безумие. Я категорически против операции.

-- Возможно наоборот.

-- Галина Сергеевна, позвольте мне самому решать, что и когда возможно. Изучите рентген снимок внимательней. Осколки - последствие старого ранения. Они закрыты капсулой соединительной ткани и на данный момент представляют самую минимальную опасность для организма.

Женщина помолчала и сухо спросила:

-- Я свободна?

-- Да, конечно.

Женщина вышла, а Ян опять уставился на документы.

Это какой подвиг, какими силами совершила девушка, если ей самое высокую награду дали?

Надо бы как-то торжественно вручить, -- подумал и убрал пока в стол наградной лист и звезду. А офицерские корочки в стопку других. Вряд ли они пригодятся. Девушка даже если выживет - инвалид. Будет комиссована однозначно.


## Глава 28


Санин писал письмо. Писал уже неделю и никак не мог подобрать нужные слова.

Валюша осталась одна, умерла мама - что на это сказать, какие слова подобрать?

Холодно от смертей на душе у майора было, пусто.

Боль потери? Так ее в слова не облечь. Сожаление, скорбь? Так они в глазах каждого, но выразить письмом их невозможно. Вот и вымучивал слова поддержки, а они скупыми выходили, не таким, как в уме, предложения рубленными, как приказы.

Грызов, уже капитан, сидел напротив друга, подперев кулаком щеку и, посматривал на него, пытаясь понять, что это Коля мучается, чего такое царапает на листе бумаги и морщится? Докладную, что ли, в штаб сочиняет? А Санин смял третий лист, выкинул. Расстегнул ворот гимнастерки, закурил.

-- Чего ты? -- спросил Федор.

-- Не получается.

-- Докладная?

-- Письмо.

-- Матери?

-- Сестренке. Умерла, мама-то...

Мужчины помолчали.

-- Дааа, -- протянул Грызов: а что еще скажешь?

Любые слова труха, потому что не выдумали еще слов, чтобы все что в душе точь- в -точь отображали.

-- Пусто, Федор, вот здесь пусто, -- на грудь свою показал. -- Внутри, словно поле выжженное.

Дверь в штаб хлопнула, Савельич на пороге появился:

-- Ну и чего сидим? -- улыбнулся, усы пригладив. -- Я вам таких командиров надыбал, ух, братцы! Гвардейцы! Орденоносцы!

-- И где? -- застегнул ворот Санин, вставая.

-- Давайте двигайтесь, -- открыл дверь, приглашая контингент. Вошли трое, вытянулись.

-- Товарищ майор!...

Коля рукой махнул, поморщившись и на Семеновского глянул: гвардейцы, да? Двое явно только с курсов, молодые, хоть молоко с губ утирай, а третий...

Коля уставился на него, глазам не веря, а тот вдруг щедро улыбнулся:

-- "Товарищ лейтенант", -- протянул, хитро поглядывая.

-- Вася?! Голушко!

-- Ну, -- заулыбался еще шире. Миг и обнялись:

-- Вот бродяга! Жив значит!

-- Ну, а то!

-- Знакомы, что ли? -- спросил Владимир Савельевич.

-- Друг! -- заверил Коля и к столу Васю подтолкнул. -- С тобой особый разговор будет, за стол давай. Так, а тут у нас? -- оглядел молодых.

-- Лейтенант Гаргадзе.

-- Лейтенант Иванов.

-- С курсов?

-- Да.

-- "Да", -- передразнил, губы поджав, затылок огладил: вот что с ними делать? -- Миша?! -- крикнул ординарца. И приказал, как только тот высунулся из дверей. -- Проводи лейтенантов на место дислокации их взводов.

-- Понял, -- кивнул.

Офицеры вышли, а Санин к столу двинулся. Вася смущенно улыбаясь на незнакомых офицеров посматривал и осторожно из вещь мешка на стол провиант выкладывал. Тушенка впечатления не произвела, но появившийся шмат сала в тряпице, фляжка со спиртом, пирожки в газету завернутые - да.

У Федора глаза большие сделались, с непониманием на друга уставился:

-- Он зампотылу что ли?

-- Это Вася, -- засмеялся Николай, обняв Голушко за плечи. -- В сорок первом по хозяйственности своей с голодухи нам всем помереть не дал.

-- Ай, скажите тоже, товарищ майор, -- отмахнулся лейтенант, но было видно, что доволен тем, что помнят его, заслуги какие-то приписывают.

-- Где ж ты был, чертяка?! -- легонько ткнул ему в плечо кулаком мужчина. Рад был, как брату родному. А впрочем, так, наверное, и было - породнил их тот июнь.

-- Да, -- снял фуражку, лоб оттер. -- Где только не был.

-- Ну, рассказывай.

-- А чего?

Федор кружки достал, Савельич посмотрел на пирожки и тяпнул один. Жевать принялся, на друзей поглядывать, а те в обнимку сидели, кружки со спиртом получив, в них глядели. Прошлое они вспоминали, молча погибших величая, дань памяти светлой им отдавая.

-- За ребят? -- тихо спросил Василий.

-- За ребят, -- серьезно посмотрел на него Николай.

Выпили, помолчали, и Санин усмехнулся, тепло на мужчину поглядывая:

-- Знал бы ты Василий, как я тебя рад видеть.

-- А уж я-то? Мне вон товарищ майор предложил: говорит, командир у нас героический, бригада отличная, сплошь герои. Будешь в медалях и орденах. А мне ж не награды нужны, -- к груди руки прижал, заверяя. -- Не пошел бы - я ж на Брянском, ребята там мои. Но про вас-то услышал, думаю, а не тот ли это майор Санин, что лейтенантом в сорок первом был? Не тот ли это Николай Иванович, с которым мы в котле жару фрицам давали? Вот не ошибся.

Коля улыбнулся, умиляясь. Федор сало нарезал, хлеб - подвинул на газете:

-- Значит, вместе из окружения выходили? -- спросил Семеновский.

-- Ага, -- начал жеваться Голушко.

Санин на стол руки сложил, оглядел боевых друзей и хорошо вдруг так стало, что хоть песни пой. Важно это, когда из прошлого не только мертвые, но и живее приходят. Значит не все позади гарью смерти покрыто, не все в пепел и руины превращено.

-- Может, еще кого видел? -- спросил у Васи.

-- Кого? -- пожал плечами, задумчиво дожевывая хлеб с салом.

-- "Тетю Клаву". Мы же с ним вышли. Может, тоже жив, воюет.

-- Может, -- повел плечами Голушко.

-- Что за "тетя Клава"? -- разлил по второй дозе Грызов. Политрук молча сидел, внимательно смотрел и слушал. Но не смущал и ладно.

-- Фенечкин, рядовой. Худой, одни кости, -- улыбнулся Санин и стих, нахмурился. -- А имя не помню, представляешь?

-- Ну, как же? Леня, Леонид, -- напомнил Василий.

-- Точно! -- опять заулыбался мужчина.

-- А чего "тетя Клава"? -- полюбопытствовал Семеновский.

-- Так это вот, товарища майора подруга...

-- Жена, -- тихо бросил Санин, не спуская взгляда с Савельича. Голушко смолк озадаченно: какая жена? Когда успели, если ее убило тогда? Но подумал, пожевал и, перечить не стал - непонятно, но не его ума дело.

-- Жена, -- кивнул, зыркнув смущенно на мужчин. Второй кусок сала взял.

К столу Миша подошел, прижимая сверток к животу. Высыпал на стол сахар вперемешку с сухарями:

-- Вот, -- заулыбался. -- И чаек сейчас поспеет.

-- Шустрый у тебя ординарец, майор, -- хитро улыбнулся Семеновский. -- Понятливый. Молодца.

-- Садись, Миша с нами, -- пригласил его Коля.

-- Да ну, -- замялся парень. Всего неделю как звание лейтенанта получил и все не понимал, что уже в каком-никаком, но чине. Мальчишка, что с него возьмешь. Но воюет по-взрослому, без соплей.

-- Садись, -- за рукав потянул его Федор, заставляя рядом сесть. Спирта в кружку плеснул, подвинул.

-- За солдат, за погибших друзей, -- сказал Санин. -- Мы с Василием вместе в сорок первом из окружения выбирались. Ребята с нами из разных частей. Не все вышли.

Голушко кивнул. Миша понял, с серьезным видом выпил предложенное и, ладонью занюхал. Улыбнулся смущенно.

-- Ешь, -- улыбнулся и Санин. Хорошо ему было, растаяла наледь внутри. Все бы друзья боевые здесь с ним сидели - как бы здорово -то было. Вообще бы на седьмом небе от счастья был.

-- Закончится война, пойдешь ты, Михаил, учиться.

-- Пойду, -- закивал, пирожок свистнув.

-- Учителем будешь.

-- Чего это? -- чуть не подавился парень. -- Я строителем буду.

-- Я на трактор сяду.

-- Я на завод вернусь.

-- А ты, Николай Иванович? -- спросил Семеновский. Мужчина подумал, и выходило, что иной профессии у него нет и быть не может:

-- Военный я. Для меня Родину защищать не только долг или дело чести - дело жизни получается. Не уволят - в армии останусь.

-- Правильно, -- закивал политрук. -- Военный опыт нужно будет передавать, чтобы гидра эта фашистская, еще где щупальца не выпустила.

-- Чтобы сорок первого больше не было, -- согласился Голушко.


Лена смотрела на доктора и не могла понять: призрак перед ней или настоящий человек?

Сердце учащенно билось от шалой мысли - это тревожило Яна. Тахикардия - дурной признак.

-- Как самочувствие?

Девушка молчала, только смотрела во все глаза и буквально задыхалась от чувств.

Папа? Отец!...

-- Что-то беспокоит?

-- Ты, -- выдохнула. А больше не могла: слезы и радость душили. Отец! Она не могла ошибиться: он, точно он!

Банга бровь выгнул: странное заявление. Впрочем, девушка контужена, о чем тут думать?

-- Отец, -- смогла, наконец, справиться с собой Лена, выдохнула главное, заулыбалась. "Как же долго я к тебе шла".

Ян не понимал, хмурился, чувствуя растерянность. "Отец", "батя", его иногда называли раненные, но не с такой интонацией, кивая на возраст и опыт, выказывая уважение. А девушка "тыкала" да еще явно заявляла право на родство.

-- Ты ведь Банга Ян Артурович?

-- Да, -- согласился неуверенно.

-- Отец, -- почти засмеялась девушка. И как смотрела? Во все глаза, словно обнимала, и они светились от искренней радости.

Но чему радовалась? Какой отец?

Он глянул в температурный лист: тридцать восемь и две - не такая высокая, чтобы раненная бредила. По общему состоянию идет явный прогресс в сторону улучшения. Но теперь другая проблема появилась - последствие контузии.

Лена наглядеться на него не могла и все улыбалась, улыбалась.

Странная ситуация, -- смотрел на нее Банга, и понимал - лучше уйти. Девушка придет в себя, блажь или галлюцинация закончатся.

Только не похоже на галлюцинацию, не в том она состоянии. Или бредит все еще?

-- Как ваша фамилия? -- решил проверить.

-- Санина. Елена Владимировна, двадцать пятый. Я ведь в сорок первом к тебе в Брест ехала.

Если б он знал, что там было.

Нет, не нужно ему ничего знать, да и неважно это. Главное, они встретились. Это так здорово, так замечательно! Она не одна, у нее отец есть! Он жив!

-- Папа.

-- Я не работал в Бресте в сорок первом. Я работал там в сороковом, -- сказал спокойно.

Лена потеряла улыбку. Что-то было не так и она с трудом соображала, что же?

Его лицо, глаза! Он был спокоен и отстранен - ни грамма удивления, радости даже проблеском. Отец? Ну, и отец, и что?

Девушка дрогнула, не зная, что сказать. Взгляд затравленным стал, а думать, не то что спросить - страшно.

Ян встал, двинулся на выход и, Лена озвучила мысль, которой боялась:

-- Я тебе не нужна?

Мужчина глянул на нее через плечо недоуменно и бросил:

-- Отдыхайте.

Вышел, а ей как пощечину дали. Лежала и смотрела на закрывшуюся дверь в палату, не понимая, как такое может быть? Она же к нему ехала, она же... Не нужна? "Не работал"? А к кому тогда ее Игорь послал? Кому она верила? Да ее просто тупо кинули на встречу с Артуром Банга, а не с отцом. И не нужна она никому: ни отцу, ни дяде, и брату, не была нужна.

Осознание, как отрезвление было для нее страшным и болезненным.

Лена закрутилась на постели, рванула путы из бинтов, не в силах лежать. Ей хотелось уйти, сбежать, скрыться. Глупая девчонка! Кому она верила, кого любила? Игоря... а он расстреливал людей. Да, добыл документы, но руки у него в крови и нет ему оправдания, не может она его найти! И потому Скрябиной никогда больше не будет, никогда!

Банга?

Может отец чего-то не понимает? Может, не верит ей?

"А если ты ему не нужна"? - как наяву услышала голос Нади. Ведь не поверила тогда, а сейчас вдруг четко поняла - обманули ее: пошло, жестоко, и даже не понимают того. Им плевать! Если б она не ехала тогда в Брест и Надя Вильман не поехала бы, и возможно была бы жива! И Николай и все...

Она хрипела в крике и все рвалась. Соседки, перепугавшись, закричали врача и сестру.

Но Лена не заметила, как вернулся Ян, прижал ее за плечи к постели, бросив девушке в белом халате:

-- Морфин!

Она рвалась туда, в сорок первый, в девятнадцатое, чтобы плюнуть в лицо Игоря и сказать Наде, что она права. Но как же горько, больно и обидно осознавать, что ты пешка в чужой игре! Как же можно играть людьми?! Как она могла гордиться Игорем?! Разведка?! На благо Родины? А ничего, что он убил тех, кому и служил?!

Грязь!! Какая же грязь!!

-- Тише. Санина, успокойтесь.

Голос, как шелест.

Лена уставилась в лицо Яна, и от этого взгляда его как током дернуло - пустой он, жуткий в своей пустоте.

-- Отец...

Он ее отец. А что она знает о нем, что он знает о ней? Кто он, что?

Плевать ему на родную дочь, подумаешь, явилась - не запылилась!

-- Ты видел, как горят составы? -- процедила ему в лицо, красная от жара и пота, дрожащая от ненависти и непонимания того, что творится.

Люди семьи теряют! Семьи!! А они нашлись... А ему плевать!

И рванула к нему, приподнялась. Взгляд страшный, безумный:

-- Три-четыре утра! Все спят, самый сон! А на вагоны со спящими людьми летят снаряды. Вагоны вздымаются, горят. Дети, женщины - в панике! Они не понимают, что происходит. Они слышат грохот, видят как влетают стекла из окон от взрывов. Они бегут, они пытаются выбраться из горящего состава... А сверху мессеры. Очередь и нет у бабушки внучки! Нет у матери ребенка! Нет у ребенка ни отца, ни матери!!

Истерика, -- понял Ян.

Но стоял и смотрел, не в силах пошевелиться, прервать девушку. Он видел искаженное от ярости и боли лицо и понимал, что пациентка пережила такое, что и взрослый бы с ума сошел. И не она сейчас кричала, выплевывая слова ему в лицо, словно обвиняла - боль ее кричала, горе, потери, ужасы, что довелось ей видеть.

В палате тихо было, все застыли, слушая контуженную.

-- Никого нет!! -- рухнула на подушку, задыхаясь. -- А деревни ты видел? Представь тридцать дворов. Обычные избы, обычные колхозники в них. В одном доме мать ребенка больного молоком поит, в другом в люльке качает. В третьем муж и жена обнимаются. В четвертом бабушка с внучком букварь учат... Приходят фашисты и начинают выгонять всех из домов. Прикладами бить, загоняя в амбар. Вот в чем были в том и гонят на улицу, в холод! В амбар!... Всех... И бабушку с внучком, и пару, и больного ребенка с матерью, и мать с младенцем. Всееех!!... Потом спокойно, деловито обкладывают амбар с кричащими от ужаса, ничего не понимающими людьми, соломой... И поджигают...И люди горят!! ... Пепел, как снег летит...Пепел от сожженных людей!!! И малыша, и матери, и бабушки!!!

Смолкла, побелев. Вдруг подумалось: зачем она это ему говорит?

Что он может понять?

И не вернуть, хоть закричись, ни себя, ту наивную дурочку, которой была, ни сожженных заживо, убитых, умерших от пыток, голода. Как не вернуть погибших матерей детям, детей матерям, женам мужей, мужьям жен. Ничего не изменить в прошлом, никого не спасти и не вытащить.

Только он тут причем?

Тихо стало. Ян сказать, что не знал.

Марина, закрыв ладонями лицо, ткнулась в подушку. Светлана во все глаза с ужасом смотрела на соседку и все шею терла - душило ее от услышанного. У Марины, медсестры вовсе шприц на пол упал, разбился. Звон и заставил Яна очнуться.

-- Зачем вы это рассказали? -- спросил дрогнувшим голосом.

Спокойным. Абсолютно спокойным!

-- Не знаю, -- уставилась на него с обреченностью. Горько было до одури, хоть в петлю лезь. -- Думала вы поймете, как это - терять...

Банга моргнул, постоял и, развернувшись, вышел.

А Лена долго смотрела в закрытую дверь, как прилипла взглядом. И все понять не могла, смириться с тем, что родной человек от родного отказывается. Что в эту злую годину, в это жестокое до невозможности время, люди так и не могут понять, что главное, что второстепенное - не может человек жить только ненавистью и в ненависти - в ней он может только сгореть или превратиться в зверя. А чтобы остаться человеком, нужно научиться любить и верить.


Ян сидел в своем кабинете, не зажигая свет. Он смотрел в темноту и думал: а если бы его дочь была жива, если бы ей довелось пережить то, что пережила эта девушка?

Но даже мысль об этом приводила с ужас, заставляла застывать в ступоре и ежиться.

И подумалось, что даже хорошо, что его дочь умерла маленькой и тем спаслась от кошмара действительности.


Лена была еще слишком слаба, чтобы много думать о произошедшем. Даже мысли утомляли ее и клонили в сон.

Но только обход или перевязка, она просыпалась и все ждала улыбки от отца, самой обычной, самой мимолетной, взгляда пусть вскользь, но теплого, родного. А его не было. Спокойная невозмутимость царила в глазах, жила на лице. Ровный голос, размеренная интонация. И отчужденность.

-- На поправку пошла, это же здорово! -- щебетала Сима, отвозя ее в перевязочную. Лена не слушала ее, она искала взглядом отца. Но он появлялся лишь, когда Галина снимала бинты. Мазнет взглядом по лицу девушки и начинает обрабатывать, а та молчит и смотрит на доктора.

-- Больно? -- спросил он.

-- Больно, -- и хоть бы моргнула, застонала. Яну не по себе стало, почувствовал, что спросил об одном, а ответ, словно на другой вопрос получил, намек непрозрачный.

Галя внимательно поглядывала за девушкой, готовая, если что нашатырь поднести. Представляла насколько той больно, и поражалась, что та даже не морщится.

Та морщилась и вопила, но мысленно, и боль физическая ничто была по сравнению с моральной.

Женщина заметила немигающий взгляд девушки на Бангу.

-- Что-то не так? -- склонилась.

-- Это мой отец.

Лейтенант непонимающе уставилась на полковника. Тот хмуро глянул на нее, на пациентку и бросил:

-- У меня нет дочери.

Так просто и... будто под дых ударил.

У Лены челюсти свело и глаза защипало. На что же она надеялась, дура?!

-- Нравится тебе или нет, но дочь у тебя есть.

-- Вы хотите, чтобы я вас удочерил, лейтенант? -- занимаясь обработкой ран, спросил мужчина.

Вопрос прозвучал насмешливо и отталкивающе. Хлестко, как пощечина.

И можно поставить крест на иллюзиях, но так еще хочется верить в лучшее, ведь худшего выше головы, его так много, только выгляни из перевязочной - душу криком рвет.

-- Ты мне не веришь или я тебе не нужна?

Галина силилась что-то понять, сравнивала Бангу и девушку, переводила растерянный взгляд с одного на другую. У девушки в глазах тоска и мольба, напополам с отчаяньем, у него холод равнодушия, пелена, скрывающая что угодно, но четко - не подступись.

Он закончил обработку, кинул инструменты в таз, и только тогда посмотрел на Лену, ответил:

-- Во-первых, у меня нет дочери. Это факт, к которому эмоции из серии "верю - не верю" не имеют никакого отношения. Во-вторых, я слишком стар и занят работой, чтобы кого-то усыновлять или удочерять. В-третьих, вы, по-моему, достаточно взрослая и в руководстве старших не нуждаетесь. А вот в наставлениях - точно. Это в -четвертых. В -пятых: я выше вас по званию и старше по годам, надеюсь на этой меркантильной почве я заслужил элементарное уважение хотя бы в обращении. Мы с вами, лейтенант Санина, на брудершафт не пили, детей не крестили, поэтому я бы хотел, чтобы вы перестали мне "тыкать".

Сказал, как таблицу Брадиса зачитал, и вышел.

Лена не сдержалась и вдруг дико закричала, выгнулась.

Галя испуганно зашептала ей слова успокоения, прижала к каталке, но ту било от отчаянья. Мечты, надежды - все в прах, последнее что было - уходило, заявив, что она никто и звать ее никак. Вынести это было невозможно.

Ян услышав крик, вернулся:

-- В чем дело?

-- Ей плохо!

-- Санина? В чем дело? -- наклонился над ней и шлепнул по щеке, прекращая истерику. Лена смолкла и во все глаза уставилась на него. Покрасневшее от крика лицо стало бледнеть на глазах.

-- Вы умеете держать себя в руках, лейтенант? А вести себя не как дикарка? Будьте так любезны, уважать окружающих, -- отчеканил и вышел.

Лена закрыла глаза рукой: невыносимо!...

-- Выпейте, -- поднесла ей успокоительное женщина, заставила выпить. -- У вас контузия, -- заверила.

И эта туда же? -- глянула на нее Лена.

-- У меня галлюцинации?

-- Не похоже.

-- Я ненормальна?

-- Мы все немного ненормальны и значительно контужены. Время такое, -- мягко сказала Галина.

-- Значит, я спутала родного отца с чужим дядей и веду себя отвратительно.

-- Я бы сказала - странно.

Лена закрыла глаза от слабости не в силах даже думать о произошедшем.

-- Он мой отец, я точно это знаю, -- прошептала уверенно.

Сима и Галя отвезли ее в палату и, вроде забудь, но из головы женщины не выходила навязчивая идея девушки. Она решилась поговорить с военврачем. Постучала в кабинет и, получив разрешение, прошла, села напротив Яна.

-- Вы что-то хотели, Галина Сергеевна?

-- Да... Я понимаю, что это не мое дело, но меня беспокоит...

-- Пациентка из четырнадцатой и ее психическое состояние, -- закончил за нее мужчина и женщину настолько покоробил его тон и слова, что невольно передернуло.

-- Знаете, Ян Артурович, если говорить об адекватности пациентки, то ее состояние как раз понятно, а вот ваше, абсолютно нет! -- отчеканила и покраснела от собственной смелости.

-- Поясните?

-- Ваша жестокость.

-- Может быть - разумность?

-- Нет, черствость!

-- То есть, вы хотите, что бы я шел наповоду всех фантазий всех контуженных? В седьмой палате у нас, если вы помните, Галина Сергеевна, лежит обожженный танкист, майор Панов. Вот уже неделю он просит подать снаряд. Может быть так и сделать?

Женщина смутилась, подумала и осторожно заметила:

-- У Саниной явно и естественным образом повреждена психика.

-- Простите, Галина Сергеевна, но войну естественной причиной зашкаливающему количеству калек я признать не могу, -- сказал доктор. -- Так же как пойти в бой со всеми кто в него рвется в нашем госпитале, и усыновить, удочерить каждого, кто видит во мне отца, тоже. Скорей всего девушка потеряла отца, это стало для нее потрясением, что естественно. Потеря близкого всегда губительно отзывается на нервной системе и на психике. Скорей всего она не признает факт гибели отца и усилено твердит, что он жив, выбрав на эту роль меня. Отчего меня? А вот тут мы можем продолжить гадание, могу предложить с сотню достойных версий. Но что они меняют? Представьте, что у нее погибла бы мать и вы подошли по возрасту или внешним данным с погибшей, и девушка заявила, что вы ее мама, вы бы приняли это как данность и припомнили бы вдруг, что да, есть у вас дочь. И это она!...

-- Чушь!

-- Именно, -- бросил сухо. -- Идите, Галина Сергеевна.

-- Но ведь можно как-то мягче?

-- Я и так с пациенткой более чем мягок, учитывая ее поведение.

Женщина помялась и вышла.

Ян же вернулся к рутине - заполнять формуляры на поступивших больных, готовить к выписке.


## Глава 29


Март уходил, сдаваясь апрелю.

Лена шла на поправку, но стала замкнутой. Взгляд жесткий, непримиримый отталкивал досужих болтунов. И доктора. С ним у нее с того дня, как коса на камень нашла.

Обида девушку глодала, и никак Лена с ней справиться не могла. Как видела Бангу, так колотить начинало. А тот мерил ее чуть не презрительным взглядом и хоть бы раз улыбнулся, пусть не как дочери - как человеку.

Она уже не ждала от него признания, поняла - не будет его. Но справиться с собой не могла, ведь он единственный близкий, все, что у нее осталось. И все следила за ним взглядом и понимала, загрызут они друг друга от безысходности, в угаре обид и непонимания. Уходить надо на фронт, пусть и не выздоровела еще. Там все ясно и понятно - здесь свои, там враги, бери оружие и бей. А в госпитале она терялась. И плавили ее сантименты, чувства, то не выплаканное и не высказанное, что не каждому и откроешь. А отцу не нужно. Вообще она ему не нужна. Нет ее, хоть и есть.

Он почти перестал к ней заходить, зато через Симу передал коробочку со звездой и наградной документ, как посылку отправил. Это было что пощечина - такую награду, как записку передать!

Видимо даже уважения она не заслужила.

Лена заставляла себя вставать, ходить, есть, послушно принимала процедуры, перевязки. Она настроилась на одно, что понятно и важно - на войну с фашистами, на отъезд на фронт. Войска громили немцев и все бурно радовались вокруг, уверенные, что очень скоро, ни сегодня-завтра, наступит конец войне.

В апреле раны почти затянулись и, чувствовала Лена себя не то что отлично, но для фронта очень даже хорошо. Во всяком случае, достаточно окрепшей, чтобы держать в руках оружие и бить гадов, гнать их с родной земли. И быстрей бы - и она у дела и доктору печали нет. Все на свои места встанет. Ну, был отец, есть, но далеко и вроде бы неправда, вроде и не встречались.

Так и ей, и ему лучше будет.

В середине апреля, она зашла к нему в кабинет без стука. Села за стол напротив и хмуро уставилась в лицо.

Ян вздохнул: ему было тяжело с Саниной. Что-то ело и ело его изнутри только от мысли, что она есть. И все время ждал, что она еще выкинет, чем душу разбередит.

-- Я вас слушаю, -- сказал сухо, решив не отвечать грубостью на ее наглость.

-- Я здорова. Пора на фронт, -- не менее сухо заявила она.

Ян оторвал взгляд от бумаг и удивленно уставился на девушку: она явно не в себе.

-- Об этом не может быть речи, -- отрезал.

-- Вы не имеете права держать здорового человека на госпитальной койке.

Мужчина хмуро уставился на нее: что еще скажешь?

Лена опустила голову - неуютно ей было под его не то что винящим, но давящим взглядом. Он словно изучал ее и все понять не мог, к какому виду эта бактерия относится.

А она дочь ему! Не бактерия...

-- Мне пора на фронт, -- сказала твердо, но в глаза не смотрела, край стола изучала.

Больно было - вот он, отец, рядом. Родной!... А все равно чужой. Чужие они и это не понять, ни принять, как не старайся. И все ждала, что что-то изменится, он хоть скажет, просто, спокойно "дочь". Пусть, как чужой, но скажет!

Наивная надежда. От нее тоже нужно убежать. На фронте не до глупостей будет, переживать некогда.

-- Вам пора на процедуры.

Лена зубы сжала от звука его голоса - всегда ровный и спокойный. Бангу вообще что-нибудь когда-нибудь волнует, тревожит, третирует? Он бывает в ярости? Умеет кричать, переживать?

-- Ты всегда такой замороженный? -- посмотрела ему в глаза.

-- Вы слышали о субординации, лейтенант?

-- А ты - о родстве?

И как с ней разговаривать?

Ян откинулся на спинку стула, внимательно изучая девушку.

Почему он не может послать ее к чертям, как других, которые вот так же заваливают, бывает, в его кабинет и что-то требуют, тыкают? Почему, когда он смотрит на нее у него с сердцем черти что творится и на душе словно ураган: боль, страх - сумятица.

И почему сейчас, когда она пришла в себя, поправляется, округлилась, стала слишком сильно напоминать ему Марту?

Невыносимо!

Ян хлопнул по столу ладонью: ладно, хватит.

-- Расставим точки: что тебе нужно?

-- Чтобы отправил меня на фронт.

-- Это невозможно. Во-первых, раны еще плохо затянулись, во-вторых, ты заработала инвалидность и тебе светит только тыл. Война для тебя закончилась.

У Лены мурашки по спине пробежались, лицо каменным стало, а взгляд на мужчину и в нем такая ненависть, что Яну душно стало, неуютно.

Дернул ворот кителя, прочистил горло:

-- Ты инвалид.

Вот даже как? -- у девушки зубы чуть от злости не раскрошились, так их стиснула.

-- Это ты инвалид, -- процедила.

Ну, все, проявил лояльность - получи.

Ян начал злиться.

-- Вы знаете, что бывает за оскорбление вышестоящих офицеров?

-- Штрафбат, -- выплюнула. И Банга понял ее замысел - хоть так, но на фронт.

И что ответишь?

-- А ты, полковник, знаешь, что бывает с теми, кто превышает свои полномочия в корыстных целях?

-- Это ты к чему?

-- К тому, что ты решил обеспечить своей дочери путевку в тыл.

-- Ты мне не дочь, -- отрезал, белея от ярости. Соплячка! Шантажировать решила!

Лена прищурилась неприязненно, даже чуть презрительно, в упор глядя на доктора:

-- Это ты так думаешь. А если я докажу, что ты мой отец. Другим докажу, тебе-то это не нужно. Подумаешь, мало ли девчонок бегает?

-- Не сметь! -- не сдержался мужчина.

Лена во все глаза уставилась на него: ого, а отец, оказывается, может выходить из себя, злиться, как любой нормальный человек.

-- Слушай, ты, маленькая дрянь... -- прошипел и смолк, наткнувшись на взгляд темно-синих глаз: тяжелый, жесткий, больной. Увидел шрамы над бровью, на скуле, от виска к брови. Опустил взгляд, наткнулся на похожий на светло-лиловую кляксу шрам на ее руке и, дернул ворот кителя.

С кем он ругается? Кого в чем винит? Покалеченную войной девчонку? Прошедшую грязь, кровь, смерть, пытки? Ту, что вернулась с того света, но уже никогда не вернет отобранное у нее детство и юность, не вернется в нормальную жизнь? Ругает за то, что она рвется на смерть, потому что не может жить?

-- Ты поедешь в тыл, -- отчеканил тихо.

-- Я поеду на фронт, и ты мне в этом поможешь, -- тем же тоном заявила Лена, продолжая давить на него взглядом. Впрочем, она его просто запоминала, пытаясь понять, похожи они внешностью или нет, есть ли общее? Может правда, не отец он ей?

А Яну казалось, что она давит его как жука ботинком на асфальте.

-- Я сказал, лейтенант. Вы свободны.

-- Ты подпишешь все документы.

-- Нет.

-- Да. У тебя нет выхода... отец, -- встала и пошла прочь. Ян не остановил. Ее последние слова произнесенные тихо и тем въедливо, обыденно, но как-то по -особому уверенно, еще долго звучали у него в голове.


Лена выпросила форму, договорилась с водителем и двинулась на станцию. Через час она была в Москве и шла по знакомым, но будто вовсе незнакомым улицам. Сердце колотилось где-то у горла от волнения, но она шагала и шагала. С трепетом поднялась на знакомый этаж и застыла у дверей своей квартиры.

Ей показалось, что сейчас она откроется и запахнет пирожками с яблоками и морковкой, Надя с улыбкой впустит Лену, прибежавшую с уроков. Та пройдет на кухню, и, хватая горячую выпечку, будет тараторить, рассказывая новости...

Санина сжалась от острой боли, зажмурилась, сцепив зубы: прочь! Все прочь!

Но как же страшно вернуться туда, где все так хорошо было, но уже нет и не будет!

Лена толкнула дверь, нервно поведя плечами от озноба. Она была, как всегда, открыта. У Нади не было привычки запирать дверь, как у любого на площадке. Вон слева - квартира Скворцовых. У них вредный, вредный мальчишка был, вечно за Леной гонялся, зимой как-то снегом накормил, за шиворот напихал, а она потом две недели с ангиной провалялась...

А справа Сидоровы. Бабушка у них, баба Глаша, дородная смешливая женщина, вечно во все нос сующая. Или соседи сверху... Снизу... Все как одна семья жили - какой запираться? Соня, с третьего этажа, коленку разобьет, тут же все знают. Одна соседка йод принесет, другая хоть покудахчет, но рядом постоят, советы будет давать...

А снизу тетя Клава, встретит и заговорит, так что не знаешь, как отвязаться...

Леню Фенечкина Лена как раз ее именем назвала...

К чему она это вспоминает? Тихо сейчас, словно весь дом, не то что подъезд, вымер.

Прошла в квартиру, не узнавая свой дом - фактически ничего не осталось из вещей: стены, шкаф в прихожей и спальне, и диван. И пыль, пыль...

Лена осела у голой стены, напротив портрета стоящего почему-то на полу: Надя, Игорь и она, обнимаются и смеются в объектив. Когда это было? Ей, кажется, двенадцать лет исполнилось. Да, точно, пять лет, всего пять лет назад...

Плохо стало. Лена ворот рванула и доползла до окна, распахнула его, вдыхая свежий, прохладный воздух весны.

Нет ничего уже, не вернуть. Только одно ей осталось - на фронт, мстить за всех, гнать фашистов с родной земли. И может быть тогда прошлое, то безмятежное и прекрасное, наполненное казалось бы серьезными тревогами и волнениями, вновь вернется. Не к ней - к детям. И пусть не к ее, это неважно. Важно, что дети будут в принципе, важно, что они не будут гибнуть от пуль, взрывов, огня, изуверств фашизма. Важно, что у них будут родители. И у родителей будут дети. Важно, что будет жизнь, что никогда малыши не узнают ужаса войны, и будут слышать вместо "милый мой Августин" и взрывов, "хальт", очередей, визга пуль и гула летящей с неба бомбы, криков ужаса и отчаянья - ласковые слова матери, песни родной страны и смех, веселый беззаботный смех...

Лена подошла к шкафу и начала искать сумку, про которую еще в сорок первом говорил ее дядя.

Нашла ее на антресолях в пыли, меж крыльями от своего старого велосипеда и альбомом с фотографиями. Кто его сюда засунул?...

Лена стерла пыль с бархата обложки, но открыть не решилась. Ей было душно в доме, тошно вспоминать, то, что так быстро и безвозвратно кануло. И понимать, что больше никогда не вернется, потому что не вернуть тех, кто был рядом, не поставить рядом убитых. Им только память, только она...

Она ринулась из квартиры, шатаясь и еле сдерживая рыдания. Они рвались из груди, но глаза забыли, как это - плакать. И она как вор бежала от родных, до боли знакомых мест - прочь. И понимала что трусит, что не может перебороть свою слабость - остаться, зайти к Вильман, в школу, к любимым учителям, к соседям, той же тете Глаше, тете Клаве. Она боится! Боится узнать, что кто-то из них погиб, умер! Это было бы слишком. А если нет, их разговоры, их расспросы и воспоминания, воспоминания, которые и так колом в душе, болью, по сравнению с которой пытки гестапо ерунда, превратят ее в кисель.

Она бежала от страха и боли, от прошлого, которое раздавило ее, как фашисты раздавили целое поколение, вырезав два года из их жизни, на деле состарили оставшихся в живых не меньше, чем на двадцать лет. И нет у них юности, не было. И уже не будет. Сгорела в огне войны вместе с надеждами, вместе с той легкостью, что дана молодым.

Она влетела в электричку метро и прижалась лбом к холодному стеклу дверей беззвучно плача. И все сжимала сумку, прижимала к груди альбом. Все что ей осталось в память о дорогих людях и бесценных минутах с ними. Все что осталось от прошлой жизни, от целой семьи...

Почему раньше она не понимала, как хрупок мир, в котором они живут?

Почему не задумывалась над ценностью каждой прожитой минуты, ценностью каждого взгляда, улыбки, слова родных, любимых и знакомых?

Вина напополам с бедой рвали ей сердце и, Лену мотало из стороны в сторону вместе с поездом.

Вернуться бы на нем в прошлое, на миг вернуться, чтобы сказать Наде лишний раз: "люблю". Чтобы поцеловать ее, чтобы улыбнуться проказам Вильман, чтобы увидеть их живыми еще раз!...


Вернувшись в госпиталь, она двое суток не могла ни с кем разговаривать, никого видеть. И есть не могла, и спать. Даже думать - не могла. Лежала, свернувшись на постели и, смотрела в одну точку, ничего не чувствуя кроме оглушающего, одуряющего опустошения. Душа плакала и плакала, глухо, тихо, как выкинутый в ночь и дождь из теплого дома котенок...


Николай дописывал письмо. Дотянул до последнего, месяц, вымучивая из себя строчки, откладывая. Впрочем, не до того было - фашистов гнали, и ликовали, пьяные от реальных побед. Но через шесть часов наступление и он должен успеть, оправить Валюше послание.

"Скоро буду дома. Береги себя", -- подписал и уставился исподлобья на появившегося политрука. Цвел тот, как розовый куст по весне:

-- Что?

-- ЧП у нас, -- хохотнул, на лавку приземлившись. Закурил, а улыбка с лица не сходит.

-- Не понял, -- подобрался Санин. -- Что стряслось, Владимир Савельевич?

-- Так... подрались наши павлины, понимаешь, за призовой взмах ресниц одной нашей местной королевны, -- хмыкнул. -- Пацанята. Та их развела, как цыплят, а они сцепились.

-- Это кто с кем? Кто там у нас с ресницами?

-- Да Осипова Синицина с новеньким столкнула, Гаргадзе. Горячий парень, ревности не сдержал и вломил нашему Кириллу по самое не хочу.

Санин нахмурился, изучая сияющее лицо политрука:

-- А чему вы радуетесь, Владимир Савельевич? -- спросил настороженно.

-- Жизнь, -- развел тот руками. -- Налаживается! Война к концу подходит! Страсти кипят не военные - что ни наесть, самые обычные, человеческие!

-- Хреновая дисциплина!

-- Да ладно, -- отмахнулся и головой качнул, ухмыляясь. -- Это тебе майор шпилька.

-- Миша!! -- гаркнул ординарца Санин. Того с лавки скинуло - шинель в одну сторону, ноги в другую. Заметался спросонья, очнулся, вытянулся перед Николаем:

-- Лейтенантов Синицина и Гаргадзе ко мне. Быстро!

-- Сщаз!

-- Какой "щаз"?! Так точно!

-- Точно, точно, товарищ майор, -- и вылетел, чуть лбом косяк блиндажа не снеся.

-- Распоясались, мать твою! -- проворчал в сердцах Санин. Так и знал: устроит Осипова что-нибудь, чуял по взглядам, по откровенным заигрываниям судил. Ему на нервы давила, так и не сообразив, что плевать ему, с кем она закрутит.

Немного, в блиндаж лейтенанты ввалились, друг друга отпихивая как бойцовские петухи. Вытянулись перед майором. Следом капитан протиснулся, плащ-палатку, что вместо двери навешана была, отогнул, поглядывая на командира за спинами своих "орлов".

Ну, понятно, своих Грызов всегда прикрыть готов.

Николай смотрел на расписные морды мужчин и желваками на лице играл: петухи, точно. Идиоты, малолетние! У одного "фонарь" под левым глазом навешан, у второго под правым. Красота!

-- Боевые командиры? Я вас спрашиваю, какого хрена вы мне в батальоне устраиваете?!! Под трибунал захотели?!!

-- Никак нет! -- дружно гаркнули дуэтом, вплотную друг к другу притиснувшись.

Это немного Николая утихомирило.

Пацаны, действительно, что с них возьмешь. Натравила дура, а те без ума и разума.

-- Доложите об инциденте!

-- Никакого инцидента, товарищ майор, -- вытянувшись заверил Синицин. А вроде опытнее, не первый месяц на фронте.

-- Что вы не поделили с лейтенантом Гаргадзе? Ну?!

-- Да... Столкнулись у сортира, -- уставился в потолок мужчина.

За спиной Санина приглушенный смешок послышался - Семеновского разбирало. Замполит, мать его, тоже!

-- После наступления, обоих на "губу"! -- процедил.

-- Так точно, -- заверили опять дружно.

-- Можно идти, товарищ майор? -- спросил Отар.

-- Через пять часов наступление!

-- Мы готовы, -- заверил Синицин.

Дети малые, неужели неясно, что через каких-то пять часов им не до Милочки - стервы-девочки будет?! Что и тот, и другой могут погибнуть, и плакать она по ним не будет. Играет стерва сердцами, как жонглер в цирке шарами, а эти и повелись. Полудурки.

-- Свободны! На свои позиции и не шагу от своих взводов! -- рявкнул, сатанея за пацанов. -- До наступления себя целыми сохранить не могут, боевые командиры!

Парни развернулись и вышли вместе с Грызовым. Тот нарываться не стал - после наступления правда само уляжется, а нет, так поговорит с Саниным. Мальчишки, чего уж. Но без претензий друг к другу же. Тихо, по-мужски, встретились, вопрос обсудили. Да, кулаками, ну, что ж теперь. И такое бывает.

-- Лейтенанта Осипову, ко мне! -- рыкнул Николай уже Михаилу.

Он нос почесал, поглядывая на майора - смешно было наблюдать, когда Николай Иванович сердился. Ну, прямо гроооозеен, ага! Фырр! Ха! Салаг только и пугает, а Миша пуганный - знает, что Санин человек не злой, отходчивый. Вломить, конечно, может, мама не горюй, но то по делу и строго не вынося сор из избы, то есть из родного батальона. Ну, вот сейчас, чего завелся? "Трибунал", как же. Ага. Станет он лейтенантам карьеру ломать из-за дуры связистки? Не-а! Поорет, погрозит, а ни "губы" лейтенантам не будет, ни с Осиповой ничего не сделает.

И ошибся на счет последней.

-- Лейтенант Осипова, после наступления я буду ходатайствовать о переводе вас в другую часть, -- сказал ей сходу, как отрезал.

Мила растерялась, замерла у порога, не зная, что сказать: за что немилость такая? На Санина и Семеновского таращилась. На Михаила покосилась. Тот плечами пожал: сам не ожидал, и бочком в свой закуток, чайник согреть.

Семеновский крякнул. Поерзал, на суровую физиономию Николая поглядывая и, вышел: пусть-ка сами разбираются. Пристрастие у Осиповой к Санину давнее - не ему в их разборки лезть.

Николай ухом не повел, письмо дописывал, и даже забыл, что Осипова здесь.

Глянул, взгляд ее почувствовав, лист отодвинул, закурил:

-- Вам что-то не понятно, лейтенант?

-- За что? -- чуть не плакала та.

-- За разболтанность, за подрыв дисциплины в части, за адюльтеры! -- процедил. -- Ты когда мужиков стравливала, что хотела? Чтоб я за это тебя по голове погладил?

-- Манакова вон тоже, крутит! -- всхлипнула, нервно выкрикнув.

-- Тихорецкий морды за нее не бьет!

-- Я причем?

-- Ничего объяснять не собираюсь. Сама в курсе. Все. Вещи готовь, после наступления съезжаешь.

-- Это ты от ревности, да?

Николай дымом подавился. Откашлялся, уставился на дурочку:

-- Все?

-- Но ты же знаешь, ты мне нужен, а не они!!

Санина перекосило: он же и виноват? Здорово!

Пригладил волосы на затылке, бросил:

-- Я все сказал. Свободны, лейтенант.

Осипова губы пождала, надулась, видимо решая, что сказать, и вылетела вон, плащ-палатку сорвав.

Миша поправил, головой качнув:

-- Ох, бабы. Ну, до чего народ нервный. А чего вы, товарищ майор, правда? Дура, конечно, но симпатичная. Вы бы с ней ласково, она бы с вами -срослось бы, глядишь. На войне оно не лишнее...

И осекся, встретив взгляд Николая, крякнул и чайник выставил:

-- Вскипел, -- заверил.


Он жил на войне, он жил войной и был ее частью, как солдаты слева и справа, как те, кто засел на той стороне, кого предстоит гнать с родной земли. И все равно, каждый раз перед наступлением Николай нервничал. Миг, в котором умещались все страхи и опасения, тревоги и переживания, заканчивался с первым криком "ура". Дальше не было ничего кроме цели - взять рубеж, убить врага; кроме ярости, которая питала тело и несла к цели.

Первый залп, первое "Ура!!!" и бег к вражеским окопам, как на ту сторону реки, на тот берег, который станет твоим только, когда ты на него вступишь. И не мыслей, ни сомнений - вперед по своей земле и дать сволочам, как под Сталинградом, чтоб в пух и прах их!

Батальон шел в атаку, но был встречен ожесточенным огнем и залег почти у цели, в каких-то ста метрах от немцев. Зенитки ухали, вскрывая траншеи фашистов, но с той стороны вели ответный огонь батареи противника, работали доты. А отойти нельзя, никак нельзя.

-- Ну, вперед же, родные! -- шептал Санин, глядя на бойцов в бинокль. И вот поднялся Синицин:

-- За Родину!!...

И лег.

Николай выматерился, скинул фуражку в руки Миши и, прихватив автомат, перебежками ринулся к цепи залегших бойцов. Пули свистели, но он видел только одно - высотку, которую нужно взять - все остальное не имело значения.

-- Вперед!! -- заорал, достигнув первого солдата. Выпрямился и бегом к окопам противника. -- За Родину!!

Бойцы поднялись, грянув "ура", рванули за ним.

По плечу майора чиркнуло, ожгло пулей, но и это он не заметил - он уже видел первого фрица, засевшего в окопе. Прыгнул на верзилу в каске, выбивая зубы с разворота прикладом автомата. Выстрелы, грохот разрывов. Батальон как стая чертей прыгала на врага и рвала его. Крики, мат, тарахтенье очередей, выстрелы.

Санин уже ничего не соображал, как всегда бывает, входя в раж. Он бил не щадя, выкладывался, отдавая с каждой пулей, с каждым ударом дань погибшим и давая фору живым.

Что-то ударило по голове, останавливая его. Он рухнул лицом в землю, на минуту потеряв ориентиры. Сел и замотал головой, чувствуя звон в ушах.

-- Товарищ капитан! Ранило вас! -- орал ему в лицо Мишка.

-- Ты здесь как?! -- рявкнул, рванув парня за ремень на себя. Во время - буквально в двух метрах от того места, где он стоял, разорвался снаряд. Грохнуло так, что показалось, голова взорвалась.

Санин стряхнул землю с волос, отпихнув ординарца: жив и славно, остальное потом. И вперед, на доты.

Минут тридцать и все было кончено. Они взяли высотку и погнали немцев за деревню.

Закончился еще один рядовой бой, миг войны, унесший лейтенанта Синицина и еще около сорока душ.

-- Огромные потери, огромные, -- докладывал в штаб, отпихиваясь от Светланы, что пыталась его перевязать. -- В личном и офицерском составе. Да!

-- Будет пополнение. Закрепляйтесь на новых рубежах, майор.

-- Есть!

Санин отдал трубку Осиповой и качнулся. Поплыло на минуту перед глазами.

-- Коленька, Коля, -- завыла Мила, оттащила вместе со Светой мужчину к бревенчатой стене. -- В госпиталь надо!

-- Сейчас отправим, -- перетянула ему руку сестра.

-- Нет! -- отрезал поднимаясь. Тряхнул волосами. -- Пройдет.

В санбат он больше не попадет. Точка. До конца войны каких-то пара месяцев осталась, а он их на койке проведет? Ничего подобного!

Прибежал Грызов:

-- Ну, чего?!

-- Закрепляемся! Передай ротным - окапываемся, укрепляемся.

-- У меня от ротных хрен с маслом остался! Голушко - в госпиталь! Синицин убит!...

-- Сейчас рожу!! -- рыкнул Коля.

-- Ай, -- отмахнулся, отпрянув, капитан и бегом.

Санин рожу оттер, встал, сплевывая землю, кровь, что из разбитого в пылу драки носа в рот попала. Дошел до бочки, стряхивая увивающуюся Милу, голову в воду сунул и лицо вытер. Прояснилось. Теперь можно дальше воевать.


Часть Николая шла в атаку, а Лена таранила полковника Бангу:

-- Сегодня комиссия.

-- Выйдите, лейтенант...

-- На фронт!

-- Я сказал, вон! -- рявкнул, не сдержавшись.

-- Хорошо, -- разозлилась. -- Тогда я приду на комиссию и объявлю всем, почему вы меня держите в госпитале, хотите комиссовать!

-- Это блеф!

-- Посмотрим?

Ян махнул рукой: уйди от греха. Достала!

-- Хорошо. Я пойду сейчас к Булыгину, пойду к подполковнику Кравцову! А не отпустите - сбегу! Пешком пойду, понятно?!!

Ян смотрел на нее и понимал одно - сил с ее упрямством справиться у него не хватит.

-- Погибнуть хочешь, да? -- кивнул. И задумался: а имеет ли он право решать за нее как ей жить и умирать? Что он знает? Как он сам смог бы жить, пройдя, что прошла она?

Возможно, он тоже выбрал бы смерть, а с ней покой, которого при жизни у нее уже не будет. Она калека не только физически, но и психически, а это уже не исправить.

Врач выдвинул ящик, достал документы, расписался и кинул Лене.

Та глянула на них, подняла с пола - не гордая, и молча вышла.

Вот и все. Теперь собраться и на пересылку. А там куда пошлют, без разницы.

-- Лена, машина пришла, -- заглянула в палату Сима.

Вот и все. Все, -- забилось сердце как у кролика, попавшего в силки. Взгляд упал на альбом и сумку. Кто его сохранит? Нельзя чтобы память о людях живших канула, чтобы жизнь их, как бы прожита не была, была забыта.

Взяла и пошла к Банге. Пусть он не признает ее дочерью, но кому она еще может отдать частицу четырех жизней: ее, Надину, Игоря... и мамину, той женщины, которой она никогда не видела и не знала.

Зашла без стука. Галину Сергеевна на нее уставилась, Ян недовольно поморщился:

-- Что опять, лейтенант Санина?

Лена смутилась, впервые за все дни и недели, она робела от своего поступка, от взгляда отца. Прошла и поставила на стол сумку, положила альбом.

-- Что это? -- доктор нахмурился бледнея.

-- Не знаю, -- призналась, давясь словами. -- Я не заглядывала... Страшно. Это все что осталось от трех жизней... Возможно четырех. Сохраните. Хоть это-то вам не трудно? -- усмехнулась горько, разглядывая мужчину: прощай отец.

Развернулась и вышла. Прихватила вещ мешок, что у кабинета на подоконнике оставила, прошла медленно по коридорам и бегом по лестнице вниз, как в воду с кручи - в настоящее, перечеркивая прошлое.


Ян долго рассматривал чем-то знакомую сумку, альбом с пыльной обложкой и уставился на Галину.

Женщина подвинула к себе альбом, открыла.

Фото хранили моменты радости и печали одной семьи, одной из множества множеств по всему Союзу. И было жутко смотреть на счастливые лица тех, кого уже нет, на девочку со смешными бантиками, которой скорей всего тоже не будет.

Галя закрыла альбом и тихо спросила:

-- А если б она действительно была вашей дочерью?

Ян сглотнул вязкую слюну. В горле першило - то ли слезы царапали, то ли сожаление.

-- Значит... у нее была бы такая же жизнь, как у всех. У нас у всех одна судьба и одно горе, Галина Сергеевна. Мы все, так или иначе, дети войны. Три поколения. Три! Минимум.

Женщина молча положила перед мужчиной альбом:

-- Посмотрите. Знаете, я сомневалась, думала она контуженная... Но она похожа на вас. Я не понимаю вас, Ян Артурович, неужели вам было трудно сказать этой искалеченной девочке то, что она ждала? Признать ее дочерью. Пусть не родная! Пусть на время пока здесь... От вас бы не убыло, а она бы хоть немного отогрелась. Вы же знаете, через что она прошла. Иногда мне кажется, у вас нет сердца.

-- У меня есть долг. Я не дарю иллюзий, Галина Сергеевна. Потому что когда они разбиваются, бывает больнее, чем когда их просто лишают.

-- Не буду с вами спорить, -- встала. Пошла к выходу и вдруг остановилась. -- Но точно знаю - тепло человеческое - не иллюзия и оно порой нужно сильнее, чем медицинская помощь.

И вышла. А Ян так и остался сидеть, раздумывая над ее словами и глядя на альбом и сумку. Скорбные дары, корсиканские. Уверен был, с подтекстом.

Открыл альбом, полистал и замер над одним снимком - смеющаяся девочка шлепала ножками по гальке у кромки воды. "Сочи. 30 год", -- было подписано.

Банга оттер лицо, мгновенно покрывшись холодным, липким потом - девочка была слишком сильно похожа на его жену Марту. Схватил сумку, высыпал содержимое и осел, в прострации глядя на до боли знакомые вещи погибшей жены. И не спутать их - сам дарил...

-- Неееет!! -- рванул ворот кителя и в тумане нахлынувшем, накрывшим с головой доковылял до окна, открыл створку и застонал, подставляя лицо ветру.

Он отказался от собственной дочери!

Он послал девочку на смерть!

Что за судьба отмерилась ей, считаться мертвой и при этом жить? Что за рок?!

А он, он -то как мог? Ведь чувствовал неладное!...

Господи, да есть ли ты на свете?!!


## Глава 30


На "пересылке" с ней разговаривали недолго. Оглядели, спросили, где служила. Она и доложила: партизанила, большой развед и боевой опыт.

Майор хмыкнул, переглянулся с товарищем, что-то написал в документе, хлопнул печать и подал:

-- Западный фронт. Свободны, лейтенант.

До штаба Западного фронта добиралась на попутках. Те вязли в грязи и приходилось выпрыгивать, помогать подталкивать бойцам. Но они с улыбками оттирали ее в сторону:

-- Сами, товарищ лейтенант.

Один солдатик, чуть задержался у прогалины, а когда залез в кузов, подал Лене одуванчик.

Она смотрела на него, как на чудо и улыбнулась в ответ на светлую, даже светящуюся улыбку мужчины.

-- Сержант Ерофеев, Сергей. В свой взвод возвращаюсь. А вы, простите за вопрос?

-- В штаб армии, -- покрутила одуванчик.

Машину тряхнуло, и Лена чуть не улетела за борт, не придержи ее сержант.

-- Зовут вас, как, простите?

Выходило у него легко, по-доброму и девушка представилась:

-- Лена.

-- Здорово. Вы б к нам попросились.

-- Куда?

-- Батальон Санина. Отличный мужик, майор, и батальон отличный. Полгода уже с ребятами, да вот зацепило, сестричкам привет передавал, -- заулыбался смущено. -- А вы?

-- И я передавала.

Отвернулась.

"Санина" - ожгло, мигом хорошее настроение выветрило.

Машина остановилась на повороте, Лена вылезла и пошла искать штаб, а сержант поехал дальше.


В штабе было накурено. Жужжал связист, бубня что-то в трубку. За столом чаевничал лощеный с виду лейтенант, а за дверью кто-то разговаривал, периодически покрикивая.

-- Чего? -- оглядел ее мужчина, отодвинув кружку. Лена взяла под козырек и доложила:

-- Лейтенант Санина. Направлена в распоряжение штаба Западного фронта.

-- Санина? -- хмыкнул. -- Документики-то давай.

Она подала, немного смущенная странными взглядами мужчины, не менее странным приемом. Тот придирчиво ознакомился с предписным и опять уставился:

-- Разведка? -- не верил.

-- Разведка, -- поджала губы.

-- И опыт имеется?

-- Два года в тылу врага, -- чуть преувеличила, специально чтобы хоть так по носу пацана щелкнуть. А то сидит тут, чай пьет и ее словно кобылу на ярмарке оглядывает, а сам зелень - зеленью, может на год ее и старше.

-- Обалдеть! -- хохотнул, восхитившись. -- Ну-у, жди.

Шинель на табурет скинул, в двери бочком зашел. Через минуту вышел с другим мужчиной, в возрасте и в усах.

-- Майор Семеновский, -- представился, оглядев девушку цепким, придирчивым взглядом и видно ничего зазорного не нашел. Сел на край стола, документы бегло пролистал, опять на девушку уставился. Та стояла вытянувшись, спокойно ждала:

-- И чего? Прям-таки разведка?

-- Прям! -- буркнула передразнив. Не по уставу, но мужчина вместо того, чтобы попенять, заулыбался.

-- Так ты не только востроглазая, еще и острая на язычок?

-- Санина у нее фамилия, -- подмигнул с чего-то мужчине лейтенант.

-- Ох, ты! -- книжку открыл, внимательно прочел. -- Елена Владимировна? -- удивился чему-то еще больше. Взгляд мужчины неуловимо изменился, улыбка больше не топорщила усы.

Лена заподозрила, что с Саниными да еще Еленами Владимировнами что-то особое связано, а вот хорошее или плохое, понять не могла.

-- Так точно: Елена Владимировна.

-- Санина?

-- Санина.

-- Ааа... вопрос можно?

-- Да.

-- Замужем?

-- Была.

-- А муж?

-- Погиб.

-- А в графе прочерк.

-- Вопрос можно?

-- Ну?

-- Какое отношение к моим боевым возможностям имеет мое семейное положение?

-- А как хотела? Девушка, гляжу, вы справная, внешностью выдающаяся. Проблемы быть могут.

-- Не могут, -- отрезала, понимая, о чем он. Мужчина губы пожевал, щуря на нее пытливый глаз:

-- Ладно, уговорила, красивая. Последний вопрос, для души моей, не для дела: имя, отчество погибшего мужа?

Лена вздохнула, терпение по сусекам собирая:

-- Николай Иванович, -- процедила. У майора бровь к фуражке уползла:

-- Вот ты мать честная, -- протянул, разглядывая ее как привидение. Помолчал и решительно приказал лейтенанту. -- Оформляй, Паша, этот подарок судьбы к нам. В разведроту, вместо Синицина.

-- Понял, -- кивнул тот деловито.

-- Не прощаюсь, -- серьезно посмотрел на девушку Семеновский. -- Меня Владимиром Савельевичем кличут.

-- Елена Владимировна, -- немного успокоилась Лена.

-- Да уж, запомнил, -- ухмыльнулся чему-то и головой качнул. Пошел обратно к дверям, пробубнив что-то, вроде: держись теперь, пойдет веселье.

Что к чему - Лена не поняла, да и плевать ей было, что там политрук ворчит. Впереди у нее было знакомство со своим отделением, а это тревожило. Опыта командования у нее совсем не было, и как оно там с бойцами у нее сложится, понятия не имела. Боялась не справится.

Лейтенант отдал ей документы и направил за лес:

-- Километров пять по-прямой.

-- Поняла.

-- Удачи! -- улыбнулся, и она не удержалась - не так он насмешлив и ехиден оказался.

И потопала по дороге в указанном направлении.

И невольно улыбнулась, вспомнив слова политрука "подарок судьбы". К чему непонятно, но тепло, по -семейному прямо. Значит, неплохой батальон, люди в нем нормальные.


Деревня довольно большой была, но разваленной. И где штаб искать, Лена понятия не имела. Покрутилась, вскользь глянув на солдат, что курили у крайней избы, и серьезный вид изобразила - взгляды не понравились. Робела она от них, а вроде бы не положено по чину.

Двух девушек увидела, к ним подошла:

-- Здравствуйте, мне бы штаб батальона.

Светленькая, красивая улыбчивая девушка показала рукой куда-то вверх, в сторону избы меж березками, а вторая девушка, построже и постарше, словно кол проглотила - лицом вытянулась, пятнами пошла во все глаза, глядя на Лену.

Та волосы поправила, думая, что во внешности не так что-то. И одернула себя - к черту! Она воевать прибыла, а не вальсы танцевать!

-- Спасибо, -- сказала улыбчивой, и пошла к указанному дому.


Мила, открыв рот, провожала ее взглядом.

-- Ты чего? -- пихнула ту Света. -- Она не связистка, точно говорю. Не тебе замена. Да и забыл майор твой об угрозе. Температура у него, мает, как черта от ладана. Говорила ему, в госпиталь надо!

Осипова не слышала - она на фигурку удаляющейся женщины смотрела и готова была ринуться за ней, путь преградить, лечь поперек, а к Коле не пустить.

Но может поблазнилось?

Лицо оттерла от испарины, выступившей от волнения.

-- Да что ты, Мила? Заболела? -- забеспокоилась подруга.

-- Нет, -- прохрипела та разворачиваясь: ощущение было - погибель ее встретилась. Дальше зашагала, а нет, нет, обернется. -- Похожа она на одну, которой здесь делать нечего.

-- Это на кого? -- обернулась и Света.

-- На мертвую!

-- Ну, уж. Не красавица, что говорить. Шрамы у нее видела? На лице - ужас. И на руке, прямо по середине, как клякса, -- сморщила носик. -- Кому нужна такая?

-- Будем думать, что никому, -- опять обернулась Осипова.

-- Перестань, -- отмахнулась Мятникова. -- Коля твой точно на нее не глянет, не тот фасон у мадам. Да хватит тебе, -- одернула оборачивающуюся. -- Смотришь, как на смерть свою!

"Может так и есть", -- подумалось.


На крыльце указанной избы сидел лопоухий, чубатый лейтенант Лениного возраста, и курил. Они молча уставились друг на друга.

-- Ну? -- бросил лениво.

"Гну!" -- чуть не ответила девушка.

-- Майор нужен.

-- Зачем?

"За спросом!"

-- Я к вам вместо Синицина направлена.

-- Вместо Кирилла? Тю! -- прищурил наглый глаз.

-- Факт, -- губы поджала.

-- Документы покажь.

-- Майору!

-- От ты блин! -- то ли восхитился, то ли рассердился. -- Не до тебя майору, понятно?

-- Нет.

-- Ранен он!

-- Мне ждать пока вылечится?

Парень насупился, выпрямился медленно, видимо решив произвести неизгладимое впечатление на новоприбывшую своим ростом. Но та смотрела на него исподлобья, как на клоуна, и с трудом улыбку сдерживала. Встречала она таких, в отряде полно было. Мальчишки! Надуются как мыльные пузыри, а ткни и сдулся - нормальным стал.

-- Короче так, лейтенант, -- сунул руки в карманы парень, растопырившись так, что стало ясно - в избу только через его труп можно будет попасть. -- Ножки в ручки и топаем на опушку к разведчикам. Там и дислоцируемся, и зубатим, и права качаем, и глазки строим.

-- Поняла, -- в той же интонации ответила Лена и пошла. Миша проводил его обалделым взглядом:

-- Ну, дает, разведка. О, сейчас братва рада будет - держите меня семеро. Бабу в командиры! Тьфу! Голову бы оторвать, кто услужил.


Она чувствовала себя не просто неуютно - жутко неудобно, и мечтала лишь об одном, не краснеть под взглядами солдат. Их было слишком много и, каждый ее взглядом провожал, оглядывал, как голодный.

-- Товарищ лейтенант! -- подбежал щупленький с наглым взглядом. -- А вы к кому?

-- Развед отделение.

-- Ну?! А че не к нам, красивая?! -- ощерился.

-- Отставить! -- процедила, остановившись на минуту. Разозлилась мигом. -- Кругом, шагом марш!

Мужчина вытянулся, глянув на нее с презрительным прищуром, развернулся и к своим бойцам пошел, а Лена дальше двинулась, понятия не имея когда куда-нибудь придет. В спину гогот раздался.

У нее было ощущение, что она попала в какой-то бардак, цирк, причем то ли она клоун, то ли все вокруг - неясно было.

-- Лейтенант? -- услышала, обернулась. К ней молодой мужчина подошел, отдал под козырек:

-- Лейтенант Гаргадзе, Отар.

-- Лейтенант Санина. В чем дело?

-- Ни в чем, -- улыбнулся. -- Имя можно, или секрет?

-- Лена.

-- Приятно, -- склонил голову, прижав ладони к груди. -- Кого-то ищите?

-- Развед отделение.

-- Вместо Синицина? -- сообразил мужчина. -- Пойдемте, покажу.

Перепрыгнул колею и руку подал, помогая девушке перебраться. Повел к краю рощи:

-- Вы разведчица, да?

-- Да.

-- Страшно, наверное? Тяжело женщине на войне.

-- Вам легко?

-- Мне? Нет.

-- Тогда о чем речь?

-- Ух, как строго, -- заулыбался. -- Вы всегда такая?

-- Какая?

-- Сердитая.

-- Нормальная.

-- К нам откуда? Или тайна?

-- Из госпиталя.

Мужчина серьезно посмотрел на нее:

-- Очень плохо.

-- Почему?

-- Женщин не должны ранить, женщин не должны убивать - женщин должны любить, на руках носить, цветы дарить.

-- Как -нибудь после войны.

-- Ээ! Война-войной, а сердце не время - человека выбирает. Ваше сердце, смотрю, незанято.

-- Ошиблись. Занято. Давно и монументально.

Отар смолк. Молча довел ее до блиндажа и отвесил галантный поклон, только каблуками на манер гусара не щелкнул:

-- Если заскучаете, всегда буду рад развлечь...

-- Думаю, нас без вас развлекут. Немцы, -- отрезала и в блиндаж зашла.

Отар вздохнул:

-- Неприступная, -- констатировал. -- Но красивая.


Лена оглядела прокуренное помещение: не прибрано, неуютно, сумрачно, на пороге сапоги валяются, слева за столом сопит солдат, уткнувшись в локоть, вдоль стены тоже спят вповалку, с головой шинелями укрывшись. Храп стоит.

И хоть бы кто пошевелился!

Ввались так фриц - пара секунд, пара очередей и нет отделения.

Лена постояла, поздравляя себя с прибытием в "доблестную" часть и с первым знакомством с подчиненными. И не сдержалась - бухнула ногой по пустому ведру справа у дверей. То загрохотало по полу.

-- Чего? Ну? -- подкинуло солдата за столом. Пара мужчин из под шинелей носы высунули, на девушку уставившись.

-- Ну, чего тебе? -- пробасил один.

-- Слушай, уйди, а?!

-- Не "ну" и не "а"! Подъем! Всем привести себя в порядок и построиться! Две минуты! Время пошло! -- выпалила и вышла.

Злость брала: регулярные войска, а разгильдяйство какого в отряде партизан не было. А там, между прочим, гражданских половина. Что и говорить, Георгий Иванович был отличным командиром, примером для Лены. И на посту партизаны не спали! И без постов тоже!

Не хорошо, конечно, с криков начинать, но Лена уже кое-что поняла - не будет строгой, на шею ей все кому не лень сядут, и будет разгильдяйство продолжаться, цвести и плодоносить. Не добьется дисциплины - не сохранит вверенный ей состав, и будет на ее душе грех за чужие жизни, а ей этого греха уже хватает - на век вперед.

Из блиндажа выползали заспанные солдаты, лениво, нехотя. Один вовсе потянулся и, встретившись с тяжелым взглядом синих глаз, подавился, откашлялся и руки в брюки сунул:

-- Ну?

Видимо офицерская форма на женщине снимала правила субординации и все могли "нукать", "тыкать", относиться не как к командиру, а как прибежавшей на танцульки барышне.

-- Построились! Понукать в конюшне будете!

-- О! О-о-о! -- покрутил головой кудрявый, вспрыгнул за остальными на насыпь окопа и чуть не степ выдал ногами.

Лена оглядела отделение и вздохнула: вид, как у банды батьки Махно.

-- Привести себя в порядок, застегнуться! -- скомандовала, приготовившись к первому бескровному бою на линии фронта.

-- Деточка, а ты не попуталась? -- качнулся к ней здоровяк с обветренным лицом и черными глазами.

-- Отставить! -- осекла его взглядом. -- Я ваш новый командир. Лейтенант Санина. Прошу отставить разговоры и выполнять!

Мужчины переглянулись.

-- Еееп...

-- Охренели, что ли?! -- возмутился кудрявый.

-- Замолчали и привели себя в порядок! -- закипела Лена.

-- Крындец, братва, -- бросил кто-то.

Мужчины нехотя поправили гимнастерки, застегнули воротнички, выпрямились, и смотрят с ленцой и неприязнью: чего еще скажешь?

-- Повторяю: я ваш новый командир, лейтенант Санина. Прошу представится вас.

-- Сержант Замятин, -- кивнул пожилой, самый спокойный.

-- Рядовой Васнецов, Григорий Александрович, -- с нажимом пробасил здоровяк. Оттопырил в презрении губу.

За спинами Лены солдаты начали собираться, хохоточки послышались.

Лене неприятно было, да и бойцам тоже.

-- Чаров. Рядовой, -- искоса поглядывая на веселившихся, представился голубоглазый, с ярким как у ребенка румянцем на щеках. И втихую кулак веселившимся показал. Лена сделала вид, что не заметила.

-- Рядовой Хворостин, Пал Палыч. Люблю когда с уважением, -- бросил кудрявый.

-- Рядовой Суслов, -- представился невысокий, щуплый парень.

-- Рядовой Палий.

-- Рядовой Ишкамбреков. Можно Абрек, -- улыбнулся смущенно, глаза веселые, смеются.

-- Кузнецов, -- буркнул последний, молодой, комплекцией не меньше Васнецова.

-- Замечательно. Теперь слушай приказ: в блиндаже прибрать, выставить дежурного, смена каждые три часа.

Мужчины переглянулись опять, Чарова и Васнецова перекосило.

-- Вопрос можно? -- качнулся к ней Суслов, чем-то похожий на суслика.

-- Вопросы, -- уточнил Кузнецов.

-- Задавайте.

-- Как вас зовут?

-- Елена Владимировна.

-- Вы к нам надолго?

-- До победы.

-- Ну, мать моя женщина, роди меня обратно! -- высказался Васнецов и в небо уставился. Чаров исподтишка солдатам за спиной Лены кулак опять показал и мину устрашающую состряпал.

-- Еще вопросы?

-- Замужем? -- игриво повел плечами Абрек.

-- Еще вопросы?

-- Так задали.

-- Не из моей биографии.

-- Кто вас к нам послал?

-- Война, -- отрезала. -- Мой приказ ясен? Выполнять.

Мужчины разошлись, начали сновать туда-сюда с ведрами, недовольно поглядывая на Лену. А та сидела у блиндажа и терпеливо ждала, делая вид, что не видит и не слышит, как гогочут солдаты у берез, подтрунивая над Чаровым и Сусловым, не слышит ворчания своих подчиненных, недовольного даже злого и пренебрежительного.

-- Товарищ лейтенант, мы вам там отгородили плащ палатками, вы проходите, устраивайтесь, -- услужливо сообщил ей сержант.

-- Спасибо, -- кивнула Лена.

Она действительно сильно устала и буквально с ног валилась. Раны, будь они неладны, ныли. И очень хотелось спать и есть - даже не знала, чего больше.

-- Товарищ сержант, как вас зовут?

-- А? Андрей Васильевич.

-- Андрей Васильевич, как бы еще умыться да чайку попить?

-- А? Сделаем, товарищ лейтенант.

-- Спасибо еще раз, -- прошла в блиндаж.

Слева, правда, повесили плащ-палатки, организовав занавеску. За ней ничего не было, закуток пустой.

Лена кинула вещ мешок на пол и села у стены, вытянув ноги, закрыла глаза.

Пять минут покоя, всего пять, -- заверила себя.


## Глава 31


Ян осунулся за эти несколько дней. Мысль, что он отказался от собственной дочери, не давала ему покоя и ела, ела, как ржавчина металл. Он пытался найти Лену, однако понимал, что с его стороны все движения бессмысленны. Но был один человек, который наверняка мог ему помочь.

Но ни дозвониться, ни застать брата дома Банга не мог.


Колю лихорадило. Паршивое состояние основательно расплющило его, вынуждая лежать под шинелью обливаясь потом. Миша то отварчики какие-то в него вливал, то таблетки впихивал, что Света принесла, то пищу усиленно скармливал.

-- Есть надо, быстрее поправитесь, товарищ майор. И вообще, в госпиталь вам надо.

-- Отвали! -- скрипел зубами мужчина.

-- Тогда ешьте и спите!

-- Отвали! -- Николая заколотило мелкой противной дрожью. Он укутался шинелью и то ли заснул, то ли в дурман провалился.


-- Товарищ лейтенант, чаек поспел! -- сообщили за занавеской.

Лена дернулась, очнувшись, лицо потерла, сон гоня.

-- Спасибо, -- поблагодарила сержанта и за стол села, куда он кружку поставил. Тоже примечательно - за столом никого и ничего. Все демонстративно на полу сидели и грызли сушки, доставая из холщевого мешка. Рядом с Чаровым горкой сахар на тряпице лежал.

А на столе сиротливая кружка с кипятком.

Обидно, противно, но ладно. И это переживет.

Но вот сахар...

Лена, как не хотела строгой и неприступной быть, уставилась на него с не меньшим удивлением, чем на тот одуванчик, который ей сержант подарил. Сахар она два года не видела, и казался он ей, чем-то нереальным и заманчивым, как туфельки на каблучке или губная помада.

Мужчины брали и ели его, взглядами девушке давая понять - не для тебя. У Лены в желудке заурчало. Уткнулась в пустой кипяток в кружке, обняла ее руками: ерунда, выдержит.

Васнецов даже усмехнулся, братве подмигнул: получила девчонка! Не будет впредь командиршу изображать!

Ага. Выживем, пусть в другое отделение двигает! -- поддержал его Чаров.

Во-во, -- подмигнул Хворостин.

-- Разрешите спросить, товарищ лейтенант, вы опыт-то боевой имеете? -- с поддевкой поинтересовался Суслов.

-- Два года.

-- Это ж с какого года вы служите? -- ехидно прищурился Кузнецов.

-- С сорок первого, -- покосилась на него и опять в кружку уставилась.

Сил не было что сушки, что сахар видеть. И вспомнилось, как они сухарями последними в отряде делились. Голодно, а чтобы сам съел, а другой голодный остался - не было такого. Голод вообще дело жуткое, боялась она его, потому что дурела: желудок подводило, голова не на месте была. И в ней одни мысли: съесть бы что-нибудь. В первую зиму вон лебеду с мукой мешали и хлеб пекли, горечь, а вкусно казалось, спасу нет как. Или сосульку пососешь - ой, вкусно.

Гриша сушку достал: неохота, а все равно впихивать в себя буду - уставился на Лену демонстративно. Взгляд по лицу соскользнул в сторону рук и, аппетит вовсе пропал. Смотрел на "кляксу" на тыльной стороне ладони и челюстью двигал, а сушку в руке держа. Странная рана, это как можно ее заработать было? Рученка-то махонькая у лейтенанта и такая вмятина посередине... Стоп, это как Санина два года уже служит? Ей сколько лет-то?

В голове защелкало, складывая возраст, внешность, шрам, и нехорошо как-то стало, неуютно. Вздохнул, сушки сгреб и хлопнул их на стол перед ней, сам напротив сел, на вторую руку уставился - а там точь в точь такой же шрам. Свежий. И мурашки по спине побежали от подозрения, откуда они могут быть, эти "близнецы".

-- Угощайтесь, -- бросил глухо, кивнув на сушки, взгляд пытливый и чуть виноватый.

Лена подумала - ослышалась, уставилась недоверчиво.

Хворостин у виска покрутил, намекая, что Гришка все планы ломает, но тот лишь отмахнулся и рожицу ему скорчил пока лейтенант за сушкой тянулась.

-- Спасибо.

-- А? Не за что. Вам лет сколько?

-- Восемнадцать, -- улыбнулась, млея: вкусная сушка. -- Будет.

-- Ееее!... -- растянулся у стены Славка Палий.

Выходило мало им бабу командиром поставили, еще и соплячку! Здорово! -- скривился: это ж как их, разведчиков, командование уважает?!

Чарова и Хворостина перекосило, оба тихо, в унисон выругались.

Васнецов же спиной в стену уперся, искоса на девушку поглядывая: складывал. Выходило, что только так, как он думал, она шрамы на руках получить и могла, и спросил, чтобы подтвердить свою догадку или опровергнуть:

-- Как же вы два года служите, если вам только восемнадцать? Будет.

-- Фриц не спрашивал, сколько мне лет. Да и всем нам за эти два года далеко не восемнадцать и не двадцать стало - век, минимум.

И опять за сушкой. Мела она их с завидной скоростью. Тоже примечательно.

Лена взгляд его заметила, опомнилась. Руку от мешка отдернула - хватит уже. Совесть надо иметь. Мужчинам сильнее женщин всегда есть хочется, они больше и организм больше требует.

В блиндаж мужчина заглянул:

-- Братва!!

И тон сбавил, лейтенанта увидев:

-- Здравствуйте еще раз, товарищ лейтенант! -- заверил бодро. Лена глянула - тот сержант, что ей одуванчик подарил:

-- Здравствуйте, Сергей.

-- Ерофеев! Бродяга! Вернулся! -- поднимались бойцы, к нему двинулись и вынесли всем составом.

-- Ну, я тоже... покурить, -- кивнул Замятин и бочком из блиндажа. Васнецов и Санина только остались.

Гриша папиросы достал трофейные, мял одну, взгляда изучающего с девушки не спуская.

-- Что-то не так? -- уставилась на него.

-- Да нет, все так, -- протянул. Дунул в папиросу, взгляд на сахар упал. Подошел, взял, перед Леной положил. -- Угощайтесь.

-- Это не мое, -- она даже отпрянула от такой щедрости.

-- Здесь все наше - общее. Курите?

-- Нет

-- Я закурю?

Девушка неуверенно кивнула - сахар смущал. Подумала и решила:

-- Один кусочек возьму.

Васнецов усмехнулся отворачиваясь: дитя просто - и взгляд дитячий, и сама цыпленок. Разведка, блин!

Закурил и услышал, как братва не таясь Сереге Ерофееву жалится:

-- Не, ну представляешь?! Бабу к нам начальством!...

-- Да нормальная она, хорошая девчонка. Мы с ней вместе из госпиталя возвращались...

-- Не, ты сюда слушай - мы разведка, да? А нам ясельную группу, как нянькам. А мы няньки? У Васильича вона пять "языков" на счету, у меня восемь, у Гришки двенадцать! А нам, как зелени, как первогодкам каким-то! Умыли! За что?!

Васнецов на девушку покосился - та усиленно чай пила, делая вид, что не слышит громкий разговор возмущенных разведчиков. Лицо замкнутое только пятнами шло.

Выдержка есть - хорошо.


Ночью Лена долго заснуть не могла - неудобно на голом, неровном полу и холодно жуть, шинель не больно спасает, если на ней лежишь ею и укрываешься. Да и шепот за "занавеской" мешал. Гудели мужики, решали, как Лену выжить.

-- Чего вы, не пойму? -- влез Абрек. -- Красивая девушка, гордится надо, командир такой, цветы носить.

-- Я б носил, если она не моим командиром была, -- признался Суслов.

-- Чем гордиться-то Абрек, ты головой думай, да, верхней! За "языком" пойдем, на боевое - ты как с ней будешь? Много баба понимает?

-- Да чего говорить? Весь батальон гогочет - пофартило, говорят, вам славяне, девка теперь командует. Стыдоба!

-- Гриш, ты чего молчишь?

-- Горячку не порите, вот мое слово.

-- Ты чего? Втюрился, что ли?

-- Дурак ты, Суслик. Спи давай, малолетка озабоченная.

-- Поспишь тут. Я вот выйти из блиндажа боюсь - ржут ведь "кони" всем составом.

-- Поржут и перестанут.

-- Нет, ну какой идиот девчонку командиром разведки поставил?!

-- Саня, спи!

-- Да не могу я! Переворачивает всего! Почему я эту пигалицу слушать должен?! Нет, Гриш, объясни!

-- На боевое сходим, там посмотрим.

-- Да не пойду я с ней на боевое! Меня мама домой ждет! Я с таким командиром хрен домой вернусь!

-- Тьфу на тебя, полудурок! Чего городишь?

-- Спите вы! Дня мало разбираться?!

Стихло потихоньку и, Лена задремала, решив даже не думать о происходящем. Перетолчется, ничего, -- уверила себя. А в животе все равно от страха холодно было.


-- Нет!! -- пролетело по блиндажу в темноте.

Чаров с Палий сели, спросонья таращась друг на друга:

-- Чего это? Чего?!

Гришка лицо потер, пытаясь сообразить: послышалось что ли?

И опять:

-- Нет!... Уходите!...

И дошло - за плащ -палаткой выкрикивают.

-- Это она что ли? -- перекосило Саню. Славка взвыл:

-- Ой, ее, она еще и орет по ночам! Не, ну на хрена козе баян? Как хотите братва, а так не играю - наф-наф девушку, -- взбил вещ мешок, под голову сунул, лег, шинель на голову натянул.

Вроде тихо стало, а за занавеской все едино то стоны, то шепот, то жалкий, то зовущий - засни так.

Васнецов не выдержал, слушал, слушал и встал. Взял огонек в гильзе, палатку отогнул, покашлял, предупреждая - тихо. Заглянул, а девушка на полу на шинели лежит, в обмундировании даже сапоги не сняла. Разметалась - русалочка просто.

Только видны у "русалочки" в расстегнутый ворот гимнастерки и исподнего лиловые свежие рубцы на грудине, ближе к шее.

Перекосило Гришу от них, и ни злости на девушку, ни обиды, а вот на себя образовалось - много.

Вернулся, свою шинель взял, сходил, укрыл осторожно девушку. Лег.

-- Ты чего? Ополоумел? -- зашипел на него Саня Чаров.

-- Молкни. Спать!

-- Ну, Гриша! -- возмутился тот, но замолк.


Утром пока девушка умывалась, в порядок себя приводила, а сержант с дежурным Палий завтрак на стол метали, на кухню сбегав, Гриша заявил:

-- В общем так братва: обидно, досадно, но ладно. Ни выживать, ни обижать лейтенанта сам не стану и вам не дам.

-- Ни хрена себе! -- вытянулось лицо Суслика.

Чаров корочку хлеба пожевал, разглядывая друга и, спросил:

-- Думаешь обломится она тебе?

-- Не о том речь. Шрамы у нее на руке видел?

-- Ну?

-- Гну! На обоих руках - один в один. Скажи, откуда они могут быть?

-- Я что, гадалка?

-- Разведка.

-- Я знаю, -- притих Славка, обвел ребят серьезным взглядом. Гриша кивнул: молодец парень, допер.

-- А теперь сюда слушайте: на груди у нее тоже рубцы имеются, свежие. И если я не Карабас Барабас, то происхождение у них с теми, что на руках одно. А я не сука измываться над девчонкой, которая такое перенесла. У вас совести хватит - вперед. Я - пас. И предупреждаю - обидите, бить буду жутко, чтобы непонятливым доступно было, как оно вот так получается, как у нее.

Все притихли.

-- Ты на что намекаешь? -- спросил задумчиво Пал Палыч.

-- Пытали ее, братва, -- выдал Гриша свое подозрение. Мужчины вовсе затихли, даже шороха, вздоха не слышно. Лица закаменели, взгляды растерянные и колючие одновременно.

-- Сдурел? -- тихо спросил Суслик.

Андрей Васильевич за хлеб взялся, нарезал и кивнул:

-- Прав ты, Гриша. На счет того не знаю... Но не дело мужики бабу гнобить, по-любому. В чем она виновата? Она же тоже подневольная - назначили вот и командует. И потом, в деле мы ее не видели, а чего тогда судим? Девчонка - соплячка? Так вон в двенадцатом полку у Палыча постреленок служит, Иван, уж куда сопляк - восемь лет мальчишке, а две медали уже, между прочим, за отвагу да за боевые заслуги. С тобой я Гриш, -- подвел итог.

Солдаты усиленно молчали, слов не было. Неожиданное заявление Васнецова все обиды и претензии вымело.

В блиндаж Лена вошла, увидела пищу на столе и мужчин вокруг - не на полу, и застыла, глазища с блюдца.

-- Садитесь кушать, товарищ лейтенант, -- засуетился Замятин.

-- Можно? -- спросила. Вышло робко и жалко. Чаров громко, тяжко вздохнул, взгляд в стол.

-- Конечно, конечно, -- табурет ей подвинул сержант.

-- Спасибо, -- села и на бойцов смотрит, те на нее. А чего - не поймет, только муторно от их взглядов, так и хочется смыться, а не уйти - дух от каши манит, привораживает просто.

Гриша ей котелок подвинул, ложку сунул в кашу:

-- Приятного аппетита.

-- И вам, приятного аппетита. Хлеб можно?

У Васнецова челюсти о ложку клацнули: она так и будет "можно", "спасибо"?

-- Все можно!

Ели молча. Тишина стояла давящая, непонятная. И взгляды мужчин Лену сильно тревожили, к тому же отсутствие "шипилек" да "колючек" волновало. Помнила, что они ее выжить вчера вечером решили. Но сегодня, судя по взглядам, чего-то стыдились и ли в чем-то винились - ерунда какая-то получалась. И каша от взглядов в горле вставала, хотя вкусная была - язык проглотить.

Девушка котелок отодвинула:

-- Спасибо.

-- Не "спасибо", -- отрезал Васнецов, обратно придвинув. -- Доедай. Доходная вон, как та-я смерть с косой.

Лена смутилась... и возмутилась, встрепенулась: чего это она?

-- Какое это имеет значение?

-- Никакого - ешь. На задание пошлют - силы нужны будут, а их в костях пшик.

И как реагировать? -- Лена не знала. Вроде ворчит, недовольство высказывает, но с теплом и заботой. Опять же вчера ни того, ни другого в помине не наблюдалось. Что за метаморфозы?

Гриша вообще ее беспокоил - ясно было, что он в отделении солирует, а не сержант. А это худо, потому как здоров, что бык, и характер, судя по взгляду, высказываниям - подстать. Такому слово поперек - он десять, ему десять - он зашибет. А ей, ой, как зашибленной им быть не хотелось. Покомандовать им не больно покомандуешь, и настраивает группу точно он. Сказал: кушаем - едят. Сказал Палий: моешь посуду - тот пошел, моет.

Лена скрылась от греха, чувствуя себя черти как. Командир из нее выходил аховый, и стыдно того было. А разобраться - она же не просилась. Да хоть сейчас рядовой! Так даже лучше бы было.

Ушла в рощу, чтобы руки, пальцы размять. Пристроила пустую банку из-под тушенки на бревно, стрелять начала и еще больше огорчилась - из шести выстрелов только четыре в цель легли, к тому еще и рука онемела, пальцы почти ничего не чувствуют. Худо, куда уж хуже. Правы бойцы - какой она командир? В бою с такими показателями подвести может.

-- Хорошо стреляешь, -- заметил за спиной Васнецов. Санина покосилась: издеваешься? Нет, серьезен. Обойму перезарядила:

-- Я вас приглашала?

-- Мешаю?

"Мешаешь", -- прицелилась. Отстрелялась - лучше, теперь пять из шести.

-- Руки разрабатываешь?

-- Какая разница?

Мужчина плечами пожал, сел, закурил и на Лену с прищуром смотрит, изучает.

-- Вообще-то у нас не принято. Набегут сейчас узнать, кто почто палит.

Вот и потренировалась, -- вздохнула, рука сама опустилась.

-- Что сразу не сказал?

-- Так у тебя же два года боевого опыта, -- изучая уголек самокрутки, поддел небрежно.

Лена рядом села, пистолет убрала - собачиться не хотелось, лгать тоже. Противно. Да и скрывать ей нечего - не дома сидела, пироги ела.

-- Партизанила я.

-- Ааа, ну так и подумал, -- докурил, откинул окурок. -- Потом гестапо и на Большую Землю..

И тихо так спокойно, как ни в чем не бывало. А у Лены дрожь по телу только при упоминании "гестапо", перевернуло всю, заколотило. Григорий во все глаза на нее уставился и понял - в точку. Перевернуло самого. Встал, спиной к ней отвернулся, руки в карманы сунул, чтобы кулаков не видела и, бросил:

-- В общем так, если какая тварь слово тебе скажет, мне свистни. Я ее лично урою. А пацанов не бойся, против тебя не пойдут. Будем жить, -- кивнул сам себе.

Лена во все глаза смотрела перед собой и молчала. Пусто внутри до звона, а почему, не понять, и в руки себя никак не взять. И виделся ей обер-ефрейтор с засученными рукавами, и руки его, кулаки пудовые...

-- Чего обмерла-то? -- забеспокоился Гриша. Присел напротив на корточки, в глаза заглядывая. Руку протянул, чтобы по щеке легонько хлопнуть, в себя привести. Только задел как сам схлопотал - отнесло на спину.

-- Понял, -- заверил примирительно, на всякий случай с травы не поднимаясь. На локти только уперся и смотрит. А Лену колотит, белая вся. Немного - лицо потерла ладонью, очнулась, стыдно стало. Чего он понял для нее было загадкой, так же как и что с ней стряслось. Затмение просто какое-то.

-- Еще раз руки протянешь...

-- Да, понял, понял, -- заверил спокойно и на другую тему перевел. -- Там девчатам баню топят. Если хочешь, сходи.

Лена на руки свои смотрела и головой покачала: какая баня? Разденется и увидят насколько она расписанная, начнут как этот, заботу проявлять. Ясно ведь: шрамы на руках увидел - сложил все. Стыдно, жуть. Неприятно.

-- Вот что, запомни - я такой же боец, как и ты.

-- Не спорю, -- усмехнулся и со значением щеку потер. -- Не напрягайся ты, -- вскочил легко, на удивление для его комплекции. -- Я понял все. Главное, чтобы и ты поняла. И вот еще, далеко от нас не отходи. Идиотов озабоченных полон батальон. Обидеть - вряд ли, но достанут точно. Моя-то физиономия - хрен с ней, а другие могут не стерпеть.

-- Ты мне не в няньки ли нанялся? -- посмотрела на него исподлобья. Гриша в траве что-то попинал, ответил:

-- В смысле, оскорбила? А мне не жмет. У меня две сестренки - пигалицы, при моем присмотре росли, и ничего, выросли. Живы.

-- Взрослые?

-- Одной, как тебе, второй пятнадцать. С Рязани мы, слышала?

-- Конечно.

-- Ох, ты, -- хохотнул и улыбочку потерял, взгляд острым стал, за спину Лены. А потом вовсе Григорий отошел в сторону. Девушка обернулась, увидела вчерашнего знакомца и встала.

-- Доброе утро, -- протянул ей с улыбкой цветы Гаргадзе. -- Вам.

-- Спасибо, только день уже.

-- Нуу, это я так.

И одуванчики сует настырно. Лена взяла, а деть куда не знает - сроду букеты не любила.

Лейтенант помялся и спросил:

-- Как приняли?

-- Хорошо.

-- Не обижают?

-- Кто? Ребята в отделении отличные.

-- Это же хорошо.

-- Замечательно.

-- Я вот... вечером может, посидим? С командирским составом познакомитесь. День рождения сегодня у одной очаровательной девушки, связистки Клавы.

Хороший повод.

-- Почему нет?

Отар обрадовался настолько явно, что взгляд темных глаз опалил.

-- Тогда я за вами зайду.

-- Да я сама, -- растерялась: чему мужчина радуется?

-- Вы же не знаете, где у нас связистки живут, а я зайду, покажу, провожу. Хотите, прямо сейчас экскурсию по расположению устрою?

-- Не против, -- кивнула, подумав. А то действительно, ничего здесь не знает, случись что, плутать будет.

-- Тогда прошу, -- заулыбался, рукой вперед указывая.

Гриша березу плечом подпер им вслед глядя: ну, посмотрим, посмотрим, как Лена на серенады лейтенанта отзовется. Ишь, ты, углядел уже кот масло, бродить начал.


Лене все больше нравился лейтенант: приятный, улыбчивый, обходительный. Под глазом правда, сине, но это наверное в рукопашной, он как раз рассказал, как они с фрицами схватились буквально за несколько дней до прибытия девушки.

Герой.

У бани Семеновский, знакомый ей майор, солдат отчитывал. Отар вытянулся, честь браво отдал, и Лена за ним. Владимира Савельевича даже развернуло при виде девушки - оглядел и ее, и спутника:

-- Обживаетесь?

-- Так точно.

-- Ну, ну, -- как-то странно посмотрел.

-- Можем идти? -- спросил Отар.

-- Ну, ну, -- опять протянул замполит, проводил их нехорошим взглядом.

Не понравилось ему, что они вместе. Получается прибыть новенькая не успела, как уже с лейтенантом крутит. Ничего себе моральный облик. Нет, понятно, дело молодое, Отар мужчина справный, видный... но он только вот с покойным Синициным разборки из-за Милы устроил. А тут глянь!

Это что же творится?

А если вдруг эта Санина - Николая жена, та самая, погибшая? Понятно, парень-то сдуру ее записал, вернее Семеновский с его подачи, а последнее время и не вспоминает он ней. Перегорел? А она горела ли? Может и он ей не нужен, и она ему - своя жизнь у каждого.

Да и не она может это вовсе.

А если она? Если не перегорел Николай? А она вот так ему под дых прямо на глазах, с Гаргадзе крутит без зазрений совести! Ой, будет металлолом!

И опять он виноват останется, сам ее в батальон притащил.

Нет, не оставит он это. Ему, как политруку, ясность нужна.

И пошел к майору.

Тот хрипел, как старый саксофон, к ранению еще простуда прицепилась. В поту весь был, исподнее хоть выжимай, вид - в гроб краше кладут. Пил, майор, организм лечил.

Политрук за стол сел, побродив по комнате, выпил предложенное и закурил, щурясь от дыма на боевого товарища.

-- Дела как? -- глупый вопрос, но с чего-то начинать надо.

-- Стряслось что? -- сразу все понял Санин.

-- Нет, -- улыбнулся в усы Семеновский: эка хватка у парня! -- В госпиталь тебе нужно.

-- Нет! -- отрезал, еще водки себе налил. -- Вылечусь. Сутки дай.

-- Пятые идут.

-- Ладно, Савельич, не гуди, а? Не могу я в госпитале, душно мне там.

-- Ой, смотри, Николай, как бы хуже не было.

-- Не будет. Самому, веришь, противно. Расклеился, мать его.

-- Злой ты, ругаешься все время. Женщину бы тебе, мягче б стал.

Санин с прищуром на политрука уставился: к чему это он?

-- Я со своими обязанностями справляюсь?

-- Ну, вот, говорю же, злой стал. Слово скажи - на таран идешь. Не к обязанностям речь - справляешься ты очень даже хорошо, отлично, чего уж.

-- Тогда о чем речь? Не крути, а? Голова гудит, не соображает, не до головоломок мне твоих.

-- Да про жену - не жену твою. Может пора уж из графы вычеркнуть? Ковылем-то поросло? Блажь прошла.

Николай замер. Лицо оттер и кулак сжал: приехали. Мало было печали, Савельичу еще накачать захотелось.

-- Не поросло, -- отрезал.

Мужчина покивал и голову вскинул, глянув:

-- Уверен, что погибла?

-- Слушай, Владимир Савельич, ты что хочешь? Душу потрепать? Давай, в самом я том, состоянии. Хочешь знать, как погибла?! Давай! Твое право, тебе все знать по должности обязывается! Я виноват, понял?! Так и пиши в своих записульках, не уберег! И вини, давай! ...

Понесло его, а что городил, сам не понимал. На силу Семеновский его с Михаилом уложили да утихомирили. Заснул тревожно, вскрикивая, постанывая.

-- Уф! -- вышел на крыльцо политрук, руки в карманы сунул, обозревая расположение части.

И задумался - выходило, что ни черта Николай бабу свою не забыл, бередит душу она ему, как прежде. А вот нужен ли он этой новенькой будет - вопрос, потому как выходило, что ничего не выйдет. Погибла жинка, а он дурак старый думал, что война при всем паскудстве своем еще и чудеса творит - живую да прямо в руки майора привела. А он не ватлак какой, нос воротить, чужому счастью мешать. Ан, нет, ошибся дурак старый. Однофамилица. Случай. Хрен с маслом, а не чудеса.

Постоял и двинулся: плевать - пусть хоть с Отаром крутит, хоть со всей отарой. Там поглядим.


Вечером Семеновского тоже на день рождения Клавдии пригласили. Сидел за столом, на молодых поглядывал. Гаргадзе за новенькую круто взялся, не на шаг не отходил. А та девчонка - девчонкой, только вот взгляд ее травленный и шрамы на руках ему сильно не нравились. И Мила, что постоянно на нее смотрела, как волчица. И как узнала, что Леной зовут, так перевернуло всю. Понятно, за ухажера своего, к новенькой перебежавшего, злится, но чуял политрук, что не только в нем дело. Что-то еще Осипову грызло, более серьезное.

Поэтому не лез майор, не отсвечивал - наблюдал.

Мила кружку крутила, на Отара с Леной поглядывая и спросила:

-- Ты в курсе, что лейтенант еще вчера за мной ухаживал?

Ох, язва, -- хмыкнул Семеновский.

Лена улыбнулась как ни в чем не бывало:

-- Рада за вас.

-- Да? А чему? Тому, что сегодня он около тебя ошивается?

-- Ну, что ты мелешь, Мила? -- возмутился Отар.

-- Неправду? А кто мне про любовь в уши пел?

Мужчина позеленел от злости, сигареты трофейные достал.

Нападки девушки Саниной были непонятны. Она внимательность Гаргадзе за ухаживания не посчитала. Помог ей, расположение части показал - и что?

-- Во-первых, я его к себе не привязывала, во-вторых, не претендую.

-- А на кого претендуешь?

Лена поняла, что девушка пьяна.

-- Ты бы закусывала...

-- Ты меня не учи. Ты вон за всех метешь, но не пьешь. Я полтора года на войне, а ты сколько, малолетка?

Лена застыла, тяжело глядя на нее. Многое бы сказала, но смысл перед пьяной душу выворачивать?

Отодвинула решительно тарелку и поднялась:

-- Спасибо, пойду.

-- Лена, подождите! -- рванул за ней мужчина, послав Осиповой взглядом много "приятных" слов.

Нагнал уже на улице, за плечи к себе развернул:

-- Не обижайтесь.

-- Руки убери.

Отар отступил, рядом пошел:

-- Вы не думайте плохого, Лена. Мила девушка странная, войной искалеченная.

-- Где-то я это уже слышала.

-- Не было у нас с ней ничего.

-- Извините, Отар, но все равно мне у кого с кем что было или не было.

Мужчина опять ее за плечи взял:

-- Не нравлюсь?

-- Руки убери.

Отар внимания не обратил.

-- А ты мне очень понравилась. Как увидел глаза твои - в плен взяла...

Лена дернулась, руки его скидывая.

-- Ну, что ж ты недотрога такая? -- за руку ее поймал, к себе потянул. Саниной надоело - оттолкнула.

-- Чего ты дерганая такая? Я же по-доброму, -- вцепился ее останавливая.

Терпение девушки кончилось - пощечину влепила.

-- Не понял? -- протянул мужчина. Снова к ней шагнул. Лена поняла, что это он ненормальный, а не Мила, и приготовилась ударить внушительнее и так, чтобы сразу ясно стало - в ее сторону лучше не то что не ходить, но и не смотреть. Но из темноты неожиданные защитники вынырнули.

Слева за спиной Лены Васнецов встал, справа Палий.

-- Да все тут ясно, лейтенант, -- лениво протянул Гриша.

Девушка чуть не присела от его ленивого голоса, в котором только глухой угрозы не услышал бы.

-- Не понял? Рядовые!...

-- Спокойно ночи, лейтенант, -- отчеканила Лена, развернулась и пошла. Мужчины за ней, оглядев с презрением неудавшегося ухажера.

-- Солдаты, значит, нравятся, -- прошептал зло Отар. Санина остановилась, кулачки сжала.

-- Ты что-то сказал? -- недобро посмотрела на него через плечо, и кавалергард ее очень неоднозначно на лейтенанта уставился.

Тот невольно отступил.

Не было бы Васнецова, он бы устроил и им, и ей, но с верзилой связываться неохота было. Отметелит в два счета, и потом никому не докажешь, под трибунал не отправишь - свидетелей нет. Понятно, что не Палий, ни Санина свидетельствовать против своего дружка не будут.

Быстро же она с солдатней сошлась, шалава. А еще недотрогу изображает!

Ладно, потом и с ней, и с ними поквитается.


-- Хорошо, значит, посидели, -- ухмыльнулся Гриша.

-- Нормально, -- отрезала Лена. -- Вопрос: что вы здесь делаете?

-- Гуляем, -- заверил Слава. -- Воздух чудный, сплошной кислород.

-- Ага, -- закивал Гриша.

Лена только головой качнула: так и поверила. Дети, прямо. А еще ее ребенком назвал!

В блиндаж прошла к себе на половину и растерялась - на полу матрац лежал, самый настоящий, а еще - одеяло.

Она за занавеску выглянула и встретилась с равнодушным взглядом Григория.

-- Спасибо, -- пролепетала.

-- Спокойно ночи.


Растянуться на матраце без гимнастерки, сапог и юбки - счастье! Лена улыбалась, даже засмеялась тихо: какие все-таки ребята в ее отделении славные!


Гриша переглянулся со Славкой, услышав ее тихий смех. Парень улыбнулся в ответ и плечами пожал: хорошо все, брат.

Жизнь налаживалась.


Артур смотрел на брата, как на привидение, потом на часы глянул: три ночи.

-- Ян?

-- Как видишь. Пустишь или будем на пороге стоять?

-- Да.. Да, -- опомнился - спросонья плохо соображалось. Распахнул шире дверь, впуская мужчину и, пошел крепкого чая заварить, понимая, что брат ночью завалился не на него посмотреть. Значит, нужно быстро разбудить мозг и заставить его соображать. Чефир - самое подходящее средство.

-- Чай будешь? -- крикнул с кухонки.

-- Не откажусь, -- скинул плащ доктор, прошел в комнату. Почти ничего не изменилось - тот же разгром и военный аскетизм. Была бы женщина в доме, выглядел бы он иначе, но Артур уже был женат - на своей работе. Как и Ян.

-- Садись.

Кивнул ему на стул у стола мужчина, кружки на пыльную скатерть поставил. Сел сам. Папиросы нашел, закурил, поглядывая на брата: вид не лучший.

-- Устал?

-- А ты?

-- Кому сейчас легко.

Ян кивнул соглашаясь. Глотнул чефира и поморщился.

-- Нет, Артур, сей прелестный напиток не для меня.

-- Разбавить?

-- Нет, -- поморщился: с другим он пришел, но как начать разговор? -- Застать тебя не могу, дозвониться.

-- Но застал же? А телефон... С сентября сорок первого я в Штабе Партизанского движения, там днюю, ночую, телефоны - только спец связь. Ты же знаешь, как все строго и зашифровано. Особенно сейчас. Но ты ведь не с этим пришел?

-- Нет, -- стряхнул пыль с края скатерти и пальцы черными стали. Вытер их о висящее на спинке стула полотенце.

-- Рассказывай.

-- Мне нужна твоя помощь.

-- Ого, -- улыбнулся генерал: новое что-то. С братом их отношения стали сложными давным -давно, еще с тех пор, как Ян ушел в медицину, отказавшись от оперативной работы, а Артуру пришлось его прикрывать. Правда, об этом он его не просил. Ян вообще никогда ни о чем не просил Артура. И вот случилось чудо. -- Ну, ну, весь в внимании.

-- Мне нужно найти одного человека. Девушку. В двадцатых числах она выписалась из госпиталя, направлена на линию фронта. Это все что я знаю.

-- Ты никак жениться собрался? -- широко заулыбался мужчина, а взгляд был въедливым, пытливым и диссонировал с улыбкой на губах. Нормально для Артура.

Ян тяжело посмотрел на него, припоминая Марту, которую он лично должен был вывести, и отрезал:

-- Нет. Она моя дочь.

Артур замер: неожиданно. Закурил, забродил по комнате:

-- Значит, с Леной вы встретились.

Ничего себе судьба коленца выкидывает.

-- С Леной?... Значит ты в курсе?! -- перевернуло мужчину.

И это его брат?!

-- Ты!!...

-- Не кричи, -- поморщился и вздохнул. -- Конечно в курсе, естественно. Елена Санина, оперативная кличка Пчела, работала на оккупированной территории, налаживала связь с подпольем, участвовала в боевых операциях партизанского отряда. За мужество, героизм, отвагу и доблесть представлена к высшей награде нашей Родины - к званию Героя Советского Союза. Кстати, Санина - экспромт. Вьюношь один резвый голову вскружил. На самом деле ее фамилия Скрябина. Воспитывал ее Скрябин Игорь Владимирович, с женой. Мой друг, между прочим, погиб в январе, на задании.

Ян грохнул по столу кулаком - вообще нечто. Артур даже перестал шагами комнату мерить.

-- Я тебя убью. Тебе мало Марты?!... Почему ты мне ничего не сказал? Почему?! Как ты смел втянуть Лену?!!

-- Потому что война! -- отрезал и взглядом придавил: попсихуй еще. -- Претензии к Гитлеру!

Банга помолчал, смиряя гнев, и сказал:

-- Лена попала ко мне в госпиталь.

-- В курсе, -- кивнул Артур и удостоился настолько раздраженного взгляда брата, что притих и в сторону смотреть начал, пытаясь понять, какая це-це Яна укусила.

-- Знаешь? -- прошипел тот. -- Все знаешь? А в каком виде она ко мне попала, знаешь? Знаешь, что сразу узнала, начала отцом меня звать, а я понятия не имел, что не от контузии!!... Рассказывай, рассказывай все, иначе клянусь Богом и памятью наших родителей, я буду считать тебя умершим.

-- Ультиматум?

-- Факт!

-- Не кричи!... Просто барышня на выданье, вся утонченная и ранимая. А дочь у тебя со стержнем, ого-го! Не скажешь, что в отца.

-- Сволочь ты, Артур, -- протянул Ян, глядя на брата, словно первый раз видел. -- "Ого-го"? А ты видел, что с ней сделали? Ты!... Она же ребенок! Ей восемнадцать только будет, а она вся на ремни порезана. Два осколка в теле, психика - не к черту. Я простил тебе Марту, а ты в ответ забрал мою дочь. Как ты мог? Кто дал тебе на это право?

-- Жизнь, Ян.

-- К черту такую жизнь!

Артур вздохнул. Оправдываться смысла не было. Вина же - понятие относительное. Лена хорошо укладывалась в ту комбинацию, как ничего не подозревающий связник была идеальна. Но кто знал, что начнется война?! Предполагали - да, лично Артур был в том уверен, как только узнал, что из порта Лиепаи в один день ушли все немецкие суда. И поэтому спешил! Но дату он не знал!

Мужчина отвернулся к окну, подкурил от окурка другую папиросу.

-- Послушай, что ты хочешь? Хочешь, чтобы я извинился?

-- Плевать мне на твои извинения! Я хочу, чтобы ты вернул ее с фронта!

-- Как ты себе это представляешь? -- пожал плечами: ну, бред!

-- Я точно знаю, что ты это можешь!

Артур губы пожевал - ох, и ситуация. И брат в роли разгневанного родителя - посмеяться, что ли?

-- А кто ее на фронт отправил? -- качнулся к нему, в глаза заглянул, и Ян отвел взгляд:

-- Да, это я не комиссовал ее, хотя должен был.

Артур развел руками: а что ты теперь хочешь от меня?

-- Я не мог... Я понял, что она все равно пойдет на фронт, пешком, без документов. Она смерти ищет, и я ее понимал. С теми ранами, что в душе, что на теле - не живут, а мучаются. Эвтаназия, вот как моя подпись называлась. Но я подписывал сироте, у которой никого, ничего, и будущее - умирать в одиночестве, ненужной, пить каждый день от боли горькую. И умереть, в конце концов, мучительно, страшно. Я спасал ее от этого будущего, но я не знал, что у нее есть я, что она моя дочь! Значит будущее другое.

Артур помолчал и спросил:

-- Как узнал?

-- Сумка Марты. Она не могла оказаться у посторонней. А еще альбом, семьи Скрябиных. Леночка маленькая... У меня отличная память, как ты знаешь, и спутать свою дочь с любым другим карапузом я не могу.

Генерал побродил по комнате в раздумьях и сел на диван:

-- Она отличная, урожденная разведчица, Ян...

-- Она моя дочь!

-- Она дочь своей страны, прежде всего!

Мужчины смолкли и тяжело уставились друг на друга. Первым Ян заговорил:

-- Будь ты человеком, Артур. Страна? Не много ли ей отдала наша семья? Отца расстреляли белогвардейцы, мать умерла от голода. Моя жена, мой сын погибли. Ты ... тебя нет, ты - это твоя работа: агентура, информация - дезинформация, явки, пароли, шифровки, вечные интриги и шахматные партии из людей. Все - на благо страны. Всех - под ее поезд. Может, оставишь одну девочку, одного уже искалеченного ребенка, собственную племянницу, в покое? Не для страны - для собственной семьи!

Артур начал мять следующую папиросу, делая вид, что думает. Но думать было нечего - Лена сама выбрала свой путь - путь верный и правильный.

Ян всегда был сентиментален, и объяснять ему, что такое долг и обязанности - бесполезно, когда задевают его семью. После гибели жены и дочери он замкнулся на сыновьях, опекая их, как курица. Они и стали для него единственной целью, смыслом. Но так нельзя. Есть Родина, а в ней от горизонта до горизонта миллиарды других семей. Им тоже нужна защита и помощь, и никто из них тоже не хочет получать похоронки, лить слезы над убитыми, видеть своих детей мертвыми или искалеченными.

Но Яну не пятнадцать лет, его долг Родине, патриотизм - перегорел с гибелью любимых, перегорел настолько, что и пепла не осталось.

Артур не понимал его и не хотел понимать. Но он был его братом, поэтому мужчина сделал все, чтобы вывести его из игры максимально безболезненно. Это совпадало с желанием Яна, это была его жизнь, его решение. Однако то, что он даже не просил, а требовал от Артура сейчас, было уже делом совсем другого человека, другой жизни. И эта жизнь решала сама за себя, не давая решать другим. Этим Банга мог только гордиться. Воспитай Лену Ян, кто знает, стала бы она такой, какой стала?

-- Сейчас от края и до края каждый день, час гибнет миллионы таких девочек, как Лена. И сын погиб не только у тебя...

-- Я знаю! Ты хочешь прочитать мне лекцию по демографии, статистику военных, санитарных потерь? Я не дитя, я работаю в госпитале и лично списываю трупы, а их горы, и тонны бумаги на похоронки! Но моя дочь - не все! Я отдал долг стране - смертью жены, разлукой с дочерью, которую воспитывали чужие люди, а родной отец был уверен - умерла. Я отдал долг тремя сыновьями! Оставь мне дочь. Она - не все.

Артур кивнул: хороший аргумент. Только он готов поспорить, что девять из десяти отцов заявили бы тоже самое, и десять матерей из десяти. А он бы всех слушал, жалел... и Гитлер бы уже гулял в районе Урала, а эвакуация шла в сторону Монголии. Лет через пять от населения бывших республик СССР и стран Европы, осталось бы процентов десять населения, и то, только те, кто согласился жить рабами и верно служил фюреру.

На одной чаше весов жизнь племянницы и миллионы ей подобных жизней, на другой светлое будущее выживших в этой жуткой мясорубке. Дилемма без вариантов. И вопрос - стоят ли эти жизни, чтобы уничтожить фашизм - риторический, потому что ответ на него ясен без всяких раздумий и он однозначен - да, стоят. И никакого рейха от океана до океана по всей Евразии. Да, ценой жутких, немыслимых потерь и даже ценой жизни детей, которые уже не станут взрослыми. Зато вырастут другие дети и никогда не узнают те ужасы, что узнало это поколение.

А еще, он был абсолютно, на сто, двести и все тысяча процентов уверен - точно так думает сейчас девяносто процентов людей, и сто - сидящих в окопах, уходящих на фронт добровольцами, бьющих врага за линией фронта, стоящих сутками у станков за Уралом.

-- Я ее найду, это все, что я могу пока тебе пообещать, -- сказал спокойно.

Найти Лену действительно нужно. Она может пригодиться с ее-то опытом. А комиссации - не комиссации, кто калека, а кто контуженный, у кого какое будущее и кто прав, кто виноват - после войны разберутся.


## Глава 32


Майор чай пил, чувствуя себя значительно лучше. Миша на радостях где-то оладьи самые настоящие раздобыл, кормил как бабка внучку.

-- Сам кушай! -- отодвинул ему тарелку.

Чай себе еще налил.

-- Может покрепче чего? -- спросил Михаил, сунув в рот оладушек.

Водку Николай видеть не мог, за время болезни она ему поперек горла встала - долечился.

-- Новости рассказывай.

-- Так все ладно. Укомплектовались, окопались, обжились, саперы минную полосу соорудили. Ждем танкистов, артиллеристов. На подходе. Встанут километрах в пяти от нас. А из совсем нового - утром из штаба приказ пришел - "язык" нужен.

-- Чего молчал?

-- Так час назад только.

-- Сразу доложить не мог?

-- Так я капитану Грызову сказал. Тот заверил - яволь.

-- Это что? Услышу еще - в зубы дам.

-- Да так я, -- отмахнулся. -- Баньку затопить? Самое то после болезни остатки хвори выгнать. Все равно помывка сегодня.

-- Давай, -- кивнул.


Грызов оглядел лейтенанта и, даже нехорошо стало - присылают же детей на передовую. Это что - совести или понимания нет?

И шумно вздохнул - приказ есть приказ, но позже надо бы с Колей поговорить. Не дело разведчикам под командованием девочки ходить, и девочке здесь не место. Может, переведет ее, что ли?

-- "Язык" нужен, лейтенант. Желательно сегодня. Думай.

-- Что думать? Нужен, пойдем.

-- Ты хоть раз в плен фрица брала? Наяву-то его видела? -- скривился.

Лена промолчала. Сил нет больше язык об одно и тоже мозолить. И вопросы стандартные уже в гландах сидят.

-- Ладно, свободна, -- рукой махнул.


-- Нужен немец, -- объявила бойцам. -- Идем вчетвером: Васнецов, Палий, Чаров.

Последний скорчил презрительную морду, но промолчал.

-- Когда идем? Ночью самое то.

-- Согласна. Сейчас отсыпаться. Потом собираемся и вперед. Я к пехоте, предупредить, чтобы в нас же, когда возвращаться будем, не пальнули.

Саня уставился на нее: откуда знает, что такое бывает? Взгляд изменился, презрение больше не выдавал. Чарову подумалось, что зря он, правда, катит на лейтенанта. Может прав Гриша, а раз так, не свин он в позу вставать да нервы трепать. Шут с ней, пусть командует.


Было страшно, но вида Лена не показывала. Не фрицев боялась - задание провалить, ребятам слабость и некчемность свою показать. Понимала, что тест это для нее, и она, чтобы не было, должна на отлично его сдать.

На позиции в темноте выдвинулись. Через поле, нейтральную полосу, ползком. Тихо было, словно нет никого на той стороне, а ближе ползешь и колючка. Васнецов плоскогубцами перекусил, приподнял, давая возможность другим пролезть, закрепил - здесь обратно пойдут.

Лене странно было видеть разгуливающих немецких солдат так близко, что руку протяни и здравствуй, и при этом очередью не полоснуть.

Нет, нет - в небо ракета взмывала, освящая подступы к позициям, и в ее свете были видны бронебойные орудия, замаскированные за редутами. Стволы торчали, как их в лесу не прятали. Вот тут действительно страшно стало - если залп дадут - от расположения части и самого батальона одни воронки останутся.

Проверить бы, настоящие или нет, но далеко ползти, да и задание другое.

Заняли позицию у блиндажа немцев. Ждали лежали, переглядываясь. Земля холодная, тепло из тела вытягивала до судорог, еще и комары, откуда бы взяться, а пищат, в лицо лезут. Чаров скалился на них беззвучно, Лена лицом в руки уткнется, немного, отстанут. Васнецов же, хоть бы пошевелился.

Со света в ночь офицер, наконец, вышел.

"Наш", -- кивнула, заметив нашивки капитан-лейтенанта.

Палий как тень вниз скользнул, в прыжке рот мужчине зажал. У того сигарета в сторону улетела. Замычал, а поздно - вытянули его вверх, спеленали, в рот кляп сунули и тягать в свои окопы.

Все прошло на удивление даже ребят, без сучка и задоринки. Два часа, и они уже "языка" на руки пехоте скинули, слезли в окоп. И тихо, ни одного выстрела.

-- Чего, все что ли? -- спросил пожилой солдатик, что винтовку обнимал, сидя на земле.

-- А то? -- хмыкнул Саня и на фрица кивнул. -- Видишь, фрукта какого захомутали.

Прошелся по карманам пленного, сигареты забрал. Протянул ребятам, те взяли:

-- А ты? -- спросил Лену.

-- Не курю.

-- А! Ну, ладно, -- расплылся в улыбке и подмигнул ей, -- а ты фартовая.

-- Новичкам везет, -- подтвердил Слава.

Переглянулись и Лена, вдруг, рассмеялась - тепло было на душе и забавно смотреть - сидят четыре чудика в маскировке, бабаи настоящие, у ног немец лежит, от ужаса таращится на них и мычит что-то.

-- С почином, -- заулыбался на ее смех Гриша.

Докурили, пленного под белы ручки и к капитану.

Тот не понял спросонья, вытаращился:

-- Все что ли?

-- Ага!

-- Ох, ты, -- оглядел доставленного. -- А, красавец! К майору давайте его.

-- Есть, -- заверила Лена.

Гриша со Славой офицера под руки и к избе тягать, Лена ногой в дверь бухнула, поднимая ординарца.

-- Ну, че, че, че, шумим?! -- вылез взъерошенный, грудью готовый встать, но Санина не потревожить. Только тот оклемываться стал.

Глаза-то распахнул, фрица узрел и крякнул:

-- Понял!

Суматоху поднял: связистов в штаб докладывать, водителя - машину заводить, солдат - охранять доставшееся "счастье".

Разведчики на крыльце сидели, курили, а Лена отошла.

Как раз и комбат вылетел, фуражку на ходу нахлобучивая:

-- Молодцы, ребята! -- бодро поздравил их и - в машину. На заднее сиденье фрица с конвоем - попилили в ночь.

Лена вернулась - тишина уже.

-- Свободны, -- хмыкнул Мишка, оглядев девушку совсем иначе чем, когда первый раз увидел.

-- Увезли уже?

-- Так ты до ветру больше бегай.

-- А ты балаболь меньше! -- закинула автомат на плечо.

-- Ох, ох, ох, какие мы, -- передернулся и вздохнул, глядя в спины уходящим. -- Цаца!

-- Сам придурок! -- послышалось.

-- Ну, ты повозникай, да?

-- Спи, малыш!

Ох, язва! -- сплюнул в сторону Мишка. Семеновский на крыльцо вывалился:

-- Чего орешь?

-- Да вон, огрызается малолетка, -- кивнул в сторону почти невидных силуэтов разведчиков.

-- Это ты про себя? -- закурил. Мишка насупился: и этот туда же! -- Спать иди.

-- Не, майора дождусь.

-- Ну, он пока туда, пока обратно - утро будет.

-- Ничего, мы привычные. Ох, нажалуюсь я ему на эту выступалку, Владимир Савельевич. Деловая больно. Взяла "языка" так прямо и слова уже не скажи - гордые мы до не могу. И вообще, у кого ума хватило бабу командиром разведчиков поставить? Весь батальон над ними ржет.

-- Я, -- спокойно ответил политрук и лейтенант притих.

-- Понял. Ушел.

-- Во-во - иди, балаболка.


Спать еще долго не ложились.

Сидели у блиндажа, мужчины курили, шутили, Лена смущенно улыбалась, радостная, что так удачно все прошло.

Гриша сахар вытащил из кармана, подал:

-- Чего? -- еще больше смутилась девушка. -- Не маленькая.

-- А я маленький? -- пробасил. -- Все равно сладкое люблю.

-- Ну и ешь.

-- Ну и не ругайтесь, все равно не подеретесь, -- хохотнул Чаров, сахар забрал и в рот сунул.

Все рассмеялись, увидев, как вытянулось от возмущения лицо Васнецова.


## Глава 33


Николай утром приехал, спрыгнул из машины на землю и к бочке с водой. Умылся, подмигнул довольно Михаилу, что тут же с полотенцем оказался:

-- Начальство довольно. Молодцы наши разведчики.

-- Да уж, -- скривился тот.

-- Чего рожи корчишь? -- не понял мужчина, вытерся. В хату пошел.

-- Так ведь издевательство, товарищ майор, форменное издевательство, -- двинулся за ним Михаил.

-- Чего ты бубнишь? -- Семеновскому, что за столом сидел, курил, только китель на плечи накинув, руку для приветствия протянул. Фуражку на лавку кинул, за стол сел.

-- Вот так, Владимир Савельевич, сработали наши на отлично. Там, -- ткнул в сторону потолка пальцем. -- Очень довольны. Миша, чай есть? Пожевать что?

-- Есть, -- бухнул тот чайник на стол, кружки расставил.

-- К награде будем представлять разведчиков, -- заулыбался Санин.

-- Тю! -- возмутился Михаил. -- Это эту малолетку и уже к награде?! Да она без году неделя! А уже нос воротит! Это вон.. вон Васнецову да Палий с Чаровым - да, я понимаю!

Санин нахмурился - что парень несет? На политрука уставился - тот бровью не вел, курил с удовольствием, сахар в кружке с кипятком ложкой размешивал.

-- Так, сядь! -- рыкнул на ординарца - достал с утра пораньше. Тот плюхнулся:

-- А чего? -- плечами пожал. -- Ну, товарищ майор, несправедливо это.

-- Чего несправедливо? Внятно доложить можешь?

-- А то, Николай Иванович, что командир разведчиков у нас теперь женщина, -- спокойно, с каким-то непонятным довольством протянул Семеновский. -- И это очень вашему протеже, сиречь Белозерцеву Михаилу Валерьевичу, не по душе.

-- Так ржут же все!...

-- Тихо! -- хлопнул по столу ладонью Николай, пресекая высказывания парня. Уставился пытливо на невозмутимого замполита.

-- Владимир Савельевич, опять вашими молитвами пополнение надуло?

-- Так, атеист я, Николай Иваныч.

-- И я, знаете ли, не религиозный деятель. Понять хочется - серьезно? Женщина - командир разведчиков?

-- Ну, уж, -- хлебнул чая. -- Не женщина - девушка.

Еще не лучше! Санина перекосило. Затылок огладил, пытаясь сдержаться, в руки себя взять:

-- Владимир Савельевич, вы простите, понимаете, что такое разведка? Да у меня каждые три месяца - похоронка домой к лейтенанту отделения разведчиков летит! Вы как представляете похоронку на женщину отправлять?! И это в конце войны! Вы в своем уме, Владимир Савельевич?!

-- Все? Проорался? -- уставился на него мужчина. Санин сник. Головой качнул, соображая.

-- Как вам в ум могло прийти?! Почему меня в известность не поставили? -- зашипел.

-- Значит так, войне может и конец, но пока о том не объявляли, а укомплектовывать батальон надо. Девушка неплохая досталась, справилась. Опыт у нее богатый.

-- Ага, Гаргадзе вон по ушам ездить, -- фыркнул Мишка.

-- Так, молкни! И... И вообще, чайник согрей! -- политрук бухнул перед ним посудину с прямым посылом за дверь. И его парень ремарками замучил.

Лейтенант насупился, но ушел.

Николай глаз с Семеновского не спускал:

-- Зачем? Убьют ведь, -- сказал тихо. -- Совсем зачерствели?

-- Ты меня не кори. Война, она знаешь, всех в одно корыто гребет. И нет здесь ни женщин, ни мужчин, ни детей, ни взрослых - все взрослые, все солдаты.

-- В смысле - война все спишет. Слышал. Не пойдет! -- отрезал. -- Война вот-вот закончится. Мне лишний грех на душу не нужен. Мы без женщин справимся.

-- За первую отмыться не можешь? -- глянул на него мужчина.

У Николая желваки ходуном заходили.

Всем замполит хорош, но как нападет на него упрямство, хоть об стенку горох - ничего ни слышать, ни понимать не хочет.

-- Не место женщинам в боевых операциях, -- поцедил. -- Плевать мне, кто, что и у кого. В моем батальоне женщины в бою гибнуть не будут.

Семеновский руками развел - дерзай.

Уже легче, -- чуть успокоился Санин.

-- Миша! -- крикнул. Тот рядом встал, котелки с кашей на стол бухнул и в потолок смотрит, обиду выказывает.

-- Давай за командиршей этой.

-- Так они только спать легли.

-- Плевать! Зато Костя не лег! Отвезет ее в штаб... да куда угодно! -- по столу хлопнул. Поболел, так их раз так! И ведь не отлучался, а уже вон новости такие, что ни в какие ворота не лезут.

Мишка понял, засиял даже.

-- Так точно! Сейчас будет!

И ринулся из хаты, с крыльца скатившись в миг.

-- Осипову тоже отправишь? -- спросил Семеновский, наблюдая за Николаем. Тот чая попил, головой мотнул: не лезет, и ладно. Проблем из-за нее хватать желания нет. Бумажки всякие, формуляры, докладные - сдались они. Сейчас с этой новенькой суеты бумажной хватит. Еще не факт, что его желание исполнится.

Политрук естественно это понимал, потому спокоен был, ухмылялся в усы.

А что смешного? Зачем девчонку -то подставлять?

-- Ты где ее нашел, Савельич? На хрена к нам притащил?

-- Фамилия у нее подходящая, -- улыбнулся. -- Санина.

Коля хмыкнул:

-- Повод?

-- Довод.

-- Ну и оставил бы, где была.

-- А нигде не была. Из госпиталя к нам распределили.

Санин вздохнул: приплыли. Теперь точно ее из батальона не сдвинешь.

-- Ладно, придумаю, что-нибудь.

-- Думай, думай. А лучше не думай. Пусть служит.

-- Убьют ведь.

-- Ай, Коля, всех нас когда-нибудь земля примет.

-- Женщина она, ей детей рожать. Ты посмотри, что творится - потери людские колоссальные. Как восполнять будем, если еще женщин подставлять станем?

-- Себе в штат возьми, переводчицей вон. Пустует место-то. Немецкий она, поди, знает.

Тьфу, еще не лучше. Издевается? Каким это Макаром он ее из разведки в переводчики переведет?

-- Мишки хватает.

-- Или Милы?

Николай в сердцах сахар в кипяток бухнул. Хлебнул и обжегся, выругался.

Семеновский хитро в усы улыбнулся: вот сейчас и глянем - кто, чего, почему.


-- Подъем, лейтенант!! -- орал Мишка.

-- Ну, чего ты блажишь, скаженный?! -- запустил в него сапог Пал Палыч.

-- Лейтенанта к майору, быстро!

Лена выползла из-за занавески, на ходу ворот гимнастерки застегивая:

-- Не кричи, дай людям поспать, -- почти вытолкала придурка. Огладила волосы, пилотку надела.

-- Ой, ну королевна! -- фыркнул парень, во все глаза ее рассматривая: губы очень понравились, припухшие ото сна.

-- Что ты ехидный такой? -- поморщилась Лена. -- Нормальный ведь парень с виду, а рот откроешь - ну, мать честная, откуда что берется.

-- А чего? -- притих тот, рядом вышагивая. -- Нормальный я.

-- Вот я думаю.

Тот помолчал и бросил.

-- Думаешь. А с Гаргадзе крутишь.

-- С кем? -- перекосило девушку.

-- Отар! Лейтенант.

-- А! Тьфу, -- отмахнулась: еще один полудурок.

-- Болтает, да? -- сообразил парень.

-- У него спроси, гляжу, ему виднее. Язык без костей, вот и мелят. Да тебе-то что?

-- Ну, как? -- плечами пожал - лицо постное: чего он, правда? -- Он со всеми крутит.

-- Ну и счастья.

-- А тебе значит, не нравится?

-- Тебе-то что? -- обернулась.

-- Как это? Моральный облик!

-- В норме! Замужем я!

У Мишки лицо вытянулось:

-- Это ты когда успела-то?

-- Нет, ты чего ко мне привязался? -- возмутилась.

-- Тебе лет сколько?!

-- Слушай, отвяжись, а?! -- разозлилась. -- Ты приказ передал? Передал. Я его исполняю? Исполняю! Ну, и иди, без тебя дорогу к штабу найду!

Мишка подумал и обиделся.

-- Цаца! -- бросил, обгоняя девушку. Та не сдержалась, язык ему показала и улыбнулась обеим умиляясь: что он, что она - старшая группа детского сада. А еще лейтенанты!


-- Сейчас будет, -- объявил майорам Белозерцев, на лавку у дверей сел.

Николай покосился на него, папиросу мять начал.

В дверь постучали.

-- Войдите, -- бросил подкуривая.

Лена вошла и приморозилась к дверям, мурашки по коже пошли, под пилотку залезли. В первый момент подумала - с ума сошла. Перед ней сидел Николай и она никак не могла его ни с кем спутать. Да, другой - возмужавший, совсем взрослый, а не тот мальчишка - лейтенант. И волосы у висков с сединой, шрам через щеку... Но это был он!!

Лену качнуло, ворот гимнастерки рванула, чувствуя, что воздуха ей не хватает. Слезы навернулись:

-- Коля... -- прошептала.

Тот спичку загасил, на нее уставился.

-- В общем так, лейте... те... -- осекся на полуслове, увидев девушку. И мороз по коже прошел, горло перехватило.

Она вниз по дверям ползет, во все свои глазищи на него глядя, а он шевельнуться не в состоянии, глазам не верит, сообразить ничего не может и, вот, ринулся, подхватил. Оглядел жадно, волосы с лица убрал:

-- Лена? -- голос хрипит, губы сводит, голова не соображает.

-- Коля...

И слов нет, смотрят друг на друга, не замечая, что на полу фактически стоят, что еще две кроме них в комнате.

У Мишки челюсть сама вниз уехала. Семеновский вздохнул: ну, вот и ясно - бывают, значит,, чудеса-то. Бывают.

-- Лена? -- коснулся пальцами ее щеки Николай, а она теплая. Живая! -- Лена! -- обнял, сжал, еще не веря, что она это, что не погибла. Лицом в волосы зарылся. -- Леночка... Лена...

Господи!

Никому теперь не отдаст, никогда!

В лицо опять заглянул, огладил: живая, здоровая?!

Шрам над бровью, на скуле - больно стало, поморщился. Тоска в глазах:

-- Прости, -- коснулся пальцем дрогнувшим, кожи.

-- Ты живой... -- выдохнула, пальцами по щеке ему прошлась и вдруг обняла за шею, зажмурилась. -- Коля!

"Девочка моя!" -- задохнулся от счастья. Подхватил ее, крепко обнимая, закружил.

Семеновский встал и бочком, бочком, ординарца за шиворот и за двери - не стоит паре мешать.


Николай усадил ее на лавку и рассматривал, рассматривал. А в душе, сердце - весна.

-- Не верю, -- коснулся лица. -- Мне все кажется - сон. Ты мне постоянно снилась.

-- И ты мне. Так странно, мы знали друг друга дней десять...

-- А снимся почти два года.

Лена улыбнулась, тепло, светло, погладила шрам на его лице:

-- Ранили?

-- Ерунда, -- он тоже улыбался, но не чувствовал того. Нежность его топила. Он видел не ту девочку из поезда, а взрослую девушку, и такой она казалась ему еще более прекрасной. Как бутон розы привлекая, грозит распуститься, и ослепить своей красотой - Лена ослепляла его. Внутри все трепетало от желания расцеловать ее, коснуться губами ее губ, ее кожи, почувствовать ее тепло и нежность, но он боялся спугнуть, оттолкнуть. Боялся, что она исчезнет, и ему опять останется лишь боль и сожаление.

И очнулся, вспомнил:

-- Тебя привел Семеновский.

-- Да, -- она улыбалась как наивное дитя, но понимала ли, как опасно ее положение?

-- Леночка, тебе нужно написать рапорт и уйти...

-- Нет! -- нахмурилась. -- О чем ты, Коля? Как ты можешь такое говорить?

Мужчина вздохнул: если бы перед ним была любая другая женщина, он бы просто приказал, но ей, как раз той, кому обязан был - не мог.

-- Леночка, -- взял ее за руки, надеясь мягко донести необходимость перевестись куда-нибудь в штаб, подальше от линии фронта, но увидел ее руки, шрамы. Сердце ухнуло о грудную клетку и перевернулось. Лицо каменным стало, а взгляд...

Лена смутилась и испугалась:

-- Ты что, Коля?

А у него слов не было. Со всей отчаянной неотвратимостью он понял, что эти годы любимая не сидела дома под присмотром сестры и брата - она воевала, она прошла не меньше, чем он, и видела столько же.

Ему стало душно.

Мужчина это одно, но когда девочка, наивное, эфемерное создание, попадает под жуткий, бесчеловечный маховик войны - это страшно до седых волос.

Мужчина расстегнул ворот и полез за сигаретами, боясь даже смотреть на Лену. Ему казалось сейчас, что в случившимся с ней от начала до конца виноват он. Если бы тогда... А чтобы он сделал? Что он мог сделать?!

Николай потер затылок, ругая себя, Гитлера, войну. Закурил. Рука подрагивала:

-- Леночка, тебе нужно уехать. Домой, -- начал осторожно, подбирая удобные для нее слова.

-- У меня нет дома, -- заметила она тихо. Встала, к окну отошла, но не смогла смотреть куда-то, когда Николай рядом - она столько его не видела!

-- Я знала, что ты жив, я говорила! -- обернулась к нему, а он рядом стоит, смотрит.

-- Сашка не верил, а я говорила, что ты жив, -- улыбнулась, не скрывая влюбленного взгляда.

-- Сашка? -- он не мог отвести от нее глаз, боялся на миг из поля зрения впустить. Она только на пару шагов отошла, а его страх обуял и сердце замерло.

-- Дрозд. Александр! Друг твой! -- засмеялась: ну, какой же он забавный!

До Николая дошло:

-- Саня?! Он тоже жив?!

-- Ну, конечно! Жив! Мы с ним вместе в отряде партизанили!

-- Вы?! -- улыбка с губ сползла. -- Подожди, ты партизанила?

-- Конечно! Коля, ты так говоришь, будто для тебя это новость.

-- Представь, -- затянулся, чувствуя горечь во рту.

Значит, два года по лесам? Шутка ли сказать.

-- Да что с тобой? -- озадачилась. -- Все же замечательно! Ты живой, Санька - живой, я живая! Под Сталинградом немцам дали - дали! Гоним их - гоним!

Она светилась, она лучилась от счастья, глупая девочка. А у Санина душу переворачивало от мысли, что этот миг может быть последним, что Бог или Дьявол вынес ее, прикрыл, вывел к нему, а его к ней, но дальше ему решать, ему защищать.

Сможет ли?

-- Ты должна уехать. Семеновский сказал, тебя направили из госпиталя. Значит, была ранена? Почему не комиссовали?

Он не шутил, он был серьезным, даже жестким и, Лена растерялась:

-- Ты шутишь?...Что вас так комиссовать-то меня всех тянет? -- возмутилась.

-- Всех? -- он подтянул ее к себе за руку, оглядел пристально. -- Ты была серьезно ранена?

-- А ты? -- помолчав, нашла что ответить.

-- Я другое!

-- Мы будем ругаться?! Мы только встретились!

-- Ладно, -- выставил руки и вдруг обнял, прижал ее к себе. Сердца выскакивали и у того и у другого, словно навстречу друг другу спешили.

-- Тебе придется рассказать все: каждый день, каждый прожитый час. Я хочу знать. Кстати, где Саня?

Лена отодвинулась, к столу прошла села:

-- Там остался.

И не смотрит, боится укор в глазах Николая увидеть - ведь она здесь, а его друг там.

-- Не понял, -- в глаза заглянул, присев перед ней.

-- Я ушла. Так надо было, а он остался. Их в кольцо брали, и я не знаю, что с ним. Но он будет жить, -- заверила. -- Он обещал. Мы договорились с ним встретиться у ВДНХ после войны, в шесть. Каждую субботу ждать будет. Обещал.

-- Узнаю Саню, -- усмехнулся: даже на войне его друг успевает назначить свидания.

И кольнуло в сердце ревностью, но тут же погнал ее прочь. Никаких прав у него на Лену нет, а Санька хороший человек, и если у них... наверное он должен быть рад?... :

-- Чай будешь? -- спросил, чтобы сменить тему.

-- Если можно, товарищ майор, -- улыбнулась. Все-таки Николай несильно изменился - все так же смущается, что-то себе на уме держит.

Мужчина толкнул дверь и попросил ординарца подогреть чай, что-нибудь поесть сообразить.


Счастлива она была, до неверия самой себе - абсолютно счастлива.

Она из кусочков сахара домик складывала, как ребенок из кубиков и улыбалась, Коля наискосок сидел, глаз с нее не сводил. Миша кипяток разлил, поглядывая на них настороженно: нет, не пара они друг другу. Майор мужчина видный, орденов и медалей грудь полна, боевой, не из робких, а эта - так себе, что-то с чем-то. Осипова и то интересней.

-- Представляешь, я за два года совсем забыла, что есть сахар, как он выглядит. У ребят из отделения увидела, даже не поняла сначала что это, -- сказала Лена, озорно глянув на Колю. Она подтрунивала над собой, а ему было не до смеха.

-- Тяжело было?

-- Да нет, как всем сейчас, тогда, -- плечами пожала. И призналась, подумав, шепотом, только для Николая. -- Страшно. Каждый раз, когда на задание шла.

Миша чайник грохнул на стол и, Лена вздрогнула. Майор глянул на парня недовольно: чего пугаешь людей?

-- Свободен.

Белозерцев вышел, покосившись на девушку: вот вертихвостка! Еще и трусиха! Не пара она майору, точно.

А они опять друг на друга уставились. Коля взял ее руку в свою, робко поцеловал. Она не отняла, не вырвала, и мужчина порадовался - нравится ей, не противен. Как бы еще объяснить, что и она ему, да еще настолько, что в графу ее женой записал.

-- Как ты к нам-то попала? Семеновский?

-- Судьба, -- подумав, сказала.

-- Судьба, -- вздохнул. -- Время для нее откровенно нехорошее.

-- Не время выбирает судьбы, скорее судьба выбирает время.

Странно Николаю от нее это взрослое суждение слышать было. Впрочем, два года на войне, что десятки лет в мире - любой порой за день повзрослеть может.

-- Ты изменилась.

-- Мы все. Ты бы Сашу видел - н совсем другой стал.

-- Какой?

-- Не ветреный, -- ответила подумав. Глаза лучились теплом и нежностью, а взгляд был задумчив. -- Он ведь выживет, Коля, и мы все, правда? К концу война идет.

-- Да. До Сталинграда было тяжело, непонятно, а все равно знали точно - захлебнуться фашисты, полягут все здесь, как французы. А сейчас тем более, -- взял ее руку в свои ладони, осторожно поглаживая. -- Леночка, уехать тебе надо. Пойми: войне конец, но она еще заберет немало жизней. А тебе природой дано рождать жизнь. Погибает мужчина - горе, но если женщина - горе вдвойне. Не сердись, подумай. Уверен, твой брат поможет...

Лена отдернула руку, отпрянула к стене. Взгляд стал непримиримым, лицо замкнутым.

-- Что-то случилось? Твой брат погиб? -- нахмурился мужчина.

-- Разведка очень грязное дело, да? -- спросила минут через пять молчания.

Николай насторожился, что сказать не знал.

Да, что внешняя, что внутренняя, что разведка, что политика, не могут быть "чистыми". Но понятие это относительное и зависит от цели и средств достижения. То что Лену тогда, в сорок первом ее же родные использовали вслепую - было грязно, но оправдано или нет, вряд ли он или она узнают об этом.

-- Игорь убил людей, -- сказала тихо. Пальцем стол начала карябать, только чтобы в глаза Николая не смотреть и свои чувства не показывать, но они в голосе проступали и говорили больше, чем слова. -- Я сама видела. Где-то далеко, на краю сознания я понимаю, что он не был эсэсовцем, что он выполнял задание, но его поступок перечеркнул все святое. Перечеркнул даже память о нем.

"Бедная девочка", -- закурил Николай, волнуясь. Он понимал, что она, та наивная идеалистка пережила, если видела, как ее брат, кто был для нее кумиром, стреляет в гражданских.

-- Я не могу его оправдать, потому что не могу понять. И не могу понять цель этой разведки. Его задания. Любой разведчик действует на благо своей Родины. Это четко, это ясно. Но кто он, если убивает народ своей Родины, действуя во благо Родины убитых? Какое здесь благо? В чем логика? Как можно это принять и понять? Как это стыкуется?

-- Леночка, задания бывают разные.

-- Даже такие, что приходится убивать своих же?

-- Даже.

-- Не знаю, -- покачала головой. -- Мне этого не понять.

-- Почему ты не кушаешь? -- решил отвлечь ее от плохих мыслей. Невыносима ему была ее печаль.

Подвинул ей картошку.

-- Хозяйка? -- кивнула на нее.

-- Да, хорошая бабулька. Правда не всегда нам так везет. Как правило приходишь - а в доме никого. Или вовсе: ни дома, ни человека. Немцы угоняют людей, дома жгут. Идешь по деревне, а там...печи и головешки.

Лену повело, душно стало. Как наяву услышала крики тех, кого сжигали в амбаре и, до судорог сердце сжало.

-- Лена? Лена! -- встряхнул ее, видя, как девушка резко побелела и начала падать с открытыми глазами. -- Да ты что? Леночка! -- прижал к себе, заставил чая глотнуть.

Санина головой замотала, стряхивая оцепенение и дурман.

-- Лена? Тебя контузило?

Сколько тревоги было в его голосе!

Девушка нашла в себе силы улыбнуться мужчине, успокаивая, правда улыбка горькой вышла:

-- Как сказал один умный доктор: мы все контуженные.


Бойцы на траве лежали, на солнышке весеннем млели.

Васнецов в небо смотрел и травинку жевал. Рядом на локти опираясь, Палий. Осматривал местность, думу гадал и спросил:

-- Гриш, вот интересно, чего она так долго? Наступление, наверное, будет?

-- Наступление по-любому будет, но не сейчас.

-- Это почему?

-- Потому. В тыл фрицев не ходили, разведку боем не проводили. А "язык" так, разведка ситуации на сегодня, в плане планов противника.

-- Да? Чего тогда майор лейтенанта четвертый час держит.

-- Может он ее в объятьях держит, -- хохотнул Суслов.

-- Мимо, -- равнодушно парировал Васнецов.

-- Это ты с чего решил? Может, они там по-другому подумали.

-- Майор - не знаю, она - точно мимо. Проверено. Гаргадзе уже огреб. При нас, да Слава?

-- Было, -- согласился Палий.

-- Ну и что? Может, он не в ее вкусе. Может, в ее вкусе только высший комсостав.

-- А в зубы? -- покосился на него Гриша.

-- Чего в зубы-то сразу? -- возмутился парень.

-- Не трекай, чего не знаешь.

-- Ты все знаешь, да Гриша? Баб завались было и о каждой ты со знанием, -- хмыкнул Хворостин, сел. -- Бабы, Гриша, как кошки, только к тому, кто гладит не пойдут, они еще молочка хотят, рыбки. Можешь, их накормить, сытую жизнь устроить - твоя, нет - гуляй Вася.

-- Это ты своим опытом делишься? -- приподнялся на локте мужчина, глянул на Пал Палыча.

-- Он побольше твоего будет, всяко. И вот хоть злись, хоть грози, слово мое помни - ляжет твой лейтенант в постельку с кем-нибудь. Ни сегодня - завтра, ни завтра - через месяц, а все равно кого-то согреет. Натура у них такая - кого пожалеть, а от кого и поиметь. Ты не зыркай на меня, я тебе такую историю расскажу. Брательник мой, мне не чета, видный мужик был. Погиб, царствие ему небесное. Но до войны окрутила его одна бабенка, прямо вилася, спасу не было. Брат-то мой все сторонился, а потом прикипел, жениться задумал, а она ему чемоданы выставила за порог. Он ей, мол, сдурела баба? А та ему: мне от тебя, Боря, ребеночек только и нужен был. Ты красивый, здоровый, значит и ребенок такой будет, а больше и нет у тебя ничего - на черта ты мне. Для остального у меня другой есть. Вот тебе.

-- Ну и, к чему ты это? -- прищурил глаз мужчина, травинку выплюнул.

-- Закрутила тебя лейтенант, на жалость взяла, а ты дурачок и повелся. Удобно - против тебя ни один не пойдет, за тобой, как за каменной стеной. Тишь да покой. Осмотрится и хвостом вильнет. И суть не в том, что плохая она или еще чего - баба просто, вот и все.

Васнецов закурил, подумал и решил: "посмотрим".

Полежал еще и встал, к штабу пошел, сказав ребятам, что кухню посмотрит, готов обед-то или нет.


-- Мне в отделение пора, Коля, ребята, наверное, потеряли.

-- Я провожу, -- не стал перечить и выдавать свое желание никуда ее не пускать. Не время - спугнет, обидит еще ненароком.

Лена поднялась, и вспомнила:

-- Да, мы когда за языком ходили, пушки в лесу видели.

-- Это ничего не значит, они могут быть деревянными, -- взял фуражку мужчина, дверь пред девушкой открыл, пропуская вперед.

-- Как деревянные?

-- Просто, Леночка, -- огляделся на крыльце, придержал ее за локоток, помогая спуститься. А самому так обнять ее хотелось, что пальцы сводило. -- Встречалось уже такое. У немцев силы уже не те, брешей в обороне много, вот они их и затыкают бутафорией. Картон, фанера, доски, краска. А бывает, отвлекают, гады. Стоит такая фальшивая батарея, а за ней настоящая. Встречали и такое.

-- Спасибо, что сказал. У меня опыта в военной разведке совсем нет, -- улыбнулась смущенно. -- В тылу у немцев бутафории нет, там все по-настоящему, поэтому просто: считай танки, считай солдат, машины. Не ошибешься.

-- Здесь немного другие премудрости, -- развернулся к ней, останавливаясь. За руку взял. -- Леночка, нам нужно будет серьезно поговорить.

-- Хорошо. Сейчас?

-- Можно через пару часов. Ты отдохнешь, ребят своих проконтролируешь, и я подойду. Прогуляемся, поговорим.

-- Хорошо, -- улыбнулась и Николай в ответ.

Одного боялся, поранить ее невзначай, но и цель свою четко знал - она. Потому спешить не хотел, но и медлить не собирался. Дальше пошли, но руки ее из своей ладони он не выпустил - спокойней так. И надежда есть - не вырывает ведь.

Так и пошли по улице к лесу мимо солдат, кухни, рука в руке.

-- Так как там, Саня, Леночка?

-- Нормально. Герой, -- сообщила с гордостью. Не нравилась она ему. Выходило, если Лена к Дрозду прикипела и это взаимно, а ему только роль "брата" достанется. И готов был обратно по той дороге что прошел, только бы вернуться в тридцатое июня и вместо Сани с ней остаться. Он бы присмотрел. Он бы защитил - муха бы мимо не пролетела.

-- Воюет, значит? -- спросил, желая, как можно больше не только о друге выведать, но и о его с Леной отношениях.

-- Да. Лейтенант. Сейчас, наверное, капитан уже, если выбрались. А выбрались, иначе быть не может. Нам ведь тоже звания присваивали. Я рядовой начинала, потом сержантом стала, теперь лейтенант. Но командовать мне не нравится, не годна я для этого.

-- Согласен, Леночка, -- закивал. -- Парни у нас хорошие, но каждый со своим характером. А ты добрая, мягкая...

Лена рассмеялась, с насмешкой глянув на него:

-- Знал бы ты, какая я мягкая. Им бы сказал, они бы удивились.

Теперь Николай заулыбался - невозможно было на ее звонкий смех не улыбнуться, на задор и свет в глазах, что сердце до донышка от хмари потерь и грязи войны очищали.

-- Как пришла, загавкала на них, самой неуютно было.

-- Ты?

-- Да. Построила, прибраться заставила.

-- Жаль, не видел. Мне вообще жаль, что не знал, что ты в батальоне.

-- Ранили? -- посерьезнела. Но зачем ей тревожится попусту? Хватит ей уже печалей и забот.

-- Нет, простуда. Подцепилась некстати. Прошло, говорить не о чем.


Солдаты ели прямо у кухни на полянке, кто-то своим набирал, относил, а Васнецов в сторонке сидел, курил - за майором и лейтенантом наблюдал. Видно их с занятой им позиции было, как на ладони, и то, что он видел ему сильно не нравилось. Черно на душе становилось, особенно глядя на то, что они при всех за руку идут и словно так и надо. И от смеха ее мурашки по коже и злость - чего смеется, дура?

Выходило, прав Хворостин.


Света к Осиповой в комнату влетела, глаза круглые:

-- Мила, что твориться! Твой-то и новенькая во всю крутят!

У девушки книжка из рук выпала.

-- Серьезно! Вот мужики, а?! Только в себя пришел и в кавалеры записался! И к кому? К этой! Нет, я их никогда не понимала и не пойму!

-- Кого? -- просипела лейтенант.

-- Да мужиков! Ну, ты чего раскисла?! Наводи марафет и вперед! Не сдадимся без боя!

Мила совсем сникла. Душа за майором бежала, а разум подсказывал - все едино не добежит, потому что он добежал. Но не до нее.

-- Ты чего? Сдашься? Без боя отдашь?

-- Не был он моим, -- легла, ноги подогнула, подушку обняла.

-- Нуу, подруга, -- не поняла ее Мятникова, но осудила. -- Я бы не сдалась.

-- На этой войне победитель будет проигравшим, Света. Мне очень, очень больно, поэтому не трави душу.

-- Буду! Больно, но лежим - это как?

-- Так, Света. Помнишь, как эта Елена появилась?

-- Ну?

-- Я тогда еще поняла - конец. Потом на вечеринке все на нее смотрела... Она это, роковая женщина майора. Я могу биться, могу на рельсы ложиться - меня все равно не заметят.

-- Ничего не поняла, -- осела на постель Светлана.

-- Жена она его! -- выдохнула Осипова и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. -- Жива!

У Мятниковой лицо вытянулась: ничего себе!

-- Она же погибла?

-- Жива! Он фото ее мне показывал, а потом она явилась! Живая она! Чтоб ей сдохнуть!!


Санин у блиндажа стоял и руку Лене грел, поглядывал на девушку так, что у той волнительно на душе было. А потом решился, губами пальчиков ее слегка коснулся, она дрогнула, но не отошла, не вырвала руку. Николай осмелел, каждый пальчик поцеловал, млея от блаженства: ее ладошка, ее пальчики, теплые, живые, тонкие.

У него даже мысли не мелькало - видит кто их с Леной или нет, что скажут, что подумают - ее только видел, ее слышал, о ней думал. И казалось только сегодня, когда не то что, живой увидел - живой в объятьях своих почувствовал - только жить снова и начал. Смысл появился. Мало солдату смысла тупо врага гнать, на ненависти. Звереешь от этого, себя теряешь. Война рано или поздно заканчивается - кто же придет с нее и в чем победа, если что земля, что душа выжжены?

Дома новые построить можно, детей нарожать, а душу новую не смастеришь, не построишь и не родишь. И хуже нет, когда пусто в ней, как в развалинах. По себе знал. Два года с этой одуряющей пустотой прожил и ни за что, никому той участи не желал.

-- Я не смогу без тебя, -- признался глухо, несмело. Глянул - она, словно поняла и приняла. Коля к себе Лену потянул легонько, так, что если против , он настаивать не станет. Но она подошла. Прижалась, пригрелась в его объятьях. Голову на плечо положила и зажмурилась от счастья:

-- Я тоже без тебя не смогу, -- призналась честно. -- Я словно и не жила... без тебя.

Мужчина дрогнул: все, что он хотел - услышал, все что мог желать - получил. Внутри него крик стоял, впервые за два года он кричал от радости. И тесно в груди от этого было, глаза не от горя - от бескрайнего счастья щипало.

-- Леночка...

Весь мир, вся жизнь его в этом имени, в девочке этой, что доверчиво к нему прижимается. Ради этой минуты он год готов сапогами грязь месить, ранения хоть каждый день получать. Только чтобы она их не получала. И чтобы жила, была где-то на свете - счастливая, здоровая.

-- Леночка...

Куда он от нее уйдет? Как? Все равно, что от себя. Отпустить, все равно, что сердце вырвать.

-- Пожалей меня, Леночка, домой уезжай, прошу тебя, родная, -- зашептал горячо, с трепетом обнимая ее, по голове гладя, волосы ее перебирая. Задыхался от нежности.

Свет на ней клином сошелся и голова кругом - она, только она...

-- Нет у меня дома, -- отстранилась.

Дурак, не мог обходительнее?

-- Как нет?

-- Надя еще осенью сорок первого погибла. Игорь... Тоже. Позже. Была я дома. Госпиталь под Москвой стоит. Ездила. Ничего нет. Пустая квартира. Полностью пустая. Не могу я туда. Тошно.

-- Хорошо, -- лицо ладонями обхватил. -- Ко мне уезжай, к сестре, Вале. Она знает о тебе, я писал. Будете меня с ней ждать...

-- Ты не понял, Коля, -- отодвинулась совсем. -- Не уеду я. Пока хоть один фашист на моей земле ходит, пока хоть один фриц еще жив - не уйду и не уеду, -- заявила твердо, неожиданно жестко и безапелляционно. -- Счет у меня к ним, огромный счет, Коля.

-- Как у всех. Я за тебя его оплачу.

-- Нет. Это мой личный счет, -- развернулась, в блиндаж пошла.

Мужчина понял, что эту тему сегодня лучше не трогать.

-- Я приду через пару часов, Лена!

Девушка кивнула и скрылась в блиндаже.

Николай мысленно выругался на себя, дурака, что слишком напористо себя вел. Закурил и только тут бойцов заметил, разведчиков. Те вытянулись, как положено, с травы поднявшись, но взгляды их майору не понравились.

-- Обидите ее - лично головы оторву, -- процедил, удостоив каждого тяжелым взглядом, и пошел в сторону землянки Грызова.

Солдаты проводили его взглядом и, Хворостин хмыкнул:

-- А я что говорил?


## Глава 34


Комната, которую занял ординарец, была небольшой, но уютной, с выходом прямо в комнату Николая. Постель, на которой он сам провел пять дней болезни, была мягкой. С настоящими подушками, одеялом. Лене было бы удобно, но как ее заманить?

-- Николай Иванович? -- застыл у порога парень.

Майор побродил по комнатке, соображая, как бы корректно пацану намекнуть, что можно ему и у связистов устроиться. Неудобная ситуация. Обидится парень, понятно, но выбор не богат.

-- Миша...

Начал и закончил - слова отчего-то не подбирались.

Постоял, на Белозерцева глядя, и решил не миндальничать:

-- Эту комнату нужно освободить.

-- Понятно, -- поджал губы парень.

-- У связистов расположишься.

-- Не-а, в сенках.

-- Зачем ютиться, если можно хорошо устроиться?

-- Вы за меня не беспокойтесь, товарищ майор.

-- Я за тебя и не беспокоюсь, -- посмотрел в упор: неясно, что ли о чем речь? Все тебе, сопляку, озвучивать надо?

Мишка помялся, соображая, и проворчал:

-- С хозяйкой поговорю, она может к кому уйдет, а я в ее комнате буду. Прикрою вас. А то приедут из штаба армии, а у вас тут... Будет по шеям.

Николай усмехнулся: все это казалось далеким и несущественным. Пусть по шеям, пусть даже трибунал и штрафбат, но успеть отправить Лену с фронта в тыл. С женщинами это просто - сейчас упирается, а как маленький будет, о нем думать станет, уедет. Николаю спокойнее. Будет знать, что Леночка жива и здорова, с Валей, а там и сам вернется. Наладится.

А у самого от мысли о Лене жар и трепет, каждая клеточка колотится и разум уже не в цене.

-- Прикрой, но не отсвечивай, -- согласился. -- Лена здесь жить будет.

"Ну, ясен перец!" -- рожицу скорчил.

-- Она девушка стеснительная...

"Да охренеть просто до чего стеснительная!" -- в потолок уставился.

-- Я бы не хотел, чтобы ты мешал моим планам, откровенно скажу. Отношения у нас с ней сейчас еще непонятные, два года не виделись, и я хочу все наладить.

-- Понятно, Николай Иванович, что непонятного, -- протянул. -- Хорошо, что только начальство накатить может, а не жена, -- усмехнулся. -- Так я прикрою.

-- Лена и есть моя жена.

Парень рот открыл и закрыл.

-- Ты думал, я тут решил с любовницей покувыркаться, чтобы до наступления сладко пожить?

"Да!"

-- Нет, но... -- плечами пожал. А если и так - ему что? Был майор не как многие, единичен в своей устойчивости против женского пола, а теперь значит, сдался. Обидно, досадно, но ладно. Только вот Санина эта...Лучше б тогда Осипова, симпатичнее, выше, грудь опять же пышнее...

И дошло - Санина! "Два года не виделись"! "Жена"! Эта та, что Николай погибшей считал и все сох по ней?!

Мишка полбу себе стукнул, засиял как тульский самовар:

-- Еееелки! Живая, значит! Нашлась!

Коля хмыкнул, подошел к парню:

-- С прозрением вас, Михаил Валерьевич. Комнатку приготовь и присмотри, чтобы нас по пустякам не беспокоили.

-- Все понял, -- заверил уже совсем другим тоном.

Зубатая у майора жена, не пара однозначно и по внешнему виду, и по бравости, но жена, а это другой коленкор и против не попрешь.

-- Надо бы вам, Николай Иванович, жену-то как-то в орденоносцы, что ли? -- начал советы давать, свое из комнаты выгребая. Вещей немного, но достать "умом" своим Николая парень успел. -- Не годно это. Вы вон герой, а она отстает, тянуть, значит, вас вниз в глазах подчиненных будет.

-- Не поверишь, Миша, плевать мне на глаза подчиненных. Вали давай из комнаты!

Парня выдуло, а майор на постель присел - мягко - все лучше Лене здесь будет, чем с мужиками в блиндаже.

И ладони о колени оттер - вспотели от мысли, что Лена спать здесь будет. Согласилась бы только. А там он потихоньку, полегоньку. Терепеливо... Какой там! Сердце чуть из груди не выскочило от желания. Вот ведь организм! За два года желания море было, да только глухое какое-то, а тут до головокружения острое. Сдержаться бы, не напугать девушку. С другой стороны: она - Санина, он - Санин - все, поженились...

Интересно, почему она - Санина?


Мужчины обедали, как -то по особенному поглядывая на нее, и хоть бы кто спросил - вы-то будите, товарищ лейтенант? Хоть бы кто предложил.

Впрочем, Лене на то все равно было - Колю ждала, даже сердце расшалилось, унять не могла. Для себя самой все решено было, сначала по-детски, наверное, но сейчас обдумано, взвешенно. Сколько б не было отмеряно им с Колей - вместе будут. Не встанет она ему поперек, слушаться будет.

-- Как с майором поговорили? -- лениво ковыряя ложкой кулеш, спросил Васнецов, видя, как та в мечтах летает.

-- Нормально, -- и неожиданно для себя заулыбалась так, что и того смутила. -- О пушках говорили. Оказывается, фальшивыми бывают.

-- О, новость! -- хохотнул Кузнецов.

В блиндаж Санин заглянул. Бойцы подниматься стали, но он рукой махнул не глядя:

-- Отдыхайте. Приятного аппетита. Товарищ лейтенант, можно вас?

Лена хотела чинно выйти, но тут же забыла о том - вылетела.

Васнецов котелок на пол грохнул и чуть не пнул. Чаров щеку почесал, кривясь:

-- Быстро она теплое место себе нашла.

Суслов ложку облизал:

-- Бабы все шалавы.

И получил от Гриши затрещенну:

-- Молкни, щеня.

Сержант Замятин закурил, вздохнув:

-- Дураки вы. Мальчишки, -- заметил тихо, задумчиво.

-- Чего вдруг? -- озадачился Абрек. -- Ясно же - с майором закрутила. Пара дней в расположении, а уже пристроилась.

-- Вот и говорю, мальчишки вы. Поверху судите. А вы обратили внимание, как наш майор на нашего лейтенанта смотрит?

-- Как мужик, который хочет. И знает, что получит, -- проворчал Кузнецов.

-- Неет, паря, тут не только мужское естество играет, тут выше бери, больше. Глубокое - до печени, до пяток. Даа, -- вздохнул опять, взгляд пространный, почти мечтательный. -- Любаша так моя на меня смотрела, жинка моя, женщина необыкновенная. И уж чего только от меня, дурака, не стерпела. А я не понимал... Два года вот без нее мыкаюсь и только дошло до старого полудурка. Оно завсегда так - есть и вроде, чего еще надо? Обстиран, обглажен, накормлен да пригрет. А вот нет ее рядом и словно ничего нет. А вот ее бы... Эх, рядом бы просто посидеть.

Тихо стало.

Кузнецов помолчав сказал словно себе только:

-- А я свою сразу понял. И про себя и про нее. Заморыш была, страшненькая, ой! А прикипел вмиг. И серо без нее, что ли?... Она у меня шебутная, все спокойно не живется. Как на вулкане жили, так ведь и чувствовал - живу...Эй, мужики, махра есть у кого? Дайте, -- поднялся. -- Растравил ты мне душу, Васильевич.

-- Домой бы быстрее, -- потер лицо Хворостин. -- Н-дааа.


Николай за руки ее взял:

-- Леночка, вещи свои собери.

-- Зачем?

-- Не место тебе с мужиками в сырой землянке.

-- А им место?

Мужчина голову опустил, ладошку ей поглаживая. Дрожит все внутри, мысли путает. Вздохнул:

-- Не место, Леночка, всем нам здесь не место, а уж фрицам подавно. Я же о другом. У меня поживешь, комната свободная. Там удобнее тебе будет.

-- Как это, Коля? Отделение мое здесь, я там? Да и что люди скажут?

-- Это важно? -- посмотрел на нее и было что-то в его глазах жаркое, такое от чего сердце обмирало и тепло внутри становилось, волнительно.

-- Нееет, -- протянула неуверенно. Ей точно нет. Но он командир батальона, может, ему суждения чужие важны.

Но выходило и ему все равно, а значило это одно - нужна, и чувствует он к ней тоже, что и она к нему. И хорошо стало на душе, светло, радостно.

-- Леночка, забери вещи, я тут подожду. Нет в том плохого. Приходить к ребятам будешь...

-- Нет, Коля. Что за командир, который только приходит к подчиненным?

-- Но они же солдаты, взрослые люди, да и ты не нянечка им. Затишье пока, можно, -- дрогнувшей рукой волосы ей огладил. Сжал бы сейчас в объятьях, смял, в губы впился... нельзя, вспугнет.

У Лены в голове мутилось, не думалось ни о чем, только тревога сладкая, непонятная в груди росла и, так от нее уходить не хотелось, что девушка попросила:

-- Потом на эту тему поговорим, хорошо?

-- Ну, хорошо, -- согласился. Завтра, послезавтра - не суть. Что надо, он ей сам обеспечит. -- Ты не обедала?

-- Нет.

Какой обед?

-- Пойдем, -- повел ее к штабу.


На крыльце Семеновский курил. На пару глянул, как ни в чем не бывало, руку Санину подал.

-- Кушать идите, Елена Владимировна. Михаил там чего-то наметал уже, -- заметив неуверенность девушки, молвил. Та еще больше смутилась: что тон его ласковый, что величания - к чему, почему?

-- Иди, Леночка, -- улыбнулся ей Николай. -- Мы тут перекурим, подойдем.

Она ушла. Санин на Семеновского глянул, закурил:

-- В штабе что слышно, Николай Иванович?

-- Передышка наметилась, Владимир Савельевич.

-- Хорошо. Подустали бойцы. Я тебя тут сильно тревожить не буду - вижу, есть с кем пообщаться, -- усмехнулся по-доброму. -- Ты не сердись, Николай Иванович, но на Елену Владимировну документики я затребовал. Чудеса, видишь ли, не моя компетенция, да и любопытно: как оно так в жизни бывает: вроде погибла, а нет - жива.

-- Партизанила она, -- отрезал Николай, а внутренне напрягся. Только неприятностей с особым отделом им с Леной и не хватало. Вот уж где прикрыть ее не сможет, так это здесь. Семеновский-то ладно, если что, договорится с ним - неплохой он мужик - если с правильным подходом к нему, то и он с пониманием. Но лишь бы чего не накопали вышестоящие. Понятно, что и накапывать на Лену нечего, но тут не в фактах, а в желании суть. Захотят так и корову засудят, в чем угодно обвинят.

-- В курсе. Вот в ЦШПД и послал запрос. Обязан, Николай Иванович. Ты приказ-то на ваше новое положение оформлять думаешь? Чтобы официально, значит, все узаконено было?

-- Сейчас? -- нахмурился.

-- Да нет, -- улыбнулся. -- Сейчас вам, ясно, не до того. Но так и я могу, мне нетрудно.

-- Был бы благодарен.

-- Ладно, Коля, приятного аппетита, -- откинул папироску. С крыльца спустился и потопал по улице.

Санин настороженно вслед ему смотрел: оформить не проблема, только он заикнись, а ну Лена рассердится, отошьет? Вроде бы со всем расположением к нему, но кто там знает, что в сердце женском? А ерунда будет полная и неприятная, если Лена откажется его женой быть, а он настаивает, что муж ей. Вот тогда точно с особистами разборок не избежать.

Семеновский мужчина скорый, сегодня сказал - завтра сделал. Придется Николаю сегодня с Леной на эту тему поговорить, подготовить.


Не о чем говорили, а вроде бы о многом. Он руку ей на плечо положил осторожно - не стряхнула. И волнами от этого мурашки по коже бегают. Вывод-то прост - не противен он ей.

Склонился к губам - она взгляд вниз, но лицо не отворачивает. Николай осторожно губ ее коснулся, и не сдержался, впился поцелуем. И сердце зашлось - она податливая - то ли обомлела, то ли заробела. Сжал в объятьях - голова закружилась, понесло - ничего, никого нет, и сладко до одури. Но только на коленку руку положил, ладонью ножку огладил - дернулась, отстранилась.

-- Коля...

-- Извини, -- а говорить не может - хрипит от желания.

Как он жил?

А случиться что с ней? Нееет! Даже думать тошно.

Ладошку нежно поцеловал:

-- Леночка... Я женой тебя назвал, -- в глаза ей посмотрел: не ругай, люба ты мне сильно.

Девушка растерялась:

-- Каким образом?

-- Обычным. Ты и в графу вписана, как жена.

И вроде винится, а вроде что-то еще за словами, взглядом прячет.

-- Странно так, -- улыбнулась робко.

-- Что же странного, Леночка? -- ладонь ее целовал, дурея от счастья. -- Дурак был. Тогда надо было все, тогда... Простить себе не могу.

-- Ни в чем ты не виноват. Если виниться то и мне, -- несмело волосы его взъерошила и хорошо так, что слов нет. -- Я... ты не сердись...

Николай взгляд вскинул: да что ты, родная? Как я на тебя сердиться могу? Ни за что, чтобы не натворила. Только живи, Леночка, живи! Со мной побудь хоть миг - о большем не прошу. Погонишь - уйду - только живи, только б знать, что ты есть ...

-- Леночка, -- к себе прижал, нежно щек и глаз губами касаясь.

-- Я ведь тоже Санина, -- отодвинулась.

-- Санина, ну и что? -- он не понимал - он ее видел, под руками тело ее ощущал.

-- Я сознательно твою фамилию взяла, специально.

Она винится?

-- Подожди: и что?

-- Ты не сердишься?

-- За что? Леночка, я не понимаю.

Она плечами пожала, отворачиваясь и, вдруг рассмеялась, головой покачав.

-- Ты что, Леночка? -- опять к себе прижал. Она за шею его обвила. Щекой к щеке прижалась:

-- Странно так все, Коля. Понимаешь, когда ты погиб... Это было очень больно, Коля, настолько, что я не представляла, что такое бывает. Я не верила, не хотела верить. Ты стал для меня эталоном самых лучших качеств, эталоном ... человека...

Мужчина чувствовал себя пацаном, получившим самый огромный приз в мире - он понял, что Лена к нему не равнодушна - это был предел его мечтаний, не считая мечту об окончании войны. И он задохнулся от счастья, зажмурился, вдыхая аромат ее волос, чувствуя тепло и близость ее.

-- В общем...-- помолчала и решилась. -- Я люблю тебя, -- прошептала.

-- Леночка...

Он совсем голос потерял.

Счастье ума лишило. В губы девушке впился жарко, нежно и страстно. Не целовал - в любви признавался. У Лены даже дух захватило, поплыла, а как отпустил, лбом ему в плечо уткнулась, рдея от счастья.

Первые в ее жизни поцелуи потрясли ее. Она вдруг вспомнила, как в камере думала, что умрет нецелованной, и стало так смешно, что она не сдержалась. Конечно, рядом с Колей, живым, прошлое превращалось в мираж: далекий, больной, серый. Он был, но сегодня, сейчас не бередил так сердце и душу, и в этом тоже было счастье.

Она тихо смеялась, а Николай подумал, что насмешил ее поцелуем и чувствовал себя идиотом. Девушка посмотрела и заметила его растерянный взгляд, погладила мужчину по щеке:

-- Я не над тобой. Вспомнилось просто, как я думала, что умру, а мы с тобой так и не поцеловались. И как-то до жути было обидно умереть нецелованной. Сейчас вспомнила, смешно стало - о чем думала?

Николаю смешно не было - сердце сжало до боли от страха, от мысли, что смерть к Леночке слишком близко подходила, а его рядом не было, и не мог помочь, не мог предотвратить.

Кого теперь благодарить, что жива?

-- Прости, -- прошептал с болью.

-- За что? -- улыбнулась светло, ладошками своими его щеки накрыв, и робко губ его коснулась. Приятные они у него, такие славные - нежные, прохладные и горячие одновременно.

Так и сидели до темноты целовались, обнимались. Потихоньку Лена сдавалась и уже не противилась его ладони на своей ноге. Но все больше отдавалась странному дурману, в котором слишком хорошо, в котором ничего кроме нее и Николая. Впрочем, и от нее в нем только он. И стыдно того и сладко. И хоть разорвись. Руки у Николая горячие, сильные и ласковые, гладил ее так, что она задыхалась. И вроде уйди, что творишь? А не его, мысль свою отгоняешь.

Только поцелуи все горячее, руки все настойчивее и глубже под юбку лезут, обостряя и стыд, и волнение. Отпрянула себя испугавшись:

-- Не надо.

А голос хрипит, дыхание рвется и тесно в груди.

Николай затылок огладил, за папиросы, как за спасательный круг схватился, отодвинувшись. Понял - немного и натворил бы. И так понесло - напугал вон девочку.

-- Извини, -- занервничал, фитиль запалил, разбавляя мрак неярким светом.

Лена смущенно гимнастерку поправляла, удивляясь, как она расстегнутой оказалась: И темно - ночь, наверное. И этого не заметила.

-- Пора мне.

-- Здесь останься.

-- Нет, Коля, неудобно. День прошел - я и не видела. Ребята там одни. И так бесятся, что женщину командиром назначили, а тут еще и нет никакого командира получается. Не наладить мне потом с ними отношений, если так все пойдет. А потом в бою, как смогу от них чего-то требовать? Если сама дисциплину нарушаю, как с них за нарушения спрашивать?

-- Ты о них, как о детях. Они солдаты, Леночка, они все видели, их не удивить, не испугать. Пуганные, стрелянные.

-- Я о дисциплине.

-- А я о нас. Останься.

-- Ну, не могу я!

-- Можешь. Что плохого, если поспишь в тепле и уюте? -- затушил папироску, к девушке подсел, ладони опять в свои руки взял. И жарко от них до крика, и дыханье, и сердце не унять.

-- Не надо, -- убрала ладони.

Николай понял, чего боится:

-- Не трону, не бойся. Сама не захочешь... даже не думай, -- по волосам провел рукой, в глаза ей заглядывая. -- Не смогу я заснуть, если ты далеко. Приду ведь и буду сидеть всю ночь у блиндажа. Хочешь, чтобы у бойцов повод посмеяться над командиром был? -- прибег к хитрости.

-- Нет.

-- Тогда останься. Останься, Леночка, -- пальчики начал целовать, голова к ее груди прижалась и Лена тяжело вздохнула, чувствуя, как дрожит все внутри.

-- Что они подумают? -- прибегла к последнему аргументу.

-- Какая разница? Ты жена мне, и ты меня мужем признала. Любим друг друга - мало? Война, Леночка, сколько нам тогда отмерила? Ничего - все забрала, а сейчас подарила, но сколько? Ты знаешь? И я нет. Не дети, не в поезде, ясно все меж нами - к чему бегать?

-- Не могу я вот так, понимаешь?

-- Как, Леночка? Просто лечь спать? И спать, не вздрагивая от выстрелов, не просыпаясь от вскриков, храпа, духоты? Я ведь знаю, как с мужиками в землянке спать - храп стоит такой, что накат дрожит. Ну? Леночка? -- волосы с ее лица убрал, щеку ладонью грея. -- Я ведь хочу, чтобы ты полноценно отдохнула и только. Сама говоришь - если завтра в наступление. А какой из тебя боец, тем более командир, если ты вымотанная?

Тут он прав был. То ли не окрепла она до конца, рано из госпиталя выписалась, то ли волнения и суматоха последних дней, как и сегодняшнего, сказывались - слабость чувствовала такую, что легла бы и не встала.

Николай видя, что она притихла, задумавшись над его словами, молча на руки Лену поднял, в другую комнату отнес. А там настоящая постель, с настоящими железными шариками на спинке, с подушками в наволочках вышитых и простыня, одеяло. И так заманчиво раздеться полностью, выспаться на мягком без одежды, как в прошлом, как дома, как давным-давно, до войны, что сил противиться нет.

Николай сапожки с девушки снял. Не удержался, по ногам ладонями вверх скользнул.

-- Коля, -- головой качнула, стесняясь.

-- Ушел, -- улыбнулся. -- Спи, я за занавеской. Ничего не бойся.

-- Потеряют меня.

-- Не потеряют. Говорю, ни о чем не беспокойся.

-- Такое бывает - спать ни о чем не беспокоясь? -- заулыбалась от мысли, что одну ночь проведет как в далеком-далике, два года назад. Подумать - всего два года, а вдуматься - двадцать лет будто.

-- Бывает, Леночка. Я рядом, -- заверил и пошел за занавеску, прикрыл ее и замер, зубы сжав: первый раунд. Пока все удачно. Еще бы силы иметь, сдерживать себя и выжить эту ночь, не сгореть от желания, ум сохранить.

Постелил себе на лавке, а не спится, мается и все тут. Зайти бы к ней, но понимает, сунется и не уйдет. Не сдержится. А как ей? Целоваться-то и то не умеет. Глупая, славная, милая, нежная... Не было значит, ничего у нее с Санькой... А с ним будет! Жена она ему!

Встал, закурил. Забродил по комнате, стараясь не скрипеть половицами. А взгляд в сторону занавесок - там Леночка. Удобно ей? Спросить? Голос перехватывает, папироса в руках и то ходуном ходит.

Это же надо так желать, до одури, до звона в голове, как контузия!


Лена разделась и залезла под одеяло, закрыла глаза, невольно улыбаясь от блаженства.

Какая мелочь - мягкая постель, подушка, одеяло. А счастье до небес, до радостного крика. И беспокойства нет - Коля рядом.

Правда, одно ее беспокоило - желание, чтобы он рядом и сейчас был, чтобы слышать, как он дышит, чтобы тепло его живого тела ощущать. Стыдные мысли. А с другой стороны, не дети уже, муж он ей, сам сказал.

Муж! Любит! -- улыбка до ушей губы растягивала. И хорошо так, что хочется мир обнять. И словно нет войны, ничего плохого нет и не было.


Николай спать не мог - мотало, изнутри сжигало.

Под утро сдался, не мог больше - скользнул за занавеску и замер, сердце биться перестало от прекрасного видения - безмятежно спящей Леночки. Улыбалась во сне и так сладко спала, в одеяло до подбородка укутавшись, что он тревожить ее не посмел.

Сел прямо на пол у постели, подбородком в кулак уперся и смотрит на нее, взгляд оторвать не может. Первый лучики из-за занавески лицо ее освещают, в волосах путаются, а ему незавидно, потому что знает -живая Леночка, дышит, рядом.


## Глава 35


Николай снился совсем близко, только руку протяни. Глаза открыла, а он правда - руку протяни.

-- Доброе утро? -- улыбнулся. -- Как спалось?

-- Замечательно, -- заулыбалась, во все глаза на него глядя. Счастье - вот оно, простое, но огромное, как небо над головой: засыпать, когда Николай рядом, спать и знать - здесь он, проснуться и видеть - Коля.

Она руку из-под одеяла протянула, по щеке его погладила. Мужчина улыбнулся и вдруг замер, улыбка сползла, взгляд жутким стал. Руку Ленину перехватил, как клещами и смотрит на запястья.

А видит страшные рубцы, искалечившие ее нежную ручку. И ярость такая в душе, что в аду, наверное, по сравнению с эти жаром - Арктика. Сложилось все мигом, что мимо вчера прошло - сегодня во весь рост встало. И убило.

-- Коля? -- приподнялась Лена, забыв, что в сорочке. Лямочка спала с плеча и лиловые шрамы, образующие звезду, открылись его взору.

Он взвыл.

Отвернулся и голову накрыл, стараясь не заорать во все горло. Одна мысль, что Леночку пытали, что эта девочка перенесла нечеловеческую боль, что кто-то смел, что у кого-то рука поднялась - с ума свели.

Лене страшно стало - подумалось, что оттолкнули его ее шрамы. И больно оттого до слез, но ничего не изменить. Прав, что хорошего, когда женщина так изукрашена, кому она нужна такая?

А больно оттого до одури. Выходит, только день счастья ей и был отмерян?

Если бы он повернулся, слов ей сказал, а не сидел лицо и голову руками накрыв, не мотал головой, словно напуганный, она бы осталась. Но не хотелось ей его глаза видеть, а в них брезгливость, отторжение, и оставаться не могла - его не хотела третировать. А что еще могла увидеть?

Ясно все. Ясно!...

Одежду схватила. Натянула в секунды, сапоги в руки и бегом, только дверь входная схлопала.

Николай подняться даже не смог: ярость, ненависть к фашистам до слез давили. Только закричал вдруг дико. Руку до боли закусил, закрутило его до судорог...


Лена сапоги на ходу натянула и бегом, а бежать не может, слезы душат. Горько, больно. Душу мутит до спазма в желудке.

"Прости, Коленька, прости"...

Но в чем она виновата?...


Мишку от хлопка дверей подкинуло - сон чуткий был, привычка. Выглянул - никого вроде и, вдруг майор закричал, да жутко так, что парень присел даже. И к нему рванул, думал фрицы прорвались или убила его жена новоявленная. Бабы все дуры.

Влетел в комнату, а майора крутит и вой стоит, словно в живот его ранило.

-- Николай Иваныч! Николай Иванович!!

Николай смолк, дошло, доползло сквозь ненависть черным душу заполнившую - посторонний тут. Сел, пальцы в кулаки сжаты так, что побелели, по лицу судорога и белое оно, как в мел сунули, а в глазах безумие.

-- Чего случилось -то? Вы ранены?! Товарищ майор?!

-- Уйди, -- процедил. Зубы свело до боли, не разжать. Только что его боль, по сравнению с той, что она пережила?

Как же так, Леночка? Как же так, девочка моя? Почему не ему, ей такие муки пройти пришлось? Где справедливость?!

Сашка?

Куда он смотрел?! Как это могло произойти?!

-- Товарищ майор, -- протянул расстроенный, озадаченный до плаксивости Мишка.

Санин говорить не мог - нутро жгутом сворачивало от одной мысли, что Леночку пытали. А что пытали ясно - руки изрезаны, звезды на груди...

Встал, а стоять не может, шатает. И куда идти, что делать, как с собой справиться? Увидит она его в таком состоянии - перепугает девочку.

Дошел до стола, за папиросы схватился, а руки ходуном ходят, и тянутся к автомату и бегом бы к окопам фрицев, и всех до одного... Нет, ножом, тварей, звезды на их поганых рожах вырезая!!

-- Ненавижу!! -- грохнул кулаком по столу от ненависти, что выход найти не могла.

Мишка понял, что ничего не поймет, но что плохо майору - точно. И лейтенант его смылась, только ее и видели - пусть-ка лучше старшие разбираются.

Ринул за Семеновским. Он с Грызовым до утра сидел, у того политрука и нашел.

-- Там это, майор не в себе. Вроде не ранен, а орет, -- протараторил, растолкав Владимира Савельевича. Мужчина сонно таращился на парня, не соображая, чего он кричит. Грызов шею потер, просыпаясь:

-- Эх, паря, кричат -то не только от ранений, -- вздохнул, зависти не скрывая. Он бы тоже покричал. Досталось бы хоть одну ночь женщину погреть, наплевал бы на все. Как Николай. А потом хоть губа, хоть трибунал, хоть смерть.

-- Шел бы ты к связистам ночевать, -- заметил Семеновский Белозерцеву.

-- Вы не поняли!

-- Это ты не понял, молодой потому что.

-- Да нет же, говорю! Эта убежала, а Николай Иванович, как с ума сошел!

Мужчины нахмурились, переглянулись. Грызов ворот застегнул:

-- Не проведать ли нам молодых, Владимир Савельевич.

-- Похоже лишним не будет, -- поднялся тот. Пачку папирос ос стола сгреб, в карман сунул и пошел за Мишкой.


Васнецов всю ночь не спал, ждал - придет лейтенант, не вертихвостка, чтобы не говорили. Верить хотелось - не такая, как все. А она утром только явилась, растрепанная - ясно измял ее майор, как цвет. Вот тебе и недотрога, вот и правильная, "не такая".

И горько стало - лопух, ты Гриша!

Зло взяло. Так и хотелось подойти, гадостей наговорить.

"Боевая" - как же! Шалава!


Лену мутило от переживаний до тошноты. Не смогла усидеть за занавеской, ушла наружу, осела у березы, закачалась, лицо закрыв. Выть хотелось до одури. Больно! Отцу не нужна в принципе, Николаю, потому что страшная. И что ей, и как?! Война только эта поганая и осталась, и боль, и страхи, и беды. А с ними сил нет жить, не может она ради них дышать.

Немца гнать? Погонит, и будет воевать, а дальше что?!

Тошно, места не найти. Слезы, сколько их не было? А тут сами наружу рыданиями рвались. Лена рот зажимала, чтобы никто ненароком не услышал, а всхлипы сами лезут. И себя противно, и остановиться не может.


Васнецов на свежий воздух вышел. Прислушался - нет, не показалось - плакал кто-то жалобно, отчаянно. Пошел на звуки и Лену увидел - мотало ту, слезами захлебывалась и пальцы все кусала. Развернуться бы и уйти, а не может - несут ноги к ней. Сел с другой стороны березы:

-- Что, погнал? Дала плохо? -- выплюнул, не выбирая выражений.

Лена старалась всхлипы, слезы сдержать, дыхание задержать. Стыдно, противно было, что такой увидели, еще противнее, за кого приняли.

А за что? За что?!!

Душно стало до одури, поплыло перед глазами и звон в ушах - больно!

-- Майоры они такие, сегодня одну погрел, завтра другую, а вы, дуры, все на погоны покупаетесь.

-- Не сметь! -- выдохнула, слезы оттерев. -- Не сметь...

Не Коля это - она виновата.

Нет, не она - война проклятая.

Нет, и не война - Гитлер, что ее устроил, фашисты. Всех - об колено, все - в руины.

-- Лучше мужиков выбирать надо, -- буркнул мужчина.

-- Дурак ты, Гриша, -- Лена затылком в ствол дерева уперлась, горько улыбнулась. -- Дура-ак...

И глаза закрыла, чувствуя, что еще немного и с ума сойдет. Нужно в себя прийти. Не думать ни о чем, не пытаться даже.

Николай прав. Сто раз прав - такой страх, как у нее на теле, любого отвернет. Зачем ему маяться с ней? Все верно. Он жить должен счастливо, с красивой, себе под стать. И чтобы ничего о войне не напоминало, ни единой метки не было. Только так есть шанс действительно жить, а не тонуть, не умирать, снова и снова возвращаясь в воспоминания о жуткой войне, о фашизме со звериным оскалом...

Впрочем, нет, не забыть того, как не старайся, и нельзя. Как бы больно не было, а помнить должны, иначе те тысячи и миллионы что сожжены в деревнях, что погибли на полях сражений, в котлах, в плену, концлагерях, что были отданы в руки палачам или на потеху солдатне, окажутся погибшими еще раз - убитыми в памяти. Потому что пока она жива - они живы, и выходит не зря жили, не зря погибли.

Ради этого ей стоит жить. И пусть больно, она будет терпеть эту боль и жить, только для того чтобы жили: Надя Вильман, Антон Перемыст, Пантелей, Тагир, Костя Звирулько...

Сколько их?

Но все должны жить, пусть только в ее памяти, но жить!

Глаза открыла и уставилась на Гришу, а взгляд жесткий, больной и травленный.

-- Подъем. Распорядок на сегодня: приводим себя в порядок, чистим, стираем обмундирование, чистим оружие, проводим политзанятие.

-- Все? -- не понял.

-- Все! -- отрезала.

Что с нее взять? Ясно - контуженная, свернутая наглухо - то плачет так, что душу выворачивает, то улыбается так, что в дрожь кидает.

-- Майор обидел? -- спросил осторожно.

-- Нет, рядовой Васнецов, никто меня не обижал.

-- Чего ревела белугой?

-- Могу за два года один раз? Ностальгия по слезам замучила, вот и поплакала. Вспомнила хоть как это.

-- Не чеши. Влюбилась в майора, а он тебя послал. Не первую. Глухо за ним бегать, поняла? Жену он любит, все знают, а она погибла, так он память о ней бережет, мертвую любить продолжает. Поняла? Вот это любовь. Способны на такое бабы? Нет, -- вздохнул и поднялся.

А Лена смотрела в одну точку и думала: как ей с Николаем поговорить, чтобы зла не держал. Как жить, если дышать без него трудно?


Николай успокоился немного, но говорить все равно не мог - слова в горле застревали. Сидел, курил и понимал одно - шагу Лена от него больше не ступит. При штабе его переводчицей будет - пусть хоть кричит, хоть сердится, хоть что делает.

В комнату Семеновский с Грызовым ввалились, Миша заглянул и у всех троих один взгляд: жив?

-- Привет, новобрачный, -- подал ему руку Семеновский. Но Николай видеть никого, ничего не мог - переносицу пальцами сжал, чтобы ординарца своего по маме не обругать - сообразил уже, каким ветром политрука и капитана надуло.

Мужчина неладное заподозрил, сунул руки в карманы, напротив Никола стоя. Изучал:

-- Стряслось что? -- подсел Федор. -- Поругались? Так дело молодое.

Санин к окну отошел: не выказать это, слов таких нет.

-- Белозерцев?! Ну-ка, спиртику нам сообрази, что закусить. Давай, хозяйственный наш, -- крикнул Михаилу Владимир.

Вскоре все, что нужно появилось, Грызов Санину кружку подал:

-- Выпей, полегчает.

Видел, ест что-то майора, да так, что смотреть на него страшно.

Тот в кружку глянул, хотел выпить, а не идет и все. Грохнул кружку на стол, вспомнил, что в галифе да в исподней рубахе - гимнастерку надел. Застегнулся, ремень застегнул - и все в прострации. В голове тишина как перед боем.

Семеновский смотрел, смотрел и дернул мужчину на лавку, сесть заставил, спирт сунул в руку:

-- Пей!

Выпил, закурил и застонал.

-- Коля, чего случилось? Не держи в себе, хуже нет того, -- сказал Федор, плечо ему сжал. -- Не один ты. Если беда - мы поможем. Слышишь? Николай?

-- Чем? -- губы разлепил.

Первое слово вытянули, уже хорошо, -- глянул на Грызова Семеновский.

-- Чем можем.

Санин минут десять сидел, молчал. Потом достал лист бумаги, карандаш, написал приказ: назначить на должность переводчика лейтенанта Санину Елену Владимировну. Развернул лист к Семеновскому:

-- Подписывай.

Мужчина прочитал и за папиросами потянулся:

-- Таак... Кого к разведчикам прикажешь?

-- А мне плевать! Сам пойду!! -- закричал. У Федора лицо вытянулось, взгляд задумчивым и настороженным стал: нечисто дело, ясно, но в чем закавыка -то?

-- Ты объяснить можешь, чего стряслось?

-- Ничего, -- буркнул, осев, затылок ладонью огладил.

Политрук лист с приказом отодвинул, закурил:

-- Вот что, Николай Иванович, не нравится мне все это, очень не нравится. Тревожит, знаешь. А тревожиться я не люблю. Передышка у нас наметилась. Казалось бы, отдыхай, радуйся весне вон, хоть день, два, а у нас тут почище, чем в наступлении - бой за боем. Мне оно надо? Нет. Значит задача простая - причину баталии за пределы батальона отправить. Пишем другой приказ - перевести лейтенанта Санину...

-- Нет! -- хлопнул по столу. -- Если ты это сделаешь, я не знаю, что я сделаю!

И взгляд - гаубица в работе.

-- Хорошо, компромисс, -- согласился тут же мужчина. -- Я голову не ломаю - ты мне все сам, как на духу рассказываешь. Решаем, как проблемку устранить, не устраняя эпицентр катаклизмов.

Санин понял:

-- Ее только в тыл можно перевести. Нужно, Савельич.

-- Ну, это уже за тобой дело. Я свое сделал - приказ на вас готов. Дальше ты старайся, -- хмыкнул. -- Или научить как?

Смешно ему? Николай до стола голову склонил, затылок ладонью накрыл - как он к ней подойдет? Как тронуть посмеет?

-- Пытали ее, -- в стол прошептал.

Федор нахмурился, лицом потемнел, Семеновский замер, уставился на Николая, подумав, что ослышался:

-- Чего?

-- Того, -- бросил, тяжело посмотрев на майора. -- Не знаю, какой гад ее не комиссовал, но одно точно знаю - не пущу ни в бой, ни в разведку. Ищи другого лейтенанта, майор.

-- Легко сказать, -- протянул. -- Командиры, в разведку годные, на ветках, как яблоки не висят.

Можно было конечно о долге Санину напомнить. О приказе, присяге, о том, что он не в институте благородных девиц, а на фронте, и война идет непримиримая, жестокая идет война, никого она не щадит, и им щадить никого нельзя. Только и на ней есть люди, а есть нелюди, и как человек человека Семеновский Санина ох, как понял.

-- Ладно, придумаем что-нибудь, потерпи.

-- Потерплю. Но будет приказ за линию идти, за Лену сам пойду, -- поднялся.

-- Только в позу не вставай.

-- Не встаю, -- и качнулся к майору. -- Не дай тебе Бог, Владимир Савельевич на теле своих близких такие метки увидеть.

И вышел, наплевав на все и на всех.

Грызов на политрука глянул, и лицо ладонью оттер:

-- Пыф, -- нарывается Коля, снесло командиру "башню". -- Ты не сердись, Владимир Савельевич...

-- Ты поучи, ага? -- глянул так, что Федор немым стал. Взял приказ, перечитал, подписал: по совместительству. Отодвинул и вышел, бросив. -- Я в штаб.

Мишка еле успел в закуток от дверей отскочить, и дух перевел, когда двери за политруком схлопали.


Лена подворотничок пришивала, Суслов запинаясь читал газетную статью о мобилизации всего советского народа на последний, решительный натиск на противника. Бойцы кружком сидели, кто слушал, кто мух гонял, кто травинки жевал.

Идиллия.

Николай стоял у березы, в паре метров от них, смотрел на Лену, такую милую, домашнюю, нежную девушку и... видел метки гестапо на ее руках, на груди и чувствовал, как сатанеет от ярости.

Лена взгляд заметила, Колю увидела и голову чуть не на колени опустила. Иголка в руках дрогнула, на палец наткнулась.

Васнецов и майора видел, и что с лейтенантом сделалось, как его приметила:

Забрал у нее иголку, разозлившись на Николая. Чего приперся? Вроде все с Ленкой выяснил.

Бойцы, кто его тоже заметил, подниматься начали, последним Васнецов - демонстративно нехотя.

Санин шагнул к ним, встал перед Леной. Она в траву смотрит, а он сказать ничего не может - клокочет все внутри, черти хороводят. Минута, другая:

-- Передислоцировались, -- бросил бойцам, раздражаясь на Васнецова, что за спиной девушки стоял, мужчину взглядом давил.

Солдаты отошли, Коля на траву сел, Лену легонько потянул. Села спиной к нему - больно видеть было, стыдно, страшно. Скажет сейчас, что-нибудь, как отец "нет у меня дочери" и как это пережить? Лучше бы молчал, лучше бы, словно все нормально - есть он, есть она, нормальные отношения: он майор, она лейтенант и все. Все! Так можно жить, так можно пережить. Видимость отношений есть, и он есть, остальное ерунда, справится. Наверное.

Коля сказать, что не знал. Нашел гениальное:

-- Завтракала?

Лена отвернулась, вовсе потерявшись - не знает она ответа. Приносил что-то Григорий, только в горло не лезло.

Да и какое это имеет значение?!

Он ведь по другому поводу пришел - точки поставить. И видно жаль ему ее, потому кругами заходит. Самой придется - не зачем ему мучится. Не нужна ей жалость, у нее своей хватает:

-- Ты видимо сказать, как не знаешь. Не надо. Все хорошо, все правильно. Ты командир, я подчиненная и только. Друзьями останемся - буду рада. Решишь иначе - так тому и быть, -- сказала глухо. Трудно далось.

-- Что? -- она о чем?

Развернуть к себе хотел - дотронуться не посмел.

-- Не надо, Коля, я все поняла... Простите - товарищ майор.

На Санина, как ушат холодной воды вылили: отставка? Не нужен?

Ворот рванул - ничего себе дела. Встал, ничего не соображая, до березы дошел, вернулся:

-- Собирайте вещи лейтенант, переезжаете в штаб. Будите переводчиком. Это приказ.

Девушка поднялась, уставилась на него, как на предателя:

-- Не буду! -- выпалила упрямо.

-- Нарушение приказа! -- Николая колотило, только вот отчего?

-- Я немецкий не знаю, -- солгала легко. Уставились друг на друга, помолчали и, Лена тихо попросила:

-- Не надо, Коля, не мучай ни себя, ни меня.

-- Как же "товарищ майор"?

-- Так лучше.

-- Кому? -- взял ее за плечи, в глаза заглянул. -- Кому, Леночка? Тебе, мне? Чем я тебя обидел?

-- Нет, но...

-- Тогда никаких "но" - ты моя жена, я твой муж. Ты носишь мою фамилию и будешь жить со мной, в штабе.

-- Но останусь командиром разведчиков.

Николай моргнул, запутываясь все больше:

-- Только в этом дело?

-- Нет.

-- Тогда в чем?!

-- Ты сам знаешь.

-- Если бы я еще и понимал.

-- Но ты дал понять утром...

-- Что?!... Что? Что я дикой ярости оттого, что не могу достать ту тварь, которая тронула тебя? -- то ли прошипел, то ли прошептал. Лена растерянно посмотрела на него: а дело только в этом?

Санин в небо уставился, ища терпение: какой она еще ребенок!

-- Что ты себе надумала, Леночка?

-- Что... ну, что противно тебе...

Николай чуть не выругался. Обнял ее: глупая, глупая девочка:

-- Тебе на мою рубцованную физиономию противно смотреть?

-- Нет... Больно, -- призналась.

-- Вот и мне, Леночка, до безумия больно. До жути, до... -- и смолк - ком в горле встал.

Она вздохнула. Постепенно начала понимать, что к чему и зажмурилась, заулыбавшись:

-- Я дура. Извини.

-- Извинения принимаются только переездом ко мне в штаб.

-- Хорошо. Если ты оставишь меня командиром отделения разведчиков.

-- Шантаж?

-- Шантаж, -- улыбнулась хитро - на душе снова был покой и умиротворение.

Николай подумал, заметил пристальный взгляд бойцов -разведчиков и согласился:

-- Договорились.

"Главное, пусть сначала переедет, а там и остальное решим".


## Глава 36


Осипова внимательно посмотрела на соперницу, но особенно больно было видеть не ее, а отношение Николая к ней. На связистку он даже не глянул, зато перед женой двери открыл, и глаз с нее не спускал.

Зависть, ревность владели Милой.

-- Почему же ты не сдохла? -- прошептала в прострации в закрывшиеся двери. Белозерцев услышал и обалдел, уставился на женщину, словно впервые увидел:

-- А ты, редкая сволочь, оказывается, Осипова.

Мила окинула его презрительным взглядом: что ты можешь понимать, мальчишка? Молоко с губ сначала оботри.

-- Рапорт напишу за оскорбление.

-- Пиши, -- кивнул. -- Я просто предупрежу, и полетишь сизым голубем вдоль по штабам. Майор уже грозился тебя выкинуть из батальона - выкинет.

Осипова исподлобья уставилась на юнца: а ведь может молокосос.

-- А ничего что майор бордель в штабе устроил?

-- С женой-то? Имеет право, -- скривился парень: обломись, деточка, аморалку не пришьешь.

-- Я, лично, не в курсе жена она или шалава, -- заявила высокомерно.

-- Поэтому лично для тебя, -- "дуры", -- сообщаю - жена. И между прочим, героическая, не то, что ты!

"Курица!"

Снял чайник с печки и понес в комнату, деликатно постучав в дверь.

Милу перекосило. Мысль шалая в голове мелькнула: а если отравить эту, "героическую". Попросить у Светы снотворного и...

О чем же она думает?! -- застонала, ладонями лицо закрыв.


Лена удивленно на накрытый стол взирала - картошка вареная, соленые огурцы, хлеб, сало; на ординарца, который разливая чай, смотрел на нее почти с восторгом. Разительные перемены беспокоили своей непонятностью.

-- Сменил гнев на милость?

-- А чего? -- улыбнулся.

-- В чем дело? -- спросил Николай. Фуражку на лавку положил, сел и Михаилу кивнул: присоединяйся.

Тот смущенно присел, боясь, что сейчас жена Николая Ивановича выдаст подробности его зубоскальства и будут неприятности. Но Лена лишь загадочно улыбнулась:

-- Ничего, просто обычно Михаил у тебя строгий, но болтливый, а сегодня молчаливый, но веселый. Вот и удивляюсь.

-- Аа, бывает, -- улыбнулся.

Белозерцев с благодарностью посмотрел на девушку: "да-а, не Осипова".

Жеваться начал спокойно.

-- Что нового? -- спросил у него Николай. Очистил картофелину, подал Лене, сахар ей в чай кинул.

-- Нормально все, тихо. Семеновский в штабе. Происшествий нет, -- доложил ординарец. -- Похоже надолго затишье, товарищ майор.

-- Не знаю. Посмотрим. Хорошего в том мало. Бойцы дуреть от скуки начнут, а фриц сильнее окопается и укрепится.

-- Все равно выбьем и погоним, -- между прочим заметила Лена.

-- Не спорю. Это однозначно.

-- Скорей бы только. Было бы замечательно, если бы уже летом была освобождена Белоруссия.

-- А Украина? -- посмотрел на нее Миша.

-- И Украина, вся наша Родина.

-- Так и будет, -- кивнул.

Николай молчал. Он хотел верить, что так и будет, но помнил, как в сорок первом все ждал, как и все, что война вот, вот закончится - войска красной армии пойдут в наступление, откинут фашистов с территории СССР. И после Сталинграда верил, что пойдет с батальоном до самого Берлина без остановок. Только два года уже война идет и никак не заканчивается, и полстраны еще в лапах зверей с лицами людей.

-- Хорошо бы уже было, -- сказала Лена и перед собой уставилась.-- Фашисты людей в рабство угоняют. Ловят, запихивают в вагоны, как скот, и гонят на Запад. Деревни жгут. В амбар всех, от мала до велика и бензином сверху... Вешают, женщин ловят, кто посимпатичнее в бордель для солдат. Детей в госпиталь, тоже для солдат. Кровь берут. Голод... подчистую все забирают. Для евреев гетто понастроили, колючкой опутали и морят голодом, потом расстреливают...

Картошину на тарелку положила - там людей вырезают, а она здесь в тишине и покое картошку ест.

У Мишки пища в горле застряла, насилу проглотил, а больше есть не захотел - аппетит начисто пропал.

Николай зубами скрипнув, затылок огладил ладонью и руку девушки накрыл:

-- Отольется. За каждого спросим, -- процедил.

-- Спросим, -- вздохнула. -- Только как ты родителям погибших детей вернешь, детям родителей, мужьям жен, а женам мужей? Как детство целому поколению вернешь? А другому юность. Третьему счастливую, спокойную старость в семье, ради которой он жил и которой уже нет. Четвертому - отцов, без которых они вырастут.

Николай руку ей сжал:

-- Мы им подарим самое главное - мир без фашизма.

Лена накрыла его руку: ты прав. Эта цель стоит потерянных жизней. Стоит наших жизней.


Они сидели в полумраке спустившегося вечера, переплетая пальцы рук и, слушали, как тикают ходики на стене. Он обнимал ее, она голову ему на плечо положила. Хорошо, тихо было так, что казалось войны нет и не было, а может быть закончилась, да они не заметили.

Николай о предстоящей ночи думал. У него была одна цель - Леночка должна забеременеть и отправиться в тыл. Сколько вариантов не перебирал, этот был самым оптимальным.

-- Я хочу тебя, -- брякнул и застыл, сообразив, что сказал.

Лена тоже замерла:

-- Это как? -- прошептала. Николай еле смех сдержал: глупышка! Он уж подумал, сейчас по лицу получит и увидит гордо расправленные плечи девушки, услышит хлопок входных дверей. А она - "как".

Стоп, она не знает?

Ооо!

Вот ведь задача, любые боевые по сравнению с этой - ерунда.

Выходит Леночка - девочка, и он у нее первый. От этой мысли у мужчины даже ладони загорели.

Ничего у нее с Санькой не было, а он банальная сволочь, что о друге и девушке дурное подумал. Но это частности. Вопрос в другом - как Леночку подвинуть в нужную сторону и при этом не травмировать? Что и говорить, опыта в этом деле у него мало, не ходок как Дрозд. Да и проще с женщиной. Леночка же ко всему еще и хрупкую психику имеет. Еще и шрамы страшно задеть - а если ей до сих пор больно?

-- Коля? -- прошептала, повернувшись к нему лицом, в глаза вопросительно уставилась.

. Николая парализовало от желания, челюсть свело. Он только в край лавки со своей стороны пальцами вцепился, чтобы в себя прийти.

-- Это...-- прохрипел и закашлялся. -- В общем... Мы будем спать вместе.

Нашел обтекаемую формулировку и покосился - испугалась, против, пошлет его?

-- Одетыми? -- прошептала, а глаза огромные.

-- Нет, -- еле сдержал улыбку.

Лене нагой Янек вспомнился и, как-то не по себе стало. Представить голым Николая она не могла, а уж себя в таком же виде и чтобы он видел - тем более. Стыдоба. Да она умрет от срама.

-- Нееет.. знаешь... -- отодвинулась осторожно. -- Мне пора, пожалуй, -- просипела, готовая в двери ринуться.

Мужчина понял это и заявил, спасая положение:

-- Хорошо. Спим как вечера.

"Другое дело", -- уф!

Николай подхватил ее на руки, чтобы точно не сбежала, на постель отнес, сапожки снял, но не ушел. Рядом сел и обнял, целовать начал. Это Лену не испугало - целовалась уже вчера и, очень понравилось. Немного, рука Николая на ремень легла, расстегнула. Лена остановить хотела, но подумалось - Бог с ним, с ремнем - он глухо сбрякал на пол.


Осипова проклинала это дежурство. Выть ей хотелось от тишины за стеной, понимала, что там может происходить и от этого крутило ее, как юлу. Так бы всю обойму в потолок расстреляла, срывая милования молодых, да Мишка, молокосос, на топчане спал, сопел сладко, шинелью укрывшись, улыбался даже во сне чему-то.

Все счастливы, выходило, одна она, как проклятая. Хоть бы из штаба Санина вызвали! Хоть бы политрука черти принесли! Хоть бы обстреляли батальон! Бойцы подрались! Штаб загорелся!

Но пока горели трое - за стеной двое от страсти, она здесь, одна, от злости и ревности.


Лена заметила, как он ей гимнастерку и юбку расстегнул, но было так жарко и хорошо, что она не смогла его остановить. Его нежность топила ее разум, мысли отдельными незапоминающимися фрагментами мелькали в глубинах сознания, но не доходили до поверхности. Здесь был только Николай.

Его ладонь словно ненароком коснулась ее груди и Лена вздрогнула от странного ощущения, приятного до дурмана в голове. И задохнулась, когда рука накрыла ее грудь, поникла теплом под гимнастерку и белье. Девушка не знала, чего хочет больше - отстраниться или прижаться. Николай упивался ее прерывистым дыханием, понимая, что девушке хорошо, и не спешил.

-- Доверься мне, -- прошептал и стянул с нее гимнастерку, пока Лена соображала. Губы поцелуем накрыл и опять гладит, нежит, на постель клоня. Уложил на подушки

Сапоги свои скинул, ремень - к черту! Секунда и гимнастерка с исподним - туда же.

Целовать начал лицо, шею:

-- Леночка...

Ладонь по ножкам скользнула, чулочки скатывая вниз.

-- Коля...

-- Тс. Не бойся, Леночка, доверься мне.

А самого дрожь пробирает от желания, голова кругом идет. Никогда ему еще так хорошо не было.

Чулки на пол улетели, за ними юбка. Девушка придержать ее пыталась, но Николай нежно, но упрямо убрал ее руки, стянул ненужную преграду.

Лена занервничала, ускользнуть попыталась, но он прижал ее осторожно, ладонями лицо обхватил:

-- Тише, Леночка, тише моя хорошая, -- в губы поцеловал, в щеки, лоб, веки.

Лена не понимала, что с ней творится. С одной стороны была возмущена до глубины души, потрясена. С другой стороны мучил стыд, страх, и одновременно волновали ласки, близость обнаженной груди Николая, даже дыхание его впивалось в нее сладкими иголочками. Отодвинуться бы, остановить, но сил нет. И так безумно хорошо чувствовать его рядом, его ощущать - от запаха до горячей кожи.

Ладонь мужчины по талии вниз скользнула, вверх поднялась, живот теплом окутала. Лена замерла, боясь даже дышать. И страшно, что дальше, и стыдно, и любопытно, и приятно. И хочется довериться ему без остатка, ведь с ним плохого быть не может.

-- Коленькая...

-- Леночка...

Николай осторожно ей плечи целовал, все ниже спускаясь. А потом вдруг отстранился - миг какой-то и все с себя стянул, к себе жену прижал. Лену парализовало, только внутри, словно птица забилась, а может, сердце опустилось?

Она на Николая смотрела, он на нее, и осторожно проникал под майку, желая стянуть ее.

Лена не сказать ничего не могла, ни отстраниться - забылась, потерялась от близости его нагого тела. Мужчина майку стянул с нее и прижал грудью к своей груди, нежно придерживая ее за спину. Лену выгнуло, ожгло. Вскрикнула, не заметив и, задрожала, а пошевелиться боится, только смотрит на Николая огромными от испуга глазами.

-- Не бойся, Леночка, -- прошептал - голос от страсти хрипел.

Взгляда от девушки оторвать не мог, рук отнять -- так хороша, казалась, что спасения нет - утонул, погиб, и не жаль. Бедра широкие, талия тоненькая, а кожа шелковая, и грудь что в его грудь упирается - чудо. Пистолет бы к затылку приставили - все равно бы не оторвался, рук бы не разжал. Сказали бы - возьмешь ее и умрешь, взял бы и умер потом, не раздумывая.

Губы поцелуем нежить начал, а ладонь к лону скользнула. Лена сжалась, закрутилась.

-- Не надо, -- зашептала. А в голосе страсть спрятанная глубоко под стыд, страх перед неизвестностью. Он настолько остро и четко чувствовал ее, что казалось, слышит не только биение испуганного сердечка - каждый шорох мыслей. Это было необъяснимо и настолько прекрасно, что Николай понял, что до Лены он не был с женщиной - у него было только с женским телом.

-- Я люблю тебя, Леночка, -- прошептал в порыве, но вышло из глубины, как душой ее души коснулся и растворился в ней, сплелся намертво. -- Я не смогу без тебя, Леночка, -- прижал к ее щеке ладонь, умирая от наслаждения только оттого, что чувствует кожей тепло ее кожи.

Лена отстранялась, но не противилась, она смущалась, но сдавалась. Она пошла ему навстречу, обняла и самое страшное для него, причинить ей боль, превратилось в чудо для двоих.


Впервые за два года Лена и Николай спали довоенным в своей безмятежности сном. Спали, не разняв объятий, словно под защитой друг друга.


Санин поднялся по привычке рано утром. Осторожно высвободился от объятий Лены. Хотел укрыть и замер, вглядываясь в жуткие рубцы на спине - душу от их вида переворачивало. Николай сжал зубы и, подобрав одежду, на цыпочках выскользнул в другую комнату, оделся и вышел на крыльцо, хмурый, как грозовая туча. Закричать бы в небо: за что, сукины дети, ее-то за что?!

Закурил, по лицу желваки ходили.

Осипова выскользнула, встала напротив:

-- Как ночку провели, Николай Иванович? Смотрю, невеселы. Плохо пригрела?

Миле бы молчать - понимала, но не могла с собой справиться.

-- Это не ваше дело, лейтенант Осипова, -- одарил ее неприятным взглядом.

-- За вас беспокоюсь. Не похоже, что ночь провели хорошо - как в воду. Не ту женщину выбрали, товарищ майор, -- и шагнула к нему, руку сжала. -- Со мной бы ты смеялся, а не хмурился, Коля.

Мужчина руку ее убрал, уставился тяжело:

-- Границы не переходи.

-- Какие границы, Коля, целовались ведь, -- к нему потянулась и была отодвинула. -- Плохо тебе с ней, майор, я же вижу! Вот и бесишься! -- прошипела. -- Шалаву пригре...

Санин без всяких скидок втиснул женщину в двери и процедил:

-- Она жена мне, и ты знаешь об этом! Еще раз оскорбление в ее сторону услышу, выкину из батальона!

И отпустил, повернулся к ней спиной.

-- Все при тебе Осипова: ни лицом, ни фигурой не обижена, не глупа, но одним, самым главным обделена. Любить ты не умеешь.

-- Я?! -- возмутилась. Это она-то, которая сохнет по этому бездушному, бессердечному почти два года?!

-- Ты. Не умеешь. Ты не человека любишь, а себя в нем. Примериваешь и, если образ нравится, свой, его и любишь. Себя. Эгоистка ты. Ущербная. Жаль мне тебя, -- и пошел вниз. Надо проверить, как дела в батальоне.

Осипова горло сжала от обиды. Постояла и в дом прошла: ладно Коленька, посмотрим кто из нас эгоист. "Устрою я тебе".

Сначала эту выгнать и попозорить, так чтобы близко подойти к майору побоялась. Жена - не жена - частности. Не стенка, в конце концов, пододвинется.

Занавеску отдернула и пнула стоящий у входа сапог, так что тот к другой стене улетел, бухнул, Лену разбудил. Она приподнялась, пытаясь со сна сообразить, что происходит, непонимающе на Осипову уставилась.

-- Выспалась шалава?!... -- взвилась та и смолкла. Вся гневная обличительная тирада куда-то испарилась от вида страшного тавро войны на груди Лены. Мила рот от ужаса зажала, к стене отступив.

Санина сообразила, что с лейтенантом не порядок. Одеваться начала - негоже без одежи беседы вести. Спиной к Миле повернулась - та вовсе по стеночке сползла от вида рубцов. Сидела и смотрела на Лену с ужасом, сожалением, виной и черти чем еще. Девушке не нравилось:

-- Пойдем, поговорим, если хочешь.

Мила головой замотала, поднялась с пола в прострации и за занавеску.

-- Постой, ты же поговорить хотела?

-- Нет... Нет, извините, -- покосилась смущенно и ушла.

Лена плечами пожала: странная. Чего хотела?

Но голову морочить не стала, тогда еще на вечеринке поняла - не в себе девушка. Жалко ее, но что с этим сделаешь? Не обижаться на нее и только.

Волосы пригладила, умылась из рукомойника. Эх, в баньку бы. Надо будет с девушками поговорить на эту тему, хоть с той же лейтенантом Осиповой.

И улыбнулась: удивительное ощущение внутри, то ли гордости, то ли счастья более глубокого, о котором наведала. Ощущение прикосновения к чуду, тайне, которую только ей и Николаю доверили. Это и есть семейная жизнь? Это и есть быть замужней женщиной?

Воспоминания о прошедшей ночи, о Николае вызывали и смущение, и желание вновь оказаться в его объятиях.

Но потом, все потом - война.

А в ум она все равно другое не идет.

Взгляд упал на сало, лежащие на столе. Девушка по привычке с отряда, завернула его в тряпицу и прихватила с собой - ребятам.

Вышла на улицу и подставила лицо ветерку, млея от счастья: теперь она точно знает, что такое быть счастливой.


-- Доброе утро, -- улыбнулась Пал Палычу, дежурившему у входа. На стол сало положила. -- К завтраку.

Она была уверена - бойцы порадуются. Всегда так было. Если тот же Пантелей приглашал ее к столу, то она обязательно получала с собой гостинцы. Сперва спрашивала - можно ли взять, потом знала - нужно. И приносила в отряд, отдавала ребятам. Те всегда были рады, спасибо говорили, улыбались ей. Голодно было в лесу, а здесь видимо не так голодно, потому что радости на лицах не было, наоборот - смотрели на Лену, будто она преступление совершила - с презрением, брезгливостью даже.

-- Я не украла, -- заверила.

-- Ясен перец, -- подошел Гриша, взвесил шмат в руке. -- Эк хорошо нынче бл... снабжают. Заработала, значит, корррмилица ты наша!

Лена даже побледнела от такого оскорбления, лицо вытянулось, а ответить что, не знает. Бьет кровь в висках, мутит разум.

Развернулась и вышла.

-- Ох, мужики, ну чего вы взъелись на нее? -- покачал головой сержант.

-- Ты против, сержант? -- развернуло к нему Чарова. -- Нравится что баба, командир, между прочим, твой, с которым ты в бой пойдешь, передком работает, тебе, старому, пропитание зарабатывает...

-- Да хватит вам! -- отрезал Кузнецов. -- Молодая она, девчонка совсем. Ей жить надо. Нам просто судить, а вы понять попытайтесь, -- завернул проклятущее сало в тряпицу. -- Понятно и мне в горло не пойдет. Но она ж принесла, позаботилась! Да, паршиво. Да и назвать, как не знаю, но под подушку себе не заховала!

-- Ты, Валера, белены, что ли объелся?

-- Да ничего я не объелся! Просто девчонка она еще, говорю, понимание иметь надо.

-- Мне б с ней ночку провести, -- вздохнул Суслов.

-- У тебя сала нет! -- отрезал Васнецов и запустил проклятым шматом в двери.

Лена в прострации стояла у березы и все прекрасно слышала, но не могла понять, в толк взять, как у ее бойцов язык говорить такое поворачивается, как вообще подобная грязь им в голову пришла. И за что поносят, за что оскорбляют? За то, что естественно в отряде было и мыслей подобных отчего-то не возникало. Дима Шурыгин тогда целую корзину яблок принес, и это зимой, в самый голод - он что, тоже "шалава"? Или Саня с Тагиром галеты принесли...

А ведь они все люди, за одно воюют, в одно верят, в одной стране воспитывались, живут.

Как же можно так бездумно и просто, как сапогом в душу, бить ни за что, клеить отвратительные ярлыки?

И с этими людьми она на боевое задание идти должна?

Вылетевший кусок сала ее вовсе уничтожил. Злость поднялась такая, что девушку заколотило.

Подняла, зашла в блиндаж и оглядела ненавидящим, давящим взглядом каждого. Положила сало на стол:

-- Я думала, вы солдаты Красной армии, а вы... свиньи вы. Окопались здесь: тепло, хорошо, кухня под боком. А там, там!! -- рукой в сторону немецких окопов показала. -- За спинами фашистов ваши же родители, жены и дети выжить пытаются! Там нет полевой кухни! Там им в котелок ничего не падает само собой! Там дети с голода умирают, потому что фрицы последнее забирают! Знаете, что там у детей на завтрак?!!... Вода. Обычная вода! А у солдат, что пытаются семьи ваши сохранить ценой собственной жизни, с питанием не лучше! Они один сухарь на всех делят! У них мысли не возникает, с задания принесшего забранные у убитого фашиста галеты, шалавой обозвать! Там делиться привыкли - не судить, как вы!!... Понимать и помогать. Потому что смерть без этого! Смерть!! Даже если живы - вы уже не люди, а как они, там, в окопах, звери с человеческими лицами! Фашисты!!...

Гриша пятнами пошел. Остальные тоже вину чувствовали, притихли, взгляды попрятали.

А Лене все равно уже - противно до тошноты.

Как же она с ними в бой пойдет?

-- Сволочи вы, а не красноармейцы, -- процедила и вышла - сил нет видеть их.

-- Дааа, -- протянул Замятин.

Васнецов с Чаровым постояли, переглядываясь, и за лейтенантом.

-- Если ты такая правильная, чего ж только появилась, а уже пристроилась. Постельку майору стелешь? -- спросил у нее Григорий.

Лена остановилась, посмотрела на мужчин через плечо так, что те дружно шаг назад сделали, и пошла дальше. Куда угодно - только бы не видеть и не слышать их.

Саня подбородок потер:

-- Ты что-нибудь понимаешь? -- спросил у друга.

Васнецов помолчал и, руки в карманы сунул, нахохлился:

-- Ни хрена. Но сволочью, почему-то, себя чувствую.


Николай с Семеновским в штабе сидели, наградные листы, что Владимир Савельич привез вчера, сверяли.

-- Щедро нынче на награды.

-- Не сорок первый, -- степенно кивнул майор. -- Тебе, кстати, орден Ленина.

-- Ого.

-- Угу. И мне. А еще Мятниковой.

Санин головой качнул:

-- Это за какие - такие заслуги у нас товарищ медсестра орден Ленина получила? Нет, девушка, конечно, боевая, раненых из-под огня вытаскивает. Но орден Ленина? Владимир Семенович?

-- Она теперь еще и лейтенант, кстати, -- усмехнулся в усы. -- Пояснить или сам допрешь?

-- Полковник Дягилев?

-- Угу.

Сухарь в рот закинул, захрустел.

Николай лишь вздохнул. Вот так: кто-то кровь проливает, кто-то постели кому надо стелет. А ведь женат полковник-то...

Ладно, не Санина это дело. Дальше документы просмотрел, сверил, Михаила позвал.

-- Всех командиров ко мне.

-- Есть.

Коля документы отложил, закурил. На майора уставился:

-- Что еще у нас нового? Как оно в штабе?

-- Тихо. В ближайшее время наступления не жди. Все силы к Курску стягиваются. Там, чувствую, заварушка будет. Дягилев про тебя спрашивал: почему сам не явился. Ну, я ему приказ о вашем с Еленой Владимировной браке, и он рукой махнул. Отдыхай, короче. Но лейтенантом разведки она остается, тут смирись, Николай. Нет сейчас лишних командиров, всех к Курску тянут. Так что сидим и молчим - по-человечьи тебя предупреждаю.

-- Владимир Савельевич, это не обсуждается.

-- Обсуждается Коля, -- уставился на мужчину со значением. -- Голубой твоей высший чин заинтересовался, а вот к добру или худу - вопрос. Так что мое дело посоветовать - твое внять или нет. Пока она на передовой, боевым командиром - не тронут, а если в штаб переведешь, всех собак навешают. Это я тебе со знанием дела говорю.

Николай затылок потер - ничего себе новости!

-- Почему интересуются? Чем?

-- Мне не докладывают, -- отрезал.

Николай бычок в банке сломал от злости - выходит, придется совет политрука принимать. Единственный выход. Но как только забеременеет - сразу в тыл. Вале сегодня же письмо о Леночке отпишет.

-- И еще: через пару дней корреспондент к нам заявится. Приказано принять по высшему разряду.

-- Почему к нам, не спрашиваю

-- Не спрашивай, -- согласился. Куда еще столичного журналиста посылать, если не в относительно тихое расположение, но героического батальона?

-- Значит генеральная уборка по войскам.

-- Ага. Наведение лоска и блеска, чтобы, значит, предстали во всей красе.

-- То-то думаю, что так щедро с наградами.

-- Ну, награды по заслугам.

-- Но к приезду корреспондента, -- хмыкнул.

-- Правильно. Дело это политически важное. Дух бойцов поднимется, как засверкают медалями да орденами! Нестыдно перед объективом будет.

-- Им по-любому нестыдно будет. А политически, как и стратегически, сейчас важно, чтобы разброд в батальоне не пошел.

В комнату Грызов ввалился, за ним лейтенанты. Николай Лену ждал. Ее с галантной улыбкой Гаргадзе вперед пропустил:

-- Товарищ комбат, по вашему приказанию прибыли!

-- Садитесь, -- рукой махнул и не сдержался, улыбнулся жене, но она голову опустила. Что-то случилось?

-- Дело такое, товарищи командиры. Первое: у нас образовалась передышка, поэтому прошу составить максимально плотный распорядок дня бойцам, чтобы не пошел разброд по батальону. Второе: через несколько дней нас посетят столичные журналисты, будут фотографировать, расспрашивать. Приказываю каждому командиру провести подготовительные политзанятия с бойцами, чтобы были подкованы, но лишнего не болтали, и навести порядок в расположении. Чтобы образцовый порядок в землянках, в окопах. Охранение на день приезда - усиленное. Обмундирование привести в порядок, чтобы все блестело! Аркадий Иванович, -- обратился к зам по тылу. -- Обеспечьте необходимым, если что-то понадобится.

-- Конечно, товарищ комбат, расстараюсь, будьте спокойны.

-- Третье: завтра и послезавтра объявляю банными днями. Обеспечить расписание помывки. Капитан Грызов, займитесь. Назначить дежурных на растопку, заготовку дров. И четвертое, самое приятное. За проявленное в боях мужество, за героизм и отвагу награждены очень многие наши солдаты и командиры. Прошу вручить высокие награды каждому бойцу в своих подразделениях с максимальной торжественностью.

Командиры загудели на радостях. Подходили по одному, получали стопку листов наградных и коробочки с медалями с орденами.

Лене последней отдал, накрыв своими ладонями ее руки, улыбнулся еле заметно, и отпустил.

-- Все всё поняли? Вопросы?

-- У меня, товарищ майор, -- поднял руку комсорг батальона, лейтенант Алексей Крашников.

-- Слушаю.

-- Дело большое, -- поднялся. -- Да еще корреспонденты. Может нам самодеятельность какую организовать? Концерт устроить! Собственными силами!

Санин переглянулся с Семеновским: вот и дело солдатам.

-- Хорошая мысль, -- кивнул. -- Даю добро. Еще вопросы?

-- Нет, вопросов, товарищ комбат.

-- Тогда свободны. Лейтенант Санина, задержитесь, -- бросил Лене.

Семеновский глянул на Грызова и оба пошли за остальными командирами.

Все вышли, и Николай обнял девушку, притянув к себе:

-- Почему печальная?

-- Нормальная, -- а взгляд в сторону.

-- Хорошо себя чувствуешь?

Лена покраснела, вспомнив прошедшую ночь, взгляд вовсе заметался.

-- Леночка? -- пропел, в глаза ей заглядывая. А ей и стыдно и приятно, и куда бы скрыться от этого.

-- Хорошо, -- закивала. Коля губ ее нежно коснулся, поцеловал и чуть не рассмеялся - как же она стесняется!

-- Малышка ты еще, -- обнял, пальцами в волосах ее зарылся, прижав к себе крепко. Сладко с ней, так сладко, что мгновенно все иное из головы вон.

Лена вздохнула - слова Васнецова в ушах стояли. И подумала - сейчас она им медали и ордена вручать будет - а кому - мужественным солдатам или досужим сплетникам?

Мужчина почувствовал неладное, вздох услышал:

-- Что-то случилось?

-- Ничего.

-- Леночка, ты не умеешь обманывать. Что случилось, родная?

Девушка подумала и призналась:

-- С отделением общий язык найти не могу.

-- Конкретнее?

-- Понять их не могу. Вроде нормальные ребята, но иногда такое выкидывают, что я теряюсь.

-- Например? -- настороженно нахмурился, ее по голове поглаживая, чтобы успокоилась, расслабилась.

-- Взять хоть сегодня - яим сало им отнесла. У тебя осталось, ну и прихватила. Привычка, понимаешь?

-- Нет.

Лена глянула на него, за стол села:

-- У ребят все каша и каша.

-- А ты их прикормить решила? -- сел наискосок от нее всерьез силясь что-то понять. Пока не выходило.

-- Привычка, говорю же. У нас заведено было в отряде: если угощают чем, с собой ребятам принести. Поделится. Голодно там было, понимаешь? В общем, взяла, отнесла. А они... выкинули они его. Взяли и выкинули.

Николай выпрямился: таак!...

-- Только выкинули? -- спросил спокойно, а внутри все закипать начало. Сообразил уже, что к чему.

-- Гадостей наговорили... Но сам факт! Кто же пищей кидается? -- уставилась на Николая - он-то хоть понимает? Мужчина внимательно смотрел на нее: мысль что Леночка голодала расстроила его до невозможности. Конечно, удивляться нечему, конечно голод был не только на оккупированных территориях, про Ленинград он вообще не думал - больно. И у них на фронте, особенно в первые полтора года войны, порой неделями никакого обеспечения не было, с голодухи так животы подводило, что готовы были кору грызть. Но они солдаты, мужчины, а она... ей как?

-- Что ты так смотришь на меня?

Николай головой качнул, взгляд отвел. Папиросы к себе подвинул, закурил:

-- Я спросил: только выкинули? -- голос жесткий стал, с ноткой металла.

Лена помолчала и сказала тихо:

-- Только.

Николай глянул на нее и понял: ложь.

Остальное само собой сообразилось. Разведка - элита, и бабу командиром. Снести такое не могут - достают, выживают. А Лена еще у комбата ночует - значит, шалава.

-- В общем, картина ясна, -- протянул зловеще: устроит он им и "шалаву", и полет сала.

Внутри все от ярости дрожало.

-- Коля, я с тобой как с самым близким поделилась. Не вздумай сказать, кому-нибудь. А то получится, что я на ребят настучала, -- нахмурилась.

Николай покивал, но на нее не смотрел и, это девушке не нравилось.

-- Я прошу тебя!

-- Я понял, -- растянул губы в улыбке, успокаивая ее, руку ладонью накрыл.

-- Не в них дело, Коленька, во мне. Я что-то не понимаю.

-- Ты женщина. Жалко тебе всех. Командиру же по статусу жалеть не пристало. Мягким будет - бойцы на шею сядут. Пойми одну вещь, малышка, это не партизанский отряд - это регулярные войска, боевые части. Никаких сантиментов, никакого панибратства с нижестоящими быть не может - нельзя.

-- Но ты ведь комбат, а с капитаном Грызовым как с другом, и с ординарцем.

-- С ординарцем не как с другом, а как с пацаном, потому что он и есть пацан. Но не дурак, и место свое знает. Чуть границы начинает переходить - приходится резко и доходчиво напоминать. Не потому что я злой или жестокий, потому что есть такие слова как "дисциплина" и "субординация". Не будем о них помнить - превратимся в банду, а не войсковое соединение. А Федор действительно мой друг, мы с ним очень давно вместе, одним лаптем грязь хлебали. И что-что, а и про субординацию, и про дисциплину - в курсе. В узком кругу своих мы запросто общаемся, а на людях - официально.

-- Сложно, -- вздохнула: освоит ли она когда-нибудь подобные тонкости?

-- Просто. Нужно всего лишь убрать сантименты.

-- Стать жесткой.

-- Да, Леночка.

И улыбнулся, видя, как она задумалась - глупыш, какой из тебя командир?

Милая, ласковая девочка, домашняя, нежная, несовместимая с войной в принципе. Если б не она, качалась бы сейчас Леночка в гамаке где-нибудь на даче, читала томик стихов и ела бутерброды с вареньем. И была бы абсолютно гармонична в этой обстановке и чувствовала себя адекватно. Но случилось, что случилось с миллионами таких милых, нежных Леночек - война влезла в душу, сердце, тело, и калечит их.

Но одну он постарается спасти.

Потянул девушку к себе, на колени усадил.

-- Коля!

Возмутилась и как тогда, в поезде, когда он слишком пристально на нее смотрел, засмущалась, покраснела.

-- Коля, -- закивал, не пряча улыбки и смеха теплого, совершенно не обидного в глазах. Он любовался девушкой.

-- Пора мне! -- слезла, уйти хотела. Не дал. Обхватил, спиной к себе прижав, шею целовать начал. Лена зажмурилась - приятно, и вздохнула:

-- Идти надо, Коля. Награды вручать.

-- Угу.

-- Коля! -- отстранилась. Мужчина выпустил нехотя, руки развел:

-- Все, иди. Только сначала, пожалуйста, найди Свету.

-- Какую?

-- Сержант Мятникова, медсестра наша. Найди ее - ей тоже награда пришла и звание повысили. Хорошо?

-- Но почему я? Миша твой...

-- Не мой, и он занят. Сделай одолжение, Леночка, пожалуйста, -- с улыбкой сложил ладони лодочкой перед грудью на манер молящегося монаха. Санина прыснула от смеха и рукой махнула: ну, тебя. Сам еще ребенок, а мне "малыш" говоришь!

-- Схожу!

Как дверь схлопала, Николай тут же посерьезнел, лицо жестким стало:

-- Миша!! -- рявкнул.

Белозерцев тут же на пороге проявился:

-- Чего?

-- Все отделение разведчиков ко мне. Срочно! Чтобы одна нога здесь, другая там!

-- Есть!

И вылетел.

Николай затылок потер: пока Леночка Свету, укатившую к своему любовнику в штаб, ищет, он успеет ее бойцам мозги вправить.


Отделение как раз радовалось прибывшим после госпиталя друзьям, Роману Красносельцеву и Остапу Ильину. Но толком сказать друг другу ничего не успели - лейтенант ввалился:

-- Бегом к комбату! Все!

Мужчины притихли, переглянулись и как-то сразу угрозу Санина вспомнили.

-- Так, лейтенанта нет, -- протянул Суслов.

-- Без лейтенанта! -- отрезал Михаил.

Солдаты на выход потянулись, приводя себя в порядок:

-- Мы что-то пропустили? -- поинтересовался Роман.

-- Много, -- заверил Хворостин.

-- Можно вкратце?

-- У нас теперь другой командир. Баба, -- начал Абрек.

У мужчин брови на лоб уехали.

-- Ночи с комбатом проводит, -- добавил Васнецов.

-- Утром сало принесла, от души, а эти охламоны взяли да выкинули его, да еще по матушке ее пропесочили, -- вставил сержант.

-- Похоже, нажаловалась полюбовнику, -- завершил краткий экскурс Кузнецов.

-- Да, сука, что с нее взять, -- сплюнул в сторону Чаров. -- Это все Гриша.

-- А чего я?

-- Так тебе пригрезилось чего-то там про "пожалеть надо" и "голову оторву", если пикните в ее сторону.

-- Сейчас вам комбат головы и пооткручивает, -- спокойно заметил сержант. -- А я говорил, не лезьте.

-- Мы рапорт на нее накатаем! -- нашелся Суслов.

-- Молкни, придурок, -- ожег его взглядом Григорий. -- Кому накатаешь? Майору?

-- Полковнику, -- нашелся.

-- Между прочим, дело, -- сказал Остап. -- Докладная на аморальное поведение...

-- Вкладывать, да?

-- Нуу... Семеновский есть, ему накапать.

-- А то у нас политрук слепой и глухой, -- скривился Валера.

-- Все понял, одно не усек - вам какая разница с кем бабы спят? -- спросил Роман.

-- Да она командир наш! По ней нас судят! Мужики вон ржут, гогот по окопам стоит, листья с берез летят!

Смолкли, и так молча бочком в хату зашли.

Комбат у окна стоял к ним спиной, курил.

Вытянулись.

-- Товарищ майор, разведотделение по вашему приказанию явилось! -- браво доложил Замятин.

Николай спокойно докурил, специально оттягивая время, чтобы бойцы занервничали. И вот, развернулся, прошел к столу, встал к ним лицом. Оглядел каждого:

-- Как служба?

-- Отлично, -- ответил сержант.

-- Всем довольны? Претензии, вопросы?

Гриша челюстью подвигал и бросил:

-- Есть.

-- Слушаю.

-- Контакта с лейтенантом нет. Можно ли сменить командира?

-- Сменить, говоришь? -- протянул. Подошел вплотную, в глаза Васнецова уставился тяжело. -- Может и меня сменить? Может, и я чем не устраиваю?

-- Устраиваете, -- буркнул уже сообразив, что тупое предложение сделал. Взгляд в потолок упер, дурака изображая - таким сто процентов скидка.

-- А жена моя не устраивает?

Бойцы дружно уставились на него.

-- Хрена себе, -- протянул Суслов и тут же получил тычок от Кузнецова.

-- Что, новость? -- изобразил удивление. -- Тогда вы не разведчики, а мальчики- зайчики из детского сада.

Отошел, прислонился к столу, закурил, чтобы нервы успокоить и не наорать банально, а суметь втолковать идиотам.

-- Васнецов, для вас новость?

Гриша исподлобья на него смотрел и материл себя, идиота, который элементарное не сложил - комбат - Санин и лейтенант их - Санина!

-- Нет, -- разжал зубы.

-- Тогда в чем дело?!...

И отошел от греха к окну - больно, до духоты, и злость одолевает. И не сдержался, закричал все-таки:

-- Да, девочка совсем! Да - женщина! А видела больше вас, уродов! Вы совсем совесть потеряли?! -- подошел резко. Чаров даже отпрянул, подумав, что сейчас по физиономии схлопочет. -- Вы, здоровые бугаи издеваетесь над девчонкой! Как фашисты издевались!!... Вы - фашисты?

Большего оскорбления придумать нельзя было. Но отделение и так уже сообразило, что серьезно провинилось.

-- Нет, товарищ майор.

-- Извините.

-- Мы не подумали...

-- Извините...

-- А мне на хрен ваше извинение не нужно!!... -- грохнул по столу кулаком, и стих, затылок огладил в себя приходя. -- Пришли ваши награды. Награды за волю и мужество, за проявленную в боях отвагу. Награды солдатам Красной армии! А кого я должен награждать? Моральных уродов? В Красной армии нет таких! В моем батальоне таких нет и не будет!!...

И смолк, потому что дальше была только ругань, причем отборная и многоэтажная.

-- Извините, -- посмотрел на него Васнецов. -- Вы правы, товарищ майор, мы виноваты. Но больше не повторится.

Николай молчал пару минут, разглядывая их и сказал:

-- Она не кадровый офицер, согласен, опыта командирского никакого. Многое ей непонятно, просто потому что она партизанила, а там другие законы, правила. Я надеюсь, что вы поможете своему командиру, поможете как мужчины, как воины Красной армии, как советские люди. Она не от блинов тещиных к вам завалилась, она два года по ту сторону окопов не на печи сидела. И вы, взрослые дядьки, должны немного соображать. Странная? Контуженная она. Покалеченная войной девочка. И таких сейчас миллионы! Соображать надо, людьми оставаться... И вот еще: разговор этот между нами. Лейтенант на вас не жаловалась, она в себе копаться начала, понять пытаясь, что же она не так делает. А дело не в ней - в вас!...

Помолчал и взял первый наградной лист:

-- Рядовой Васнецов, вам присваивается звание сержанта и вручается правительственная награда за проявленный героизм в боях. Орден Отечественной войны первой степени...


Солдаты вышли понурые. Вроде радуйся - наградили, а на душе кошки скребли от отповеди комбата. Ощущение было, что в грязи искупались.

Шли молча. Говорить вообще не хотелось. Солдаты из других отделений курили у полевой кухни. Один заметив сумрачный вид мужчин, крикнул вслед:

-- Чего нос повесили, разведка? Лейтенант что ли, не дала?

Разведчики дружно остановились, переглянулись и, развернувшись, строем пошли на балабола. Солдат перестал щериться, испуганно отпрянул. Запнулся и повалился на жующих кашу солдат, выбивая котелки из рук. Перемазался весь в овсянке к веселью мужчин. Теперь смеялись уже над ним.


-- Коля? Нет нигде Мятниковой! -- запыхавшись, сообщила Лена, прислонившись плечом к косяку. -- Говорят, в госпиталь уехала за медикаментами.

Николай встал рядом, смотрел и светился от счастья: милая моя, наивная девочка, родная моя Леночка. Никто тебя не обидит. Никогда. Пока я жив.

-- А награды где? -- заметила пустой стол девушка.

-- Я уже наградил. Самым торжественным образом, -- сообщил мягким, бархатным от любви голосом.

-- Ну, здорово, -- немного расстроилась девушка.

-- Когда комбат вручает, оно значимей, правда? -- улыбнулся.

И Лена кивнула: ты опять прав, Коленька.

-- Глупая я да? -- уткнулась ему в гимнастерку. Мужчина обнял ее нежно, прошептал в русую макушку: Нет - любимая...

Как же сладко с тобой, как же тепло на душе, родная моя...


## Глава 37


Лена зашла в блиндаж, готовая к очередному противостоянию, но каково же было ее удивление, когда вместо презрительных взглядов она встретила немного виноватые, вместо словесных "колючек", предложение сесть за стол, отобедать и выпить, как положено - обмыть ордена и медали.

-- Дааа, не пью я...

В блиндаж двое незнакомых солдат ввалились. Увидели ее - вытянулись, как положено, доложили по форме, втихаря фляжки Замятину передав:

-- Рядовой Ильин.

-- Рядовой Красносельцев. Направлены из госпиталя в свое отделение, -- и заулыбался. -- Рады познакомиться.

-- Взаимно, -- кивнула Лена, понимая, что ведет себя не по уставу.

Васнецов табурет ей к столу поставил:

-- Садитесь, товарищ лейтенант. Мы тут похамили немного... Вы нас простите. Мы вообще-то ребята хорошие, но бывает.

-- Да?

-- Товарищ лейтенант? -- просительно прижал руку к груди Чаров. -- Награды обмыть надо, положено. Вы уж не откажите.

-- По глоточку, товарищ лейтенант, -- сказал Суслов.

Лена чуть затылок не огладила, как Николай.

-- Ну, хорошо, -- села.

-- Можно? -- придвинулись к столу новенькие.

-- Да.

Девушка терялась от обходительности мужчин. О таком даре в них она не подозревала. Но перемены в их поведении вызывали определенные подозрения: не Николай ли вмешался? Она тоже хороша, зачем ему рассказала о трениях?

Гриша ей котелок со спиртом подал, а в нем награды лежат.

-- Вам первой, как нашему командиру.

Лена взяла, робея. Подумала, что надо что-то сказать и выдала:

-- Я очень рада за вас, рада, что вы достойные сыны своей Родины. Что бьете фашистов, как положено. В общем... Оратор из меня никакой, поэтому скажу главное, -- помолчала, обвела всех взглядом и сказала. -- Живите, обязательно живите, ребята. На зло врагу. А если придется умереть, то умрите достойно - как и жили.

Мужчинам вовсе неудобно стало: они ее по матушке, а она такие слова им.

Лена собралась с духом и сделала глоток. Горло ожгло, дыхание перехватило. Она понятия не имела, что спирт настолько крепкий.

-- Вы, закусывайте, закусывайте, товарищ лейтенант, -- засуетился Хворостин, услужливо ей банку тушенки пододвинул. Девушка чуть в себя пришла, кусок хлеба съела. Тепло стало, хорошо, голова правда немного закружилась.

Мужчины тосты толкали, а она смотрела на них и улыбалась: все -таки у нее отличное отделение, бойцы как на подбор. А трения - ну, с кем не бывает? Она погорячилась, они попыхтели - проехали.

-- Товарищ лейтенант, еще глоточек, за выздоровление, -- протянул ей уже кружку Остап.

-- Ой! -- головой качнула.

-- Да вы не беспокойтесь. Все чин-чином, -- заверил Замятин. -- Суслов у нас дежурит, потом Кузнецов сменит.

-- Мы не пьем, -- дружно подтвердили солдаты.

Лена вздохнула и выпила еще глоток.

Потом был тост за новые звания и, время как-то само побежало, а она плыла в нем, счастливая, что все вокруг такие хорошие, такие героические и мужественные. Сидела и с блаженной улыбкой смотрела на них.

-- Большей ей не наливай, -- качнулся к Чарову Васнецов. -- Поплыла. Комбат убьет нас.

-- С пары глотков?

-- Много ей надо?

Саня согласно кивнул:

-- Отъедаться ей надо.

-- Остап, гитару давай, -- махнул другу Роман. -- Споем сейчас.

-- У вас гитара? -- вовсе обрадовалась девушка и спохватилась. -- Я же вам не сказала! К нам корреспонденты едут из Москвы. Так что завтра товарищ сержант к капитану на счет бани. С утра уборка.

-- Конечно, Елена Владимировна.

Это величание сбило ее с толку. Взгляд на гитару упал - вспомнила.

-- Комсомольцы решили организовать концерт силами батальона. Может, выступите?

-- Отчего нет? -- легко согласился Роман.

Лена волосами тряхнула: мерещится или правда сегодня все решили быть сговорчивыми, милыми?

Встала и качнулась: ого!

-- Товарищ лейтенант?

-- Проветрюсь. Сидите.

На улицу вышла, головой замотала: ууу, как земля кружится!

Из рощицы Гаргадзе вырулил, поклон ей отвесил:

-- Вечер добрый, Леночка.

И тоже улыбается, галантен - как не в чем не бывало. Чудеса! -- рассмеялась девушка, а Отар порадовался. Руку выставил:

-- Торжественно приглашаю вас, прекрасная Елена, на вечер посвященный полученным нами, среднему комсоставу, заслуженным наградам!

Витиевато. Лена на пол фразе запуталась. Забавным показалось - засмеялась и взяла его под руку. И пошла с ним в темноту, слабо соображая куда.

Гриша выглянул, затянулся самокруткой, вслед паре поглядывая с прищуром:

-- Саня? -- позвал.

-- Ну? -- подошел тот.

-- Пойдем-ка прогуляемся? -- указал подбородком в сторону силуэтов Саниной и Гаргадзе.

-- Понял, -- бросил тот и, отставив тушенку, пошел следом, сунув руки в брюки.


В штабе тоже отмечали. Миша на стол метал, Семеновский и Грызов терпеливо ждали, а майор за женой пошел - темнеет уже, а ее нет.

В блиндаже тоже нет. Разведчики гудели, увидев комбата, дружно поднялись, вытянулись, пытаясь быстро запрятать спиртное.

-- Лейтенант ваш где? -- бросил Санин.

-- Так... проветриваться ушли, -- протянул Замятин.

-- Давно?

-- Даа... минут десять... наверное.

Мужчина обвел их недовольным взглядом и вышел. Огляделся, начиная всерьез беспокоиться за Леночку.


-- Вы Елена Премудрая и Елена Прекрасная в одном лице, -- заливался соловьем Гаргадзе, решив, что время для мести наступило. Девушка явно была пьяна и если с умом и напором действовать, то прославит он ее на весь батальон. Майора не боялся - не знал, что Лена его жена, решил, что у того тоже губа не дура, только повезло больше - из-за погон.

Лена засмеялась на его сомнительный комплимент. Он взял ее за руки, попытался обнять и тут же с Лены слетел хмель, веселость исчезла - отпихнула разозлившись. Отар опять к ней:

-- Ну, чего ты ломаешься? -- схватил и отлетел на траву - Лена не думая кулаком в лицо ударила. Губа вдребезги - позор - девчонка расквасила!

Отар вскочил, разозлившись, к ней кинулся и тут же был схвачен за плечо Васнецовым.

-- Неприятности ищешь, лейтенант? -- дыхнул дымом табачным в лицо, поглядывая, как ни в чем не бывало.

-- Отставить рядовой. Кругом марш!

-- Зря ты это, -- вздохнул Чаров.

-- Под трибунал захотели?!

-- Мы? -- дружно удивились мужчины.

-- Нее, -- заверил Саня. -- Мы тебя как раз от него спасаем.

-- Пошли вон! Завтра же на вас будет написан рапорт!

-- И на тебя, -- заверил Васнецов. -- Аморальное поведение. Приставал к жене комбата.

-- Не первый раз! -- выставил палец Саня.

-- Точно, -- кивнул Гриша. Отар оторопел:

-- Какой?...

-- А Елена Владимировна, -- не глядя указал на девушку Григорий. -- Санина. Если некоторым непонятно - жена майора Санина, -- сказал спокойно и, вдруг, рыкнул. -- Усек?!

Гаргадзе отступил оторопело. Развернулся и стремительно зашагал прочь.

-- Все. Отшили навеки, -- хлопнули в ладони друзья, повернулись к девушке и застыли.

Лене резко стало плохо. Как только Гаргадзе коснулся, ее как накрыло - ярость, ненависть, брезгливость. И казалось - фриц это. Ударила и сползла по стволу березы от внезапной боли внутри. Сидела, зажимая грудину, ртом воздух хватала и таращилась в темноту, а видела заскаленную докрасна железку, которая приближается и приближается. И девушка точно знала - сейчас будет больно, невыносимо больно.

А потом взрыв - Лена вздрогнула, вжав голову в плечи.

-- Мать твою, -- протянул Чаров, глядя на нее.

-- Крындец нам, -- согласился Васнецов, видя, что Лена не в себе. Вздрагивает, шарахается, то грудину зажимает, то уши.

-- Чего делать будем?

-- Хз.


Санин услышал голоса и приметил пролетевшего Гаргадзе. Пошел по его стопам в обратном направлении и наткнулся на разведчиков.

Те его шаги услышали, вытянулись, спешно воротнички поправляя:

-- Товарищ майор!...

-- Где ваш лейтенант?

Мужчины сникли и расступились, Санин ворот рванул, увидев Лену. Она сидела, обняв колени, и качалась, что-то шептала, глядя перед собой стеклянными глазами. Напоили - понял сразу. Завтра лично их прибьет!

-- Она же контуженая, идиоты! -- процедил и к ней подошел. Присел, в глаза заглядывая, а в них ничего - пустота. Щеки дотронулся и как пружину сорвал - по руке получил, в лицо кулак полетел - насилу увернулся. Девушка не видела, кого и куда бьет - просто била с остервенением, что-то выкрикивая сквозь зубы.

Николай перехватил ее руки, поднял рывком и зажал. Крепко прижав жену к себе, зашептал:

-- Тихо, Леночка, тихо. Все хорошо, все хорошо.

Немного и она затихла, но дышала тяжело, прерывисто, и вздрагивала.

-- Сваливаем, -- бросил Васнецов другу и оба бесшумно скрылись в темноте.

Санин гладил ее по голове, успокаивая, но она не слышала, она воевала:

-- Гранаты... Костя упал... Гранаты надо...

Взрывы, слева справа меж сосен - отделение партизан окружают.

-- Саня уходи!... Немцы... Лезут и лезут, лезут и лезут...

-- Нет немцев, Леночка...

Чей это шепот? Кто с ума сошел?

-- Вот же!... Костю ранили! ...

-- Нет, Леночка, нет...

-- Саня, обойму!...Больно... больно...

-- Где больно Леночка?

-- Руки... пить... если до стены доползти... она влажная...

Николай чуть не взвыл - сил не было слушать. Встряхнул девушку:

-- Очнись! Лена! Посмотри на меня! -- сжал лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Девушка моргнула и как пелена с глаз упала:

-- Коля? -- растерялась. Отстранилась, огляделась, ничего не понимая: ни немцев, ни взрывов, ни воронок, ни Дрозда, ни ребят, ни камеры. Но они же были!

-- Что это было? -- пролепетала.

-- Пить тебе нельзя.

-- Я же пару глотков...

-- Совсем нельзя.

Она видела, что он сильно расстроен, и сжалась от стыда:

-- Прости.

Николай головой качнул:

-- Я просто прибью кого-нибудь из твоего отделения.

Обнял ее и повел в штаб.

Если в ближайшее время он не отправит Леночку домой, то, наверное, поседеет и с ума сойдет от переживаний за нее.

У дома умыл ее водой из бочки:

-- Ты как?

-- Нормально, -- а смотреть в глаза стыдно.

-- Мише скажу - чая крепкого заварит, выпьешь - легче станет.

-- Да, -- покосилась на него. -- Прости? Я не знаю, что нашло, не знаю...

-- Испугалась?

-- Да... А если снова повторится? Я с ума схожу? -- она даже побелела от этой мысли.

-- Нет, просто совсем нельзя пить.

-- Да... Да.

-- Пойдем?

-- Куда?

-- Домой.

-- До дома пешком километры и километры, Коля.

-- Я про этот дом. Замполит пришел, капитан, девочки-связистки. Миша патефон нашел.

-- Танцы? -- усмехнулась. -- А ничего, что там, за линией!...

-- Леночка, не начинай, -- прищурил глаз, сел рядом и уткнулся подбородком ей в макушку. -- Я знаю, что ты чувствуешь. Но мы в армии. Будет приказ - в бой, пойдем в бой, а пока приказа нет, нужно наслаждаться затишьем. Оно слишком редкое, родная. Бывало неделями из боя не выходили. Отдых и солдату нужен, иначе ни черта он не навоюет.

-- Дурею я с этой тишины, Коля. Тем более знаю, там за линией немецких траншей - ребята, там Саня, там люди, которых в этот момент...

-- Лена, -- сжал ее. -- Не надо, пожалуйста. Я не ребенок и все понимаю, но пойми и ты - мы в армии, а не в отряде партизан.

-- Ты имеешь что-то против партизан? -- уставилась на него недобро. Мужчина понял, что спирт еще поиграет с ней злую шутку. Уже играет. И как ее в себя привести?

-- Посиди минуту, хорошо?

Лена кивнула, забыв, о чем говорила, уставилась в траву под ногами.

Николай в дом зашел и на ординарца сразу наткнулся:

-- Николай Иванович! Где ходите?!...

-- Чай завари. Крепкий. Мы на улице - вынесешь, -- покосился на двери в комнату - за ними слышалось гудение голосов, Утесов хрипел, выдавая: "Ах, Андрюша, нам ли жить в печали?".

-- А чего?...

-- Ничего! -- отрезал, вернулся к девушке, сел рядом на крыльцо. Обнял:

-- Не замерзла?

-- Нет, -- улыбнулась, странно посмотрев, и вдруг засмеялась. Коля невольно улыбнулся - пусть лучше смеется - неважно над чем.

-- Я такой смешной?

-- Ты? -- качнулась, пропев. -- Нееет. Просто голос у тебя... Ой.

-- Это как?

-- Ой, ой!

-- Со знаком минус или со знаком плюс?

-- Ой, -- вздохнула опять, и прижалась к мужчине. -- Заманчивый. Греет и зовет.

-- Зовет, -- согласился, засмеявшись. Понял о чем она и порадовался - в этой теме неприятностей не будет, а вот приятностей - да хоть сейчас!

Пальчики ей поцеловал, щурясь от удовольствия и предвкушения, на губах что у него, что у нее - загадочная улыбка.

-- Ты хитрый...

-- А ты милая, наивная девочка...

-- Неее-а, женщина.

-- Да что ты?

Николая умиляло ее состояние, эта неловкая попытка флирта, полунамеки совершенно прозрачные, но кажущиеся ей хорошо завуалированными.

-- Маленькая, маленькая, еще совсем глупенькая девочка, -- поцеловал ее в носик.

-- Нее-а, -- расплылась в улыбке - хорошо было лежать на его плече и видеть всего. Особенно нравилось шею и подбородок рассматривать. И не удержалась, была бы трезвой, не посмела бы, а тут - впилась губами в кожу. Николай дрогнул, зажмурился от неумелой, но такой неповторимо чистой ласки, маленького признания ранимого сердца - люблю, хочу.

-- У тебя кожа такая...

-- Какая? -- щурился, поглядывая на нее искоса, и никак улыбки сдержать не мог.

Лена слов не нашла, вновь губами к шее припала и обняла Николая, гладить начала по спине и груди. У него горло пересохло от желания. Какого черта он гулянку в штабе разрешил?... И руку ей ладонью накрыл - еще минута, и выкинет всех в шею, нехорошо получится.

Лена отодвинулась, уперлась локтями в ступеньку выше и на него из-под полуопущенных ресниц смотрит так, что сердце от волнения выскакивает. Не знал он, что она такой бывает, смотрел, глаз не отрывая.

-- Пойдем, потанцуем? Вальс, слышишь?

-- Провоцируешь.

-- На что? -- засмеялась. Николай навис над ней, одной ладонью за спину придерживая, чтобы спьяну не ударилась, другой по ножке под юбку скользнул:

-- Рассказать? -- рассмеялся. И ее губы своими накрыл.

Мишка с кружкой вышел, глянул на пару, что прямо на ступенях миловалась и, демонстративно на звезды уставился, покашлял для приличия.

Лена чуть с крыльца не скатилась - не удержи Николай, точно бы покалечилась.

И засмеялись оба, узрев столб с кружкой.

Белозерцев ей молча кружку сунул, сообразив уже кому крепкий чай причитался. Лена чуть не выронила посудину - горячая. Николай спас, перехватил, а девушке смешно стало. На Михаила уставилась - серьезный-то какой!

-- Пойдем, потанцуем?

У Коли улыбка на губах застыла.

Парень на девушку, потом на комбата покосился:

-- Не умею.

-- Ааа! Ну, бди! -- кружку у Николая забрала и ординарцу обратно сунула. В дом пошла, о порог запнулась и повисла на руке Николая - смешно до коликов.

Миша затылок почесал, с растерянностью косясь на девушку: и где успела? Ничего себе - жена командира!

-- Николай Иванович, может разгонять пора? -- намекнул.

-- Кого? -- тут же к нему Лена развернулась, обняла мужа, фактически повиснув на шее. Тому и смешно, и грешно.

Ответить не успел - Семеновский проявился:

-- Оо! А я думаю: кто у нас так заразительно смеется? Чего в сенях-то, молодые?

-- А вы?

-- Я покурить, -- выказал папироску.

-- А мы танцевать, да? -- подхватил жену на руки мужчина - еще одна полоса препятствий через шаг - порожек.

Занес прямо в комнату к восторгу собравшихся. Грызов руками развел:

-- Нуу! Это дело!

Зам по тылу заулыбался. Зато Осипову значительно перекосило, клацнула зубами о кружку - опять ее пытка начинается!

-- Николай Иванович, познакомьте с вашей очаровательной подругой, -- подошел к ним майор Минаев, командир артиллеристов.

-- Знакомьтесь, Иван Сергеевич: моя жена, Елена Владимировна, -- поставил девушку на ноги. Лена с улыбкой руку подала, чтобы пожать, но майор галантно поцеловал ее:

-- Очень рад, очень, очень рад.

Ротный саперов, капитан Рогожкин, кивнул, пристально оглядев девушку:

-- Павел.

-- Лена.

Николай ее за стол усадил и сам рядом сел, обнял. Миша кружку с чаем ей поставил, и Осипова тут же уставилась на девушку:

-- Почему чай? Не пойдет. Правительственные награды заведено обмывать.

-- Уже, -- заверила, а Николай туманно посмотрел на Милу: ты, когда молчишь, такая приятная женщина...

А той все равно: понесло от боли, что выпитое обострило:

-- Комбат орденом Ленина награжден, это тебе не абы что. Могла бы как жена, порадоваться. Глянь на себя - никаких наград, "летеха", -- и на себя показала, а на груди две медали.

-- В смысле наградами нужно померяться? -- рассмеялась девушка.

-- Куда тебе!

-- Никуда, -- согласилась. -- Наград у меня, действительно, мало - звезда только. Так что в этом ты права - не пара я Коле. Не мне с ним тягаться. Да и с тобой. Но главное не в наградах, а в том, чтобы фашиста выгнать...

-- Какая звезда? -- прищурил глаз Грызов, Санин насторожился.

-- Героя, -- плечами пожала. У Осиповой лицо вытянулось, остальные молча смотрели на Лену и, той стало неуютно: чего разболталась? На Николая посмотрела -тот во все глаза на нее, взгляд потерянный и растерянный. Обидела?

Уткнулась в кружку, пить чай начала, даваясь от крепости. Ерунда - главное хмель быстро выветрить. А то уже язык развязал, сейчас еще что-нибудь наболтает или того хуже, натворит. Ой, стыдоба!

-- Ты языком-то зря не чеши, -- протянула Мила, придя в себя: героиня, тоже нашлась!

-- Она не чешет, -- спокойно заметил Семеновский, сел на свое место за стол, в тарелку сала положил, капусты квашенной, продолжая между делом сообщать. -- Лейтенант Санина, Елена Владимировна, награждена золотой звездой и званием Героя Советского Союза в марте этого года за отличное выполнение особого задания, за заслуги перед Отечеством, за мужество и проявленную в боях отвагу, за стойкость духа и верность Родине. Так что, жена нашего замечательного боевого комбата совершенно достойная его пара.

И все так спокойно сказал, что у Николая мурашки по коже пошли. Затылок огладил, разглядывая Лену, а та побледнела почему-то, глаза испуганные.

Мила же не знала куда деться - и тут пролет и просчет!

Зато Михаил, подпирающий плечом косяк у дверей, совсем иначе на Лену посмотрел: жена - Герой Советского Союза, это ого-го!

-- Потанцуем? -- нашлась Лена, просительно на Николая уставилась. Тот неуверенно кивнул.

-- Точно, точно, танцы! Милочка? -- пригласил Осипову Минаев.

Пары вышли и закачались в медленном танце.

Рогожкин на Семеновского уставился, капусты пожевал и выдал:

-- Охренеть.

-- Грубо. Но в точку, -- согласился тот. Лицо совершенно невозмутимое.

-- Коля, ты расстроился? Обиделся? -- спросила Лена.

-- Нет, -- обнял ее крепко: я всего лишь подумал - чего тебе стоило выполнить задание и, насколько это было опасно, если за него звезду дали. Знаю я эти правительственные задания. -- Не понял - почему скрывала.

-- Не скрывала.

-- Тогда почему не носишь?

-- Не хочу.

-- Это как?

-- Потому что не моя эта звезда, не мне. Со мной были еще двое: Тагир и Костя. Вот они - герои, но они погибли. Это их звезда. Всех ребят. Санькина, командира... Антона Перемыста, помнишь? Его в плен тогда взяли, он вынужден был в полицаи записаться. Я случайно на него выскочила. Но это неважно. Важно, что он целую деревню спас. Гитлеровцы жечь ее шли, а он предупредить успел. Погиб он, когда поезд с молодежью брали. Десять вагонов битком набитые почти детьми...Он погиб, а перед смертью притчу мне рассказал, -- они уже не танцевали - стояли. Николай внимательно слушал, каменея лицом, она ему за плечо смотрела скорбным взглядом. И видела тех, кому уже не дано видеть. -- Из его притчи я многое поняла. Если хочешь - смысл своего существования. Цель...Удивительный человек был, светлый... а ведь "урка". И полицаи - однозначно сволочи, предатели. Сколько их, гадов, людей перебили, перевешали, сдавали, расстреливали, морадерничали, насиловали. Я бы их всех стреляла, всех!.... Но Антон ведь тоже был полицаем... Но он ушел к партизанам. Те, кто хотел, уходили, своих не стреляли, людей не убивали по приказу рейха.

Николай помолчал и спросил, отвлекая:

-- Васю Голушко помнишь?

-- Васю?

-- Хозяйственный такой, с вещмешком. Провиант нам раздавал.

-- Аа, да, домовитый мужчина.

-- Жив. В последнем бою, правда, ранило в ногу, но легко, скоро, наверное, появится.

-- Здорово. А Летунов, Фенечкин?

-- "Тетя Клава"? Вместе вышли. Но где он, не знаю. Раскидало. Но уверен - жив, крепкий парень. Будем жить, Леночка, все будем жить. И Саньку еще встретим. Сыграем свадьбу после войны, а его свидетелем пригласим. Представь, вернемся с победой, приедем ко мне домой. Приведем себя в порядок и в шесть вечера явимся на ВДНХ все чистенькие и аккуратненькие, нарядные, при параде.

-- Конфет купим, -- улыбнулась Лена. -- Саша сладкое любит.

-- Купим, -- заверил Николай: литров пять водки. И закуски не предлагать. И напьемся до свинячьего визга, чтобы хоть на минуту, на час забыть лица погибших, боль, кровь, визг пуль и разрывы снарядов, ползущие по жаре, по золотистому ржаному полю вражеские танки, и винтовку в своей руке, как насмешку, как знак смертника...

-- У него лицо вытянется, когда нас увидит.

-- Это точно, -- гладил ее волосы и смотрел перед собой: лишь бы было, чему вытягиваться, лишь бы выжил Дроздов. Как бы он обнял чертяку! Как бы он был рад его обнять! И как было бы здорово втроем пройти по набережной, по Арбату, постоять на Красной площади и послушать бой курантов, посмотреть, как идет смена караула у мавзолея. И знать, точно знать, что войны больше нет и не будет, и все кто жив - будут жить. И будет, как было - мирное, прозрачно-голубое небо над головой и ровная, не изрытая воронками и траншеями, земля под ногами.

Как бы ему хотелось, чтобы это уже было.


В ту ночь Лена спала тревожно, все звала кого-то, просила то обойму, то гранату. Николай прижимал ее к себе и все успокаивал, и чувствовал, как болит и рвется от ее снов сердце. Ей ли, восемнадцатилетней девочке, тревожиться во сне о боезапасе, звать мужчин в бой, а не на танцы...

А ведь восемнадцать ей только в августе исполнится, еще только исполнится, если доживет. И было особенно больно и страшно осознавать, что жизнь любимой не в его руках, и он ничего не может сказать точно - будет она жива завтра или послезавтра. Как не может сказать будет ли жив сам. И все что у него есть - это сейчас, сегодня, всего лишь миг жизни...

Он зажмурился, уткнувшись губами в ее макушку, и готов был молиться неведомому ему Богу, готов был стать рьяным верующим, потерять погоны, жизнь - только бы жила она.

Только бы жила...


## Глава 38


Утром на крыльцо вышел - Грызов сидит, курит.

-- Ты чего? -- неладное по лицу заподозрил.

Капитан молча ему письмо протянул:

-- Почта пришла. Тебе от сестры.

Николай взял, сел рядом с другом:

-- Ты-то получил?

-- И я... получил, -- вздохнул и зубами скрипнул. Взгляд в прострации, глаза стеклянные. Окурок выкинул, другую папиросу подкурил. Санин молчал, потому что чувствовал беду, а в толк взять не мог. Тут слово не то скажи и еще хуже сделать можно.

-- Ты как со своей познакомился, комбат?

-- Ехали вместе, -- ответил помолчав. Посмотрел на Федора, тот словно ждет - дальше что? И вздохнул, решив более пространно ответить - может так друга отвлечет от печальных мыслей. -- Лопух был зеленый. Стоял на перроне с другом и она... -- и невольно тепло улыбнулся, вспомнив, уплыл в тот день. -- Коса с кулак до ягодиц, как сноп ржаных колосьев и глаза ... глазища, синие-синие, наивные-наивные. Девчонка. Робкая, как подснежник. Я тогда и не понял ничего, только вот, -- грудь погладил. -- Тепло стало и тянет, тянет к ней. Она молчит - мне хорошо, улыбается - мне весело, сердится, глупости говорит - мне смешно и трогательно так...

Помолчал, хмурясь:

-- С подругой она ехала: Надя, Наденька, Надюша. Две девочки - комсомолочки, наивные, как котята. И я с другом, Санькой - разгильдяй, ухарь. Отпуск. Гуляй душа. Планов море. Друг женится, назначение новое, перспективы... А ночью поезд разбомбили. И не стало подружки Леночкиной, и планов, а карьера... хрен бы на нее. Лицо осколком снесло подружке. Лена ничего не понимала, а мы и того меньше. Ясно, что немцы, видели - мессеры. Но чтобы война - не сразу дошло. Я все за Леночку боялся. Все мечутся, кричат и она бегает...Не думал я тогда ни о чем - вывести хотел. Ее быстрее, куда угодно, в безопасное место, а самим с Санькой в любую часть, военкомат, милицию... А кругом немцы уже, -- затылок ладонью огладил, вздохнул. -- Потом понял. Потерял ее и словно воздуха не стало, дышать не мог.

-- Это счастье, когда вроде погибли, а они живые, -- протянул задумчиво Федор.

-- И твои найдутся, Федя.

Тот помолчал, только лицом изменился, рука с папиросой мелко задрожали:

-- Не найдутся, -- бросил глухо. -- Снасильничали и повесили жену мою, голубу мою сгубили. И детишек. Очередью. Одной - двоих...Катюху мою, донюшку и племянника Васю... Хреново мне Коля, ох, хреново, -- простонал, голову до колен склонил, накрыл ладонью, слезы скрывая. -- Так бы и завыл, как волк на луну...

У Санина мурашки по коже прошли, тошно стало, жалко Федора, семью его. И страшно за Леночку. Не дай Бог. Не дай Бог!! Сам застонать готов был.

-- Может не правда. Перепутали? -- спросил тихо.

-- Петро написал. Брательник любушки моей. Васька-то - его сын...При нем. В сорок первом еще. При нем! Вырвался из плена, один через линию. На Брянском он. Два года меня искал. Вот так, комбат.

"Лучше бы не нашел", -- подумалось.

По ступеням сапожки застучали. Лена спустилась, на мужчин обернулась:

-- Доброе утро. Что-то случилось? -- заметив понурость обоих, насторожилась, глаза потемнели, словно горе почуяла.

-- Ничего Леночка, -- скрыл Николай. Хватит ей бед, и так по ночам по убитым плачет. -- Ты куда?

-- В отделение, -- куда еще?

Николай странно посмотрел на нее и вдруг рванул, обнял так, будто прощается.

-- Коленька? Что случилось? -- в глаза мужчины заглянула, испугавшись за него.

-- Ничего, -- пошептал, жадно глядя на нее. И подумалось: сколько бы им судьба не отмерила - на всю катушку проживут, и каждый день, час - памятно, счастливо, открыто. И чтобы смеялась Леночка, только смеялась. -- Люблю я тебя, -- губы накрыл. Еще раз их вкус почувствовать, запомнить.


Только проводил, к Федору Михаила приставил, чтобы присмотрел, как приказ из штаба - провести глубокую разведку, а самому срочно явится пред светлые очи Дягилева.

И перевернуло всего, кулаками в стол грохнул, уперся и застонал. Как он Леночку отправит? Как жить будет, пока она там? И осел без сил.

Семеновский докурил и бросил:

-- Езжай в штаб. Я сам здесь как-нибудь.

-- Шутишь? -- просипел.

-- Езжай!

Поднялся, фуражку нахлобучил и пошел на выход

У Николая даже губы побелели, ворот рванул - душно.

-- Без меня не отправляй!

-- Не отправлю. Поворачивайся быстрее.

Санин рванул во двор, гаркнул водителя. Тот, охломон, семечки грыз, девушка сказки рассказывал. Как услышал комбата, мигом лихачество свое растерял:

-- Здесь я!

-- Заводи!


Семеновский взглядом проводил машину с комбатом и прямиком к Саниной пошагал. Часа не прошло - разведка вышла на задание.


Николай как вернулся, узнал - позеленел весь. Убил бы Семеновского, но сил не было. Осел на крыльцо и голову руками накрыл: вернись Леночка, только вернись!


Задание, как задание, Лене привычно. По тылам шастать не в новинку. Другое, что днем и все ползком. В вечеру локти отваливались и шрамы тянуло, словно заново их вырезали. Но это ерунда - переживет.

В бинокль гаубицы внимательно рассмотрела - прав Николай - бутафория, доски видно слева, как крепили. Дальше поползла, Васнецов за ногу схватил:

-- Про нас не забыла? -- одними губами спросил.

-- Нет. За лес надо, вправо, потом влево. Круг дадим - сюда вернемся, -- тоже одними губами ответила.

Немцев много слишком было, сновали по роще, как заведенные. То и дело пережидать приходилось, уткнувшись носом в траву, замирать. Ночью легче стало, уже перебежками двинулись.

За лесом тишина - поле и деревушка, но словно вымершая. Двинулись к ней. У первого дома замерли, прислушиваясь - нет, тихо, даже собака не лает. Ветер только слышно, как по чердакам гуляет. Лена Чарова и Васнецова жестом по одной улице послала, сама с Красносельцевым и Хворостининым по другой пошла. Встретиться решили у последнего дома у рощи за деревней.

-- Тихо как, аж-но мороз по коже, -- прошептал Павел Павлович. Лене самой не по себе было, встречала она уже такую тишину в некогда жилых местах, и точно знала, что прячется за ней горе, да такое, что лучше б и не знать никому.

В один дом заглянули - никого. Миска на столе с недоеденной корочкой хлеба, плесенью покрытой. На полу табурет валяется, кочерга.

-- Угнали, -- поняла девушка.

-- Всех? Это куда?

Лейтенант только вздохнула: хорошо бы не до ближайшего оврага под очереди и пулеметы.

-- Приграничные районы зачищают суки, -- прошипел Роман.

-- Чтоб в тыл им не ударили, -- кивнула. Только кто бы ударял? Старики и дети малые? А больше некому - все кто оружие держать может: кто на одну сторону баррикад, кто на другую ушли.

-- Двинулись, -- кивком приказывая выйти.

Следующий дом, еще один. Никого.

У последнего в кустах засели, остальных ждать.

-- Закурить бы, -- прошептал Хворостин, злой как черт.

-- Потерпишь.

-- Эка ты!... -- и смолк, майора вспомнив.

Минут пять молчали, вслушиваясь, всматриваясь - силуэты, наконец, показались - ребята вернулись, но не одни. Малец с ними, лет восемь.

-- Митрий, -- прошептал, деловито руку грязную протягивая отчего-то Роману.

-- Один во всей деревне, -- зашептал Чаров. -- В сундуке сидел. Говорит, всех еще две недели тому, как угнали. Мамка его сховала, вот он и промышляет, как может. Днем отсиживается, ночью днюет и по хавке охотится.

-- Ну, -- кивнул малыш.

-- На станции был. Чего молчишь, Митрий? Говори.

-- А чего? -- зашептал. -- Немцев тьма и все танки гонят. Их на станции не перечесть. А дале, вона, за рощей, пушки стоят.

-- Ну, это мы уже и видели, и слышали. Что еще скажешь, -- Лена выгребла из карманов все сухари, мальчику в ладони ссыпала. Тот жадно захрустел и давай набитым ртом бухтеть. -- Тудыть вона, -- влево показал. -- Никого почитай. Поле стоит, уж второй годок насеянное.

-- И никого?

-- Не-а.

-- Чудеса, -- фыркнула. -- В общем, ясно. До станции далеко?

-- Наискосок - ну, не так чтобы. Только туда сейчас немчуры нагнали, копошатся чего-то с утра до вечера, копаются.

-- Обойти можно?

-- Ну, -- помялся. -- Меня берите - обойдем.

-- Эка ты, шустрый! -- восхитился Хворостин.

-- Берем, -- отрезала Лена. Все равно здесь мальчика оставлять нельзя, погибнет. И с проводником они быстрее и лучше задание выполнят. -- До утра успеем, чтобы на станцию сгонять и к тому полю?

-- Нуу, -- покривился, соображая. -- Ежели не передыхивать.

-- Тогда держи темп, Дмитрий, и тихо, понял?

-- Понял, -- закивал мальчуган и скользнул в ночь бесшумно. Разведчики за ним.

Если б не малыш, напоролись бы они и легли - без вариантов - кишело немцами. Но странное дело, в пролеске за полем и дальше - никого. Преодолели полосу бегом и, часа не прошло, у станции залегли. Лена проводника с Хворостининым оставила, с остальными к составам, через рельсы, перекатом. Мазута везде накапано столько, что вскоре все по уши в нем были. Но к лучшему - патрули бродили с собаками, а тем нюх мазут отбивал.

Пять составов стояло. Два явно с бронетехникой - брезентом накрыта была. Чаров проверил - настоящие танки. Узнать, что в остальных вагонах, не удалось - опечатаны, замками обвешаны. Сбивать - внимание привлекать. И все же, все же...

На Васнецова глянула:

-- Надо бы знать, что там.

-- Понял.

Двинулись тенями вдоль состава в поисках открытого вагона. В самом конце в один нос сунуть все же получилось. Вернулись, Гриша лейтенанту гранату сунул в руку - в смазке, новенькая.

"Прелесть! Навести на эту станцию авиацию, и жахнуть - все к чертям взлетит!" Теперь бы донести сведения до штаба.

-- Уходим.

Со станции как пришли, так и ушли - незамеченные, тихо, а на поле вляпались по самое не хочу. И кто бы думал, что не в дислокации фашистов попадут, а на открытом безлюдном поле.

Взвод в рощице, максимум, заграждение плевое, а дальше поле травой колосится, ровное как полотно в бесконечность.

Мальчик впереди бежал - некого сторожиться, да и маленький - трава ему по плечи - кто разглядит в темноте. И вдруг грохнуло. Подкинуло ребенка и, нет его. Бойцы на землю упасть успели - осыпало, влажным обдало их и тихо - никто ничего не понял. Минута пока соображали - за спинами немцы лупить начали, только трассирующие линии в темноте побежали и ракеты в небе повисли.

"Зажали" -- поняла Лена, зубы, сжимая, чтобы не раскричаться. На ее совести теперь ребенок, она командир, она первой идти должна была!

Замолчи! -- впилась пальцами в землю: "на тебе еще четверо. Ты их довести должна"!

-- Весело, -- прошипел Васнецов. -- Мы на минном поле, братва.

-- Попали, -- вздохнул Красносельцев.

-- Эх знала бы моя маманя, в какой крындец ее сынок Гришка попадет!

-- Тихо! Замерли! -- отрезала лейтенант. Надо было что-то решать. Возвращаться - немцы в рощице за спиной поднялись, теперь до утра не угомонятся, а днем шанс пройти мизерный. И так, как проскочили, кому скажи - не поверят. Взвод, конечно, они обойти смогут, через пустую деревню пройти, а там ... утро.

Но и по полю через мины - самоубийство. Не дойти. Что так, что этак - смерть.

Тихо стало, только ракеты все в небе как фонари висели.

-- Значит так, -- прошептала. -- Отползаем назад. Очень, очень осторожно, траву щупаем. Дальше в деревню. Задача добраться в нее до утра. Днем переждем. Ночью на свои позиции пробираемся.

Там, конечно, тоже мины, но тропку разведка знает, пройдет. Лишь бы до той заветной тропки добраться.

-- Согласен, -- кивнул Роман.

-- Дело, лейтенант, -- осторожно попятился Чаров.

Мало по минам обратно, так еще и ракеты не гасли. Только одна темноту подарит, другая взлетает. Но к рассвету фашисты угомонились и ребята как раз у ограждения оказались.

Дальше опять ползком, немного- перебежками. Благо туман утренний прикрыл немного.

До деревни добрались не веря, что живы. На сеновал под крышу залезли и дух перевели.

Хворостин выматерился зло:

-- Пацаненка жалко. Ховался зря.

Лена голову опустила - ее вина. На ней смерть ребенка! Не должна она была его брать!

Как там Коля сказал? "Без сантиментов"? Машиной значит бесчувственной? Комок в горле сглотнула:

-- Закрыли тему. Без него бы мы на станцию не пробрались и ничего бы не узнали.

Мужчины тяжело уставились на нее, и она в ответ непримиримо, зло.

-- Моя вина! Но кабы знать, соломку бы стелили!

И скривилась - вовек ей не отмыться. Зареветь от бессилия хотелось, завыть от ненависти к несправедливости устройства мира, к фашистам, Гитлеру, Богу, ко всем!

-- Ты права, -- бросил Чаров. -- Но не виновата.

-- Судьба у всех своя. Видно суждено было пацаненку, -- тяжело вздохнул Роман, лицо оттер ладонью - так себе утешение. -- Мать их всех за ногу. Хуже нет, когда дети гибнут.

И смолк. Так и молчали все утро.

Лена вздохнула:

-- Спать. Я дежурю два часа, потом Васнецов, Чаров, Красносельцев, Хворостин. И выходим.


Николая колотило. Курил одну папиросу за другой и шагами двор мерил. Обратно хотел, в окопы, чтобы сразу узнать - вернулись. Семеновский утащил - из штаба опять звонить должны были. К тревоге готовят.

Ночь как в лихорадке провел. Утром пусто стало, тихо и тоскливо на душе. Курить уже не мог. Сидел в прострации на крыльце и в выщербленные доски ступеней смотрел. Плохое из головы гнал, хорошее с трудом возникало.

Семеновский не выдержал - смотреть на комбата страшно было: лицо серо-зеленое, глаза стеклянные

-- Хватит тебе, Николай Иванович! -- отрубил, рукой махнув. -- Вернутся.

Коля кивнул: конечно.

-- Уже. Должны были. Часа два как. На левом фланге под утро стреляли. А потом тихо. Опять.

И понял - все, ни одного задания больше Лене, как придет. Не переживет он еще одно, с ума сойдет. Хватит. Голушко вернется, встанет на ее место... И вспомнил, что Дягилев спрашивал, подтверждая слова Семеновского - интересуются Леной. "А почему, комбат?"

Знать бы...

Волосы пригладил вне себя от ярости и в небо уставился оскалившись: мать вашу!!


Вечером вышли, к ночи на позициях были и ужами почти под ногами фрицев к нейтралке. Какой-то черт глазастый их уже на ней заметил, дали в спину, так что разведчиков в землю вжало, головы не поднять. Хворостин рядом с Леной лежал - зацепило - охнул.

Лена за аптечкой полезла, Васнецов рыкнул:

-- Голову пригни, лейтенант!

-- Пал Палыч ранен!

На спину перевернулась, тягать раненого начала, дальше Гриша помог. Прижал обоих к земле. Девушка оттолкнула, сорвала упаковку с бинта зубами, голову мужчине перевязала. А рядом пули вжикают, чуть не по ним прыгают. Как комаров их на болоте после дождя.


-- Где бьют?! -- спрыгнул в окоп Санин.

-- На нейтралке. Похоже наши засели - проходу им не дают, -- сообщил Грызов.

Николай в бинокль оглядел полосу меж окопами: били действительно прицельно и по одному месту, кучно.

-- Ответный огонь!! Пли!! -- приказал.


Лену по уху чиркнуло - прилетела пуля со своей стороны.

-- Мать вашу! -- только выругался Красносельцев, лицом в землю впечатался.

-- Двигаемся!!

-- Сдурела, лейтенант?!!

-- Положат! Уходим!! -- и ползком вперед, наплевав на трассы пуль, помогая Васнецову раненого тащить.

-- Давай братва!! -- закричали с той стороны.

-- Этого б крикуна сюда!

-- Демаскировщик... -- выругался Чаров.

-- Базар!

-- Двигаемся!! -- орала девушка, плохо соображая, что вообще говорит.

-- Мать! -- чиркнуло по скуле Романа.

-- Не останавливаться! Красносельцев! Резвее, мать твою!! -- закричала.

Мат стоял, грохот. Гранаты полетели со стороны немцев.

-- Ну... -- беззвучно матерился Красносельцев, Васнецов громче вторил и тащил Пал Палыча, тот в себя пришел, помогал.

-- Резвее!!

Наконец окопы. Кто-то из своих вылез, раненого перехватил. Одни руки, вторые - стянули всех в укрытие.

Разведчики на землю осели, тяжело дыша. Лена лицо пилоткой вытерла и выдала длинно и некультурно. Чаров хрюкнул, за ним Васнецов - пошел гогот по окопу, перемешиваясь со свистом пуль.

-- Ну, сестренка, -- качнул головой Красносельцев, скулу потрогал, сплюнул. -- Ерунда.

По траншее уже комбат бежал:

-- Живые?!!

-- А чего нам? -- нервно хохотнул Хворостин, и поморщился, прижав ладонь к ране. -- Шандарахнули, сучьи дети.

Николай Лену схватил за грудки, встряхнул, в глаза заглядывая:

-- Живая?

Ощупывать начал, она лягнулась и мужчина напротив осел, лицо вытер, взглядом только любимой рассказывая, куда бы он ее сейчас дел и чтобы сделал. Высек бы!!

-- Сестру!! -- заорал, глянув на Хворостина.

-- Доползу, комбат, -- просипел тот, морщась.

-- Помогли, бегом! -- прикрикнул на солдат.

Минут через десять вся группа уже за третьей оборонительной полосой была.

-- Всем отдыхать! Рядового в медчасть!

И Лену за шиворот как котенка схватил, потащил.

-- Озверел! -- возмутилась, отцепиться хотела и оказалась в его объятьях. Крепко сжал, у нее дух захватило. Долго стояли - дыхание переводили.

Потом он ее на руки и в штаб.

-- Коля я сама могу идти!

-- Ты можешь. Я не могу! -- рявкнул. Лена вздохнула, сообразив, что это он от переживаний, и обняла за шею, зарылась пальцами в его волосах, сдаваясь. Коленька...

Пусть несет раз нравится, если спокойнее ему так, она очень не против. Наползалась и набегалась выше головы - мышцы даже свело.


Семеновский в штаб пришел, Мишка суетился. Лена умылась, Николай рожу зверскую скорчил, увидев ранку на ухе и, карту расстелил:

-- Давай.

-- Здесь минное поле, -- ткнула. -- За ним взвод от силы. А вот дальше - ох. Прямо перед нами, ты был прав, бутафория, но пехоты батальон, наверное. За ними пустая деревня. Никого. Между деревней и минным полем, выше, вот! Станция - пять составов. Два с танками, один с гранатами, новенькие, в масле. К одному вообще не подойти - патрули с собаками

Николай на Семеновского посмотрел. Политрук подбородок потер: а ничего картинка.

-- Авиацию бы, -- сказала Лена. -- Грех такой шанс упускать.

-- Ну, это не от нас зависит, -- задумался Николай и вышел к дежурной связистке. -- Штаб давай. Дягилева.

Доложил, выслушал, и карту свернул.

-- Все, отдыхать. Я в штаб, -- поцеловал Лену и бегом, водителя поднимать.

Миша в комнату заглянул:

-- Кушать будем?

-- Нет, если только Владимир Савельевич. А мне бумагу бы, Миша и карандаш.

-- Понял.

-- Что так? -- внимательно посмотрел на нее замполит.

-- Написать кое-что надо.

-- Угу.

Достал из планшета лист, карандаш, положил перед ней. Закурил, поглядывая, что она там царапать вздумала.

"Рапорт" -- прочел. Оп-па! Это на кого же?

И бровь выгнул, прочтя следующее вышедшее из-под карандаша: "Я, лейтенант Санина Е.В, довожу до вашего сведения о своем проступке, порочащем честь командира Советской армии. Находясь на задании, мною был использован в качестве проводника местный мальчик лет восьми из опустевшей деревни. Ребенок серьезно помог в выполнении задания, благодаря ему был сохранен состав группы, но из-за моей халатности мальчик погиб. Я полностью осознаю свою вину. Готова нести ответственность за проступок по всем законам военного времени"....

Таак, вот не было комбату печали, -- уставился на девушку пытливо: дура, наивная или претворяется?

Потянул лист к себе:

-- Это мне деточка.

-- Вам?... Ах, да. Давайте подпишу.

-- Даа? Ну, ну.

Она подписала, чем вовсе озадачила. Но Семеновский промолчал. Свернул лист:

-- Разберемся.

-- Я готова понести любое наказание...

-- Я понял.

-- Мне больше не место...

-- И это понял.

Лена уставилась на него: может, она чего-то не поняла?

-- Идите отдыхать, Елена Владимировна. Разберемся, -- улыбнулся ей, как тяжелобольной. -- Может в санбат? Не контузило? -- позаботился.

-- Нет, -- ухо пощупала. -- Не болит почти.

-- Все равно - отдыхать, -- сунул свернутый лист в планшет и встал. -- Спокойной ночи.

Семеновский ушел, а она долго еще сидела, раздумывая над его странным поведением. И спать легла - глаза от усталости слипались.


Николай на рассвете вернулся. Только на крыльцо взбежал - политрук окликнул:

-- Николай Иванович?

-- Да? -- обернулся.

-- Как там, в штабе?

-- Замечательно, -- заверил.

Политрук все равно стоит, не уходит, ждет словно чего-то.

Николай понял, что разговор не исчерпан и нехотя к Семеновскому спустился.

-- Отделению благодарность, нам, понятно тоже, ну, а фашистам, что заслужили. Думаю, составы с техникой уже благополучно догорают.

-- Прекрасно, -- покивал и камешек у крыльца попинал.

-- Что-нибудь еще?

-- К жене спешишь?

Николай понял, что переход на "ты" чреват какой-нибудь отвратительной новостью. Сел на ступени:

-- Что у нас?

-- У нас нормально, -- заверил, рядом присаживаясь. -- У тебя, Николай, откровенно хреново.

-- Пояснения будут? -- насторожился.

Семеновский молча достал рапорт Саниной и подал майору.

Мужчина прочел и затылок огладил: мамочка моя! Что ж ты делаешь, Леночка?

Губы пожевал, вопросительно на политрука глядя. Тот папиросы достал и демонстративно отвернулся. Николай понял - зажигалкой щелкнул и огонек к бумаге поднес. Вспыхнула - пара секунд - только пепел по двору полетел. Поднес Семеновскому к папироске, сам закурил.

-- Ребенок она.

Политрук кивнул.

-- Потому и показал тебе. Только вот что, Коля, для ее же блага ей нужно повзрослеть. Иначе загремит твоя жена под трибунал, потом штрафбат. А там не только разжалованные, там уголовники, Коля. Порвут ее прямо в окопе. Если в предвариловке не порвут.

У Николая лицо судорогой свело.

-- Я понял.

Семеновский кивнул опять, вздохнул:

-- Наивная она у тебя, чистая. А мир, Коля, жесток, не для таких как она делан. Задавит он ее, затопчет, а не поймет.

-- Мы все продукты этого мира.

-- Да, только смотрим на него реально, иллюзий не питая. Так проще с ним ужиться.

-- Я все понял, Владимир Савельевич. Спасибо.

Мужчина похлопал его по плечу и пошел к себе.

Николай разделся, лег к Лене и попытался ее к себе развернуть, она тут же проснулась и попыталась до подбородка укрыться - так и стеснялась его. Посмеялся бы, но не сейчас.

-- Лена-а? Ты знаешь, кем был твой брат, кто твой дядя?

Девушка совершенно проснулась от такого вопроса. Подперла щеку кулачком, чтобы лучше Николая видеть, нахмурилась озадаченно.

-- Это ты к чему?

-- К рапорту, -- не стал тянуть.

-- Таак, -- сообразила. -- И что? Я совершила преступление, халатность...

-- Какую? -- спросил сухо. -- Есть "допустимые боевые потери" - так называемые "безвозвратные санитарные". То, что произошло, относится к ним.

-- Ты знаешь, что произошло? Он шел по минному полю впереди нас! А должна была идти я! Командир!

"И подорваться", -- во все глаза смотрел на нее.

-- Какой я командир после этого?!

-- Какой?! -- схватил и перевернул на спину, навис. -- Хороший, -- процедил. -- Вы ушли впятером и впятером пришли. Использовала местного жителя - молодец. Он погиб? Ты причем?!

Лена уставилась на него: серьезно не понимает? Шутит?

-- Пойми, ты ни в чем не виновата. Погиб ребенок, очень жалко, но ты в этом не виновата. Твой долг выполнить задание любой ценой, сохранить бойцов по максимуму. Это ты сделала. Остальное - сантименты. Твой рапорт - дорога в трибунал, а потом штрафбат. В лучшем случае: пятьдесят процентов - отбросы общества, зеки. Ты знаешь, что может случиться с женщиной в обществе уркаганов?

Девушка побледнела, накрыла рукой глаза:

-- Значит, я должна молчать?

-- Да. Да! Ты выполнила поставленную задачу. Начальство интересует только это, остальное - твое желание нажить неприятности. Не больше.

-- Но я виновата, из-за меня погиб ребенок.

Николай вздохнул, лег и уставился в потолок:

-- Это называется "кладбище командиров". У каждого из нас свое личное кладбище, -- прозвучало это глухо и скорбно. Теперь Лена нависла над ним:

-- Ты о тех, кого не вывел тогда?

-- Не только. Нам ставят задачу - мы ее выполняем, но это приводит к неизбежным потерям. Если они минимальны - радуйся. У меня больше батальона за спиной, и каждого в лицо помню, никого не забуду. Виноват? Нет! Потому что мы здесь, а не под Москвой, потому что фашисты выдыхаются, потому что не оставлены, а освобождены города и села. Значит я прав, значит, мои бойцы погибли не зря. Больно, когда погибает ребенок, но поверь мне, он тоже погиб не зря. Вспомни, сколько техники было на станции? Вы принесли эти сведения и составы сейчас уже уничтожены. Значит, лишние десять, двадцать танков не выстрелят, значит, не погибнет десять, двадцать солдат, значит, будет пусть на двадцать, но меньше похоронок. Одна жизнь, да, ребенка, но итог - жизнь многих бойцов, плюс ослабление немцев на этом участке фронта. Это армия, Леночка, это война. Оттого что ты берешь на себя несуществующую вину, легче никому не будет, а вот тяжелее - да. Вместо того, чтобы действительно помогать, действительно воевать, ты бы тупо погибла. И я за тобой. Я бы просто набил морду полковнику и пошел под трибунал следом. И никто бы никогда не понял, почему я это сделал.

-- Значит, я уничтожила троих, -- прошептала, цепенея от безвыходности ситуации.

-- Или четверых, -- положил руку на ее живот.

Лена побледнела, вскочила и оказалась снова на постели в объятьях мужчины:

-- Куда?

-- За рапортом.

-- Его уже нет, -- заверил. -- На будущее - максимально избегай докладных, рапортов и всего, что так или иначе может навредить тебе и окружающим. Научись просчитывать ситуации, говорить не говоря. Я все понимаю, Леночка, ты женщина, тебя в принципе не должно быть на войне, как ее в принципе не должно быть. Но мы имеем, что имеем. И надо с этим как-то жить.


Дни летели, отщелкивались, как шелуха с семечек.

Приехал корреспондент и журналист, расспрашивал, посматривал, фотографировал. Ему с удовольствием позировали, с не меньшей искренностью отвечали на вопросы и все старались задать свои.

Николай попросил снять его с женой и обязательно выслать фото, что ему клятвенно пообещали.

Потом был концерт. Комбата вызвали общим "просим", зная, что он умело обращается с гитарой и неплохо поет. И он спел вроде бы для всех, но смотрел только на Лену, и она видела и слышала только его.

После батальон неделю гудел в воспоминаниях. Санину вынесли благодарность "за отличное понимание политического момента" - попросту за правильный прием столичных гостей и выдачи им правильной информации. Вышла отличная статья про один из батальонов передовой, с фотографиями бравых солдат. Газету передавали из рук в руки, зачитали до дыр, но даже тогда не пустили на самокрутки.

Двадцать шестого объявили общую тревогу и, батальон сутки ждал наступления немцев, но ничего не произошло. К вечеру объявили отбой и снова словно ничего не было - тихо и так спокойно, что солдаты, привычные по неделям не спать, не выходить из боя, жить, подтягивая пояса от голода, дурели от сытости, спокойствия и размеренности.

Один раз, когда Лена устроила чтение статей, чтобы занять ребят, шарахнуло прямо у блиндажа - все только головы повернули, посмотрели, как осыпалась земля. Девушка с пилотки и волос пыль стряхнула, Суслов с плеч, Чаров с газеты и дальше читать начал.

Так прошел май, пришел июнь.

Разведчиков начали чаще посылать на задание. Поползли слухи о наступлении.

Двенадцатого взяли языка. Лена переводила, внимательно слушая, что он говорит. После его отвезли в штаб дивизии, а Санин, Саулин, комбат танкистов, что стояли за спинами батальона, Минаев и Семеновский остались и хмуро разглядывали карту.

Выходило, что немцы все подтягивают и подтягивают силы.

-- От бисовы дети! -- усмехнулся Аркадий Саулин. -- Нам вон, много надо? Неделя - вот тебе три линии обороны, еще неделя - полная комплектация людьми и боеприпасами. Баки под завязку, снарядов по макушку. Короче, две недели и все готовы к бою: и отдохнули и выспались. Дольше отдыхать - разлагаться - бухать и бухать, да Маньку санбатовскую пялить, а больше нечего делать. А этим - везут, везут, копаются, копаются. Тьфу! Все едино, ампер им в дышло, потикают. Прошли те времена, когда они своими моторизованными частями в котлы нас загоняли. Прошли! Теперь мы их, гадюк, до самого победного давить и давить будем!

-- Немцы в шахматном порядке выстраиваются, -- заметил Санин.

-- Хрен на их шахматы с пробором!

-- Это понятно, не понятно пока куда попадем, если в наступление пойдем. Здесь-то вот - пустышка, а вот, с левого - напротив батальона Авдеева, и с правого фланга, как раз напротив Силина, уже серьезные силы сгруппировались. Но у нас по прямой за пустышкой - опять - пехота, гаубицы. Выходит, по уму нам в наступление идти, самое тонкое место рвать.

-- Авиация поможет, сравняет! Не сорок первый!

-- Ладно, -- бросил гадать Николай. -- Решать все равно не нам. Завтра наверняка у полковника все соберемся, там расклад и будет ясен.

-- Слышь, комбат, а эта разведчик - переводчик у тебя ой, хороша девка. Познакомь, а? -- подмигнул Саулин.

Семеновский спрятал улыбку в усы, услышав.

Николай сурово глянул на Аркадия и кивнул:

-- Легко. Лейтенант моя жена - Санина Елена Владимировна.

-- Упс, -- осел майор. -- Понял. Ушел, -- изобразил покаянно постную физиономию.


Лена не слышала этого разговора - спала прямо в одежде. Но ккак пришел в комнату Николай услышала, встрепенулась:

-- Ну, что?

-- Ничего, -- улыбнулся, погладил по плечу. -- Устала?

-- Есть немного. Ночь не спали.

-- Леночка, на следующее задание отделение без тебя сходит.

-- Опять?

-- Не опять. Этот раз ходила? Хватит, -- снял ремень, на спинку стула повесил. Лену раздевать начал.

Живот огладил, поцеловал:

-- Ты меня не порадуешь?

-- Чем?

-- Ну...Ребенком.

-- Коля, ты меня уже десятый день все об одном спрашиваешь. Мечтаешь в тыл отправить?

"Мечтаю", -- посмотрел на нее: "наступление скоро, как пить дать, и ты к этому времени должна быть подальше от передовой".

-- О ребенке мечтаю.

Лена вздохнула, смягчившись:

-- Не время, наверное.

-- Жаль, -- протянул Санин. Значит нужно срочно искать какой-то другой выход из положения.

Обнял Лену, к себе прижал: ты жить будешь, жить!

Девушка грудь его гладила, ускакивало ее тепло его кожи, запах, что от нее исходил.

Только все равно тревожно - наступления страшно. Только бы жил Коля, только бы жил, -- целовать его начала. Никогда не смела, смущалась и робела, а сейчас она сдерживать себя не будет. Пусть ночь, две, но он будет счастлив, и может быть в память о них, выживет.

-- Нежная моя, ласковая, -- прошептал одурманенный ее неумелыми, но такими трепетными ласками.

И понял в ту ночь одно - Родина не только леса и поля, обозначенные на карте или в душе, это не только мать и сестра, соседи, подъезд, родная улица, дом, это и любимая женщина. И ради нее, только ради нее без всяких патриотических лозунгов, без всяких "лесов полей и рек" он пойдет в бой, зубами глотки врагов рвать будет, голыми руками убивать, а придется, сложит голову не задумываясь. Ради нее, ради того, чтобы она была, пусть и после него. И не просто была - а была счастлива и в безопасности.


## Глава 39


Июнь прошел без изменений, уже июль плавил траву, а на их участке фронта стояла тишина. Слева уже громили фашистов под Курском, а Западный и Брянский фронт ждали приказ о начале операции "Кутузов".

Она началась утром двенадцатого мощным залпом артиллерии.

Николай закинул Ленину гимнастерку за сундук и потащил девушку в одних штанах и исподнем в пристройку у избы. Молча.

Санина не понимала, что он творит, брыкалась и пыталась вразумить, но оказалась в сарае. Мужчина запер ее и рванул на передовую. Лена кричали, чтобы ей открыли - бесполезно. Канонада стояла почти три часа и все это время девушка безуспешно пыталась вырваться из "каземата". Ее переворачивало от злости. Попадись ей сейчас Николай, она бы рассказала ему столько "прекрасного" на простом и доходчивом русском, что он долго бы потом переводил. Такой ярости по отношению к нему Лена не то, что не испытывала прежде, предположить не могла, что испытает.

Минометчики уже просеяли минные поля и батальон шел в бой на немецкие доты, которые как назло устояли после артобстрела, а Лена все выбивала двери. Она билась и билась, зверея от мысли, что там погибают люди, там сейчас ее отделение без командира, а она здесь, в одном тельнике, пугает мышей в сарае.

Мила услышала в эфире чей-то надсадный голос: "комбат погиб... комбат погиб...доты!" И отпрянула. Вышла на улицу, царапая горло и пытаясь понять: как же так? Как?!!

В это время Лена, наконец, выбила дверь, выпала наружу, злая как дивизия чертей и в дом рванула. Наткнулась на Осипову и не стала мешкать:

-- Раздевайся!

-- Что? -- Мила вообще ничего не понимала: откуда здесь Санина, если Николай убит? Какой раздевайся?

Лена рванула с нее ремень, потащила гимнастерку вверх.

-- Да ты что?!!

-- Николай гимнастерку спрятал! А ты все равно здесь сидишь! Мне к отделению надо! Не в исподнем же фрицев и своих пугать!!

До Милы дошло. Затряслась, стягивая гимнастерку:

-- Лена... Леночка...

-- Контузило?! -- ожгла взглядом, стягивая форму с рук.

-- Коля... Это я... Я виновата...

Лена натянула снятую с девушки гимнастерку и встряхнула связистку:

-- Что Коля, что виновата?!

-- Он погиб... погиб! Только что!...

Лену перевернуло, на минуту словно оглохла: не верю, нет!

-- Я виновата! Я! -- сжалась Осипова то ли белье свое прикрывая, что все прелести выказывало, то ли от горя.

-- Нет, он жив!

-- Левый фланг! Погиб!

Лена отступила. Стояла, смотрела на нее тяжело дыша и, понимала - не верит, ни за что не поверит. Развернулась и рванула к левому флангу.

Взрывы, грохот, Мила в дом попятилась. Запнулась о ступеньки и рухнула, и как озарение пришло: какой левый фланг? Она с ума сошла? Там же Авдеев! В дом рванула, пронеслась по комнатам, нашла Ленину гимнастерку, натянула и бегом по прямой, к флангу Санина. "Я только проверю, только проверю!" -- билось в голове: "Он не погиб. Это не я. Я сгоряча его смерти просила. Это неправда. Он жив. Это Авдеев погиб!"


Солдат прижимали не смотря на прошедший массированный огонь артиллерии. Фрицы авиацию в ход пустили и лупили, лупили - головы не поднять - земля вздыбливалась от взрывов и очередей.

-- Наши-то где?! -- взревел Чаров, кривясь и прижимаясь к пахоте.

Васнецов слева какого-то полудурка заметил, рвался тот от воронки к воронке вперед.

-- Куда?!! Заляг, мать твою!! -- голову приподнял и, шарахнуло. Как раз тот из воронки выполз и снаряд прилетел. Отделение пылью, комьями и чем-то мокрым обсыпало. В лицо Грише вовсе одна сырость ударила, и шлепнулось что-то рядом. Глаз приоткрыл, стер влагу с лица и понял - амба. Кровь, частички мяса - прямым попаданием убило придурка.

-- Мать вашу! -- взвыл от вида кусков человеческого мяса на своей каске, гимнастерке Суслов.

-- Отползался, -- протянул Чаров.

-- Сказал же ему - лежи! -- поцедил Гриша. Взгляд упал на кусок обуглившейся гимнастерки в ошметках розового, красного, в крови. В аккурат карман и явно с документами. Расстегнул пуговку, морщась: узнать хоть кто такую страшную смерть принял. Корочки в крови все: комсомольский билет, офицерская книжка.

-- Командир? -- приподнял голову Чаров.

-- Лежи!

Прямо перед носом очередь прошлась, пули землю вспахали, брызгами лица обдали. Опять жахнуло, солдат в траву вжимая.

Солдаты в землю уткнулись. Пара секунд, Васнецов голову опять приподнял, встряхнулся, как собака от воды, и корочки открыл. И замер: лейтенант Санина Елена Владимировна. В первую минуту не доходило - пялился на залитое кровью фото, видел знакомое лицо, а не понимал. Только вот по коже мороз прошелся и, жутко стало, а ни что говорить, ни что делать. Рядом земля веером вздымалась, пыль стояла, не успевая улечься, а он не видел, разрывов не слышал.

Получил комьями по лицу - очнулся. В прострации документы в карман убрал, тряпицу свернул, стряхнув части кожи и мышц - все, что от жены комбата осталось, в другой карман сунул и смотрит перед собой. Саня толкнул его:

-- Оглох?! Кто говорю?!

Гриша уставился на друга, а что тот спрашивает, не понимает.

-- Да ты чего?!! Контузило?! Пригнись!

Мужчина автомат подтянул к себе и понял, что сделает:

-- Лейтенант это. Наш. Замятин бы был за старшего, но он ранен. Значит за старшего теперь я. Если убьют, документы комбату отдашь.

У Сани лицо все больше от каждого слова вытягивалось.

-- Да сдурел...

Васнецов поднялся:

-- Вперед!!! Ура!!!


Лена до позиций добежала, автомат у убитого солдата забрала и опять вперед. Грохотало, взрывы не прекращались. От ровного поля - месиво, все в воронках. Пыль в воздухе стоит, не понять день или вечер.

Мало авиация утюжила - танки еще впереди видны были.

Запнулась о наст, грохнулась и тут же под него была затянула.

-- Сдурела, лейтенант?! Смерти ищешь! Вишь, тигры идут?!

-- Видела, -- лицо от пыли оттерла. -- Комбат где?

-- Спекся. Прямое попадание, -- бросил кто-то.

-- Братва, приготовились!! -- пробежало по окопу, накрытому крепким настилом.

По нему, тяжело давя, проехал танк. Лена голову в плечи вжала невольно, подумав, что сейчас эта махина прямо на нее упадет. Но ничего, осыпало землей и пылью, и только. Еще танк, второй, пятый.

Сердце в пятках билось и одно в голове: "спекся комбат. Прямое попадание", и не понимала, не верила.

-- Ждем, славяне!

-- Танки в тыл уходят! -- бросила Лена.

-- Ты, дочка, не шуми, -- попросил пожилой солдат, гранату противотанковую зажимая в руке.

Минута какая-то и насты дружно вскрыли. В одну сторону полетели гранаты, в "спину" танкам, в другую очереди, минометные, автоматные - по пехоте. Ее отсекли от танков и планомерно давили. Тигры уперлись далеко и не могли помочь. Разворачивались, скрипели траками обратно, но не стреляли, потому что по своим, как раз и прошлись бы. Тут их и били. Лязг, визг, взрывы, мат.

В небе советская авиация сцепилась с немецкой. Вой стоял, уши закладывало.

Лена строчила из автомата, ничего не соображая. В голове только билось: "за Колю, за ребят! За детей, за Колю!"

-- Вперед!!! Ура!!! За Родину!!! -- пронеслось и, солдаты высыпали из окопов, рванули вперед, на ходу стреляя по немцам.

Пробежка будь здоров. Вокруг жужжало, ухало, грохало, выло. Кто-то вскрикивал, падал, но пехота все равно неслась вперед.


У окопов в зубы первому фрицу прикладом. Братва в рукопашной схватилась следом. Вроде час, а вроде миг фашистов в траншее укладывали.

-- Связь!! -- заорал Николай.

-- Нет связи!!

-- Тогда вперед!! И связь мне, связь!!

Вывалились из траншеи и вперед бегом - никого вокруг. В диком темпе проскочили лес, вклинились на следующий рубеж немцев с маху. Огонь из дотов остановил. Залегли.


Лупили из дотов так, что голову не поднять и к ним не подползти. Солдат уже на подходе сняли - усеяно. А минометы сыпали и сыпали, продолжая крошить залегших.

Обойти? Если слева?

-- Всех положат!...

-- Гранаты, дед, -- бросила старику.

-- Ты чего? Не дури!

-- Дай!

Тот со старшим по званию спорить не стал, выдал и бросил:

-- Самоубийца.

-- Точно, -- и ползком влево. Коли нет и ей жить не за чем. Только вот поквитается за его смерть, пару фрицев еще уложит, тогда и встретится с Николаем.

-- Встретимся, Коленька. Я сейчас, сейчас родной. Чуть-чуть подожди.

Юркнула к насыпи, на спину перевернулась. Теперь гранату докинуть. Чеку рванула и размахнулась. Пули в нее, граната точно в прорезь. И обратно по насыпи распласталась, пуля только по щеке чиркнула, красную полоску оставляя - ерунда. Грохнуло.

Лена ползком вдоль затихшего дота ко второму. Лупит там гад. "Фоккеры" в небе завыли. Жахнуло. Лена к стене прижалась, с головы пыль стряхивая. На землю упала и опять ползком. Очередью буквально в сантиметре прошило. Чушь все!

Солдаты двинулись, обтекая доты. Косило их.

Лена чеку сорвала - последняя граната. Приподнявшись, кинула целясь в смотровую щель, но граната об угол ударилась и отлетела в сторону. Бухнуло, землей незадачливую "метательницу" обдав. Мимо чьи-то сапоги пробежали. Голову подняла - прорвались трое бойцов. Молодой, незнакомый пыльный весь лейтенант, подмигнул Лене, вжался в стену. Чеку зубами выдрал - выглянул и сбоку в щель ее кинул. Сверху солдат гранату метнул, свесившись. Второй дот заглох.

-- Вперед!!! -- пронеслось.

Лена поднялась, ринулась и...ударило что-то в голову, мгновенно сил лишив. Смотрела как отцветает взрыв меж ней и тем незнакомым лейтенантом и не соображала почему она вперед идти хочет, а ее назад клонит и темнее перед глазами. Мысль некстати мелькнула: в своем батальоне она всех лейтенантов знает - этот незнакомый - откуда взялся?

Как упала, не поняла, только дышать почему-то трудно и небо не голубое - серое.

-- Зацепило? Ах, ты! -- склонилось над ней знакомое лицо старого солдата. -- Лейтенант ранена! Сестру давайте!!

Кто-то куда-то ее оттащил. А она все вздохнуть пыталась, смотрела, а видела кадрами и сложить их не могла ни в пространстве не во времени. Только одно в голове:

-- Напутала что-то Мила... Жив Коля, жив...


К исходу дня одиннадцатая армия западного фронта прорвала оборону противника и углубилась местами до двадцати двух километров. На стыке с Брянским фронтом форсировала речку Фомина, преодолела главную полосу сопротивления противника. Армия два дня не выходила из боев. А впереди было еще форсирование речки Вытебеть и встреча с танковыми соединениями фашистов.

В образовавшемся на несколько часов затишье, солдаты отдыхали, ожидая кухню. Комбат метался, требуя связи, ждал подкрепление бойцами и боезапасом. С патронами было ахово, развед данных никаких. Что там, впереди, куда, чего - ничего не понятно.

-- Разведчиков давай, быстро! -- бросил Михаилу. Тот яблоко ему в руку сунул:

-- Перекусите, -- и помчался по пролеску в поисках развед отделения.

Николай рожу обтер сел у березы, глядя на Грызова:

-- Списки пока составь.

-- Боезапас нужен, комбат. Некоторые под чистую отстрелялись. Опять с прикладами и голыми руками?

-- Не ной, Федя! Весь батальон без патронов!

Семеновский прибежал:

-- Пришли машины, кухня подошла, -- сообщил задыхаясь.

Санин вскочил:

-- Давай капитан, поднимай бойцов. Укомплектовывай под завязку, кормить и вперед! Час на все!

-- Есть! -- рванул к своим.

Семеновский руками в колени уперся, дух переводя:

-- Связь наладили.

-- Где?!

-- Там, в балке.

Санин туда, а по связи одно: приказ наступать.

-- Вперед, майор!

-- Комплектуемся...

-- Подкрепление подойдет.

А толку? Танкисты отстали, артиллеристов невидно и в помине.

-- Приказ понял.

-- Час на передышку и выступаете!

-- Есть!

Выругался и осел, глянув на незнакомого связиста, молоденького, лопоухого паренька. Папиросы достал, закурил:

-- Ты кто? Откуда? Почему не знаю?

-- Рядовой Петренко, -- вытянулся. -- Так послали, товарищ майор. Мое дело приказ выполнять.

-- Лейтенант Осипова где?

-- Так пропала, -- развел руками.

Семеновский в балку сполз, уставился на Санина вопросительно:

-- Через час выходим, -- сообщил тот. -- Слышал, Осипова пропала.

-- Слышал. Клава теперь за нее. Здесь где-то бегает. Укомплектовали вон желторотиками, -- кивнул на парня.

-- Да нам бы хоть таких. Что по потерям?

-- Еще что-нибудь спроси.

-- "Здорово"! Мишка где?! Разведка?!

-- Да тут, тут! -- раздалось из темноты - Белозерцев у березы вверху встал. Напротив майора разведчики потрепанные, как все в бригаде.

-- Замятин где? -- оглядел их сумрачные лица.

-- Ранен. Кузнецов убит, -- ответил за всех Григорий.

-- Ладно, -- поджал губы мужчина: о потерях потом. Кивнул Васнецову. -- Примешь командование.

-- Есть.

-- Нужны данные, хоть какие, и быстро. Через час опять выступаем, а я ни хрена не знаю, что там у холмов и за ними. Задачу понял?

-- По времени можем не успеть.

-- Ты постарайся Васнецов, очень тебя прошу!

Тот помолчал, как-то странно поглядывая на комбата и, кивнул:

-- Сделаем товарищ майор.

-- Под свои пули не попадите, если не успеваете.

-- Понял, -- и к карману потянулся. Вытащил документы и часть гимнастерки, погрел в ладонях, не решаясь передать, и все же протянул: неправильно при себе оставлять. Они могут не вернуться, а значит с ними и документы Лены пропадут. Неправильно это. Вообще все неправильно. Жалко девушку и майора жалко.

-- Эх, -- вздохнул Чаров. Бойцы развернулись и пошли в темноту.

-- Тошно, -- заметил Роман.

-- Ему хуже, -- буркнул Григорий, кивнув в сторону Санина.


-- Что это? -- скривился политрук, разглядывая тряпку в засохших вкраплениях человеческой плоти, бурую от крови, обугленную у кармана.

Николай ему ее отдал, поморщившись: накрыло видно кого-то конкретно, так, что только клочки полетели.

Книжку открыл, разлепляя ссохшиеся кровью листы. Уставился на фото и ... оглох, ослеп. Выронил документы, зашатался, оглядываясь: куда-то надо, но куда? Душно, -- рванул ворот гимнастерки. Губы побелели, лицо серым сделалось. Закружил с совершенно безумным взглядом: Лену искал, а ее нет...

Мишка спрыгнул вниз, заметив, что с майором нехорошо, но был отодвинут Семеновским. Майор подобрал книжечки, открыл, глянул и снизу вверх уставился на Санина: звиздец...

-- Водки найди, -- бросил Мишке и за комбатом.

А тот идет куда-то и оглядывается, шатается, запинается: чувство, что ноги не несут.

И вдруг осел и дико закричал, впившись пальцами в траву.

Все в округе притихли - жутко сделалось, показалось не человек - зверь раненный кричит.

Грызов явился, глянул на Санина и уставился на Семеновского: что за?...

А тому без него муторно, и что делать - иди пойми.

Белозерцев фляжку ему в руку сунул и на комбата кивнул: ему, как просил. Мужчина перед ним присел, фляжку в руку вложил:

-- Выпей Коля. Выпей!

Николай уставился на Владимира, а кто перед ним не соображает.

-- Выпей! -- процедил, к губам поднес. Майор автоматически хлебнул и свернуло, скрутило, лицо судорогой исказило: больно от горя, и так, словно его разорвало. Лучше бы его...

Фляжку выронил, губы оттер и сидит безумными глазами в землю смотрит: пусто, тихо и больно до одури, до пелены перед глазами. И не понял, что слеза покатились...

Грызов нахмурился, вопросительно на Мишку уставился. Тот плечами пожал и на политрука кивнул: я не в курсе, а он - да.

Семеновский фляжку подобрал, выпрямился, сам из нее хлебнул. Рукав к носу прижал, отдышался и капитану отдал:

-- Помяни, -- прошептал.

"Кого?" -- застыл в глазах Федора вопрос.

-- Жену, -- бросил, кивнув на комбата и, отошел, сел на траву, закурил. Санина лучше сейчас не трогать, а вот в бой пойдут - присматривать. Не иначе смерти будет искать.

Мишка и Федор рядом сели, смотрят на майора, а тот как замерз.

-- Как же? -- спросил Белозерцев.

-- Прямое попадание.

Грызов из фляжки водки хлебнул и ощерился:

-- Сука война... Сука!


Николай будто сам умер, ничего не чувствовал и отупел - понять ничего не мог. Леночка? Да нет же... Леночка?... Ведь он все сделал, чтобы она не попала в бой.

И словно наяву слышал ее смех, словно вот она - видел ее и в толк взять не мог - почему она? Как это? Почему он жив, а ее нет? Не может быть, не бывает...

Лопнуло что-то внутри, как ее залитую кровью фотографию увидел, и словно воздух кончился, сам мир накрылся. А зачем он, если Леночки нет?...

Сколько сидел в прострации - не знал, только почувствовал, как по плечу кто-то похлопал. Взгляд вскинул - Семеновский:

-- Пора Коля.

Голос глухой, взгляд с сожалением и сочувствием, а что ему это сочувствие? А Леночке?

Поднялся, руку протянул: документы ее отдай.

Политрук без слов понял, протянул. Николай, в одну точку глядя, их в карман свой положил и поплелся на позицию - выступать надо, выступать...Надо?...


Кто-то орал на нее. Она видела искаженную гримасу, но не слышала слов.

-- Ладно, перевяжите ее. Утром особисты приедут, заберут, -- бросил лейтенант и корочками по ладони шлепнул. -- Ну, идиоты, а? Послать бабу с фальшивыми документами! Хоть бы рожи похожие подобрали, что ли!


Утром машина Банги подошла вместе с грузовиком с нарядом особистов.

Генерал вылез, хмуро глянув на них: опять кого-то возьмут. Главное, чтобы не его человека.

-- Иван, вызови военврача сюда, -- бросил ординарцу. Ничего, ножки молодые, резвые. А он пока у крыльца постоит, покурит, чтобы людей чином своим не пугать.

-- Есть, -- бросил ординарец и двинулся в госпиталь, огибая носилки с раненными. Похоже горячо на фронте.


К главному лейтенанты вместе подошли, переглянулись. Особист первым заговорил:

-- Прибыли за шпионкой.

-- Генерал Банга ждет вас внизу, -- отрапортовал второй.

-- Эээ... Хорошо. Дина?! -- крикнул санитарочку. -- Проводи товарища лейтенанта к шпионке. А документики у дежурного, он у палаты. Седьмая, товарищ лейтенант.

-- Найдем, -- заверил тот сухо. Патруль двинулся за санитаркой, а военврач вниз за ординарцем генерала, на ходу застегивая халат.

Банга оглядел лысоватого майора медслужбы, застывшего перед ним на крыльце, и прислонился к перилам, отходя в сторону, чтобы не мешать снующим санитарам и раненым:

-- Генерал Банга, -- представился вяло. -- Ночью к вам поступил мой человек. Одет в гражданское, по документам: Пастышевский Вадим Михайлович. Лет около тридцати пяти. Ранение предположительно в грудь.

Мужчина с минуту соображал, выискивая воспоминания больше в лицах мужчин во дворе, чем в своей голове и очнулся, закивал:

-- Да, да. Поступил около двенадцати ночи. Именно проникающее в грудь, осколочное. Но он умер не приходя в сознание.

Банга чертыхнулся про себя: накрылась связь с партизанским отрядом. А он как раз на линии прорыва войск и очень мог бы помочь.

-- Вы уверены?

-- Ааа? Да, да! Посту... Постышевский, гражданский. Он только один и поступил.


Лену рывком подняли с кровати, вырвав из забытья. Толкнули к дверям, а она не то что идти, стоять не может. Голова чугунная, плывет все перед глазами и звездочки мелькают. Ее под руки подхватили, потащили вниз, ноги о ступени забрякали. Девушка все пыталась голову поднять, спросить, что происходит, но сил не было.


Лейтенант отдал под козырек, увидев генерала на крыльце и, получил ответное приветствие. Артур оглядел девушку, висящую на руках конвойных: голова перевязана, лицо слева мелкими царапинами иссечено, из-под повязки от бурого пятна на виске вмятина с синевой, а в разрез исподней рубахи грудь видно. Девка. Глянула на него - взгляд пустой, безжизненный, и голову свесила. Интересно, за какие "заслуги" взяли? Впрочем, неинтересно.

Махнул лейтенанту - свободны, опять к врачу обратился:

-- Документы Постышевского где?

-- Ааа?... Здесь, у меня в кабинете.

-- Принесите.

-- Ааа... Сейчас!

И суетливо ринулся в помещение.

Генерал вытащил папиросу, поглядывая на погрузку раненной в грузовик. Эффектно. Закинули как тюк, только сбрякала головой. Борт закрыли.

Иван Банге спичку с огоньком поднес, генерал закурил и замер: что-то не так. Эта женщина, кого-то ему напоминала.

Постоял и к лейтенанту подошел:

-- За что арестовали?

-- Шпионка, товарищ генерал! -- вытянулся тот.

-- Так и сказала?

-- Нет. Привезли ночью, перевязывать начали и обнаружили, что документы на одно лицо, а лицо совсем другое.

-- Покажите, -- руку протянул. Лейтенант помялся - неположено. Но попробуй генералу перечить - вынул из кармана, подал.

"Лейтенант Осипова" -- прочел и задумчиво на офицера уставился: ничего фамилия не говорила, а вот лицо, нет, ни той, что на фото в документе, а той, что в кузов сгрузили, что-то все-таки будило внутри. Память не отвечала - кто, но выдавала одно - знакома.

-- Откройте кузов, вытащите ее, -- приказал, сам не понимая, зачем ввязывается.

-- Товарищ генерал, -- заканючил лейтенант.

-- Вам приказ неясен?!

Тот понял, кивнул ребятам. Рядовые нехотя борт опять открыли, за ноги девушку к краю подтянули, встать на ноги перед генералом заставили, зажав с двух сторон. Только все равно не стояла - висела.

Лена щурилась, пытаясь сфокусироваться и понять хоть что-то, различить хоть одно лицо, но все пятнами было - пятно темноты, пятно света - не разглядеть за ними ничего.

Банга в лицо ей заглянул и чуть не присвистнул: вот так встреча!

-- Это моя, -- бросил безапелляционно лейтенанту. -- Грузите ко мне в машину. И аккуратно! -- прикрикнул, вспомнив, как девушку кинули в кузов.

-- Товарищ генерал, не имею права!

Артур молча достал свои документы и подал офицеру. Он прочел и засомневался:

-- Но...-- отдал обратно.

-- Это мой человек, лейтенант, а не шпион. Что неясного? Я за ней и приехал, по всем госпиталям ищу.

-- Нуу... Понял, -- промямлил. -- Мы свободны?

-- Да. Начальству так и передай - генерал Банга забрал.

-- Доложу, -- глянул с сомнением, но делать нечего. В машину сели все, поехали, а генерал к своей подошел, склонился над раненной, которую на заднее сиденье положили. Смотрела она вверх, но видела ли что, Артур не взялся бы утверждать.

-- Здравствуй, племянница, -- прошептал.

Вот так судьба-то крутит: искал одного, нашел другую, мертвый ушел, живая пришла.

Интересно, откуда у девушки чужие документы?

Ладно, потом разберутся - сел в машину, положил голову Лены себе на колени. Трясти будет, ее хоть не сильно укачает.

Лена смотрела на него - глаза странные: один зрачок больше другого.

-- Что племяшка, досталось? Ничего. Сейчас в другой госпиталь отвезем, там за тобой присмотрят, на ноги поставят. А я ведь искал тебя, и как раз в этих местах на твой след вышел. Отец твой меня чуть не съел за тебя, -- хмыкнул.

Девушка молчала - она не понимала ни кто перед ней, ни что говорит.


## Глава 40


Самое тяжелое - начинать жить после смерти. Ты словно заново учишься смотреть на мир, слышать, дышать. Так надо, говоришь себе, но понять - зачем - невозможно. Смерть перечеркивает все: желания, стремления, цели, какими бы большими, чистыми и светлыми они не были, перечеркивает тебя самого, и ты кажешься себе ничтожным, маленьким, как песчинка под ногами. Неуместным в этом мире, холодном как льды Арктики, жестоким, как сама смерть.

Николай сидел на берегу и смотрел на розовую полосу рассвета на горизонте, а ничего не чувствовал. Только одно понимал: если есть ад - то он здесь, сейчас, в его душе и вокруг.

Две недели боев, фактически без передышки, вымотали всех, выжали до донышка людские силы, боеприпасы, силы с обоих сторон. Батальон потрепало так, что от него осталась максимум треть. Впрочем, и сама одиннадцатая армия потеряла большой процент состава, потому что растянулась по слишком большой линии, торопясь погнать противника и, видно, взять наскоком Белоруссию. Только выдохлись, прорывы образовались, а батальон Санина вовсе на танковую дивизию напоролся. "Тигры" догорали за спиной, бойцы собирали раненых, связисты пытались наладить связь, Семеновский орал что-то кому-то, кто-то умывался у речки, косясь на командира. А тот сидел и думал: почему его даже не зацепило? Почему Леночке судьба уготовила такую страшную смерть, за что этой девочке так-то? Почему полбатальона, тем, кому бы еще жить и жить - в ноль, а ему хоть бы хны.

Его душило от горя и каждый вздох, как свинцом легкие накачивал, а глаза щипало и щипало, и хотелось выть. Сидеть и тупо выть на небо, речку, песок, на все что еще есть, а вот той, кто нужна больше всех и всего, уже нет...

Семеновский рядом на песок хлопнулся, глянул на Николая. Черпанул воды, лицо оттер и бросил мужчине, пеняя за беспечность в бою:

-- Ненормальный ты.

-- Мертвый я, -- прошептал в ответ. Встал и пошел в воду прямо в форме.

Нырнуть бы и не вынырнуть.

К политруку Грызов подлетел:

-- Комбат где?

Тот спокойно хлебнул из фляжки и в сторону речки кивнул:

-- Купается.

Федора развернуло - никого и, тут Санин вынырнул, пошел на берег, как ни в чем не бывало.

-- Ну, ты силен.

Хоть бы посмотрел в ответ. Плюхнулся на песок и сапоги стянул, воду из них вылил.

-- Комбат, связь наладили. Приказ пришел - вперед, на Болхов, -- тихо, понимая, что человек не в себе от горя, сказал капитан.

Мужчина не спеша натянул сапоги и кивнул: самое то приказ. Может, на том берегу еще дивизия танковая у фрицев завалялась. А тут и они - еле стоят на ногах, зато с решимостью на рожах и с автоматами в руках: здрассте! А не подскажите, какого хрена вы тут делаете, господа фашисты? И автоматами прямо по мордам - иначе-то никак - патронов нет.

Короче, аминь батальону. Зато слава КПСС.

Сплюнул в сторону и встал:

-- Поднимай людей.


Лена смотрела на Артура и не верила, что видит его, что он реален. За две недели она чего только не перевидела, не переслушала, только что было явью, что бредом - не поняла.

Голову так разламывало, что хотелось уже поскорее либо туда, на тот свет, либо сюда, на этот, но без головных болей. Смотреть от них и то больно было, каждый вздох в голове перекатывался и ухал, как снаряд в землю. Дуфф, и не знаешь жив или мертв.

Лена закрыла глаза.

Артур повернулся к доктору:

-- Что-то не радует меня ее вид, Сергей Юрьевич.

-- Тяжелая контузия, товарищ генерал.

-- Понимаю. Какие прогнозы?

Оба вышли из палаты и остановились у окна в коридоре:

-- Какие именно прогнозы вас интересуют, товарищ генерал? Сказать что-то определенное сейчас сложно. Само ранение легкое, но до странности тяжелая контузия.

"Чего уж тут странного?" -- уставился в окно Артур: "Помощь во время не оказали, потом еще и головой об пол приложили".

-- Сознание плавает, дезориентация. Но организм выносливый, что и говорить. Молодая.

-- Да уж. Вы мне ее на ноги поставьте, Сергей Юрьевич.

-- Поставить-то поставим, но инвалидность девушка заработала. Комиссована будет однозначно.

-- То есть?

-- Что есть, -- развел руками.

-- Не будем спешить с выводами. Через неделю еще наведаюсь. Вы уж постарайтесь, доктор, большие виды у меня на эту красавицу.

-- Все понимаю, товарищ генерал, только я не Бог, а она - всего лишь человек.

-- Вы сами сказали: ранение легкое, организм молодой, выносливый. Будем надеяться, -- кивнул доктору и двинулся на выход.


Двадцать девятого июля был взят Болхов, а тридцатого одиннадцатую армию прикомандировали к Брянскому фронту. В образовавшуюся передышку батальон Санина доукомплектовывали. Пришли новые солдаты, новые командиры. Николай смотрел на них и думал: какие по счету и сколько раз еще придется знакомиться с новыми командирами, а потом только помнить их?

Вместо Авдеева на левом флаге теперь стоял Мурашко, пожилой ворчливый майор.

Вместо Минаева улыбчивый, может возраста Николая, майор Утицын.

В самом батальоне из старых только он, Семеновский и Грызов остались.

-- Завтра должен новый командир разведчиков прийти. Молодой говорят, но опытный, -- тихо заметил Владимир Савельевич.

Коля молча выпил кружку водки и снова перед собой уставился.

Поминали погибших. И он поминал. Только Леночку не мог. Потому что помнил ее. Жила она в душе, сердце, памяти, а раз так - живая.

-- Ты не молчи, Николай. Хуже нет в себе-то. Сам знаю, -- качнулся к нему Федор.

Мужчина только посмотрел на него: что говорить? Нечего.

-- Дааа, -- вздохнул капитан. -- Разведка тоже поминает. Из отделения четверо их и осталось: Чаров, Васнецов, Суслов да Красносельцев.

Положили ребят, -- закурил Санин, на майора посмотрел:

-- Приказ на Васнецова пиши. Он лейтенантом будет. Не нужен нам молодой.

И еще кружку спирта замахнул, а хоть бы в одном глазу. Не пьянел и все тут, будто воду пил. Только вот Леночка очень близко казалась, словно нет тех восемнадцати дней, что счастье от несчастья отделяли. И вернуть бы все, не в сарай ее запереть - в танке, в бункере!...

И застонал, ткнулся лбом в руки.

-- Ты б поел да поспал, Николай Иванович, -- исподлобья поглядывая на него, сказал Семеновский.

Он бы поспал, да не спится. Только ляжет, глаза закроет и, кажется - вот она, коснись... глаза откроет - никого. И жутко от этого, выть хочется.

Он бы поел, да не может, не лезет ничего. Ни вкуса не чувствует, ни запаха, и усталости тоже не чувствует, только пусто и внутри и вокруг. До тошноты пусто.

-- Тяжело, знаю, -- закурил Грызов. -- Ничего, пройдет. Ты молодой.

Николай тяжело уставился на него:

-- Что пройдет, Федя? Молодость? Война? Боль, что как тиски - вот! -- сжал горло. -- Душу мне вытащили, Федя, а без нее ровно на все. Ненависть только осталась. И одно желание - рвать, как собака зубами!... Рвать сук, чтобы до печени доставало, до всего их ливера.

Многое бы еще сказал, да слов не было и нужны они, чтобы искать их? Еще спирта налил.

-- Напьешься.

-- Мечтаю.

-- Погон лишишься Коля.

Тот выпил залпом и кивнул: желательно вместе с головой, чтобы душу память не рвала.

Помолчали и Семеновский заговорил:

-- Я вот что думаю: кого ни возьми - у кого сын, у кого жена, у кого брат, у кого вся семья сгинули. А впереди еще Украина, Белоруссия. Придут хлопцы на родную землю - что увидят?

-- Другое скажи, -- тяжело уставился на него Николай. -- До Берлина пойдем, я же их лично, как свиней резать буду, все-еех!

-- Всех! -- уставился на политрука и Грызов. Взгляд один в один Николая - вытравленный, холодный. -- И фройлян их! Как они наших дивчин!

-- И не мы одни, замполит, -- качнулся к мужчине Санин, с прищуром хищным глядя в глаза. -- Не мы одни - батальоны! Дивизии, армии. В крови их утопим!

-- Очнитесь, вы! -- грохнул по столу майор. -- Чего городите? Озверели? Эх вы, командиры! Трудно? Всем трудно! А людьми советскими оставаться должно!

-- Ты меня не жалоби! У тебя, как с семьей, майор? Сколько мы с тобой? Всю ты нашу подноготную знаешь, а вот мы о тебе нет. На Урале они у тебя, да? Или в Сибири? Вернешься - встретят.

Семеновский ворот гимнастерки поправил, помолчал и сказал тихо, глядя в стол:

-- Нет у меня семьи, Коля. В Ленинграде от голода еще в феврале сорок второго померли. Все. Дочки - близнецы, жена, сестра, мать...Вот так, комбат.

Мужчины осели. Николай в стол уткнулся, застонав, голову ладонями накрыл.

Как же закричать хочется. Залповым огнем "катюш" по всему периметру, до самого Берлина! И чтобы даже духу от тварей не осталось, даже памяти о поганых!

Слишком дорого они обходятся человечеству. Слишком дорого!


Что-то сломалось в ней. Она все видела, слышала, помнила, но воспринимала вывернуто, и, понимая это, все больше молчала.

Что-то сгорело в ней с гибелью Николая. Она напоминала себе остановившиеся часы, которые идут только для себя, и никто этого не видит. Она "шла", но внутри, и каждый день жила в тех трех месяцах передышки, с Колей. И понимала, что вязнет в боли, сходит с ума.

-- Когда вы меня выпишите? -- спросила врача на обходе, зная только одно - ей нужно на фронт и закончить, наконец, эту беспрецедентное издевательство над людьми. Третий год войны! Третий! Сколько жизней унес фашизм, сколько судеб поломал? Нужно остановить, задавить, в конце концов, прекратить этот ад на земле.

Ничего у нее не осталось кроме ненависти и желания мстить, мстить, мстить. Ее самой-то уже не было. Разве думала она еще два года назад, что когда-нибудь у нее будет одно желание - убивать. У нее, мечтающей не только о славе Чкалова, но и простом, чисто девичьем? Не было больше тех "мечт" - раздавлены и растоптаны, в руинах как города и поселки, как вся ее Родина - утоплены в крови.

Доктор внимательно посмотрел на нее:

-- Елена Владимировна, вам вставать-то еще нельзя. Какой фронт, деточка?

У него был удивительно мягкий, вкрадчивый голос, он наверняка всех успокаивал, но Лену вздергивал.

-- Я не деточка, я лейтенант Красной армии, -- отрезала с каменным лицом.

-- Сейчас вы не лейтенант, а пациент, у которого тяжелая контузия. И ваш долг на данный момент выполнять мои предписания. Если вы, конечно, хотите в принципе встать на ноги, не то что, в строй, -- сообщил медленно, специально растягивая слова, чтобы девушка поняла. И она поняла, что к ней относятся то ли, как к полоумной, то ли, как к ребенку, а в целом - как к недоразумению, с которым приходится нянчиться.

Оно надо?

Так ведь, и ей не нужно.

-- Выпишите меня.

Сергей Юрьевич с минуту изучал ее и кивнул:

-- Обязательно.

-- Сейчас.

-- Я совершенно не против, но есть один момент, Елена Владимировна - генерал вами интересуется. На этой неделе обещался быть. Или Бог с ним? Выписываемся? Ну, не застанет, не поговорит с вами - не страшно. Конечно, он расстроится, большого, знаете ли, мнения он о вашем опыте, и хотел бы, насколько я понял, такого специалиста в свое ведомство, на очень ответственные задания взять. Но вам-то это неинтересно, так?

Лена молча рассматривала его: шутит, издевается, правду говорит?

-- Что за генерал?

-- Елена Владимировна, я человек военный, как и вы, сообщить больше чем сообщил, не могу. Этого-то слишком. Так что решим? Выписывать? Или подождете приезда гостя?

Лена думала минут пять и нехотя согласилась подождать.

-- Славно, -- заверил и ушел. А у Лены появилась цель - ждать.


Банга появился почти через две недели. Прошел в палату и сел рядом с постелью на табурет, как ни в чем не бывало.

-- Привет? -- подмигнул опешившей племяннице. Лена глазам своим не верила. Села на постели:

-- Вы?!

-- Не похож? -- улыбнулся.

-- Нет, но...

Артур яблоко из кармана халата вытащил, чтобы замешательство девушки снять:

-- На-ка, гостинец тебе.

Лена взяла автоматически, сжала, соображая и опять на Бангу уставилась - глазища в пол лица.

-- Значит вы?...

-- Жив, как видишь. Аль не рада? -- хохотнул.

-- Нет... Вернее - да.

-- А точнее? -- не скрывая, смеялся мужчина. -- Ладно, оставим эту туманную тему. Сама-то как?

-- Я?...

-- Ну, со мной вроде выяснили.

Лена яблоко на постель положила, ноги на пол спустила и лицо потерла:

-- А я все думаю, что за генерал мной интересуется.

-- Думать всегда полезно. И что интересуюсь - да. Не только, как родной, но и как лейтенантом Саниной, оной же связной партизанского отряда имени Ленина под кодовым прозвищем Пчела.

Девушка внимательно посмотрела на него:

-- Есть дело?

-- Оо! А как здоровье?

-- Жива.

-- Нет, радость моя, это не ответ, это отмазка.

-- Здоровье отлично.

-- Ага? -- прищурил глаз. Не верил - сине у Лены под глазами было, нос заострился и рука нет-нет дрожала. Неладно еще со здоровьем. -- Ходишь?

-- Да.

-- Хорошо. Сегодня проверять не стану, но к двадцатому приеду и... -- пытливо посмотрел на нее. -- Если все действительно нормально - к себе возьму. Ребят я набираю крепких, для особых заданий. И группа особая.

-- Какие задачи?

-- Ого! Нет, так не пойдет, -- головой качнул, усмехнувшись. -- Мне здоровые нужны, а ты пока нездорова.

-- К двадцатому буду.

-- И я - буду. Тогда и поговорим.

И вздохнул, склонился к ней:

-- Как ты хоть? -- спросил уже ласково, без официальности. Лена задумалась, в одну точку уставилась.

-- Никак, -- призналась. -- Душа наизнанку. Выжжена как деревни, со всем светлым и добрым. Одним живу - на фронт, убивать врага.

-- На фронт не получится. Моя группа для работы вне фронта.

-- В тылу?

-- Да. Не мучайся вопросами сейчас. Всему свое время, -- похлопал ее по ладони. -- Кстати, отца поставить в известность...

-- Нет! Нет у меня отца! -- отрезала поспешно и даже глаза вспыхнули отчуждением. Артур понял, что девушку серьезно ранило отношение Яна. Что ж, наладить их отношения можно и после войны, сейчас это неглавное. Более того, входит в его планы размолвка - сантиментов меньше, дел больше.

-- Хорошо. Пойду я, а ты старайся привести себя в форму.

Лена проводила мужчину взглядом. Вздохнула и взяла табуретку, начала поднимать, опускать, заставляя руки слушаться и не дрожать.

Она будет в форме. Есть еще зачем жить, пока немец по земле гуляет. Вот как сдохнет последний фашист, тогда можно спокойно умереть.


Артур завернул в кабинет военврача. Прошел и сел за стол напротив:

-- Что скажите, Сергей Юрьевич?

Мужчина уставился на него и спокойно сказал:

-- Здравствуйте.

-- Угу, -- усмехнулся генерал. -- Так о чем я спросил?

Доктор подвигал челюстью, изучая мужчину и, вздохнул: тяжелого разговора явно не избежать.

-- Ваша протеже будет комиссована.

-- Что так? -- глянул и начал карандаши в стакане на столе крутить, будто сильно они его внимание привлекли.

-- Сплошная патология, вот так.

-- Конкретней? Руки, ноги целы? Голова соображает? Зрение, слух - в норме?

-- Вы думаете, это все? Сегодня да - целы. И соображает, хотя относительно. И руки работают, и видит, слышит. Но это сегодня. Сейчас. А вот завтра - не гарантирую. Ей сейчас знаете, что нужно? -- сложил руки на столе замком. -- Грязевые ванны, минеральные воды, чистый воздух, усиленное питание, покой - идиллия.

-- Эх, Сергей Юрьевич, а вам это не нужно? -- глянул на него с хитрой улыбкой Банга. -- Друг мой ситный, кому этого сейчас не хочется? Только ведь война, Сергей Юрьевич.

-- Да, -- согласился тот в тон. -- Только ведь она закончится. И о мирном времени самое то сейчас позаботиться. Иначе госпиталя еще лет тридцать работать будут.

-- Оптимист вы, -- серьезно заметил Банга.

Мужчина взгляд отвел: прав генерал. Пока хоть один из видевших и выживших в этой войне жив будет, будут госпиталя по стране стоять. Но помогут ли? Иных уже ни время, ни самые современные методы лечения не поднимут, в норму не приведут.

-- Под Москвой госпиталь открыли. Специальный, -- начал издалека.

-- Вы о тех, кто с поврежденной психикой? -- глянул на него Банга: ничего "заходцы".

-- Да, товарищ генерал. Именно о них. Лично вчера одного отправил. Офицер. Полгода уже в бой идет и никак выйти из него не может. А руки, ноги целы, знаете. И слышит, и видит. Вопрос - что.

-- Это вы к чему?

-- К вашей протеже. Даже если она не попадет в зону боевых действий больше никогда, я не могу с уверенностью сказать, что она не попадет в тот госпиталь.

-- А если попадет в зону?

-- Госпиталь ей гарантирован, пожизненно, -- кивнул.

-- Поэтому решили комиссовать? -- прищурил глаз Банга.

Врач вздохнул, потер ладонью столешницу и губы поджал:

-- Я все понимаю, Артур Артурович. И вы понимаете, что я понимаю, иначе не сидел бы на этом стуле и не руководил весьма узконаправленным медицинским учреждением. Но кроме гражданского долга, есть еще человеческий, а есть еще такие понятия, как врачебный долг. Поэтому я обязан прежде всего думать о своих пациентах. Как врач и человек - обязан. Девушка серьезно и необратимо травмирована. Вы знаете, что она подвергалась пыткам?

Банга уронил карандаш в стакан, глянув на доктора: сам как думаешь?

-- Знаете, -- кивнул. -- Конечно. Значит должны понимать, что она пережила и как это отражается на психике и общем состоянии. Добавьте сюда два осколка, которые сейчас я не могу извлечь. Опасно. Девушка истощена физически и психически. Молодой организм - да. И это ставка на то, что процесс необратимости можно остановить. Сейчас, сегодня. Ее еще можно, если не вернуть в полноценное состояние, то, во всяком случае, не дать развиться серьезнейшей патологии. Для этого всего лишь нужно поставить точку на любых эксцессах для нее. Ничего нервирующего и третирующего, никаких шокирующих картин и тревожных ситуаций.

-- Сергей Юрьевич, вы сами понимаете, что говорите? Предлагаете ее в Африку отправить? Так и там немцы.

-- Я предлагаю комиссовать ее и отправить в тыл.

-- А там легче? -- сложил руки замком на столе, перестав изучать карандаши. За доктора принялся. -- Вы когда отсюда последний раз нос высовывали?

-- Вы же знаете, что мое место здесь до конца войны.

-- Но вы же читаете газеты. Да, знаю, понимаю - не все в них так здорово, как пишут, будем откровенны. Вы это понимаете, я понимаю, и оба точно знаем, что если в сводках прошло пять раненых - значит их двадцать! Если мальчик из Танкограда перевыполнил план и дал фронту на двадцать снарядов больше, это значит, что ребенок не выходил из цеха больше недели и пахал, пахал, пахал! Это значит, что он недоедает, недосыпает и работает на грани мыслимых пределов человеческих! И в один из дней попадет под токарный станок и останется в лучшем случае инвалидом! А может вам рассказать, как воруют карточки у людей и они неделями ходят голодные?! -- качнулся к нему. -- Вы наивны или притворяетесь? Какой к чертям покой?! Где вы его найдете?! В каком населенном пункте необъятной нашей Родины?! Где сейчас вообще живется спокойно?! В Америке?! Это вы что предлагаете, Сергей Юрьевич? Отправить лейтенанта Санину в теплые для психики места, а восемнадцатилетние мальчишки пусть гибнут? А они гибнут в большинстве своем, потому что не обстреляны, неопытны! И сорок первый был из-за отсутствия боевого опыта. И вы - мне! Предлагаете обстрелянного, опытного офицера пожалеть, сохранить, а желторотых положить, поставить крест и на них и стратегически важных заданиях? А сам офицер, которого вы решили спасти неизвестно отчего, согласен? Вы, вообще, чем думаете и о чем? Вся страна тянет из последних сил! Сам товарищ Сталин потерял сына! А вы?... Вы думаете о будущем. Замечательно. Только благодаря вашим зело ценным думам его может не быть вовсе! И, между прочим, офицер, которого вы так усиленно отправляете с рубежей, как раз это понимает!

Банга давил и взглядом и словами и, Сергей Юрьевич сидел не шевелясь, усиленно изучал стол, искренне жалея, что вообще решился на этот разговор.

-- Короче, двадцатого я приеду за ней. К этому времени она должна быть в отличной форме, и мне плевать, как вы этого добьетесь.


В честь освобождения Белгорода и Орла пятого августа в Москве впервые прогремел салют. Но бойцам на фронте было не до него, у них был свой "салют". Два месяца по всей линии фронта шли ожесточенные бои, немцы с большим трудом сдавали свои позиции. Линия фронта к концу августа продвинулась на сто пятьдесят километров, войска вышли к Днепру, начали развивать наступление на Белоруссию и Украину, но цена тому была почти миллион душ убитыми и ранеными. Эти сто пятьдесят километров родной земли были политы кровью девятисот тысяч солдат и командиров...


Двадцать второго августа Артур забрал племянницу из госпиталя и привез на базу особой группы.

Банга говорил, а Лена внимательно слушала. Они шли по лесу и было так тихо, что девушке казалось, они гуляют по парку в мирное время, в выходной день.

-- Наши войска наступают, фашисты отступают, а вместе с ними уходят на Запад те, кто вдоволь поизмывался над мирным населением, кто враг советской власти. К сожалению, таких немало появилось при немцах. Предатели, обычные сволочи. Если они уйдут от возмездия, значит, им сойдут с рук злодеяния.

-- Это несправедливо.

-- Я знал, что ты меня поймешь, -- кивнул. -- У них сейчас две дороги: с гитлеровцами на Запад или маскироваться под беженцев, оставаться на месте, меняя документы, надеясь, что их не опознают. Войскам некогда разбираться с ними, у них другая задача - освободить нашу землю от фашистских захватчиков. И тут уже наша задача начинается - ловить этих упырей и давить. Если они просочатся в наш тыл, это будет удар в спину, мы недолжны его допустить. Сейчас немало из таких отбросов двигается на Урал, в Сибирь. Двоих взяли в Свердловске, троих в Омске. Если война закончится, и они продолжат жить, это будет несправедливо.

-- Значит, задача нашей группы ловить и уничтожать предателей?

-- Не только. Вы будете прикомандированы к СМЕРШу, но вы не СМЕРШ, у вас другие задачи, разные, но особые. Работа в прифронтовых полосах. Работа тяжелая. Фашисты не отходят без боев, они сражаются не менее ожесточенно, чем наши солдаты. Одни ведут бои, другие зачищают прифронтовые полосы и после отхода немцев на них пустыня. Когда взяли Орел, стало ясно, что всю систему железнодорожных линий нужно строить заново. Фронт идет, ему нужны боеприпасы, подкрепление людьми, нужно питание, санбатам - медикаменты. Нужно отправлять раненых в тыл, а из тыла отправлять на фронт необходимое. В Орловском направлении, например, сейчас это невозможно. Немцы проводят массовые диверсии и в других направлениях. Под одной деревней, например, они согнали всех жителей и заставили рыть окопы, а после расстреляли. От смерти до жизни их отделяли какие-то сутки, двадцать четыре часа. Наши пришли, а в деревне никого, зато за ней, в одной из траншей, почти пятьдесят трупов. Детей, женщин, если повезло - мужчин, хватают в прифронтовых зонах и отправляют в Германию. Рейх выдыхается, ему нужна рабочая сила, плюс боятся получить от местного населения удар в спину. Естественно, после того, что они творили. "Выжженная земля" Лена, вот какой тактики они придерживаются сейчас. И наши действительно идут по выжженной земле. Малыми силами невозможно противостоять этому, сохранить людей, стратегические объекты, но хоть малую часть, хоть попытаться - нужно. Солдаты приходят на свою землю и видят вместо своей деревни, родного дома - головешки, видят убитую семью. Это ненависть. Все что им остается. Ненависть сметает гитлеровцев, заставляя откатываться на Запад. Но уже сейчас ясно и точно, что мы не остановимся у границы, и будем гнать фашистов до самого океана. Представь, пройдя по своей вымершей, выжженной земле они вступят в Европу. Глупо надеяться только на приказы, на то, что победит разум и он удержит их от мести. Какой приказ сдержит человека, который все потерял? Ему осталась только ненависть, праведная ярость, чувство мести. Можно понять и понятно, но допустить гибель мирного населения в той же Германии, нельзя. Конечно, некоторых фрау нужно не просто убивать, в землю, вон как при Романовых, закапывать голышом. Но с этим мы будем потом разбираться.

-- Я поняла. Задача: максимально сохранить население, по возможности объекты, параллельно вычленяя предателей и нацистских палачей, уничтожать их на месте.

-- В точку, -- кивнул Банга. -- Ты пройдешь курсы обучения здесь. Подрывное дело, как и ведение боя - для тебя не новость, но нужно уметь вести и рукопашный бой, обращаться с холодным оружием. Нож бесшумен и в некоторых ситуациях более действенен. Азбука Морзе, уверен, тоже тебе известна, но как на счет рации? Нужно научиться владеть и ею. Так же знать саперное дело, уметь как минировать, так и разминировать.

-- Поняла. Сколько будет длиться обучение?

-- Минимум Лена, но за этот минимум вы должны взять максимум. Потянешь?

-- Да, -- даже не сомневалась. Есть понятные ей цели: сохранить население, убить предателей, и к этой цели она пойдет любым путем. -- Артур Артурович, можно вопрос не по делу.

-- Да.

-- Когда мы с Тамигром и Костей уходили из отряда, положение складывалось очень серьезное. Вы знаете, вышли они из кольца?

-- Вышли Лена. Слились с другим отрядом, проводят рейды, держат партизанскую зону. Сейчас в Белоруссии более пятисот отрядов, ее недаром называют партизанской республикой. Кстати, много полицаев стало переходить на сторону партизан. Грехи замаливают.


"Вышли" и "слились" - просто и обыденно. И думается - все хорошо. И ни Лена, ни Артур не знали, какой ценой отряду удалось уйти.

Отряд был разделен - часть отвлекала гитлеровцев, часть уводила в глубь болот людей, женщин, детей. Немцы сжали кольцо и, почти трое суток этой части отряда в большинстве состоящего из детей и женщин, пришлось простоять в воде по грудь. Тихо стоять, чтобы их не нашли. Те из детей, кто постарше, молчали, терпели как могли голод, холод, сырость, неудобство. Но как объяснить грудным детям, почему у матери нет молока? Почему они должны молчать? Они плакали, потому что хотели есть. Плач разносился далеко и мог выдать всех. Поэтому двум женщинам пришлось утопить своих детей...

Не пишут об этом в сводках, не передают в центр, но кто был там, никогда не смогут забыть молодую мать, которая смотрит перед собой и, седея на глазах, топит своего ребенка, чтобы жили другие дети...


## Глава 41


Обучение проходило по жесткому графику, с утра до вечера. Лене было откровенно тяжело, но вида она не показывала. Все что ей осталось, это ненависть, она двигала ей. Девушка не задумывалась о том, что будет после войны, потому что сама война въелась в душу и тело, превратилась в смысл жизни. Но самое страшное было в том, что она была не одна такая - все двенадцать человек из ее группы были один в один - с пепелищем за спиной и одним будущим на всех - умереть ради победы.

Они не щадили себя и не собирались щадить врага.

В сентябре советские войска рвались к Гомелю, Донбассу. Восьмого сентября был взят Мариуполь, пятнадцатого Нежин. Освобождение Украины и Белоруссии казалось делом ближайшего времени. А там: Запад и Берлин. Еще чуть-чуть, еще совсем немного и нужно успеть.


-- Каждый, кто первым ступит на тот берег Десны, получит орден Суворова, -- объявил приказ Ставки командирам Санин.

Мужчины переглянулись - ставки растут, поощрения сыплются, как из рога изобилия. Еще летом объявили, что за каждый подбитый танк солдат получит пятьсот рублей, а теперь еще и ордена сулят. Здорово.

Коля же поморщился: стимул хорош, но главный стимул, что движет живой силой армий на тот берег и вперед, вперед из последних сил - земля родная. Может специально, может, нет, но его батальон укомплектовали в большинстве своем теми, у кого родной дом, семьи были на той стороне реки. И главной наградой для них было дойти до родного крыльца, обнять мать или жену, знать, что дом стоит и дети живы.

Поэтому дважды повторять задачу поставленную перед батальоном, не пришлось.

Они не выходили из боев три месяца, но никто не жаловался и солдат не нужно было поднимать в атаку, несмотря на жестокий заслон фашистов. Здесь, на берегах Днепра и Десны схлестнулись две силы - доведенный до апогея отчаянья и ненависти человек и зверь, который, рыча и огрызаясь, упорно не хотел уходить из обжитых нор. Он еще кусался авиацией и танками, но вся его мощь только раздражала, но уже не страшила.

"Катюши" пригладив тот берег, дали ход пехоте. Солдаты гибли на переправе, усыпали телами берег. Укрепления немцев были сильными и подбираться к ним было сложно, взятие стоило жизней и жизней.

Батальон встретили массированным обстрелом. Пыль, грязь, песок смешивались с останками тел, разорванных снарядами, кровью, водой и потом.

Санина зацепило на берегу, чиркнуло осколком по голове, вжало в песок и майор долго не мог понять, где находится. Очухался - прибрежную полосу густо поливали минометные очереди. Грозя попасть под пулю, метались сестры, только куда оттаскивать раненых?

Николай толкнул Светлану под кручу у берега, накрыл собой, спасая от пуль. И заорал:

-- Здесь лежи, дура!

-- Ты ранен!...

Он отмахнулся, рванул вверх. Очередь прошила у ног, чудом не задев его. Упал. Слева, справа прижатые к земле бойцы, переглядываются, соображают, что делать.

-- Главное зацепиться!! Доты уничтожить!! -- приказал.

-- Дык их возьми, товарищу майор, -- просипел пожилой солдат справа. -- Вона, злыдни, поливают як.

-- Струхнул?! А ну, вперед!!!

"Главное закрепится, главное - закрепится!" -- бежал и кричал, но про себя или вслух - не понимал.

Доты закидывали гранатами. Бойцы вставали и падали. Николай рвался к траншее. Те, кому удалось прорваться, уже с рыком и матом давили фрицев прямо в окопах, кого прикладами, кого очередями, кого голыми руками душили. Санин очередью снял здорового немца, что почти подмял под себя связиста. Рывком поднял парня за шиворот и заорал:

-- Связь!! Здесь без тебя обойдемся!! Давай!!

А как его зовут - вспомнить не мог. Слева очередь, только пригнуться успел и солдата на дно окопа толкнуть.

-- Ах, ты, падла!! -- дал кто-то ответный залп.

Стихло. То там, то тут еще добивали немцев, но рубеж был взят.

Бойцы в себя приходили, отдыхивались, утирая лица. Кто-то еще пинал уже мертвые тела фашистов, кто-то просто сидел на дне окопа и смотрел в небо.

-- Связь!! Грызов где?!! -- кричал Николай, чувствуя, как звенит в ухе. Контузило все-таки, мать их всех!

Федор подбежал, грязный как черт. Впрочем, все больше на чертей походили.

-- Всех, кто остался, по копам рассредоточить и в полной готовности! -- схватил его за пагоны Николай. -- Немцы, уверен, попытаются нас выбить. Держаться капитан! Держаться!!

А сам на ногах еле стоял, шатало и мотало.

-- Сестру!! -- закричал Грызов и подхватил майора, усадил на землю. Николай еще пытался что-то сказать, но сознание плавало. Его усилие встать и отдать приказ, доконало его. Санин потерял сознание.


Он плохо помнил, как его тащили, и не понимал куда, и как оказался в чистой палате вместо грязи окопной - тоже. Вместо визга пуль и взрывов было сшышно нечто тихое, непонятное - кто-то почти нежно счищал кожуру с яблока.

Коля не мигая смотрел как ползет серпантинной лентой зеленоватая кожица, оголяя мякоть и, вздохнул, чувствуя, что сейчас слюной захлебнется. Уставился на "чистильщика".

-- Вася? Голушко!

Вот уж кого не ожидал увидеть.

-- Так я, -- заулыбался ему мужчина. -- Точно. Узнали. А сестричка мне баяла - вряд ли, контузия мол, нешуточная.

Николай голову потрогал - не чувствовал ни боли, ни головокружения, наоборот легкость какая-то, даже бодрость. Какая контузия?

-- Ребята где? -- вспомнил - зрачки расширились и глаза черными стали. -- Батальон?!

Он же боя ждал! А их там, на пересчет, кто оружие держал! Доты взяли, а закрепиться? Закрепиться?! Какая сволочь отправила его в санбат?!!

Выгнуло мужчину, закричал. Голушко насилу удержал:

-- Тише, Коля, тише. Подкрепление вашим пришло, вот те крест.

Санин тяжело дыша смотрел на него и ничего в толк взять не мог:

-- Откуда знаешь? -- прохрипел.

-- Так я санитаром здесь, -- усмехнулся невесело. -- Солдатиков грузил. Слышал.

-- Какой санитар, лейтенант? Охренел, Вася?

Мужчина яблоко ему в руку вложил:

-- Ты кушай, Коля, молодой, поправляться надо, -- и вздохнул, руки на коленях сложив, уставился перед собой.

-- Вась? -- щурил глаз Санин. -- Почему санитар? Ты чего, Голушко?

Мужчина молча выказал культю ноги на деревяшке, откинув полу выцветшего больничного халата.

-- Постой, -- потянул бледнея Николай, глаз с лица Василия не спуская: доходило медленно и тяжело. Не принималось. -- Ты же... Легкое ранение.

-- Легкое, -- кивнул. -- Грязь попала, гангрена. Ампутировали. Вот, прыгаю. Домой-то никак, я ж Житомирский, а там немец еще сидит. А и чего я в тылу не видал? Тут остался. Какая-никакая, а помощь от меня. Тебя вот встретил.

Николая к стене отвернулся, яблоко из ладони выпустил. Оно бы на пол упала - Вася подхватил.

-- Ну, чего ты, а? Сестричку кликнуть?

-- Ничего, Вася.

-- Тошно?

Он его успокаивает! Он - калека, инвалид без ноги, его - здорового, с руками, ногами!

Вася, Василий...Господи!

И глаза рукой накрыл: дошел до точки, Бога поминать начал!

-- Ты скушай яблочко-то, комбат, скушай, -- вложил ему опять в ладонь заботливо очищенный плод и, завыть Николаю от этого беспокойства за него хотелось.

Что же это твориться? Сколько можно? Предел-то, когда?

-- Ты кушай, витамины оно полезно. Не серчай на меня, Николай Иваныч, как брат ты мне стал. Вот выпишешься, немца опять гнать пойдешь, так заходи к жинке моей, а может, и после войны приезжай. Голушко с Конной все знают, спроси только - дом покажут. Я рад буду.

Коля с тоской смотрел на него, видел, ест Васю невысказанное.

-- Боишься?

-- Я? Чего? -- поерзал, а взгляд в сторону. Помолчал, кивнул. -- Верно, приметил - боязно. Одно - как жинка моя меня встретит, нужен я ей, калека-то? Другое... жива ли, горлица?

Николай что ответить не знал. Вопросы Вася задал, на которые никто ответа дать не мог.

Яблоко жевать начал, кислое до слез. А может, из-за Леночки в глазах защипало?

Не баба он, за жену Голушко ничего сказать не мог, но за себя точно знал - жива бы Леночка была, остальное - плевать ему.

Огрызок на тумбочку положил, подтянулся, чтобы сесть - голову тут же обнесло до звона в ушах. Схватился за виски, до колен согнувшись, не сдержал стона.

-- Лежать тебе, комбат надо.

-- Курить хочу, -- прошептал.

-- Эко ты! О куреве забудь пока, поведет.

-- Уже, -- заверил.

Вася крякнул, подушку ему к спинке кровати подвинул, полусидящее положение принять помог.

-- Чего хоть там у нас?

-- Воюем. Закурить есть?

-- Сейчас офицеры придут, погонят. В палате у тебя все ходячие уже, бродят вон по парку, кто сестричек охаживает, кто вовсе в город ушел. Один даже жениться собрался, представляешь? Ну, оно дело молодое, чего уж? -- достал все же кисет из кармана, клочок газетный, самокрутку смастерил. Коля затянулся, поплыл то ли от удовольствия, то ли от крепости табачка. Пару затяжек и отдал, сполз, глаза закрыв - сил не осталось.

-- Ну, спи, комбат, позже зайду, -- услышал, как сквозь вату, и странный звук: топ, скрип, топ, скрип. Глаза приоткрыл - Вася неуклюже протезом шлепает.

Жалко мужика.


Десять дней и Николай на фронт проситься стал, а его ни в какую не отпускают, еще десять дней продержали. И вот наконец-то - завтра!

Собрался, пошел к Васе прощаться.

-- Быстро ты, -- головой качнул огорченно.

-- Аллергия на госпиталя у меня, Вася, -- усмехнулся.

-- Посидим?

-- Давай. Где только? В парке - холодно, да и льет, какой день дождь, -- потер плечо - ныла старая рана.

-- В подсобку иди, налево в подвале.

-- Где форму получать?

-- Рядом.

-- Форму получу, заодно.

-- Угу.

-- Час дай, на стол соображу.

-- Да, ай, -- отмахнулся Голушко, расстроенный тем, что Санин уходит. Ведь и не поговорили толком, не пообщались.

-- Не, ай, Вася. Ты на свои пайковые и вторую ногу протянешь.

-- А тебе твои жмут?

-- Нет, сестре отсылаю, Валюшке. Но раз-то и покутить можно.

И пошел. В форму переоделся, по карманам пошарил и даже в холод кинуло - документы Леночкины, единственная фотография - та вырезка из газеты - чисто, будто не было.

К завхозу, а его нет уже. Коля в Васе:

-- Слушай, документы у меня были в кармане, важные. Сейчас нет. Где найти?

Голушко хмуро посмотрел на него и достал сверток газетный из кармана, протянул молча. Николай понял по лицу - знает, знал. Взял и осел на табурет у стены, перед собой уставился.

-- Сразу забрал?

-- Сразу. Выкинуть хотели. А я глянул, понял - у сердца носил, знать сердцу дань.

Рядом сел, вздохнул:

-- Как погибла?

-- Страшно.

Вася помолчал, дверь в подсобку толкнул. Проковылял, из тумбочки бутылку водки, кружки достал. Хлеб, сало.

-- Помянем. Не ходи никуда, есть все. Карточки офицерские сестренке вышли. А пойдешь, обижусь. От меня это девочке той синеглазой, что проклятым летом сорок первого с нами топала и дерьмо вровень хлебала. И сгинула, а мы вот живы с тобой, -- разлил горькую. -- И чтоб жили, пока хоть одна гнида фашистская на нашей земле жива!

Выпил залпом, а Коля не мог. Встало что-то в горле и все тут. Из кармана галифе папиросы достал, закурил, в одну точку глядя.

-- Коля? -- позвал его друг. Мужчина затылок огладил - худо-то как, хоть вены себе грызи.

-- Я все мечтал - забеременеет, в тыл к Валюшке отправлю. Хрен, -- протянул, затягиваясь нервно. Покосился на Голушко. -- У политрука вся семья в Ленинграде от голода сгинула. У Феди Грызова жену повесили, детишек расстреляли. Вот такая...

А слов нет.

Выпил водки, и глубоко затянулся.

-- Веришь, нет, только вспомню, реветь как пацану хочется. Бегать и звать: Леночка, Лена?...

Вася налил следующую и молча выпил: этому горю комбата не помочь.

-- Молодой. Авось еще наладится.

Коля с тоской посмотрел на него и решил тему сменить, не мог на эту - заорать хотелось и разнести все к чертовой матери:

-- Санька-то, друг мой - жив. Помнишь, лейтенант Дроздов?

-- Ааа! Да ты что?

-- Лена рассказывала. Партизанили вместе.

Глаза опять остекленели:

-- Приезжай ко мне после войны. С Санькой встретимся, посидим все. Набережная двенадцать, двенадцать. Запомнить несложно.


Утром Банга за ней на машине приехал, забрал из расположения учебки.

-- Куда мы? -- спросила, когда машина уже из леса выехала.

-- Знакомиться со своей группой будешь. Они недалеко здесь.

-- Задание?

-- Есть и задание, Лена. В прифронтовой зоне оказался приют. Двадцать один ребенок. Это дети из сожженных деревень. Их нужно вывести. С ними женщина, которая за ними и смотрела. В ближайшую неделю планируется наступление на том участке и деревню могут сравнять при артподготовке, если немцы раньше всех в тыл не угонят. Найдут детей - в госпиталь отправят кровь раненым сдавать. Партизаны не могут рисковать, брать детей с собой. Они готовят прорыв левее деревни, в балке. А к деревне стрелковый батальон подходит.

-- Когда выходить?

Артур внимательно посмотрел на нее: серьезна, сосредоточена. Кто б не знал что ей восемнадцать лет, не дал бы. Вот юность досталась.

-- Завтра, Лена. К вечеру должны быть на передовой. Выход с наступлением темноты, утром должны быть обратно.

-- Ясно.

И никаких эмоций.

-- Хорошо, -- кивнул.


Группа ей понравилась - взгляды суровые, холодные. Девушка лет двадцати, худенькая, как тростинка, рыженькая, женщина лет на десять старше, с темными волосами, уложенными косой на затылке. Остальные - мужчины от двадцати до тридцати пяти - десять человек.

Оглядела выстроившихся и отчеканила:

-- Я ваш командир: старший лейтенант Санина. Договариваемся на берегу: я не баба, не женщина, не Санина, не Лена. Для вас я солдат и товарищ старший лейтенант. Ясно?

-- Так точно, -- и хоть бы одна мышца на лицах дрогнула, хоть бы тень насмешки в глазах мелькнула. Они смотрели, как смотрела она - заморожено, пряча под наледью боль потерь и ненависть. Они были с ней едины в той боли, что вытрепала и высушила ее душу. И в том равны. И поняли это сразу.

-- Значит сработаемся. Завтра утром выступаем. Время - четыре ноль, ноль. Сбор здесь. Задача на сегодня: проверить экипировку, рацию, оружие, боезапас - по максимуму.

И вдруг качнулась. Резко, неизвестно почему и как темно перед глазами на секунду стало, побелела, на лбу бисеринки пота выступили. Перевела дух, унимая сердце, что не с того, ни с чего бешено забилось, и глухо закончила речь:

-- Задача на завтра: проста как теорема Архимеда - доставить детей из прифронтовой полосы в наш тыл. Вопросы?

-- Сколько человек? -- деловито спросила женщина.

-- Врач?

-- Да.

-- Двадцать один ребенок, одна женщина.

-- Состояние?

-- Без понятия. Могу только сказать, что мы можем привести больше детей, но не меньше.

-- Ясно.

-- Еще вопросы?

-- У вас контузия? -- взгляд совершенно спокоен, но к чему тогда спрашивает?

-- Это имеет значение?

-- Да. Я должна знать, какие медикаменты брать.

-- На меня - никакие.

-- Ясно.

-- Хорошо. Еще вопросы.

-- Сержант Шато, -- выступил мужчина с загорелым, обветренным лицом и орлиным носом. -- Идет вся группа?

-- Да. К деревне, где мы должны забрать детей, двигается стрелковый батальон. Еще вопросы?

Все молчали.

-- Тогда готовиться и отдыхать. Сбор здесь в четыре утра. Свободны.

Банга все это время внимательно следил за племянницей, курил невдалеке, и видел, как она пошатнулась. Это ему не понравилось.

-- Как себя чувствуешь? -- спросил, когда она подошла.

-- Отлично, -- заявила сухо. Артур промолчал и пошел в свой кабинет, кивнув ей, чтобы следовала за ним.

Вытащил из сейфа дела, положил папки перед девушкой:

-- Ты должна знать с кем идешь.

-- Уже поняла - с надежными людьми.

-- Да. И каждый смертник, Лена.

-- Поняла.

-- Откуда?

-- Взгляды.

И открыла первое дело: Люсинец Мария Романовна, женщина - врач. Жена капитана погранвойск. Семья убита на глазах, муж пропал на заставе.

Лена закрыла дело и отложила папку в сторону.

Шаулина Дина Васильевна. Двадцать один год. Ленинградка.

Еще одно дело ушло в сторону.

Сержант Шато Ревазавич Наижмараидзе. Мать чеченка, отец грузин. На фронте пропал отец, погибли два брата.

Понятно. Папка легла в другую стопку.

-- Быстро знакомишься.

-- Ясно с первых строк.

-- И что ожидать?

-- И что ожидать.

-- Ну, ну.

Часа не прошло, Лена уже знала, каждого в группе, как себя.

Банга ей хороший офицерский кортик в ножнах выдал:

-- С днем рождения.

-- Прошел.

-- С прошедшим.

Девушка сталью любовалась - звенит. Доброе оружие.

-- Спасибо.

-- Отдыхай.


В четыре ровно группа погрузилась в машину.

К вечеру была на позиции, к ночи выступила в тыл.


Нужный дом стоял на отшибе. Лейтенант приказала группе рассредоточиться, Маликова и Рекунова взяла с собой. Осторожно скользнула в сенки и наткнулась на женщину, худую, как жердь. Палец к губам приложила, видя, что та полошить всех собралась от непонимания - защитные костюмы с толку сбили. Пара секунд и та закивала, сообразив, кто перед ней.

-- Дети?

-- В хате.

-- Собирай.

-- Так... А, -- руками всплеснула, зашептала горячо, будто каялась. -- Витечка с Ванечкой малы совсем, не ходят, а Ниночка заболела.

-- Одевай детей и накажи, чтобы звука не было. Остальное - наша забота.

Женщина закивала, засуетилась. Девушка на детей уставилась - худые, лица - будто морили их - в чем жизнь теплится? Но не сейчас жалеть - после.

Старшие малышей во что придется одевали и кутали, помогая женщине.

Вскоре Лена уже подхватила первого замотанного в шаль ребенка лет трех, на руки Валеры Маликова передала. Тот Коробкову. Рекунов завернул девочку лет десяти, что болела и идти не могла, в одеяло, на руки взял.

-- Тихо и бегом, -- предупредила женщину.

Как выводить будет, понятия не имела, но что выведет, не сомневалась. Хорошо, что почти все дети ходят и смышленые. Ни слова не пискнули, хоть и явно перепугались.

Бегом, цепью, отстающих подхватывая - к лесу. Дальше темп не снижая, зажатые сопровождением. Шато ухнул филином - немцы. Вжались в сырую землю, пожухлую траву, детей накрывая.

Мужчина тенью скользнул, рядом с Леной распластался:

-- Прямо пройти можно, но слева могут засечь.

-- Бери двоих, зайди в тыл, отвлечете.

-- Есть, -- ужом пополз, прихватывая Маликова и Пашутина. Лена Семенову махнула - вперед давай и ползком, детей подтаскивая. Минут тридцать и слева в тыл стоящему взводу очередь ударила, бой завязался.

Детей подхватили и перебежками вперед, пока отвлекают. Дальше, проще - к своим окопам по проторенной тропе. Детей солдатам передали, потом сами слезли. А бой так и шел глубоко за леском слева, только своих автоматов слышно не было. Легли парни?

-- Ну, и куда мне этот детский сад? -- проявился капитан.

-- В землянку и накормить.

А их уже кормили. Солдаты кто, что протягивали то одному, то другому ребенку. Люсинец больную девочку осматривала. И все в окопе - не дело.

-- Может еще барыню им станцевать, лейтенант? Не сдурела, мать? -- возмутился мужчина. Лену вздернуло:

-- Надо будет и станцуешь! -- процедила, зло глазами сверкнув.

-- Ты мне еще поогрызайся, разведка, мать вашу, -- сплюнул в сторону. -- Как взяла, так и разбирайся, твоя головная боль! Навязали на голову.

Девушка не сдержалась, заклинило что-то в голове - подсечку умнику сделала и, придавив к насыпи окопа, к горлу клинок приставила:

-- Ты меня не понял, урод. Ты сейчас же свою землянку освободишь, прикажешь кухне горячее детям принести. Чтобы тридцать минут и дети были в тепле и сыты, -- процедила, вдавливая клинок в горло.

Капитан только ресницами захлопал, соглашаясь - говорить не мог, головой качнуть тоже - лезвие, казалось, уже кожу вскрыло. А Лена все кивка ждала, не соображая ничего.

-- Тихо, товарищ старший лейтенант, тихо, -- почти пропел Шато. Ладонь на ее плечо положил осторожно. Девушка очнулась. Неуловимое движение - нож в ножны ушел. На ребят уставилась:

-- Живы?

-- Мы - да, -- бросил Маликов. Пашутина не было. Значит минус один в группе.

-- Контуженная, -- прошипел капитан на дно окопа оседая, горло все трогал и не верил, что даже царапины нет. -- Под трибунал отдам! -- сказал и смолк, встретившись с взглядом Лены. Понял, лучше не связываться.

-- Сержант, -- позвал глухо. -- Отведите этих... ко мне. И накормить.

Утром пришла машина. Детей отправляли в тыл, группа сопровождала их до развилки, а там пешком на базу.


## Глава 42


Ян замучил Артура вопросами, и тот не сдержал себя, сказал, что Лена погибла, чтобы брат больше не тревожил его и сам зря не тревожился. А после войны само все выясниться.

Главное до победы дожить.


Новый год встречали в уютном блиндаже. Николай стал подполковником, получил орден Суворова.

Были освобождены Киев, Донбасс, вот, вот ждали прорыва блокады Ленинграда.

Вроде радуйся, а Николай замкнулся. Сидел и смотрел на свое "богатство": звезда героя, газетная вырезка с фото, потертая уже и документы в крови - все, что от Лены осталось.

-- Чего сидим? -- спросил Семеновский, проходя в блиндаж. Санин сгреб сокровища, убрал в карманы.

-- С Новым, сорок четвертым годом, между прочим, -- ввалился следом Грызов, звеня орденами и медалями. На стол бутыль самогона поставил. -- Подарок, -- и заорал. -- Миша?! Ну, чего, отмечать будем, нет?!

-- Сейчас! -- заулыбался тот, давай на стол метать. -- Я уж думал мы в тишине сидеть будем.

-- Не будем!

Семеновский что-то достал из планшета, положил перед Николаем:

-- От меня подарок, -- улыбнулся хитро. Санин сидел и смотрел - фото, прекрасный снимок: он и Леночка в обнимку. Не обманул, значит, корреспондент? Сгреб, чтобы не озвереть от боли, что мигом душу вывернула. В лист бумаги снимок завернул, и кивнул политруку: спасибо.

-- Разговорчивый ты, а? Слов нет.

-- Ничего, выпьет сейчас, разговорится, -- Грызов кружку с бражкой поднял. -- Чтобы к весне ни одного фашиста на нашей земле не было!

-- А мы все живы, -- согласился Семеновский.

-- Будем. Войне вот, вот конец.

Слышал это уже Николай: в сорок первом, в сорок втором, в сорок третьем. А война все идет. Третий год! Все забрала, все уничтожила.

Как жить после будут?


Лена Новый год с группой в тылу врага встречала, на снегу лежала и охранение лагеря в бинокль рассматривала, но видела и продрогших, изможденных людей, загнанных за колючку, как собак. Большинство старики, дети совсем. По данным разведки, жители пяти близлежайших к фронту сел.

-- Звереют фашисты совсем, -- протянул Шато.

-- С этим потом, -- отрезала. -- На тебе вышка слева.

-- Ой, да вышка, не смешите меня. Видно же, что впопыхах лагерь организовали. В два ножа постовых убрать и взвод охраны положить - люди свободны.

-- Маликов, Коробков - на вас колючка.

-- Есть, -- поползли по снегу, осторожно к заграждению приближаясь.

-- Давай Шато, -- бросила Сержанту. -- Рекунов, твоя вышка справа. Сверились.

-- Четыре ноль одна.

-- Начали в четыре ноль десять.

-- Понял.

Лена двинулась ползком с остальными ближе к единственному дому, стоящему за колючкой, окружили его. Там немцы грелись, дым вылил из трубы. Человек пять, укутанных в шали фашистов, в валенках, притоптывали у избы, переговаривались.

Мороз, холодно солдатам. А каково детям, которые уже несколько дней здесь и не пищи ни тепла не видят?

Ровно в четыре десять с "вышек" упали постовые, а Лена кинула гранату в избу. Полыхнуло замечательно. Будет людям костерок, чтобы погреться.


Обычный бой, обычная операция.

В четыре двадцать пошла пехота и уже ближе к пяти была за лагерем. Население эвакуировали: машины подошли, подводы. Лена смотрела на обмороженных, полуживых людей и впервые хотела закурить. А еще выпить литр спирта.

Многих так и не подняли со снега - ледышки. И среди них - малыши. Лежали скрюченные на морозе тельца и душу выворачивали. Какой-то солдат плакал не стесняясь. Остальные скорбно смотрели на усеянное трупами поле.

Жутко, когда после боя трупы солдат валяются, но когда дети, старики, порой парами смерзшиеся, в попытке хоть, как-то согреть ребенка - это вовсе невыносимо.

Санина отвернулась и вдруг не сдержалась, дала очередь в небо, истошно закричав. И рухнула на колени. Голову обнесло, ноги сами подогнулись - темно перед глазами.

Нашатырь в чувство привел - Мария позаботилась.

-- Держись, -- прошептала хрипло. Лена лицо снегом умыла, дурман из головы выгоняя и кивнула: до победы хоть как продержусь. Пока хоть один фашист жив, жить будет всем назло. Есть зачем.

Уверена была, а в январе уже точно не знала.

На задание пришли, людей выводить, а они все в овраге, один на другом лежат - застреленные. Старик седой, молодка, пацаненок рукой в подол ей вцепился. Волосы ветер треплет, а сам ребенок застыл уже. Грудничок, бабка, мальчишка лет двенадцати, девочка его же возраста - кому они мешали?

-- Сколько же это будет? -- ворот гимнастерки рванула. Душно стало и, сил нет.

Валера подхватил.


Злая зима выдалась, жестокая. Тех ужасов, каких за нее навидалась, за все два с половиной года войны не видела. А дальше хуже только было.

И вроде радуйся - Ленинград освобожден. Снята блокада. Украину очищают. Белоруссию, а душу как выжгли - столько бед вокруг, что не до радости.

Куда не посмотри - опустевшие села, овраги с убитыми, разрушенные города.

Нищета и разруха


Весна садами цвела. Теперь Санин со своими бойцами относился ко второму Белорусскому фронту. С января по май из боев не выходили и шли, шли вперед. Взяли Могилев, окружив значительную группировку фрицев, шли дальше - на Барановичи.

Знакомые места, по ним Николай в сорок первом с Леночкой и Санькой бежал, только нет ребят, и места не узнать.

Солдаты освобождали населенные пункты, они значились на карте, но на деле их не было. Николай шел с батальоном и смотрел на обугленные печи - все, что осталось от деревни. А в конце - женщина, как привидение стоит.

-- Пришли? -- прошептала. -- Поздно.

И упала, умерла.

У солдат лица мрачные, понять мужчины ничего не могут. За деревней сад видно был - головешки по ветру летят.

-- Яблони-то за что жечь? -- просипел пожилой солдат.

Молчали все. Скорбное место, тяжело здесь.

Деревню прошли и застыли все - у пригорка человек тридцать - молодые и старые. Совсем молодые и совсем старые. Застрелены.

Бойцы лицами почернели - детей-то за что?


И куда не придешь - как вымело всех.

Кто мог предположить, что таким возвращение домой будет? Что вместо дома - головешки ждут, а семья или от голода умерла, или угнана, или расстреляна, или повешена.

Пили с горя по-черному, да не глушило хмельное.

Колючка концлагерей, люди - скелеты, виселицы - все это изо дня в день. Один из солдат в родную деревню пришел, увидел только печку, узнал, что нет семьи, еще в сорок втором сожгли вместе с деревней и, с ума сошел.

Николай все ждал, Сашку встретит. Крепко здесь партизаны работали, целые районы свободными от фашистов держали и при наступлении было много меньше боев, а значит потерь. С одним отрядом соединились и Санин все выспрашивал, слышали может - Дрозд, лейтенант Дроздов! Нет, не слышали, не видели.

К лету у Пинска встали, затишье наступило.

Санин смотрел на до боли знакомые места и своим глазам не верил, что вернулся. Через три года вернулся!

-- Что все высматриваешь, Коль? -- спросил Грызов, видя, как подполковник внимательно всматривается вдаль, в густые леса, виднеющиеся за линией окопов. Стоит не чураясь, не боясь на пулю снайпера напороться. Маяком просто стоят.

-- В сорок первом мы здесь выходили. Сколько нас было? "Тетя Клава", Санька, Леночка, я. Голушко, Летунов, Перемыст... Там, справа накрыло. Заимка и дед странный, лесник. Матвей.

Закурил и решился.

-- Схожу.

-- Сдурел?

-- Миша?!

Белозерцев высунулся из блиндажа.

-- Прикроешь. Через час буду.

И двинулся, автомат на плече поправив.

-- Маш, иди-ка с ним. Видишь, страха не мает, -- посоветовал Грызов.

-- Понял, -- семечку в рот закинул, автомат взял и за командиром.

Час не меньше плутали, вышли на деревню. Николай в дом зашел, водицы испил, помня, как в сорок первом гнали его со двора за просьбу воды дать. Только не та деревня, и не мужчина - хозяйка встретила.

Оттер губы, спросил:

-- Тут заимка у вас недалеко есть. Лесник угрюмый еще такой. Дед Матвей. Как пройти, не подскажите?

Женщина улыбку потеряла, кончик платка к губам поднесла:

-- Так нет его. Прошлым годом фашист попалил. Партизан окружили, а его как пособника на ели и вздернули.

"Проведал, значит", -- склонил голову Николай. А как "здравствуй, отец!" сказать хотелось. Ни деда, ни Дрозда, ни Леночки, ни ребят. Голушко без ноги и он да Фенечкин может, где еще живой. Все. Выжег сорок первый, остальные три года, кто выжил, смерти отдали.

Развернулся и, кивнув за угощение водой, пошел понуро обратно.


А Лена с другой стороны деревни с Маликовым и Шато шла, дом Гани Звинько искала. Шла и глазам не верила - была она тут! Осень сорок первого - была! А вот и дом!

Ах, ты!...

Оперлась руками на жерди ограды - вот так, так.

-- Чего, лейтенант? -- зыркнул на нее Шато.

-- Дом знакомый.

-- Ну и?

-- Кажется, знаю я эту Ганю Звинько, что полицаев привечала.

Вот ведь! Что делать? Приказ ясен, а не выполнишь. Как она должна женщину от детей забирать? Трахалась с фашистами? Сука. Но детям ее плевать, чем мать занималась и каким хлебом кормила.

-- Не могу, -- призналась Шато. -- Спасла она меня в сорок первом.

Мужчина бровь выгнул, с Валерой переглянулся. Постояли, руки с автоматов свесив:

-- Может, и нет ее? С фрицами улепетнула? -- кинул свежую мысль Маликов. В калитку прошел, а Лена в сторону поля повернулась - там ее немцы гоняли... три года назад...

И обнесло голову, чуть не упала, благо за жердь зацепилась. Волосами тряхнула - вот и свиделись места знакомые. А как шатало тогда, так и сейчас шатает.

Странное дело и ощущения странные - то ли во времени назад вернулась, то ли в пространстве, и словно себя той коснулась. И рассыпалась как труха. Нет той Лены, где-то в это время, где-то здесь и погибла, а та, что вернулась - фантом.

Постояла, в себя приходя и, решительно к дому направилась, толкнула знакомую дверь.

Ганя у стола стояла, дети к ней жались и все четверо со страхом на сидящего за столом Маликова смотрели.

-- Здравствуй, -- сухо бросила ей Лена.

Женщина уставилась, но видно - не узнает.

-- Девушка к тебе с автоматом в сорок первом завалилась, Олеся Яцик.

У Гани лицо вытянулось:

-- Откуда пани знаемо?

-- Ты по-русски отлично говоришь, без придури. Детей отпусти, пусть уйдут. Поговорим. Садись, -- кивнула на лавку и рядом с Маликовым села.

Женщина детей за занавеску затолкала, дичась, пугливо на край лавки присела, взгляд в стол.

-- Ну, святая невинность, -- скривился Валера, недобро оглядев ее. -- Фрицев привечала? Постельку им стелила?

-- Чего? А детей кормить кто б стал?! Вы что ли? Сбегли! -- дернулась и опять в сторону смотрит. -- Ну и расстреливайте!... Да!... Жила. И с полицаем жила. А он деревню не спалил за то.

-- Эк прикрылась.

Лена глаза потерла: как в этом разбираться?

-- Партизан сдавала?

-- Никого я не сдавала!... Голодно было, а и сейчас не сыто. А дети кушать хотят.

-- Не жалоби, дура!

-- А ты и не ори, вон чин повыше тебя, сержанта, сидит и не кричит.

-- Ганя, где сейчас твой любовник и его дружки? -- тихо спросила Лена. Женщина притихла, передник теребить начала.

-- Откуда знать-то мне?

-- Не приходит?

-- Ну... заглядывал, скрывать не стану.

-- Хлеб ему печешь?

-- Да где б муки взять! -- руками всплеснула и опять стихла.

-- Когда еще придет?

-- Не говорил.

-- Ты знаешь, скольких он расстрелял и повесил?

-- А мне... детей кормить надо было.

-- Не стыдно детьми прикрываться?

-- А у тебя свои-то есть?!...

-- Короче. У тебя ребята мои останутся. И моли Бога, чтобы упырь твой появился и мы его взяли, -- поднялась Лена - брезгливость обуяла. Маликову бросила. -- Останетесь с Шато. Не светитесь. Через час буду.

И вышла из комнаты. У подсобки остановилась - вспомнилось, как сидела в ней полоумная. И то ли почуяла, что-то, то ли посмотреть захотелось, изменилось ли что внутри - толкнула осторожно дверь.

Миг как вспышка и в нем лицо мужское, форма полицая - отпрянула. Выстрелы грянули.

Лена к стене прижалась, к губам палец приложила для вылетевших бойцов: тихо. А вторая рука нож вытащила. По направлению выстрелов нетрудно определить, где примерно встал стрелок. Приметилась и кинула клинок в проем, как себе за спину. Хрип и грохот - рухнул, сметая ведра, горшки, чугунки. Вот теперь оружие нужно - мог полицай не один оказаться.

"Шато, проверь дом, Валера - вокруг дома", -- показала жестом. Мужчины разошлись, девушка осторожно в подсобку заглянула - один. Лежал, раскинув руки, нож во лбу торчал.

Вытащила, о потрепанную форму вытерла. Только на порог ступила - еще один полицай: крепкий, взгляд острый. Девочку к себе прижимает и нож у горла держит. По стенке гад, чтобы в спину не шмальнули, идет. У ребенка глаза с блюдца, из проема комнаты Ганя выглядывает, рот зажимая, тихо воя.

-- Стой, порежу, -- предупредил Лену. -- Автомат опусти.

Девушка оценила - вскроет горло ребенку - не вопрос, и громко, чтобы Валера на улице услышал, сказала:

-- Ладно! Я убираю оружие, ты отпускаешь ребенка! Иди, тебя не задержат, -- медленно, осторожно автомат в сторону убирать начала. Поставила на пол возле себя и процедила, прямо в глаза ему глядя. -- Поранишь ребенка, я тебя лично на куски порежу, понял?

Мужчина бочком, бочком, глаз с лейтенанта не спуская к порогу прошел, лицом повернулся, чтобы видеть хорошо:

-- Главное, не дергайся, -- сказал почти спокойно.

Лена кивнула.

И тут Валера ему в затылок нож метнул.

Глаза мужчины огромными сделались, клинок из руки выпал и рухнул полицай на крыльцо. Лена девочку отдернула с порога в комнату, сама ринулась - а там Шато и рана снизу вверх, в грудь. Секунду может и жил. Лена осела над ним на колени, молчала и смотрела на товарища, словно надеялась еще - встанет он.

-- Глупо как, -- поморщился Валера, увидев, что сержант мертв.

Девушка посмотрела на него и очнулась. Встала, автомат свой у него забрала и Гане махнула - выходи. Та головой замотала. Валера не думая на гашетку нажал. Три пули в грудь и сползла женщина на пол.

Санина глянула на него и слова не сказала - вышла на крыльцо. Тошно сделалось. Хотелось рвануть сломя голову по тому полю, что в конце улице и бежать, бежать... только от себя или к себе?

Валера рядом встал, убрал автомат за плечо и закурил. Лицо каменное, взглядом убивать можно.

-- Я с Шато два года... Суки! -- сплюнул в сторону.

Лена помолчала, сказала:

-- Документы забери, похорони. Детей пристрой. Я ушла, -- и пошла медленно по улице. Не о чем жалеть - сделано.

Подлая штука война.

Когда же она кончится?!

Когда?!!! -- закричала уже в лесу и сползла у липы, смолкла: хоть кричи, хоть не кричи - бесполезно. Ничего не изменишь.


## Глава 43


Вечером Шато поминали. Лена крепким чаем, ребята водкой. Дым в избе стоял, хоть топор вешай.

-- Совесть имейте, -- возмутилась Дина. -- На улицу выметайтесь!

-- Не ворчи сестренка, -- широко улыбнулся ей Семенцов. -- Ушли.

Мария еще водки себе и ей налила, на Валеру уставилась, потом на лейтенанта:

-- Двадцать третье июня сегодня. Деток моих помяните, -- сказала глухо.

Маликов глянул на нее, зеленым сделался и вылетел из комнаты.

У Лены глаза остекленели. Сидела, кружку горячую от кипятка сжимала и не чувствовала, что жжет.

-- А мой муж, двенадцатого. Прошлого года. Погиб. Сестра - осенью сорок первого. Брат - в феврале сорок второго. Друг - не знаю где. Отцу - не нужна. И себе - не нужна. И детей не будет. Погибли они вместе с Колей. А в августе мне девятнадцать будет, -- кому говорила? Монотонно, тихо.

Марина вздохнула, залпом водку выпила. За папироской потянулась - Дина промолчала.

-- А у меня будут дети, -- сказала ожесточенно. -- Война закончится, окручу мужичка покрепче, нарожаю детей, ради них жить буду и дерьмо это забуду.

-- Получится? -- посмотрела на нее девушка.

-- Заставлю. Не буду помнить, ничего не буду помнить, -- заявила, как резолюцию поставила.

-- Не сможешь, -- тихо сказала Дина.

-- Смогу! -- по столу шарахнула и сникла, глаза ладонью закрыла. Плечи дернулись. Минута - вылетела из избы.

-- Тоска, -- протянула девушка. Санина шею потерла: кто поспорит?

-- Ты молодая...

-- А ты? -- сверкнула глазами. -- Младше меня. Уже замужем была. А у меня только жених был, Сева Вайсман, пианист. В консерватории учился. Пожениться планировали... Ты долго своего мужа знала? -- спросила тише, спокойнее.

Лена кивнула, рассматривая чефир в кружке:

-- Десять дней.

-- Серьезно? Как так? -- не поверила.

-- С девятнадцатого по двадцать девятое июня. Сорок первого. А потом три месяца в сорок третьем. Все.

Дина голову опустила:

-- Мы два года встречались. Поцеловались два раза. Тоже - все.

Валера зашел, сел напротив девушек:

-- С Марией что?

-- Своих вспомнила. Тошно, -- ответила Лена.

-- Не о том думать надо - о будущем. Конец скоро войне, считай на границе уже. Дальше Польша и Германия.

-- Потому и тошно, что ясно - войне конец. Она дожила, мы, а близкие?

-- Ничего, сейчас союзники долбят у океана немцев, потом мы подойдем. Не будет и у немцев близких -- око за око.

-- Пойдем в Германию? -- поинтересовалась Дина.

-- Однозначно. До самого Берлина. И кол осиновый прямо в глотку гребанного рейха! Лично выточу.

Лена кивнула, не глядя на него:

-- Донеси.

-- Ну, что ты кислая, товарищ старший лейтенант? -- поморщился.

-- Барыню сплясать?

-- Нет, о будущем думать. Как вернешься, встретит тебя голубоглазый красавец, майор минимум...

И осекся, с взглядом Лены встретившись.

-- Ну, кто-нибудь встретит.

-- Трое с носилками один с колуном, -- протянула Дина. Ее точно некому встречать. Вся семья из пяти человек на Пискаревское кладбище уехала. В блокаду.

-- Ладно, не встретят, сами встретите, -- вздохнул. -- Может судьба ваша под боком - на левом фланге, во, полк стоит. Почему бы на танцы не сходить. Офицеры вроде веселые.

-- Танцы у них?

-- А как же - наградные пришли. Гулять будет пехота.

Лена кивнула:

-- Удачи. Разошлись - я отдыхать. Подъем в три, в четыре выходим.

-- Куда нас?

-- За линию, как обычно. Наступление завтра.

-- Значит опять на горячее дело?

-- Значит.

И ушла за занавеску. Валера только зубами скрипнул, глядя, как они качнулись. Взгляд хмурый стал. Дина проследила и улыбку спрятала:

-- Ты никак неровно дышишь в сторону нашего командира, Валерочка?

-- Чтоб ты понимала, пигалица, -- покосился на нее и вышел.


-- Еще один орден, -- протянул Николай, разглядывая орден Великой Отечественной первой степени. -- Обвешаюсь скоро ими, как елка в Новый год бусами, звенеть буду.

-- Наград много не бывает, -- глубокомысленно заметил Федор и гордо грудь выпятил - медаль "за Отвагу" дополняла "иконостас". Только вот гордость горчинкой отдавала и бравадой - взгляд у Грызова пустой был, мертвый - ни грамма радости в нем.

-- Николай Иванович, может, девушек пригласим? -- качнулся к подполковнику ординарец. Взгляд просительный - тоска ему только с мужчинами. Молодой - зажечь хочется, и на войну ровно.

-- Света у своего генерала, Клава на связи. Кого еще приглашать собрался?

-- Так смершевцы рядом стоят, я видел одну их - девочка- веснушка, рыженькая и тоненькая как березка.

-- Ого! -- хохотнул Грызов. -- Ну, ты Миш, нашел на кого глаз положить. Парни из СМЕРШа тебе голову на раз за баловство отвинтят.

-- И правы будут, -- покивал Семеновский. -- Чужих девок не замай. Понял?

-- Да понял, -- расстроился. -- Так завтра уедут уже.

-- Хорошо. Нам печали меньше.

Связист заглянул:

-- Товарищ подполковник, в штаб армии вас.

Коля поднялся:

-- Вот и посидели. Зови девушек Миша. А я поехал.


Двадцать третьего июня началась операция "Багратион". Двадцать четвертого в операцию вступил 1-й Белорусский фронт и нанес удары в районе Бобруйска. Большая группировка фашистов была взята в плен. К исходу шестого дня от начала боев, войска вышли к Березине. Солдаты пришли на те рубежи, с которых отступали в июне сорок первого...


Бойцы вкапывали пограничный столб, а Николай стоял на пригорке и смотрел на ту сторону границы и на извилистую дорогу, по которой пылили пленные. Теперь уже - немцы.

Странное ощущение возвращения на круги своя, только вот он другой, люди уже другие, и тех, кто был дорог - нет рядом, чтобы разделись его чувства, чтобы понять, каково это вернуться в точку отсчета.

Он точно знал, что левее, за лесом и выше, так и стоит разбитое еще в сорок первом железнодорожное полотно, личный рубеж Санина, личная точка отсчета. Уходил отсюда младшим лейтенантом, полным надежд и мечтаний мальчишкой, а вернулся подполковником, травленным как волк, без всяких иллюзий и с одним единственным желанием - дойти до конца, до самого Берлина и лично написать на рейхстаге: навеки сдохните, суки!!

Он уже не мальчишка, изувечен лицом и душой, шрамами войны, виски седые и взгляд старика. Не у него одного. У всех, кто отсюда до Москвы шел и обратно. Да единицы таких.

Его не радовала головокружительная карьера - слишком большой ценой ему погоны достались. И тогда, в сорок первом, он думал, что ему это нужно. А сейчас точно знал - наелся войной до одури. Не хочет, не может дальше. Но ничего больше не умеет, только воевать. Отлично воевать.

Тогда, в сорок первом, он не мыслил себя иначе, чем командиром, иначе, чем служить Родине себя не представлял, а сейчас готов был сложить погоны, снова пройти все круги ада, только бы рядом была Леночка.

Жуткое это ощущение - уходить втроем, возвращаться одному и точно знать - один из троих уже никогда не вернется, не засмеется, не улыбнется на плоскую шутку Сашки, не насупит брови, пытаясь выглядеть серьезной и взрослой. Леночка так останется навсегда на войне - не взрослым, ни ребенком, не дожившей, не долюбившей, не сбереженной...

А сколько таких Леночек больше никогда не подбегут к любимым, не встретят жениха, брата, отца у крыльца, подъезда или ворот родного дома?

Сколько женихов не придет к невестам, сколько вдовцов и вдов так и будут жить прошлым и оплакивать тех, кого уже не вернуть?

Интересно, Пелагея все же уберегла своего Жихара? Жив ли он, она?

О ком не подумай - либо погибли, либо неизвестно, что с ними.

Санин закурил, морщась от воспоминаний и мыслей.

Мишка яблоко ему протянул - жевался как обычно, и пожал плечами в ответ на суровый взгляд командира.

-- Товарищ подполковник, как? -- спросил его лейтенант из новеньких. Опять новенькие!

Санин оценил вкопанный столб и кивнул:

-- Молодцы.

Развернулся и пошагал вверх по холму, ступал осторожно, зная, что идет фактически по крови и костям братьев -славян, простых солдат, что устлали его страну от этой границы до Москвы.

Здесь кровь Лапалыса, застреленного вместе с фельдшерицей в деревне, кровь сошедшего с ума и утонувшего Вербицкого, кровь деда Матвея и рядового Буслаева, Лениной подружки, Нади Вильман и сотни детей, женщин и стариков, что попали ранним утром двадцать второго июня под налет фашистских асов. Кровь Густолапова и Стрельникова. Он помнил их, помнил лицо каждого и очень боялся, что когда-нибудь забудет и тем предаст товарищей. Он жив и должен жить за них.

И помнить тоже за них и для них.

Вы не погибли.


Ребята спали, кто опираясь щекой на ствол автомата, кто прислонившись спиной к борту. Лене и Марине уступили места и женщины вытянулись в кузове, Санина пилоткой лицо накрыла, чтобы не пекло. Пять дней без сна по тылам фашистов вымотали всю группу. Только Дине все было не почем.

Она сидела, свесившись немного с борта и, придерживая пилотку, щурилась на солнышко, кокетливо поглядывала на солдат. Было удивительно хорошо - Родина свободна! Она жива! Впереди вся жизнь!

Ее лучащееся задорной улыбкой лицо, в обрамлении рыжих волос, казалось пятном света и привлекло внимание Николая. Он остановился, пропуская полуторку, идущую в тыл и невольно улыбнулся на смех девушки. Она помахала ему рукой, и он отдал под козырек: живи, девочка. Ты сама весна, само счастье!

Дина засмеялась так заливисто, что невольно разбудила лейтенанта.

-- Что там? -- приподняла пилотку Лена, глянула на сержанта.

-- Ничего, -- повела та кокетливо плечами.

-- А чего светишься?

-- Просто.

И вдруг широко развела руками и закричала в небо:

-- Счастье!!

Марина невольно фыркнула, Валера чуть из кузова не вывалился, подпрыгнув от неожиданности. Дух перевел:

-- Фу, ты, думал "рама".

-- Граница!! -- обняла его за шею Дина. -- Наша Родина свободна!! Впереди вся жизнь!! Ааа!!!

Лена невольно улыбнулась и накрыла лицо пилоткой. Счастье будет более полным, если выспаться.

-- Поспать дай, оглашенная, -- проворчала Марина.

-- Вам все спать! Мы на границе, понимаешь ты, соня?! Мы на нашей границе!! Только что столб пограничный вкопали!

-- Счастье, -- кивнула женщина, переворачиваясь на бок и лучше устраиваясь. -- Теперь дай поспать и оно будет полным!

Лена сдвинула пилотку на лоб и уставилась в небо. Оно было чистым и прозрачным. И пахло в воздухе не гарью и порохом, пахло травами, лесом, ягодой.

Спать совсем расхотелось.

Ей показалось, что машина прямиком привезет ее домой, на ту дачу, где ее ждет Наденька с утреннего купанья на речке, и они вместе пойдут собирать ягоды. Сегодня пойдут. А что было вчера, год назад, два - сон. И неправда, что Надю убили - войны не было. Не правда, что Игорь стрелял в мирное население - он вообще не отлучался - сидел на веранде за круглым столом, застеленным вышитой белой скатертью, пил чай из пузатой белой кружки и читал "Правду".

И Николай жив, просто они с Леной еще не встретились.

Ведь она не попала в Брест, потому что никуда не поехала. И на войне никогда не была, потому что ее не было. И жив Дрозд, жив Антон Перемыст, живы Костя Звирулько и Тагир.

Вон они, вон у дороги! А с ними Летунов, Васечкин, Вильман. Надя все в том же платье с маками и все так же смеется, кокетничает с лейтенантом...

Лена не поняла, что встала в полный рост и смотрит на пустую обочину, улыбаясь светло и радостно. Не видела, как Маликов, Семенцов и вскочившая Марина выставили руки, готовые поймать ее, если машину сильно качнет, и она упадет. Не видела, как посерело лицо Дины, потеряв улыбку, и как смотрела она на лейтенанта, готовая расплакаться от жалости.

Лена видела лишь убитых, которые казались ей живыми. Ей очень хотелось в это верить.

-- Вы живы, ребята, живы, -- шептала, глядя на траву, ели, осинки у дороги.

Машину качнуло на повороте и Лена оказалась в объятьях Маликова. Очнулась тут же, потеряв улыбку, и пересела на место.

-- Нормально все? -- побеспокоилась Марина, пытливо заглядывая в глаза.

-- Да, -- сцепила зубы девушка, чтобы не расплакаться от разочарования.

Война - не сон. Война так и останется в ней и каждый день, час будет напоминать о себе.

Лена надвинула пилотку на глаза, скрывая невольно выступившие слезы. Ей было очень обидно, что в этот замечательный день, когда ее Родина, наконец, свободна от фашистов, те, кто шел к победе вместе с ней, не дожили до этого момента и никогда не узнают вернулись ли войска Красной армии на свои рубежи, освободили ли страну от немецкой нечисти.

Дина села рядом с женщинами, как ни в чем не бывало - привыкла уже к странностям лейтенанта, впрочем, этих "странностей" у каждого в группе хватало. Другое ее заботило.

-- А подполковник молодой такой. Щека вся в шрамах, виски седые, а глаза молодые и нежные, нежные... -- и вздохнула. -- И улыбка красивая. Сам статный, крепкий. Дети от такого пригожие будут. Ох, девочкииии!

-- Жениха себе нашла? -- приобняла ее Марина, прическу поправила. -- Эх, девочки, мальчики, сейчас бы платье из шелка, туфли на каблучке, самые настоящие, черные, лаковые и я бы вам такой вальс станцевала!

-- Станцуешь еще, -- покосилась на нее Лена.

-- А платья и туфли мы вам достанем, девочки, -- заверили бойцы, улыбаясь во всю зубную наличность до трогательности ласково.

-- Эх, дорогие наши сестренки, все будет: и шелк, и бархат, и лаковые туфельки, и нелаковые, -- мечтательно протянул Маликов, отчего-то поглядывая на Лену. -- И женихи будут. Вот закончим с Гитлером и выдадим вас замуж прямо в Берлине.

Марина и Лена переглянулись, обе брови выгнули: это к чему сержант сейчас?

И засмеялись. А Дина вздохнула:

-- Хорошо бы. Ребенка хочу. Чтобы глазки, как у моей мамы, а нос, как у моего папы.

-- Глазки, носики - не знаю, но что в маму ребятенок боевым будет, это точно, -- подмигнул ей Маликов, и опять на Лену покосился. -- А вы, товарищ лейтенант?

-- Старший, -- выставила палец.

-- О, конечно! -- хохотнул, ладонь к груди прижав. -- Так что товарищ старший лейтенант хочет, о чем мечтает?

Лена с задумчивой улыбкой смотрела на него, а видела Николая, что улыбался ей столь же нежно и немного, самую малость, насмешливо.

-- Чтобы Николай жив был и очень, очень счастлив. Пусть не со мной, пусть никогда не встретимся, но чтобы обязательно жив и обязательно счастлив.

Маликов улыбаться перестал. Марина помахала перед лицом Лены ладонью и та уставилась непонимающе на женщину:

-- Что?

-- Ничего, -- плечами пожала. -- Для себя что хочешь?

-- Для себя и хочу.

-- Нет, лично для себя.

-- Лично для себя.

-- А что после войны делать планируешь?

Санина плечами пожала:

-- Как-то не думала, -- обняла колени руками, голову на них положила и задумалась:

-- Учиться пойду. Я ведь даже школу не закончила.

-- На кого учиться пойдешь?

Девушка улыбнулась лукаво:

-- На врача.

-- По моим стопам, значит? -- рассмеялась Марина.

-- Если получится.

-- Легко. У тебя. Дина, а ты?

-- Закончу авиационный институт, буду работать, выйду замуж и рожу кучу детей.

-- Жму руку - мой план минимум. Валер, а ты?

Мужчина подумал и уверенно заявил:

-- Строителем буду. Очень нам сейчас эта профессия нужна.

-- А я учителем, -- бросил Рекунов, поглядывая на лесной массив, в прохладу елей.

-- А я на трактор вернусь, буду пахать и сеять - вас кормить, -- улыбнулся Коробков.

-- Идиллия, -- протянула Лена, любуясь лицами товарищей. -- Только останьтесь все живы, пожалуйста.

Все притихли, улыбки сами погасли.

-- Размечтались тут о кренделях небесных, -- проворчал Семенцов, утерся пилоткой - жарко. -- Права лейтенант, сначала до Победы дожить надо, потом мечтать.

-- Мечтать всегда надо, -- вытянулась Марина, накрыла лицо пилоткой. -- Без мечты человек - труха.

-- Тем более война вот, вот кончится, -- заметил Рекунов.

-- Ой, -- отмахнулся Семенцов. -- Слышал уже. Четвертый год - жу, жу, жу, а в итоге кролик с балалайкой. Мираж, блин!

-- Вот посмотришь - месяца два и конец Гитлеру. Хана!

-- Ты эти два месяца проживи, "Емеля"!

-- А это не имеет значения, главное Победа будет и пусть не мне, но дети наши этих поганых свастик не увидят иначе, чем на картинке. И будут только в учебниках в школе изучать - да, была война, Великая, жуткая, и гибли люди, как косой косило, но все же выстояли и победили. И гордиться будут, что в такой стране живут, что мы, мы чуму эту коричневую да под дых! Вот как будет! И не забудут никогда, что было. Но будут сытно жить, спокойно спать, и небо над головами будет вот такое, как сейчас - голубое, голубое! И солнце яркое-яркое, и мама рядом, и папа обязательно. А еще бабушки, дедушки - чтобы как положено. А слезы - только, если царапина или игрушку отобрали. И счастливы до безумия, просто потому что мир!

Маликов улыбался, слушая друга и, смотрел в небо:

-- Пусть так и будет, а?...


## Глава 44


Конец войне - уверены были все. Сейчас по-настоящему - финиш.

Восторг, счастье, огромное как небо над головой, переполняло всех. Оно пьянило, кружило, оно осязалось даже в воздухе. Оно срывало разум "молодых", заставляя их быть еще более бесшабашными, и отрезвляло "старых" битых уже четвертый год. Умирать не хотелось, но если молодые не понимали, как это можно погибнуть фактически после победы, да малой - возвращение прежних границ родной стране, изгнание фашистов с просторов Родины, но все же победы, то "старики" прекрасно осознавали, что смерти все равно на любые достижения. У нее они свои, и планы тоже свои. Бойцам очень не хотелось, чтобы исполнились планы смерти, а не их - на жизнь.

Кто-то решал "оторваться" за все годы, что прошли в окопах, кто стал максимально осторожен, даже трусоват, кто-то вовсе остервенел, понимая, что за спиной только разруха и пустота, а будущее после войны туманное, как раннее утро в Будапеште.

И все же всем хотелось жить и жили так, словно только сейчас проснулись и поняли, что потеряли фактически полжизни.

Лена пила чай с Мариной и поглядывала в окно на удивительный пейзаж осени в Польской деревушке.

-- Кто бы мне сказал, что я буду когда-нибудь в Польше.

-- И в Германии будешь, -- заверила Лена. -- Кстати, где Дина? Четвертые сутки на постое, четыре ночи ее нет на месте.

Люсинец загадочно улыбнулась:

-- С ординарцем из соседей крутит.

-- Бог с ней, лишь бы на задание не кинули до того, как явится.

И как накаркала - в хату вошел лейтенант и, взяв под козырек, кивнул Лене на выход:

-- Вас ждут, товарищ старший лейтенант.

-- Иду, -- заверила. Встала, гимнастерку поправила. -- Марина, Шаулина явиться, передай от меня... -- кулак показала и вышла.

Во дворе Банга расхаживался, курил. Заулыбался, увидев племянницу и, рукой махнул на ее официальное приветствие:

-- Пойдем, прогуляемся.

Они двинулись по улочке к дороге, за ними медленно ехала машина генерала:

-- Два дела у меня к тебе. Первое, -- раскрыл руку и на пальце повисли ключи. Он вложил их Лене в ладонь. -- Набережная сорок, двадцать пять, комната три. Москва.

-- Нас направляют в Москву? -- удивилась и насторожилась девушка.

-- Нет, Лена, это ключи от твоей комнаты, в которой ты будешь жить после войны. По случаю досталось, сам только из столицы. Решил не тянуть, сразу отдать. До конца войны совсем чуть-чуть осталось, пора мне не только как твоему начальнику, но и как родственнику о тебе подумать.

-- У меня есть квартира.

Артур отвернулся, сложил руки замком за спиной:

-- Нет, Лена.

-- Есть!

-- Нет, -- уставился. -- Неприятная тема. Но хорошо: официально вся семья Скрябиных погибла.

-- Но я жива.

-- Ты? А кто ты? Ты Санина. А Скрябина уехала в Брест еще до войны и все. Короче, в вашей квартире уже живут люди. Один чин, комиссованный по ранению. Живет вместе с семьей. Выселять? Будешь долго и нудно доказывать, что ты это ты.

-- Но я - это я. Как можно отбирать мое? Кто может жить в нашей квартире? Каким образом? -- девушка категорически не понимала, как могло такое случиться. Значит, она на фронте, а в тылу ее место жительства кто-то забрал? Это как? А если б дядя ее был токарем, а не генералом, пришла бы она с войны и поцеловала ручку от двери? И ночевала бы на вокзале? Жила в подворотне?

-- Очень простым образом, -- отчеканил Банга. -- Ты опытный боец, но, похоже, в премудростях обыденной гражданской жизни - ноль. Объяснить? Вы погибли, квартира пустует, ее отдали. Все. В общем, ключи я тебе отдал. Пока подвернулась возможность получить только комнату. Потом решим с квартирой. Этот вопрос я буду иметь ввиду.

-- Я ничего не понимаю, -- призналась. Губы поджала и ключи в карман убрала. -- Это черт знает что!

-- Это норма гражданской жизни. "Без бумажки ты букашка" - слышала такую поговорку? Запомни ее. Есть бумага - есть человек, нет бумаги - нет человека. Можешь возмущаться - ничего не изменишь, но неприятностей огрести можешь. Поэтому закрыли тему. Пока комната, там будет видно. Теперь второе. Через час выходите. Цель - концентрационный лагерь. Выходите все, плюс взвод лейтенанта Нахимова. Он на подходе. Задача: прибыть на точку в восемнадцать ноль - ноль, не позже, оценить обстановку и воспрепятствовать взрыву лагеря и уничтожению людей. Попросту, вам нужно будет отвлечь гитлеровцев, завязать бой. В девятнадцать пойдет пехота. Около двадцати ноль, ноль они, по нашим подсчетам, будут у вас.

-- Два часа? -- реально ли держать немцев два часа?

-- Понимаю, сложно. Будем надеяться, что пехота пойдет раньше.

"Главное - не позже".

-- Поняла, -- кивнула.

-- Давай и... постарайся выжить. Ключи от комнаты уже есть, -- улыбнулся. -- Выполните задачу, получишь погоны капитана.

-- Да мне, в общем-то, на звания ровно.

-- Не скажи, -- и деловито вскинул руку, сверяя часы. -- Машина будет через час, -- махнул водителю, подзывая, и когда его "эмка" подошла, вытащил карту. -- Это твоя. Вот лагерь, -- ткнул в одну из точек. А их было очень много.

-- Это все лагеря?

Мужчина внимательно посмотрел на нее:

-- Да, Лена. Причем, это неполные данные.

Санина была в шоке. От границы СССР с Польшей до самого океана все было усеяно красными точками лагерей: Треблинка, Освенцим, Маутхаузен, Дахау, Арисдорф, Саксенхаузен, Нордхаузен, Берген-Бельзен, Бухенвальд...

Лене даже душно стало. Какие еще преступления нацистов ей неизвестны?

-- Собирайся. Поднимай группу, -- тихо сказал Артур. -- В лагере начнется уничтожение, часть уже сжигают.

Девушка стала серой лицом, замкнулась. Память еще живо вырисовывала картины сожженных деревень, но это, оказывается, были "цветочки".

-- Уничтожение людей фашисты поставили на поток, -- сказал тихо, видя что Лена лицом поменялась. Понятно - ему, немало повидавшему, военному, мужчине тяжело, что говорить о хрупком существе, девушке?

-- Кто же произвел на свет этих выродков? -- спросила глухо.

-- Обычные матери. Будешь в Германии, обрати внимания - чистенькие, аккуратненькие фрау благообразного вида.

-- Ненавижу, -- процедила.

-- А с этим осторожно. Иди, лейтенант. Время.

-- Есть! -- отдала честь и двинулась к хате обратно. Банга сел в машину и двинулся дальше.


Дина прилетела в расположение буквально за пять минут до подхода машин. Лена рассовала запасные обоймы по карманам глядя, как девушка быстро натягивает защитный костюм:

-- Еще раз отлучишься без разрешения, взгрею, -- процедила.

-- Товарищ лейтенант, я же до ветру!

-- Тогда в госпиталь отправлю.

-- Чего это? -- испугалась.

-- Четверо суток из "до ветру" не вылезаешь, -- закинула автомат на плечо и, смягчилась, видя как лицо Дины вытянулось - девчонка совсем. -- Хорош хоть жених?

Девушка глянула на лейтенанта, поняла, что та сердиться лишь для проформы и заулыбалась, глазки заблестели:

-- Ой! Такой замечательный! Обходительный, веселый! Миша зовут! Ординарец у подполковника. Помните, летом я про него говорила?

-- Подполковника?

-- Ну! Мы ехали, а он шел!

-- Не помню.

-- Так Миша у него ординарцем!

-- Ура, -- кивнула Лена и вышла на улицу. Грузовик, переваливаясь бортами, уже тормозил на улице. Из кузова выпрыгнул младший лейтенант, взял под козырек, доложил. Пять минут на сверку карт, часов и группа загрузилась в машину. Заурчал двигатель, бойцов качнуло - тронулись в путь.

Дина опять за свое принялась:

-- Он мне замуж предложил. Сегодня!

-- И кем ты у нас будешь? -- с улыбкой спросила Марина.

-- Белозерцевой! -- расцвела глупышка. Маликов фыркнул, сдерживая смех - как она фамилию-то выдала, минимум "Суворов"! С гордостью!

Лена улыбку спрятала: дай-то Бог девочке. И нахмурилась, сообразив:

-- Белозерцев? Миша? Лейтенант?

-- Да.

-- Одиннадцатая армия?

-- Да, первый Белорусский фронт.

Санина во все глаза смотрела на нее: неужели тот Мишка? Надо же, какое совпадение.

-- А вы его знаете? -- видно по взгляду поняла девушка.

-- Рыжий оболтус. Высокий и болтливый баламут.

-- Да нет, -- отмахнулась, -- ничего он не болтливый и не баламут. Вернее разговорчивый только. Ему по должности необходимо. Начальник его мужчина немногословный, угрюмый даже...

Лена побелела, сложив сказанное сейчас с предыдущим: седые виски, шрам на щеке... Коля?...

-- Фамилия как? -- прохрипела, поддавшись к Шаулиной.

-- Белозерцев, -- наоборот, отпрянула та.

-- Подполковника!

-- Так... вроде как у вас... я не особо интересовалась...

Лена рухнула на колени - ей и намека на надежду хватило. Слабость одолела, сердце из груди выскакивало - обозналась тогда Мила, жив Николай!

Она знала, она говорила!

Марина и Валера придержали ее, а она смотрела в проем брезента на дорогу и готова была выпрыгнуть, рвануть к любимому, просто в глаза посмотреть, щеки дотронуться...

Коля? Коленька!!!

В чувство шлепок по щеке привел и запах нашатыря, въедливый, как дуст. Волосами тряхнула.

-- Легче? -- спросила хмурящаяся Марина. Лена улыбнулась ей неожиданно: Коля жив! Коленька жив!!!

Ничего, вот вернуться с задания и она прибежит, прилетит в часть, просто посмотреть на него, просто увидеть! Главное, жив!

Это такое счастье, что больше и выше, наверное, только Победа! Взятие Берлина и полный разгром гитлеровцев!

Так и ехала с блаженной улыбкой, никого и ничего не видя. Люсинец с Маликовым только переглянулись, взглядами договорившись приглядывать за командиром. Валера ребят взглядом обвел: те - кто еле заметно кивнул, кто веки прикрыл, давая понять - поняли, приняли.

Отношение к Саниной было трепетным, но не показным. И дело не в том, что отрезала сразу, заявив еще при знакомстве - я боец, а не женщина! В уважении, понятиях. После первого же задания стало ясно, что командир у них нормальный, хоть и баба, а потом девушки еще и в баню сходили.

Марина, как страшные шрамы на теле лейтенанта увидела - без досье все поняла. После долго курила и хмурилась, а Дина испуганно зыркала и все жалась к подруге. Шато и Валера пристали, пытаясь понять, что ж они там такое в бане увидели, и путем "подходцев" узнали. После Лену иначе чем "наш лейтенант" не называли. С пониманием относились к ее странностям.

Лена же не обращала внимания, она смотрела перед собой и чувствовала, как буквально поет душа, летит к Коленьке. Живой! Ее любимый - живой!

Что еще нужно для счастья?


На точку прибыли ровно в шесть, почти три часа ползком пробираясь меж немецкими кордонами. И вот он, лагерь, а что дальше? Полтора взвода против минимум батальона. Охрана серьезная, колючка в три ряда, бетон, голое поле с бараками гектаров в двести, не меньше.

Лейтенант покосился на нее - ничего себе задачка, да?

-- Вот что, -- оглядев в бинокль казармы, вышки и периметр, решила девушка. -- Зайдем с двух сторон, двумя группами. Ударим в один момент двумя, по десять человек, еще две группы встанут на наше место... если что.

-- Предлагаешь ввести в бой только половину бойцов? Не согласен.

-- Больше шансов дотянуть до прихода наших.

Мужчина усмехнулся:

-- Тебе годков сколько, лейтенант?

-- Сто.

-- Понял, -- и руку подал. -- Юрий Нахимов. Двадцать два года. Тольятти.

-- Это ты к чему?

-- К тому, что если погибну, знать хоть будешь, с кем тут заварушку устроила. Не факт, что наши подойдут, лейтенант, пойми это и будь готова, что задача не будет выполнена. Сил не хватит.

-- Там люди, лейтенант.

-- И у меня. Тридцать душ, и пожить еще хотят.

Лена помолчала, разглядывая его и, глухо бросила:

-- Санина Елена, Москва, девятнадцать лет. Что решим?

-- Предлагаю устроить бой с двух сторон, с этим с тобой согласен. Но десять бойцов - пять от тебя, пять моих, отправить рвать колючку. Плоскогубцы есть.

-- Там может быть ток.

-- Вот с электростанции и начнем, -- кивнул.

-- Идет. Твоя задача.

-- Не проблема. Отрубим.

Поставила старшим в пятерке Рекунова, Дину прикомандировала к пятерке, и, разделившись, двинулась с остальными в обход. Ровно в шесть двадцать завязали бой, подобравшись максимально близко к вышке и казарме. Только вот укрыться негде было.

-- На голом поле, как ослы! -- дал очередь Маликов, не отрываясь от девушки.

-- Патроны береги, только в цель!

-- Не ребенок, -- огрызнулся и рванул к бочкам у казармы.

Жарко было. Немцев немало и бежать они не собирались, овчарок еще пустили, на них пули тратить пришлось. Одного бойца загрызла собака - не успели ее снять. Выпрыгнула как черт из табакерки, сбоку, и сразу в горло вцепилась. Сняли тварь выстрелом, но парень уже все - мертв.

С той стороны периметра была слышна пальба - Нахимов прикурить фрицам давал.

Шесть сорок - трое уже убиты. Еще час двадцать держаться.

-- Мать! -- Семенцова пулей в шею срезало. Кровь фонтанчиком хлынула - рухнул.

-- Ааааааа!!! -- завыл, давая мелкими очередями из-за угла казармы солдат из взвода Нахимова.

За проволокой буза назревала - люди в полосатых, как матрасы пижамах метались, крик стоял, лай, выстрелы.

-- Они их там давят!

-- К воротам!! -- крикнула Лена.

-- Ахтунг, ахтунг! -- выплюнуло радио, подвешенное на бетонном столбе и, заглохло.

Треск очередей, чей-то вой - то ли собака, то ли человек взвыл.

Бегом к воротам, отстреливая на ходу фрицев, а с той стороны уже люди ломились, падали от пуль охраны, но все равно рвались. Всей толпой вдавливая передних в колючку, налегали на ворота.

Девятнадцать десять - ворота сломались, треснули под напором. Кто-то из лагерных уже разоружал охрану, брал в руки автоматы, помогал бойцам изнутри крошить охрану. А по вымощенной дорожке, стукая деревянными сабо по булыжникам, уже бежали доходяги кто, куда и, ложились под пулями. Паника.

-- Перебьют всех! -- крикнул солдатик.

А что они сделают? Как остановят обезумевших людей? Взывать к милосердию фашистов? Стоит посмотреть, на кого похожи заключенные и эта мысль отпадает сама - кости в полосатых хламидах, истрепанных, как они сами, бежали тяжело, надрывно. Даже сквозь стрекот автоматных очередей, взрывы гранат, крики и лай было слышно надсадное хрипение их легких.

-- Внимание!! Немецкие солдаты!! Предлагаем вам прекратить бессмысленное сопротивление!! Вы окружены!!! -- закричала во все горло. Толк один был, очередь над головой прошла, откинуло пулей пилотку.

-- Мать вашу!!! -- дала ответную по выскочившим фашистам. И рванула вперед, к воротам. -- За мной!!

Девятнадцать двадцать пять - бой шел уже у бараков. Справа она и семь оставшихся в живых, слева Нахимов со своими бойцами. Где-то в конце аллеи работали автоматы явно отделения Рекунова.

-- Держаться!!

У бараков больше шансов выстоять.

Рядом на земле растянулась испуганная женщина, худая, хоть анатомию по ней изучай.

Маликов ее за угол закинул:

-- Прижмись!!

-- Дети там, дети! -- запричитала заключенная и голову в плечи вжала - поверху пули стену барака прошили.

-- Где дети?! Где?! -- закричала Лена.

-- Медкорпус, -- махнула рукой в тут сторону, откуда как раз стреляли. Худо. Одно радует - вовремя узнали. Маликов как раз гранату бросить хотел.

-- Хорошая охрана в бараке!

-- Надо его брать пока детей не перебили!

-- С двух сторон!! -- крикнул солдатам и, они разделились, ушли вокруг барака и вылетели на соседний с разных углов.

Девятнадцать тридцать пять.

Прижаты к медкорпусу. Внутри фашисты засели. Еще один солдат упал, зато заключенные присоединились - четверо мужчин, но возраст у скелета не определить. Как вообще и в чем еще душа держится?

-- Братове, дыти!

-- Знаем!

-- Не подставляйтесь!

Лена глянула на Валеру, что с другой стороны у входа к стене прижался, и кивнула - на раз-два - вместе.

И ринулись. Лену зацепило, по плечу чиркнуло. Она в сторону и фриц за угол.

Маликов сплюнул: щас я тебя сука!

Ребята следом вошли, за угол слева и справа очереди дали, выглянули. Один пошатнулся, сползать начал, девушка его подхватила и во лбу дырку увидела - бесполезно спасать, мертв. Облокотила у стены, выглянула и сняла все-таки подонка, что в коридоре засел.

Дальше разделились - Лена с двумя влево, Маликов - вправо.

Девятнадцать сорок пять.

Девушка шла по коридору, распахивая каждую дверь, готовая выстрелить по первому звуку.

В одной из комнат - операционные столы в ряд и люди на них, женщины. У последнего мужчина в белом халате со шприцом. Увидел лейтенанта, отпрянул, шприц грохнулся на пол и разбился.

Бойцы и лейтенант на лежащих посмотрели - трупы, и видно только их кончили. У одной пена на губах еще пузырилась.

Шатров одиночным в "доктора" дал.

-- Тварь!

Санина к последнему столу подошла и застыла - смотрела на нее огромными голубыми глазами красивая молодая нагая девушка... а вместо рук и ног у нее культи были, свежие.

У Лены ком в горле встал.

-- Застрели, -- даже не услышала, а поняла, что губы искалеченной прошептали.

И вроде скажи в ответ: жива, жить будешь!... А как жить такой?

Лейтенанту зубы сцепила. Пистолет достала и пустила пулю в голову девушке.

Ребята на убитую посмотрели, на командира, и осторожно закрыли несчастную простынею с головой.

-- Твари! -- выругался Шатров.

Медленно дальше двинулись.

Лена думала с ума сходит - комнаты, комнаты и в каждой то трупы девушек с истерзанными животами, грудью исполосованной словно мясниками, то дети- тени, глаза стариков и сидят смиренно на операционных столах, глядя на склянки с кровью у стены.


В двадцать десять все было кончено - пехота пошла.

Из сорока человек, что пошли на задание, осталось двенадцать в живых, семеро легко и двое тяжело раненых - Дина и лейтенант Нахимов.

Лена с бойцами сидели у барака, прислонившись к стене и кто курил, кто просто глаза закрыл, не от усталости - от увиденного. Молчали все.

Вымотало их это простое задание и физически, и морально.

Лена смотрела перед собой, а видела девушку, у которой по локти ампутировали руки и по колени ноги. Видела мальчика ростом с пятилетнего ребенка, обтянутого кожей серой, с яркими алыми пятнами на щеках, ввалившимися глазами. Его взгляд пустой и бессмысленный и трубка вниз из иглы вставленной в вену на локтевом сгибе. Из нее кап, кап кровь в бутылку...

Кап, кап, остатки жизни ребенка...

Видела мужчину с изрезанными ногами и зашитыми кое-как ранами, с червями на черном от гноя мясе...

Видела жуткий рубец на животе совсем ребенка, девочки лет двенадцати, что шел от грудины до лобка "косичкой".

Видела детей, совсем крох, сидящих на грязных, завшивленых тряпках, которые только увидев ворвавшихся в бокс, тут же оголили свои веточки-ручки и выставили на обозрение выжженные номера. Впаянные, как тавро в кожу! ...

-- Лейтенант, уходим, -- глухо сказал подошедший Маликов. -- Дальше без нас уже разберутся.

Лена молчала и смотрела на него, не понимая, что он хочет.

Мужчина, зато понял, что она не в себе, поднял и бойцам кивнул - двинулись. Повел девушку к выходу. Она шла и смотрела на ровные ряды бараков, вымощенную могильными плитами опять же ровненькую, аккуратную дорогу, колючку метра в три высотой, с четким разделением столбов, лежащие трупы в полосатых одеждах и, силилась хоть что-то сообразить.

Те, кто жив остался - ликовал. Целоваться лезли, тараторили что-то солдатам, каждый на своем языке. Послушаешь - все народности здесь: французы, немцы, поляки, итальянцы, чехи, украинцы, евреи, русские.

Толпы за воротами сидели - кости одни - куда им прыгать от радости - еле живы.

Лена смотрела на них и понимала четко лишь одно - фашисты не люди - звери. Не новость, но как -то особенно остро встало это здесь. Они развязали не просто войну за территорию - они воевали против человечества, против самой жизни, без сантиментов, жестоко и методично вырубая "расовые единицы". Она знала об этом, но разве могла поверить, пока не увидела, как работают "машины истребления"? Разве могла представить, что такое возможно? Разве может человек проявлять полную беспринципную, присущую только матерому хищнику жестокость, отметя всякие моральные границы?

Нет, это не люди. Хоть и рядятся в людские тела.

Фашистов в клетке держать нужно - загнать в этот лагерь, с немецкой педантичностью и аккуратизмом обнесенный тройными рядами колючей проволоки, через которую проходит ток.

Загнать и сжечь. Отдельно каждого, чтобы хоть на миг перед смертью они поняли, что такое боль, поняли, как это, когда намеренно издеваются.

И сникла совсем, понимая, что при всей ненависти не сможет так сделать.

Застрелить - да, а мучить нет.

-- Лейтенант! Очнись! -- затряс ее Валера, испуганный видом девушки. Они уже прилично от лагеря ушли, а она все как не живая.

-- Не тряси, -- огрызнулась вяло, и качнулась, как только он ее отпустил. Постояла и пошла через ровную аллейку с саженцами, заботливо обработанную. Смотреть на это было дико - сад, трогательно ухоженный, а буквально в трехстах метрах от него - концлагерь, где издеваются над людьми, проводят опыты на детях, как на животных.

Деревья значит, нужны, а люди - подыхайте?

Лена дико закричала и, не соображая, дала очередь по яблоням, но автомат заглох - патроны кончились...


Их перебросили на второй Белорусский и она не могла даже списаться с Колей. Потерялась после задания. По ночам кричала, днем, словно муха сонная ползала. Гибель больше половины ее группы, тяжелое ранение Дины, этой девочки полной планов, увиденное в концлагере - все это никак не могло уйти из разума, и давило. Писать в таком состоянии было невозможно, ничего оптимистического не выходило, а кошмаров мужчине без нее хватает.

"После войны, Коленька, встретимся", -- пообещала ему и смяла письмо, выкинула.

Главное Коля жив, остальное - частности.

Да и подумалось: нужна ли она ему, может ли опутывать собой, ведь инвалид, как от этого не бегай. Никогда ей прежней не стать. В зеркало на себя смотреть страшно - седая.

А ведь ей только девятнадцать лет...


Вечером ее вызвали, а утром пополненная группа опять вышла на задание.

Сорок четвертый год подходил к концу.

На Новый год Лена получила звание капитан и погоны.


Сорок пятый Николай встретил в бою.

Двадцать девятого января войска первого Белорусского фронта вступили на территорию Германии. Польша, где их встречали с цветами, называли "братове", плакали и лезли обниматься, осталась позади. Подобной встречи советских войск в Германии солдаты не ждали. Но это было неважно - главная цель была - Берлин.


## Глава 45


Самое тяжелое положение сложилось в Восточной Пруссии - на третьем Белорусском фронте. Войска, в состав которых ввели первый Прибалтийский фронт, столкнулись с сопротивлением группировки армии "Север".

Но и другим фронтам доставалось.

Бои в Германии напоминали Санину по своему ожесточению Сталинград.

Но здесь доходило до абсурда - все чаще убитые солдаты рейха оказывались сопливыми пацанами, женщинами, а некоторые, например минометчики, были прикованы цепью к арматуре и не могли покинуть своей точки. Мирное население было либо насмерть перепугано, либо настроено с такой ярой ненавистью, что предпочитало отравиться всей семьей, чем пережить вступление "большевистских орд" в родную страну, населенный пункт, дом.

Гитлер агонировал, фашизм издыхал. Однако раненый зверь бывает вдвойне опасней здорового и для себя и для окружающих. И советские войска не выходили из боев до апреля. Небольшая передышка и опять - теперь уже на Берлин.

Войска текли мощной волной на столицу рейха, желая задавить ядро своих несчастий. Николаю, как и всем командиром, приходилось постоянно проводить беседы с солдатами, чтобы не было эксцессов с мирным населением. Но все равно доходили слухи, что то здесь, то там происходили стычки. Оно можно было понять - прийти из разрушенной дотла родной страны, проходить четыре года под страхом смерти за себя и свою семью, а, вернувшись застать холодную золу, и после идти мимо чистенькой, ухоженной бюргерской риги, встречать полные презрения взгляды фрау и ... узнавать, что те жирели за счет рабов - угнанных насильно с оккупированных территорий.

Раз и Николай чуть не сорвался, не набил морду одному бюргеру, и то, что без ноги он был, не спасло бы, потому что в хлеву двух украинок нашли - полуживых, избитых как собак. У одной вовсе лицо и руки обварены. Не понравился хозяину ее взгляд и плеснул кипяток...

Как за такое не то, что морды не бить, не стрелять подонков?

Какой приказ сдержит бойца, если на месте тех Василины и Дуни окажется чья-то дочь или жена?

Убили ребята ночью бюргера. Семеновский орать, но Николай взглядом осек и тихо сказал:

-- Утоп скотина в сортире. Мои солдаты тут причем?

-- Покрываешь?!

-- Савельич, очень хочется кого-нибудь под трибунал отдать - бери меня, а ребят не тронь. Удавили? Не сделали бы - я сделал.

-- Да ты сдурел!

-- Да!... Да!! -- закричал, не сдержавшись и у горла ребром ладони рубанул. -- Вот мне, где эти гниды фашистские! И не мне одному - всем по всему фронту!! Захлебнулись уже все дерьмом их! В ушах булькает! Я их тварей давил, давлю и буду давить! Ребята вместе с тобой были, когда Освенцим освобождали?! И что ты хочешь от них после?! Белоруссию вспомни! Выжженные деревни! Пустыню! Об одном все жалел - сволочь ту, что была там, в тот момент, не вижу, дотянуться не могу. Думаешь, один об этом мечтал - поквитаться? А потом приходим сюда, в чистеньки уютненькие гнездышки, и что видим? Что мало над нашими издевались - продолжают, курвы! Работорговцы хреновы! Ты девчонок видел этих?! Он их голодом, сука, морил! Измывался, как мог! Насиловал! Что прикажешь, почетную грамоту ему за это выдать?! Я ему только пулю выдать могу!! И то жалко! Правильно его в сортире утопили. Достойная смерть!!

Семеновский нервно закурил:

-- Нельзя настраивать население против себя!

-- Да плевать мне на это население!!.... Кто его настраивает? -- качнулся к нему Николай. -- Ты листовки по указу Гитлера видел? "Звери к вам идут! Бойтесь большевистской чумы! Русские, русские идут!" Это мы - звери! А они - ангелы!... Правильно, суки, боятся. Ты Польшу с нами прошел: слезы! Вспомни, как нас встречали, как плакали и цветами закидывали. А тут смотрят на тебя, как на червя. Да хрен с ними, пусть смотрят, как хотят, только ведут себя, как люди. Ребята детей вон их кормят без всяких указов и приказов, это как, не учитывается? А упырю голову свернули - сам понимаешь, за дело! Встретится такой, вовсе спалю, лично - в его же хате!!

И стихли оба на минуту.

-- Все! -- отрезал Семеновский разозлившись. -- Кончен разговор. Но учти, еще один инцидент - под трибунал точно пойдешь!

-- Давай!... Только можно сначала Берлин возьмем?!

Семеновский сплюнул и попер подальше от командира.

-- Правильно, правильно, -- закивал Белозерцев. -- А то устроили тут, куркули -недобитки! Пусть спасибо скажут, что как свиней их не режут. Дай ребятам волю, они б умыли здесь всех за все, что сами да семьи натерпелись! Политкорректность, мать ее! А ничего, что у этих гнид ее сроду не было?

-- Смолкни! -- рявкнул и на него Санин, двери в дом пнул со злости. -- Командиров ко мне! Всех!

Мишка скривился: сейчас проформу будет устраивать, орать и грозиться. А потом отпустит и забудет. Вот человек, а? На кой ляд себе нервы трепать? Ведь знает - послушают его опять, покивают, заверят, и ... попадется еще один такой упырь на дороге - придавят без всяких страхов, скидок, сантиментов, благополучно забыв все разговоры. А он опять за ребят горой встанет, прикроет.

Сплюнул шелуху от семечек, пошел приказ выполнять. Его дело телячье.


Только отчитал командиров, приказ пришел - выдвигаться на Берлин.

-- Вот там наш с тобой спор, Савельич, и решится, -- надвинул фуражку на глаза Санин и вышел.

Последние бои, самые жестокие, самые жуткие, потому что победа - вот она и так хочется дотянуться до нее, хоть одним глазком за край этой четырехлетней бездны заглянуть. И увидеть, убедиться - там все будет лучше прежнего: сады опять зацветут, земля вздохнет и залечит воронки - будут пашни и нивы заколосятся. Отстроятся города и по улицам опять будет оживленно двигаться народ, гонять на велосипедах мальчишки, смеяться девочки, прыгая на скакалочках. Гордые старшеклассницы будут нести портфели мимо юношей, принципиально делая вид, что их нет. Не менее гордые мальчики будут шалить и стрелять из рогаток в гордячек, и получать за то подзатыльники от взрослых.

Все будет, будет... Вот только бы дожить.

Николай прекрасно понимал настроение бойцов и ему особенно тяжело давались последние шаги к крепости фашизма, последние приказы, отданные им. Но не прятался за спины и тем платил долг тем, кто не увидит Победы, потому что погибнет в этих последних боях.


Где-то далеко бухало, шли бои, а у группы образовалось затишье.

Они разместились в особняке с настоящей прислугой. Правда, она оказалась из других стран: гречанка, полька, литовка и русская девочка из-под Орла.

Лена пробежалась по клавишам пианино в зале, чтобы только не слышать, что рассказывает Октябрина. Вся ее история была однотипной и радости не прибавляла. Радость была, как и беда - одна на всех - там, за окнами, в десятке километров от этого здания - бойцы брали последние рубежи фашизма. Пригород Берлина горел, и в этом дыму, пожаре горели надежды смерти и возрождалась жизнь.

Так странно и страшно от этого было на душе, что брал озноб. Страшно было впервые не войны - мира, и нужен был, одновременно, как воздух. Сколько не говорили, сколько не верили - вот, вот конец войне, только сейчас приходило четкое осознание - действительно конец. И хотелось плакать и кричать, и не знаешь, чего больше.

Лена села на стул и пробежалась по клавишам, вспоминая ноты. Пальцы были непослушными, отвыкли от музицирования, забыли, как мягко нужно касаться их. На курок, на гашетку нажимать плавно могли, а здесь - крючило.

Октябрина ушла, пообещав настоящую ванну приготовить, и Лена перестала мучить пианино, пересела к Марине, поежилась:

-- Озябла?

-- Нет.

-- А чего тогда?

Лена скатерть на столе ладонью огладила: красивая, таких и не видела никогда.

Девушка молчала, а женщина не стала, призналась:

-- Не по себе. Конец войне, радуйся, а я думаю - дальше, что и как. Я ведь даже туфли на каблуке носить разучилась, хожу, как солдат по плацу. И не баба уже - мужик в юбке. Объявят завтра демобилизацию и, куда я вот такая? Все на войне осталось и я на ней. Пройдет? Не думаю.

Лена кивнула: у нее те же мысли были.

-- Слушай, капитан, я все спросить у тебя хотела: а что это нас на задание сам генерал отправляет. Не высока ли честь? И лично заявляется. Вы с ним?...

-- Дядя он мне, -- глянула на нее: чего углядела?

-- Примерно это и думала. Ты с ним о "после войны" не говорила?

-- Нет. О Дине спрашивала - демобилизовали. Женщин потихоньку убирают из армии, -- вздохнула и сказала к чему-то. -- А у меня квартиру отобрали.

-- Не поняла?

-- Я тоже. Но факт в том, что ждет меня комната в коммуналке, а я сроду в коммуналке не жила и, где этот дом, понятия не имею. Как домой возвращаться? Да и не домой получается.

-- Дааа...Поехали со мной, -- предложила вдруг. -- Мы ж как сестры за это время стали. Все равно душой тянуться будем. Что у тебя, что у меня - ни кола, ни двора, ни родных - полная неустроенность впереди, а за спиной четыре года дерьма. Не вытравить сразу. Поехали? В Архангельск. Тетка у меня там старенькая. Вдвоем оно легче будет.

-- Спасибо, -- улыбнулась. -- Но давай сначала доживем до демобилизации.

-- Пессимистка ты.

-- Реалистка.

-- Нет, реалистка я. Не вытянуть одной, поверь. Я баба, пожила до войны, людей посмотрела. А ты девчонка. Думаешь, что на гражданке ждет, а точно не знаешь. Я хоть представляю.

-- Это ты к чему? -- уставилась непонимающе.

-- К тому, что здесь для мужиков мы сестренки, почти святое, а там уже другим станем. Напоминанием о всем этом дерьме. Они же, как мы от этого избавиться захотят, чистеньких, войной не искалеченных искать будут, а нас сторониться.

-- Ерунду говоришь.

-- Если бы. Уверена. Мужиков сколько поубивало? По деревням бабы одни. Сейчас другая война начнется - за мужика. И мы в ней проигрываем.

-- Точно - ерунда.

-- Девочка ты, -- глянула на нее печально. -- Посмотришь. За каждого цепляться будут. Самый непривлекательный красавцем себя чувствовать станет. А сколько с хваткой, своих полевых мужей к женам гражданским не пустит? Сколько жен это всем бабам, которые воевали, поминать станут? Сколько военно-полевых супругов разбегутся? Здесь мужикам любая баба - цветочек, а как мир настанет - не нужна будет. Потому что сами "цветочками" станут. И зачем им порохом пропахшие, огрубевшие? Там цветник ждет. Пока воевали - там молодые, нетроганные подрастали, нежные фиалочки. И конкуренции почти нет, повымело метлой фашистской мужиков. Потому что все, кто отсюда домой поедет, одного желать будут - забыть, что было, не кричать по ночам, не вздрагивать от каждого звука, принимая его за налет или обстрел. Раны в душе не бередить, а залечивать. Военные-то девчонки тоже все искалеченные - не телом так душой, а мужик - не нянька, он себе няньку искать станет. Психология. Предсказуемо. Так что война-то - цветочки, ягодки нас дома ждут.

-- Послушаешь тебя, уши заворачиваются, -- поморщилась девушка: бередили душу слова. Не верилось, а все едино - думалось.

-- Может и заворачиваются. Только я как вернусь - форму, награды уберу. Тогда можно и в бой за мужика вступать, на равных с теми, кто пороха не нюхал.

-- Слушать тебя не могу - из-за мужчины воевать. Марина, ты хоть понимаешь, что городишь?

-- Понимаю, это ты девочка, не понимаешь. Я детей хочу. Быстро и много, чтобы раны хоть немного зализать. Все война забрала, но я наверстаю. Одна у меня идея сейчас, один план на пятилетку, и его без мужика не выполнить, -- вышло у нее зло, ожесточенно.

Лена только головой качнула, в другую комнату пошла - дурной разговор. От безделья это. Быстрей бы уже на задание отправили.

Легла на диван, а не лежится - крутит. Подумалось невольно: а если права Марина? Старше она, до войны пожить успела, детей нарожать, а что успела Лена, что видела спинами Нади и Игоря прикрытая? Но если верить Люсинец - получается, что к Николаю Лене хода нет. Нужна была здесь, а там не мила станет.

Ерунда! Не такой он!

Тогда почему даже не написал?

Впрочем, куда? А может и писал?...

Но сама, тоже ведь так и не проявилась. Страшно. Подумать - ерунды какой-то страшно, когда в тыл к немцу и на заведомо тяжелые операции - нестрашно, а тут?... Тянула. Сюрприз сделать хотела - а будет он, сюрприз-то?

Может, найдет молодую, необстрелянную? Как осудишь его? Радости-то ему от Лены мало - на шрамы смотреть, слушать, как по ночам кричит? Своих и криков, и ран хватает. Зачем старое бередить, новое добавлять?

А если нужна, если ждет, если ищет? Нет, не права Марина. Найдет она Колю после боев и Саньку найдет, а там все ясно станет. Нет - отойдет, а если нужна, так жена она ему, женой и останется.

Нет, ну о чем думает?! Сказал бы кто, что, слушая канонаду, что по всей округе разносится, она о ерунде думать станет - послала бы! Сейчас победить главное, а немец вгрызается в Берлин - не прорваться. Народу еще поляжет сколько? Только б Коля жил, остальное после войны разберут.


У ключевых, на подступах к столице фашистов, Зееловских высот, гибли солдаты под шквальным огнем. Гитлеровцы насмерть стояли, вкопались, устроили валы и такую линию обороны, что ни артиллерия ни авианалеты не помогали.

Контратаку советские войска отбили, впервые применив прожекторы для ослепления вражеской пехоты, но сами ни на пядь не продвинулись. Только семнадцатого апреля, после массированного авиаобстрела, редуты, наконец, были сломлены на линии полка Санина. Образовался прорыв, а девятнадцатого и весь одерский оборонительный рубеж немцев был сметен. Осталось взять Берлин и продвинуться к союзникам, которые били гитлеровцев уже на Эльбе.

Но одно - мечта, другое - реальность. А она была паршивой. Полоса от высот до самой столицы представляла собой сплошную линию обороны, и до самого города продвигаться приходилось ценой неимоверных усилий и колоссальных потерь. Бойцы не выходили из боев, упорно двигаясь вперед, но их прижимали, давили огнем минометов, фаустников, танков, артиллерии.

Многие из солдат мечтали Гитлера в бункере взять и подвесить на радость всем советским войскам, всем народам, которые он уничтожал. Только для начала нужно было взять Берлин, а его обороняли еще сильнее Зееловских высот. Гибли ребята. По сантиметру - метру продвигались. От полка половина осталась.

Только двадцать первого вступили на улицы города.

Сам Берлин - опять сплошная линия обороны - каждая улица, каждый дом, каждый мост и канал - все было превращено в точки и полосы обороны. Солдатам бы хоть пару часов передышки - вымотаны на нет уже, но приказ четкий - взять Берлин, и он шли, отвоевывая пространство с большими потерями.

Генерал орал на Санина - медленно, Санин огрызался - большие потери, задержка с доставкой боеприпасов, нет поддержки артиллерией и танками. Получил заверение: "все получишь: четвертая танковая на подходе, польские батальоны к тебе подойдут в подкрепление, только не топчись на месте, подполковник! Вперед!!" и тот орал уже на комбатов: Грызова, Смелякова и Антонова: "кой ляд на месте стоите?!"

-- Так они гражданских на оборону нагнали!! Как я в гражданских стрелять буду?!! -- кричал Федор в трубку.

-- Обойди!!

-- Хрен! Пацанята и бабы! А лупят, как снайпера!

-- Ну и дави к чертям собачьим! А сектор чтобы взял! -- рыкнул и трубку грохнул. Легко ему приказы отдавать, а каково ребятам их выполнять, если в заслоне вон, пацанята восьми, десяти лет, как Мишка притащил.

Эх, туда бы сейчас!

Грохнуло рядом. С потолка разбитой комнаты штукатурка прямо на голову посыпалась. Санин с фуражки ее стряхнул, выматерился: кой черт ему в штабе делать?

А Гитлер "хорош" - младенцев бы еще в ружье поставил, сука. Это же надо сволочью конченой быть - свой же народ на вымирание обречь!

Сплюнул, глянув на мальчишку, что в угол зажался.

-- Накорми его, -- Мишке бросил.

-- Понял. Пошли, -- кивнул пацаненку, автомат беря. У ребенка глаза больше страха стали, видно думал, расстреляют.

-- Nicht, nicht!! -- скривился, заплакав.

-- Ишь ты, упластался. А стрелял - ничего?! -- гаркнул на него Белозерцев. -- Не реви! -- и за шиворот потащил в соседние развалины, где кухонные оккупировались. Мальчишка закричал упираясь. Потом ничего - стих ор. Видно получил краюху, понял, что убивать его не собираются.

Вернулся ординарец, сел на камни.

-- Ну, чего?

-- Ничего - жует только за ушами пищит. Там, Николай Иванович еще пацанвы человек десять, и девчонка, совсем малышка. Повара наши кормят, вздыхают. А те не уходят, прибились к стене и ни гу-гу. Глазища с блюдца. А девочка улыбается, Иваныч с ней вошкается. Белокурая, курносая, ну прямо и не немка - наша. Чумазая, правда, как бесенок, -- улыбнулся.

-- Ты их в зону за линию переправь. Горячо здесь, постреляют детишек.

-- Займутся. На то другие есть.

-- Тогда сиди здесь, а я пошел, -- автомат взял.

-- Товарищ подполковник! -- возмутился Белозерцев, но Николай уже вынырнул на улицу.


Вот и задание - детей из руин выводить.

Улицы даже занятые советскими войсками то там, то тут простреливали. Группа то и дело пригибалась, к стенам прижималась. Первые развалины и трое малышей - в щели меж кирпичами забились. Маликов тягать их, а девочка за руку укусила.

-- Тьфу ж, ты, ешкин свет! -- выругался вытаскивая оборванку. Марина на руки подхватила испуганного ребенка и улыбнулась ласково. Притихла малышка, немного и вовсе обняла за шею, засопела. Люсинец еле слезы сдержала - мало чужих детей убивали, так еще и своих губят. Ну, не сволочи? Детям-то за что ужасы эти? Они -то в чем виновны?

-- Хлеба им дайте. Здесь с Тарасовым и Парамоновым остаешься, сержант Люсинец, -- приказала Лена. -- Сюда сводить будем детей, отсюда и выводить.

-- Есть, -- отрапортовали солдаты, а сами уже по карманам шарили, сухари доставали и малыши притихли - голодные взгляды стали, а не испуганные.

Дети они и есть дети - хоть немецкие, хоть африканские - не им канонады слышать, пулями играть да смерти видеть.

Лена поморщилась - жалко несмышленышей, и кивнула бойцам: двигаемся.


Горячо. Таких жарких боев давно не было. Пули как комариные тучи над болотом летали, просеивали людей - кому жить, кому умирать.

Солдаты медленно по улицам продвигались, принимая бой на каждом углу, у каждого дома. За ними Ленина группа - детей выводила, и тоже бои вела с засевшими в развалинах немцами. И ладно взрослыми, а то ведь дети! Гитлерюгенд, мать его! Десять - четырнадцать лет мальчишки.

На одно такое гнездо напоролись, думали снайпера сидят - двоих из группы уложили, одного ранили. Лена и Валера с двух сторон в развалины гранаты кинули - только тогда автоматы и миномет стихли. Рванули и расстреляли оставшихся, злые как черти. Смотрят, а там мальчишки совсем, и нехорошо стало.

Лена скривилась, дух переводя, и мысленно ругаясь на чем свет стоит.

-- Кто б знал, что сопляки за оружие схватились, -- перекосило Синявина.

-- Абсурд, -- оттер лицо от крови Маликов - задело осколком камня по брови. -- Мы, значит, детей немчуры выводим, спасаем, а эти же дети по нам палят! Твари! Капец, -- рухнул на колени перед убитым товарищем. -- В Берлине за детей выродков погибнуть... Это как?! -- заорал на капитана.

-- У тебя приказ, правильный приказ. Потом рассуждать будем Валера, после войны.

-- До хрена уже на после войны отложено, -- процедил тот и поднялся с колен.

Лена слова не сказала, знала, что мужчина в отчаянье, от горя глупостей наговорил. На деле ничего подобного не думает. Не может думать. Дети для любого народа святое, и не в чем их, безгрешных, винить. А гибнуть... На то солдаты есть. Смерть вообще дело неприглядное, но уж если выбирать меж смертью солдата и ребенка - кто выберет второго, если не фашист?

Валера волосами тряхнул, плечо ей сжал:

-- Извини.

-- Ничего. Нам своих выводить сколько довелось? Совсем малость их осталось, так пусть хоть эти живут. Не причем они.

Дальше пошли, раненного с одним из своих к Люсинец отправив.

К вечеру двенадцать детишек из зоны боев только и вывели. И обратно, с танками 4-ой армии.

Двадцать четвертое апреля. Шел третий день боев за Берлин, огромную, но последнюю опору фашизма.

Двадцать седьмого был взят, наконец, Потсдам, войска постепенно приближались к центру. А Лена с группой продолжала выводить детей из руин в северных районах, работая на другом от Николая конце города.

Полк Санина пополнили двумя польскими батальонами. Бои переместились к имперскому театру. На Кенигс-плаце, у министерства внутренних дел, стояли серьезно укрепленные опорные пункты, сломить сопротивление которых было очень сложно.

Тридцатого апреля начался штурм рейхстага, а закончился только второго. Полк же Санина продолжал очищать улицы. В шесть утра второго сдался в плен генерал Вейдлинг, к трем часам дня бои, наконец, начали затихать - немцы начали сдаваться гарнизонами. Прошел слух, что Гитлер покончил собой, а в Ставку советских войск к Жукову пожаловал генерал Кребс с предложением о временном перемирии, и стало ясно, отчего фашисты прекращают сопротивление. Но только к утру третьего бойцам полка Санина удалось передохнуть, поесть и немного поспать.

На Севере продолжали сопротивление три крупные группировки - чуть южнее Потсдама, в Мекленбурге и Бранденбурге.


Четвертого группа Саниной вытаскивала детишек из Бранденбурга, но то тут, то там нарывались на автоматчиков, отряды фрицев, что продолжали сопротивление.

Бойцы залегли в развалинах - носа не высунуть.

-- Вот лупят, мать твою, -- проворчал Тарасов. Марина что-то на другой стороне заметила.

-- Ребята! -- махнула.

Выглянули осторожно - а там, прихрамывая, по камням бродила девочка лет пяти в одном ботиночке, и ревела до икоты. Волосы грязные, пальтишко в пыли, зато в руках крепко к груди прижат медвежонок. Главное сокровище...

Лена оценила взглядом положение - ребенок, как раз в зоне перекрестного огня. С той стороны автоматчики и фаустники засели. Но не пальнут же они по своему ребенку?

Жахнуло в стену почти над головами солдат, крошка кирпичная полетела. А следом Марина - кто ее толкнул - бегом к девочке, перехватила, на руки подняв, и обратно.

-- Черт! Срежут! -- испугался Парамонов. Лена дыхание затаила и только очередями прикрывала с Маликовым и Рекуновым - больше ничего не осталось.

Люсинец до ребят добежала - сразу три пары рук ребенка перехватили, а тут выстрел. Выгнуло назад женщину. Втянули за стену, а она только рот открывает и смотрит, словно сказать, что хочет.

-- Суки!! -- заорал Валера, автоматы заработали, слева миномет вдруг застрочил, видно, кто-то из своих на подходе, звук уличного боя услышали. Секунды какие-то, а за них жизнь утекала, как за годы.

Лена сжала руку подруги, мурашки по коже пошли и, закричать хотелось, "катюшу" подогнать и разровнять к черту Брандербург, Берлин, Германию!

-- Не суждено значит... планам-то, -- прошептала Марина. -- Ничего... Зато к детям... к Павлику... Соскучилась...Хорошо... Ты за меня уж тут...

Улыбнулась и стихла, глаза смотрят в точку. Умерла.

Лена зубы сжала, пару минут в прострации сидела, оглушенная гибелью женщины, и вот встала, пошла к ребятам и начала бить фашистов, почти не прячась. Накрыла ее смерть подруги, оглушила и контузила.

Не правда, что пуля дура - пуля само коварство, дочь смерти. Вжик - и нет человека, нет планов, нет его мечтаний, мыслей, дел. Все забирает. А память ей не забрать, слишком у многих крепко в нее происходящее засело. И пока хоть один, этот ад прошедший, жив, не забудется, не забудутся павшие.

Жутко терять товарищей в последние дни. Жутко знать, что нет человека, а в голове все бьется: как Марина мечтала, туфельки на каблучках одеть, как детей хотела, целую тактику, чтобы мечту исполнить выработала... И ушла к своим детям, тем кто погиб в начале войны. Ушла в конце.

Какой черт или Дьявол крутит это колесо жизней?! Какая тварь решает, кому жить, кому умирать и когда?!

Саперный взвод помог группе Саниной, кончили еще одну стрелковую точку фашистов. Но дальше ребята не пошли, вернулись с девочкой и телом убитой Люсинец.

Муторно было на душе. Похоронили женщину и хоть вой - крутит. Сидели у развалин и, кто курил, кто в небо смотрел. А вдалеке выстрелы все слышатся, грохот.

-- Когда же закончится, а? -- прошептал Тарасов. -- Сил ведь нет! Гитлер сдох! Какого ж рожна?!

-- Тихо, Сань, -- положил ему на плечо руку Гена Шатров. Маликов фляжку достал, свинтил крышку и хлебнул горькой, передал Рекунову, а не Лене:

-- Помянем, сестренку.

Девушка отобрала у парня, хлебнула, обратно отдала и в одну точку смотрит.

-- Каких девчушек теряем, -- тяжело вздохнул Тарасов и выпил спирта. -- Жила б да жила, детишек нарожала.

У Лены ком в горле встал, рванула ворот - душно.

-- Ты, капитан, не шагу от нас больше, -- твердо заявил Маликов.

Не могли больше терять, с каждым убитым другом частичка души в пепел превращалась. А от нее и так - степь выжженная осталась.

Конец войне - радуйся... а не можешь - душа в головешку превратилась. Нет Гитлера, а что натворил в памяти занозой сидит, неразорвавшимся снарядом в сердце. Как с ним жить?

А бои идут и идут, ребята гибнут и гибнут, восьмое, девятое мая - конца и края нет, и вдруг...

-- Победа! Победа!!! Фашисты подписали капитуляцию!!! Восьмого еще, братцы!!! -- и выстрелы в небо, грохот пуль не в стену или грудь - в облака. Крики "Ура", но не призыв в атаку.

И как воздух выпустили. Лена на камни осела и автомат обняла. Слезы на глаза наворачиваются, а плакать не может, только рвется с губ:

-- Как же?...

Четыре дня всего Марина не дожила, четыре!!

И скрутило, сжало, как пружину.

Мужчины прыгают, орут, обнимаются, залпы салютные в небо дают, а она на камнях стоит и ревет, ни остановиться, не разогнуться не может. Горе разум мутит, сжимает сердце и душу рвет от боли - как же так, как же?

-- Ты чего, капитан? -- подхватил ее Валера, обнял, закачался, словно тур вальса решил на камнях исполнить. -- Победа! Победа!!

Все с ума сходили. Лица изможденные, серые, небритые, а светились счастьем так, что смотреть больно было. И щемило сердце, перехватывало горло - радость с горем пополам слезами из глаз катились.

Какой-то пожилой солдат выл на разбитых кирпичах, в небо глядя. Его успокаивали, хлопали по спине, кто-то фляжку поднес:

-- Хлебни, браток! Наша взяла! Забили гадам кол в сердце! Победа!!

Какой ценой?

Четыре года по крови, грязи, по макушку в кошмаре непреходящем, на кого не оглянись - разбит, на что не посмотри - развалины.

Что хотел Гитлер? Зачем все это? Власть, мировое господство, высшая раса, избранность?

Как же страшно, когда одному приходит в голову идея о превосходстве, а другие ее подхватывают. И вот он итог этого себялюбивого желания выделиться. Одно заявление, один призыв - и орды под грязный стяг идеи зверей встали. И пол Европы легло.

Каждый четвертый поляк - погиб.

Каждый четвертый белорус - погиб.

Каждый третий еврей - мертв.

Каждый второй ребенок - сирота, каждая третья жена - вдова.

Каждая семья лишилась хоть одного родственника.

Каждый второй потерял дом и близких.

Каждый второй населенный пункт исчез с лица земли, превратившись в руины.

Две трети деревень и сел разрушены до основания или сожжены в пепел.

Миллионы людей сгорели в топках концлагерей, миллионы усеяли своими телами землю от Москвы до океана.

Разрушены инфраструктуры, в руинах экономика и аграрная система, разрушены ценнейшие памятники архитектуры, церкви. Мир ухнул в пропасть средневековья, в голод, холод и нищету.

Почему?

Потому что одному маньяку показалось, что он самый-самый?

А в чем разница меж немцем и русским, меж татарином и грузином, поляком и румыном? Кто-то из них не чувствует боли или по-особому болит его душа, когда гибнет на его глазах ребенок, горит родной дом, умирают друзья, рушится мир и земля уходит из-под ног?

Может кто-то рождается не так, как другой и не так умирает?

Лена все оглядывалась и пыталась понять: зачем было все это устроено? Кому были нужны миллионы жизней? Кому мешали живущие? Что за великая идея потребовала настолько колоссальных жертв? В чем ее величие?

Только в одном - в глубине низости, в неприглядности морали, в черноте душ и темноте сознания, в отсутствии элементарных понятий, качеств человеческих.

И сколько не пройдет лет, никогда ни она, ни дети погибших и выживших в этой страшной войне не смогут этого ни понять, ни забыть. Потому что слишком дорого обошлась человечеству звериная идея нацизма, слишком дорого встал человеческой цивилизации оскал фашизма.

И будь он проклят именем всех погибших, замученных, истерзанных.

И будь прокляты те, кто вздумает отрыть гнилое знамя звериной идеи.

Только не найдется таких среди людей, а если найдется среди нелюдей, то вобьют и им в глотку осиновый кол. И ждать не будут пока разгуляются - в зачатке задавят.

И быть по сему, -- тяжело уставилась на бойцов.

И дала залп из автомата в небо, как клятву - пока ты есть, фашизма не будет.

-- Слышите, ребята?!!!

Все погибшие, все недожившие: слышите?!! Клянемся!!

И осела, не понимая, что дальше, как? Двадцать лет ей будет, только двадцать, а спроси кто, искренне ответила бы - сто...


Николай затылок тер и пил. Курил и топтался. Кричал про себя, от горя и от радости, от безысходности и усталости. От боли в душе, что плакала о погибших товарищах и о Леночке, которой не дано было дожить до этого дня.

А он не гадал, не думал - дожил, и ад царил в душе от этого.

Конец войне. Победа!!

Но как справиться с эмоциями, чувствами, которыми захлебываешься, которые настолько противоречивые, что ты плачешь и смеешься одновременно, сходишь с ума и трезво мыслишь?

И как жить дальше? Где взять силы, чтобы восстановить разрушенное? Одно - здание, завод, город, другое - душу высохшую от подлости этой войны.

Иссохла она настолько, что даже радости по-настоящему живо, остро не чувствует. И на сердце камнем - четыре труднейших года, проведенных на пределе всех мыслимых и немыслимых человеческих возможностей.

Он смотрел, как радуются ребята и, искренне завидовал им. У него не было радости - чуть облегчения, как после выполненной задачи, достигнутой цели. Его наполняло опустошение, и от края до края стояла в душе темнота и тишина. Пусто, так пусто, что вроде бы и жить больше незачем. Главное сделано - фашизм победили, уничтожили, а остальное уже неважно и ему лично ненужно. Все что вело Николая, двигало им, заставляя дышать, шагать, стрелять, жить всем смертям назло - добить фашистского зверя, удавить его в его же логове, отомстить за всех, кого он знал и кого не знал.

И вот Победа.

А для него, что финиш.

И за ним ничего. Тупик. Жизнь после смерти. Только ради чего, кого?

Семеновский обнял и расцеловал Николая:

-- Победа, брат! Победа, Коля!!

Глаза блестели от слез счастья и, весь замполит светился, казался помолодевшим.

-- Выстояли, браток! Сделали эту мразь!

Из -за угла останков дома Мишка с серой физиономией вылетел, перепрыгивая по камням, врезался в Санина и вцепился ему в гимнастерку:

-- Майор!... Грызов...

-- Что?! -- тут же перехватил его за грудки Николай, встряхнул, чтобы мямлить перестал. Тот чуть дух перевел и выпалил:

-- Застрелился. Вот, -- сунул подполковнику лист бумаги. Коля развернул, читать начал, темнея лицом: "Я сделал все, чтобы сломить врага. Я дошел до Победы и знаю ее цену. Я выполнил свой долг перед Родиной и ухожу к семье с чистой совестью. Живите счастливо братья, фашизм вам больше не страшен. Майор Грызов".

За плечом Семеновский пристроился, прочел и застонал:

-- Еее...

Санин осел на камни: Федя, Федя. Это какую же боль ты носил в себе, до какой точки отчаянья дошел, что застрелился в день Победы?

-- Что же ты натворил, брат? Зачем?

-- Да вот хрен его знает! -- взвыл Мишка. -- Такой мужик был! И главное не от пули - сам! На хрена?!!!

И утер пилоткой выступившие на глазах слезы.

Николай уставился перед собой: он понимал и зачем, и почему. Потому что дальше смысла в своем существовании не видел.

Как же это страшно, если единственная цель, ради которой живет человек - задушить врага, а когда нет врага - нет и смысла в жизни.

-- Покалечила нас война, -- прошептал. -- Без пули убила. Вот он фашизм, -- качнул посмертной запиской друга, уставившись на товарищей. -- Вот его истинное лицо. Не касаясь убивать все живое, лишать цели, смысла дышать. Лишать святого. Опустошать до донышка. Выжигать нутро, как поля и города. Вот оно. Вот оно!!!...

-- Что же вы творите, братцы? -- прошептал Семеновский, во все глаза глядя на искаженное лицо Санина, жуткие в своей пустоте глаза.. -- Ты-то хоть, Коля...

-- Не бойся замполит - не застрелюсь, -- бросил зло: "Жить буду назло им! И бороться против до последнего вздоха! Не всех гадов еще удавили. Поквитаемся еще. И за Федю тоже".

-- Вот как, оказывается, Николай - мало до Победы-то дойти, ее еще пережить силы нужны, -- вздохнул тяжело.

Владимир осел на камни рядом и голову склонил:

-- Никого у Федора не осталось, всех Гитлер прикончил. Оно понять его можно, но стреляться?! Федька, Федька! Ведь герой!... А так глупо кончить.

-- Его выбор, -- закрыл ладонью глаза Санин: тяжело, больно. -- За другими присмотри, не один у нас Федор в полку. Сдуру да от горя пополам с радостью, кому -нибудь еще не ровен час, за пистолет схватиться захочется. Ведь одно вело - фашистов кончить. Кончили. А за спинами-то ничего не осталось.

-- Вот вам и Победа, -- потянул расстроенный до нельзя Белозерцев, осел на корточки. -- Так ждали ее, так ждали... а что делать с ней, не знаем. Меня коснись - куда я? Ни матери, ни отца, ни братишки, всех положили зверюги, дом спалили. Образования нет - все на войне осталось...Куда мне? -- задумался и застыл, слезы потекли. Мать как наяву увидел, падающую от выстрела эсэсовца, выстрела между прочим...

Горько, -- закурил Николай и смотрел вокруг. Сколько лет не пройдет - не забыть ему вкуса этой победы - в нем все: слезы, пот, горечь потерь, пустота и радость.

А вокруг ликовали, подкидывали друг друга солдаты, палили в небо и кричали, смеялись, пьяные без вина.

Победа!

Победа...


Часть 3


Послесловие


Но кто мы и откуда

Когда от всех тех лет

Остались пересуды -

А нас на свете нет

Б.Пастернак


Глава 46


Мир после победы ничем не отличался от войны. Это было даже странно. Казалось, только объявят о капитуляции - тут же прекратятся бои и, наконец, будет слышна тишина, начнется демобилизация и эшелоны счастливых победителей, отстоявших само право на существование человека, жизни, пойдут на Родину.

Но май канул, июнь плавно перевалил за середину, а бои то тут, то там продолжались.

Демобилизация проходила медленно и словно неохотно.

Понятно, нужно было помочь бывшему Рот-фронту, помочь немцам наладить власть в стране, добить последних фашистов на этой земле. Но душа солдата уже летела домой и было особенно тяжело погибать, терять товарищей после Победы. Война выпила слишком много крови, сил и жизней, что принять хоть еще одну было невозможно ни морально, ни физически.

Однако долг никто не отменял.

Группа Лены поредела на четыре человека, чему капитан была рада. Солдаты на этот раз ушли не потому что погибли, а потому что их ждал родной дом. Хоть четверо, но точно доберутся до него, вернуться живыми к семьям - а значит четыре матери, четыре сестры, жены или подруги точно будут счастливы, по-настоящему, как должно радоваться, одержав такую Победу, дождавшись победителей.

Остальные шесть человек, включая ее и группу лейтенанта Сорокина, которую в связи с его демобилизацией, слили с Лениной, по-прежнему работала: ликвидировала отряды недобитков, вылавливала детей из развалин, отправляла в приют. Здесь у Лены было дело, очень важное дело, а там, в родной стране, родном городе ее ждала неизвестность, и поэтому она не спешила вернуться, откровенно трусила. Неопределенность действовала ей на нервы и в отношениях с Николаем. Письмо она ему написать так и не решилась, к тому же не знала, демобилизовали его или нет. Однако сердце так и рвалось к нему, отметая все преграды, но запиналось страхи, начинало биться через раз. Волей - неволей, те слова Марины запали в душу и бередили ее.

-- Артур Артурович, у меня есть просьба личного плана, -- решилась Лена потревожить Бангу. Тот насторожился, уверенный, что сейчас девушка попросит связаться с отцом или демобилизовать ее, но к удивлению услышал:

-- Я знаю, что осенью сорок четвертого мой муж, Санин Николай, был жив. Если вам не трудно, можно ли узнать, что-то о нем?

"И похлопотать?" -- уставился на нее. Но последние слова с губ капитана не слетели, что заставило задуматься генерала: а не пора ли, действительно, позаботиться о будущем племянницы? Хватит ей уже, нахлебалась. В скромности ей не откажешь, молодец: ни разу родственной связью с ним не воспользовалась. Но это ей плюс, а ему - минус. Война закончилась, дел ,конечно, невпроворот и еще не год, и не два их будет по горло, но стоит ли Лене в этом дальше участвовать? Стоит ли ему рисковать жизнью племянницы, достаточно покалеченной физически и морально? Не пора ли отдать дань, если не родной крови, то мужеству и стойкости этого солдата?

Банга закурил, отошел к окну и сказал:

-- Я узнаю. Что-нибудь еще?

-- Наградные листы. Я включила погибшую Люсинец и демобилизованную Шаталину. Они заслужили.

Мужчина кивнул: согласен.

-- Тоже ждешь демобилизации?

Лена взгляд опустила, плечами повела неопределенно:

-- Дел хватает. Должен же кто-то заниматься тем, чем мы занимаемся. Люди устали, хотят жить мирно, спокойно, а недобитки все шатаются: убивают, бои завязывают. Дети по подвалам и развалинам сидят. "Дети подземелья" просто. Им учиться надо, жизнь нормальную налаживать.

Артур спрятал понимающую улыбку: пространно как ответила, а в сторону ушла четко. Значит, смущает ее гражданка, только и всего. Не против она демобилизации - делать, что с ней не знает.

Оно понятно - самые золотые годы на фронте ухлопать, не в куклы играть, в платья рядиться, женихам глазки строить - убивать врага, спасать других, самой выживать.

Действительно, хватит. Выполнила Лена свой долг, даже перевыполнила. Не потащит он ее вверх по служебной лестнице. Нечего ей на военной службе делать - тут Ян прав. Время пришло его просьбы удовлетворить и свой долг перед племянницей выполнить. Пристроить и так, чтобы как сыр в масле каталась, чтобы через год цвела и благоухала, напрочь все это дерьмо забыв. Детишек, чтобы нарожала и нянькалась с ними, как положено бабе.

Пусть хоть у нее обычное счастье будет. Может и брат смягчится.

Артур устал, как дед столетний. Своей семьи ему не завести уже. Профурсетки не интересуют, потому как им только погоны да все, что с ними связано, нужно, а другие не позарятся, не смотря на лимит мужского контингента в стране. Но даже если - холодное у него сердце, холостячить привык - меняться поздно. Вот и выходит, что остались у него только трое родных, ради кого, пожалуй, пожить и стоит: брат, двое племяшек - Лена да Юра. Поредел род Банга, не стоит его еще больше прореживать.

-- С Николаем-то у вас как? Почему через меня узнаешь про него?

Лена растерялась от вопроса. Откровенничать не привыкла, да и нужна дяде ее откровенность - тоже, "военная тайна". С другой стороны, что же удобное солгать? Не шла легенда, не придумывалась.

-- Не решилась напрямую, -- вздохнула, признаваясь. -- Меня тогда ранило, вы забрали. А про Колю сказали, будто погиб. Потом Дина встречалась с его ординарцем и, вроде жив Коля был...

Путано.

Артур чуть не фыркнул на ее объяснения: могла бы не стараться. Все ясно, как белый день. Женская логика помноженная на гордость, сомнения и фантазии. Перевод прост: "Ты узнай, почву прощупай, дядя, а я уж там решу".

Неет. Санин мужик толковый, с головой, но помощи от него, помня сорок первый, не дождешься. Не уберег тогда Лену, значит, надеяться на него нельзя. Значит, не пара.

"Ничего, другую кандидатуру поищем. Постарше, умнее и проворнее. И чтобы с пониманием".

-- В общем, понятно. Узнаю. Вот что, Лена, кончай меня на "вы" величать. Дядя я тебе и в кабинете никого кроме нас. Субординация для посторонних глаз и ушей.

-- Хорошо, -- кивнула.

-- Прекрасно. Теперь слушай: бери ребят и двигайте под Хафельберг, заразы там засели в руинах замкового подвала, как привидения выныривают и палят по нашим, да еще троих мирных жителей положили. Короче, закончи их существование.

-- Поняла.

-- Вернешься, предметно поговорим.

-- Свободна?

-- Да, иди.

Капитан вышла, а Банга отдал распоряжение найти сведения о Санине. Надо его из Германии убирать к чертям. Чтобы не списались и не увиделись. А то рискнет, письмецо дорогому напишет, а он - вот окажется. А так - пиши сколько хочешь - адресат выбыл. Куда - ни он не знает, ни она. У нее вообще другое теперь место жительства.

Шею потер, соображая, кто бы парой племяшке мог стать.


Вечером Лена на машине с ребятами тряслась, двигаясь к Хафельбергу, а Банга внимательно послужной список Санина изучал. Очень понравилось: жена погибла.

Ну, погибла, значит погибла. К лучшему, -- пальцами по папке отстукал в раздумьях и позвонил нужным людям. Ничего, что вечер, завтра утро будет, как раз механизм запустится. Отправят Санина из армии восвояси. В милицию вон, там как раз нехватка кадров. Вот пусть урок и ловит.


-- На рожон не лезь, -- зыркнув на Лену, бросил Валера, помогая слезть из кузова.

-- Ты не много воли взял, сержант? -- спросила, лямку автомата на плече поправляя.

-- Я серьезно. Не сегодня - завтра - на поезд и домой. Доживи.

-- Вперед, -- огрела взглядом.

Дальше бегом пару километров к замковым руинам. Подошли тихо двумя отделениями, окружили, провели разведку развалин и залегли в засаде. Ночью в подвалы соваться - смысла нет. Утром решено было устроить загон. Одно отделение полезло в катакомбы с севера, а второе залегло напротив подвальных арок с юга. По карте выходило, что деться "умникам" некуда, потому что только два выхода из руин было - с севера и с юга, через проемы.

Тихо было, самый сон на рассвете и, хорошо так - воздух прохладный, душистый. Где-то в лесу птица запела. Лена даже замерла, впервые за долгие годы, услышав трель. Обычная песня обычной птицы показалась ей чудом и знаком, что вот теперь точно война закончилась. Сама тишина была непривычной, разрывающей слух, а тут этот соловейка... и вдруг грохнуло глухо, очереди послышались - ребята с юга в развалины залезли, выкуривая недобитков.

-- В подвале бьют, суки, -- прошипел Маликов и все с напряжением стали всматриваться в арки, наполовину заваленные битым кирпичом.

-- Ждем, себя не проявляем, -- приказала Лена. Перестрелка стала слышна четче, видно приблизились к выходу. И вот появился первый фриц в форме, худой и маленький, второй чуть выше. Первый разогнулся, подхватывая автомат, и получил очередь в грудь - Маликов сорвался. Второй за камни забился, голова третьего мелькнула вихрами и исчезла в проеме.

-- Какого черта, сержант? -- процедила капитан. -- Мы даже не знаем сколько их.

-- Ни один не уйдет.

Пара минут перестрелки и тот, что за камнем, получил пулю в лоб. Его откинуло и Лена насторожилась - молодой слишком, а еще форма.... И дошло:

-- Это мальчишки, гитлерюгенд.

Из проема отчаянно били автоматы, в ответ огрызались солдаты, но смысл палить? Кого ты там, в арке, заденешь? А гранатами закидывать детей, с перепугу засевших в развалинах - низко.

-- Нужно поговорить с ними.

-- Сдурела?!

-- Разговоры! Прекратить огонь!

"Хватит смерти гулять. Хватит мальчишкам гибнуть".

-- Платок есть? -- спросила Маликова, как только стихли очереди и с той, и с другой стороны.

-- Зачем?

-- Разговоры!

Валера насупился, достал грязноватый носовой платок с голубой каемкой, отдал.

Лена вытянула руку вверх, помахав им в воздухе. Тихо, выстрелов не последовало.

-- Ты чего?!... -- разозлился Маликов.

-- Спокойно. Я пойду к ним на переговоры. Вы ждете.

-- Они грохнут тебя! Это же ублюдки!

-- Это дети, перепуганные насмерть мальчишки, которые не знают куда кинуться, вот и накручивают себе неприятностей и в округе их устраивают. Убить их самое простое, только хватит смертей - кончилась война, -- сунула за ремень на спине пистолет, на всякий случай, и начала осторожно выпрямляться, выситься над камнями.

-- Капитан, очнись, какие к хрену переговоры?!

-- Я женщина, в меня стрелять не будут. Психология.

-- Чхать им на нее!

-- Заткнись, сержант. Убить всегда успеем. Нужно и другую тактику уметь применять.

-- Давай грохнем их, потом применим!

Девушка пошла к арке, держа в руках платок.

-- Мать твою, капитан! Что ты творишь?! -- донеслось шипение в спину.

-- Я иду к вам без оружия, я хочу с вами лишь поговорить, -- громко отчеканила Лена, показывая, что в руках ничего кроме платка нет.

Тихо было, так тихо, что опять можно было услышать, как надрывается соловей.

Лена заглянула в арку и ничего со света в темноте не разобрала. Слезла, не переставая чеканить спокойным, доброжелательным тоном:

-- Ваше сопротивление бесполезно, нас много, завалы окружены. Вы все погибнете. Но зачем вам умирать? Война закончилась, нужно возвращаться домой, к матерям. Они ждут вас. Я могу помочь.

И замерла у стены ниже арки, увидев, наконец, тех, кто шороху в округе навел.

У стены напротив, метрах в десяти, на россыпи камней, стояли мальчишки от восьми до четырнадцати лет и держали наизготовку автоматы. Один совсем ребенок, лопоухий, рыжий, глаза такие, словно сейчас расплачется. Самый старший, долговязый и нескладный, был ранен в ногу. Отставил ее, выказывая перевязку сделанную кое-как, кулаки сжал, глядя на Лену, как гремучая змея: холодно и подозрительно.

-- Вам нужна помощь. Опустите оружие, бросьте его и идите - вас не тронут. Я гарантирую.

-- Ты немка? -- спросил большеглазый, рыжий как солнышко парень лет двенадцати.

-- Нет. Но я помогаю таким как вы жить. Хватит смертей. Оставьте оружие и идите домой, к своим матерям, сестрам, подружкам. Не огорчайте близких. Война закончилась для всех, но кому-то нужно возрождать Германию. Ради вашей страны, ради ваших матерей, предлагаю вам сдать оружие и выбрать жизнь.

-- Ложь. Нас расстреляют, как только мы выйдем, -- процедил длинновязый. Лена поняла, что он у них главарь. Хорошо, что он был без оружия, иначе просто дал очередь в парламентера и, все закончилось бы.

-- Кому вы нужны? -- изобразила мягкий, почти материнский укор.

Самый младший вдруг откинул автомат к стене. Потом второй мальчишка под ноги свое оружие бросил.

-- Не слушайте ее! Они убьют нас! Вы слепцы! Альфреда уже нет - тот русский, что его убил, он тоже был разговорчив! -- зашипел старший. В глазах его товарищей появились сомнения. Лена насторожилась - очень упоминание о разговорчивом русском не понравилось, как и тишина в подвале. Неужели эти мальчишки все отделение положили? А она с ними переговоры ведет...

-- Вы хотите себе участи Альфреда? Я не собираюсь вас уговаривать, но, видя как вы молоды, испытываю естественное желание помочь вам. Не губите свои и чужие жизни. Поймите, у вас нет шансов выбраться. Один выстрел и весь подвал сравняют с землей, а вместе с ним - вас. Если вы проявите благоразумие и сдадитесь, вы будите жить, -- отчеканила Лена, сменив тон. Пацаны должны понять, что нужно торопиться с выбором между жизнью и смертью. Второго шанса не будет.

Один отшатнулся от стены и снял лямку автомата с плеча, выпустил его из рук, исподлобья глядя на Лену. Его сосед откинул оружие более резко и решительно.

-- Вы предаете свою страну, предаете фюрера, -- процедил угрожающе их командир.

И тут послышались приближающиеся шаги, в проем слева выглянул Шатров, заметив, что происходит. Лена руку ему выставила: тихо, стой!

И в тот же момент долговязый мальчишка раскрыл кулак. С ладони скатилась граната и хлопнулась на камни.

-- Ложись!! -- успела крикнуть всем девушка, рванула, чтобы прикрыть собой мальчишек, но только шаг успела сделать. Шатров отпрянул обратно в катакомбы, туда же успели нырнуть двое пацанов и, грохнуло, оглушая до звона в ушах. Что-то ударило и отнесло Лену к стене у арки.

"Глупо", -- подумала капитан, чувствуя дурноту и тяжесть во всем теле. Сползла на камни.

Она не слышала трескотни боя. Не видела, как в проем нырнул Маликов, не слышала, как закричал, увидев ее, не чувствовала, как подхватил.


-- Осторожно братцы, осторожно! -- умолял Валера, пока вытаскивали капитана. Тарасов рвал упаковку на бинтах, начал перевязывать голову, а кровь не останавливалась, лилась и лилась, пропитывая бинты быстрее, чем они накладывались.

-- Глупо-то как...

-- На хрена полезла, нашла, кого жалеть, выродков гитлеровских...

-- Баба, чего ты хочешь. Они все жалостливые...

-- В госпиталь надо!

-- Шатров как?

-- Зацепило, мал-мал...

Грохнуло в подвале.

-- Звиздец уродам!

-- Мальчишки...

-- Плевать я хотел! Фашисты!

-- Ты не умирай, слышишь, Лена? Не умирай!

-- Валера, рану зажми, кровь остановить не могу! ...

-- Машину давайте! В госпиталь надо! Врача...


В двенадцать дня Банга узнал, что капитан Санина тяжело ранена и доставлена в госпиталь под Хафельбергом. Еще через сутки - что она нуждается в срочной операции, и тут же дал распоряжение перевести ее в госпиталь в Берлине, где были немецкие врачи да и оснащение много лучше.

Лена так и не пришла в сознание не до операции, ни после. Возникло опасение развития комы.


В это время Николай терял последнюю почву под ногами. Его демобилизировали по ранению, отказав в дальнейшем прохождении службы. Он ругался, он уверял, что здоров как бык, донельзя раздраженный таким поворотом событий, но его не послушали - выдали на руки документы и прикрепительный на работу в органы внутренних дел одного из районов Москвы.

Службу в армии он понимал, но службу в милиции, да еще начальником неизвестной ему структуры, пусть и близкой по организации - нет. И весь вечер пил с горя с Семеновским и Мишкой. Война, ставшая для него нормой жизни, закончилась, а с ней закончился понятный уклад, понятное будущее, и кажется, кончился он сам.

Его провожали всем полком, но от этого было только хуже. Все его друзья, все понятное ему оставалось здесь, а он уезжал туда, на гражданку, о которой если что и знал, то абсолютно забыл за эти годы. Четыре года прошли, как четыре жизни, и сейчас он должен был начать пятую - пятую. Но ни сил на это не было, ни желания.

-- Не психуй! -- хлопнул по столу Семеновский.

-- Я боевой офицер!!

-- А я кто, по-твоему, красная девица?!... Сядь, Коля, -- вздохнул.

Мишка, что расстроено сопел, переваривая неприятную новость, молча налил всем водки в кружки, и выпил свою порцию, не дожидаясь начальства.

Николай залпом влил в горло горючее и стукнул со злости кулаком о стол.

-- Все, успокойся, -- спокойно и размеренно выпил налитое замполит. Закусил и выдал:

-- Мое мнение - все верно.

Николай только закурил и чуть дымом от слов друга не подавился:

-- Что - правильно?!

-- Ты не ори! -- поморщился. -- Ты глянь на себя: разговаривать вообще разучился, орешь да цедишь. А правильно, что комиссовали. Жизнь тебе налаживать надо, в себя приходить, а то, как еж - одни колючки. Домой вернешься, сестренку обнимешь. Ей одной, поди, несладко.

-- Я! Боевой! Офицер! Я с этим полком почти три года в одних окопах!!...

-- Не ори, новости прямо, -- поморщился мужчина. -- Меня б кто домой отправил, я б полетел, хоть и не ждет никто. Хватит воевать, Коля, мирную жизнь нужно налаживать, сестру тебе поднимать. Женишься...

Санин чуть стол не расколол, грохнув по нему кулаком и, налил себе еще водки полную кружку. Выхлебал как воду и скривился - тошно до зубной боли! Как он жить без армии будет? У него же колоссальный опыт, а его на свалку, как старика, как ненужный элемент. А ему тридцать только будет - в самой силе! Сколько бы он еще сделал?!

Белозерцев шумно вздохнул, с тоской поглядывая на командира, и вяло жевал огурец, подпирая щеку кулаком.

-- Меня девушка в Ленинграде ждет, -- сказал к чему-то.

-- Это ты когда успел? Ну, и шустряк ты, лейтенант, -- улыбнулся Владимир Савельевич.

-- Так из СМЕРШа, в сорок четвертом еще познакомились. Потом она в госпиталь попала, комиссовали. Переписываемся. Как дембельнусь, прямиком к ней поеду. Пишет - ждет.

-- Если по дороге кого не встретишь, -- хохотнул замполит.

-- Да щаз! Я серьезно - с понятиями, планами. Слышь, командир, рядом будем. От Ленинграда до Москвы, чего там - полдня.

-- Это ты к чему? -- раздраженно уставился на него Санин.

-- К тому, что радоваться надо. Вот уж армия где! -- рубанул у подбородка ребром ладони. -- Прав Владимир Савельевич, о будущем думать надо. Навоевались по макушку.

-- Устами младенца глаголет истина, -- подмигнул ему мужчина.

Николай застонал, потер затылок: не понимают его друзья.

Зато другое понял, уже, когда вагон поезда тронулся - что часть его навсегда останется здесь, в Германии, где закончился путь боевого офицера, полковника Санина. Часть - продолжить жить в прошлом, в атаках и обороне, в тех пройденных за войну дорогах, взятых рубежах, а часть будет жить в полях под Болховым, где погибла Леночка. Вся его душа там, с ней, а здесь фантом, тридцатилетний мужик, повидавший больше аксакала, и чувствующий себя таким же древним, бесконечно усталым и беспросветно опустошенным.

Получалось, что домой возвращается банкрот.

Николай посмотрел на Семеновского, Мишку, которые провожали его, и грустно улыбнулся.

-- Свидимся, когда-нибудь, обязательно свидимся.

Адресами обменялись, значит, не потеряются.

Впрочем, и без адресов найдут друг друга, ведь братьями стали, сплавила их война вместе.


## Глава 47


Николай слушал перестук колес и мечтал напиться. Он слишком явно возвращал его в прошлое, в тот состав. И казалось, открой глаза - увидишь Леночку, которая сидит напротив в полосатой блузке и теребит косу, пряча смущение и робость под пушистыми ресницами. Кажется, что сейчас в купе войдет Санька, гремя коробкой с шахматами и, беззаботно бросит:

-- Ну, что, старичок, партейку?

И вспомнилось, что говорила Лена: "договорились встретиться в шесть вечера, в субботу у ВДНХ".

Мужчину даже подкинуло: вот и цель! Он будет ходить каждую субботу на ВДНХ и ждать, и может быть этот оболтус Сашка появится. Не мог он погибнуть!

Страшно верить мечтам, разочаровываться не хочется. Но у него есть Валюшка, прав Семеновский - раз так карта легла, нужно о сестренке подумать. Несладко ей одной, ведь малышка еще, двадцать лет только.

И хмыкнул, умиляясь самому себе: "а тебе, сколько?"

Вагон качнуло на стыке и полковник, танкист с верхней полки, резко поднялся и заорал:

-- Заряжай, славяне! Не спим!

Коля посмотрел на него снизу вверх и вышел, понимая, что лучше закуриться в тамбуре, чем слушать крики соседей, а потом вплетать свой крик.

В тамбуре курила молодая женщина - майор и востроглазый капитан, который, видно, пытался с ней заигрывать, но Николай спугнул его своими погонами и количеством орденов. Офицер отдал под козырек вместе с майором и ретировался, а Санин к окну отвернулся. И снова словно в лето сорок первого на миг вернулся - показалось Леночка рядом стоит, за поручень держится и говорит, говорит... А он видит ее губы и помнит их вкус.

Почему она погибла, а он обречен на жизнь после ее смерти, что равно его?

-- Не спится? -- послышалось осторожное. Николай обернулся и встретился с заинтересованным взглядом женщины. Что ей надо?

-- Да, -- отвернулся снова к окну.

-- Домой?

Мужчина понял, что женщине нужен собеседник и подумал: отчего нет? Лучше в тамбуре трястись, курить и разговаривать, чем слушать в купе, как все еще ведут бой командиры.

Прислонился к стенке, встав к женщине вполоборота:

-- Да.

-- И я, -- встала напротив, поняв, что он не против познакомиться и побеседовать. -- В Москву.

Николай кивнул.

-- Связистка? -- оценил знаки отличия.

-- Да. Второй Белорусский. А вы?

-- Первый.

-- Повезло, -- покрутила окурок в руке. -- Мне, в смысле. Я домой еду, а девчата еще остались. Правда, обещают постепенно всех женщин из армии уволить. Оно правильно.

-- Согласен.

Женщина мягко улыбнулась:

-- Меня Наталья зовут.

-- Николай.

-- Очень приятно.

-- Вам скучно?

-- Нет, просто... необычно, -- задумчиво посмотрела в окно. -- Я с сорок второго на фронте. Привыкла жить по распорядку, привыкла, что все четко и понятно. А тут вроде бы свобода, но что с ней делать?... Путано, да?

-- Нет. Очень понятно, -- Николай не кривил душой. Настроение и состояние женщины ему было понятно, как никому. Тем более у него за спиной было много больше лет по распорядку. -- Действительно, не знаешь, что делать со свободой.

-- Но это здесь. Дорогу пережить бы, а там...Прикрепительные не нравятся.

-- Что так?

-- Подругу еще в мае, сразу после победы уволили. Написала, что зарплата с гулькин нос, жить фактически не на что, на другую работу с зарплатой выше - не берут, потому что с этой не открепляют. Не по себе, как-то от таких новостей. Полевой кухни уже не будет. А карточки не кормят. В общем, почти из огня и в полымя - строго по поговорке.

Николай нахмурился - новости. Как же Валюша живет? Он тоже хорош, офицерские посылал и спокоен. А оно вон как весело на гражданке, выходит.

-- Разве офицерам льгот нет?

-- Какие льготы, Николай...

-- Можно просто Николай. Уволенные мы с вами, а в новую должность, чтобы субординацию соблюдать, я еще не вступил.

Женщина с благодарностью посмотрела на него, папиросы достала:

-- Будете?

-- Свои, -- показал пачку трофейных. Закурил, поднес огонек и к сигаретке Натальи. -- Куда же вас прикомандировали?

-- На городской коммутатор. Тоска. А вас?

-- Милиция.

-- Неплохо. Особенно, если в том же звании, -- кивнула на погоны.

-- Думаете?

-- Во всяком случае, зарплата выше будет, чем у меня, -- улыбнулась грустно и как-то слишком пристально посмотрела. -- Простите за любопытство: семью оповестили, что возвращаетесь? Рады, наверное, до ушей. Или как я: решили снежным комом на голову?

-- Комом, -- кивнул.

-- Не боитесь? -- улыбнулась загадочно.

-- Чего?

-- Нуу... -- отвела взгляд. -- Женщины разные бывают. Одни жены ждут, другие быстро забывают.

Николай понял и отвернулся. Разговор перестал его интересовать, и женщина уже не вызывала любопытства. Все как божий день ясно - решила жизнь свою устроить получше, осведомленная ретивой подружкой о тяготах жизни в столице. Что капитан не подошел - понятно, полковник повыше будет, и толку больше. Осталось только выяснить свободен он или нет. А зря. Если капитан едет со старшим офицерским составом в купе, а не в теплушке с солдатами - значит проныра. Такой вполне сытую жизнь обеспечит.

Вот ведь странное животное человек - только что горел в праведном гневе и бил врага, не обращая внимания ни на какие трудности, а война закончилась, и стал как рыба, мгновенно искать "где глубже" - лучше.

Была бы майор мужчиной, много бы хорошего о себе узнала, но бабу судить не ему, тем более ругать или политлекции читать. Где-то даже и понять ее можно, хоть и противно.

Мужчина к окну отвернулся, решив, что сейчас докурит и пойдет слушать баталии танкиста и двух пехотинцев.

-- Кажется, я полезла не в свое дело. Извините.

Николай кивнул: бывает.

-- Может, к нам в купе? Посидим, у нас винцо есть.

Санину вспомнилось, как он выпил и вот такая Наташа в лице Милы поблазнилась ему Леночкой, и отрезал:

-- Спасибо. Спать пора.

Откинул сигаретку и пошел к себе в купе, не обратив внимания на разочарованный взгляд женщины.

Лег и вздохнул: обнять бы сейчас Леночку, прижать к себе - как бы сладко спалось, слыша ее дыхание на своем плече, чувствуя ее тело, нежную кожу под пальцами.


Ехать долго, делать особо нечего, и от этого давит маята. Одно оставалось смотреть в окна на буйную зелень, толпы счастливых людей, закидывающий на станциях поезд с демобилизованными букетами, курить и пить.

Добирались так долго, что Николай боялся рехнуться или спиться. Поезд постоянно расформировывали, загоняя командирский купейный вагон в тупик, когда на пару часов, а под Смоленском почти на сутки. И чем ближе к столице, тем чаше проверка документов, тем меньше желание смотреть в окно. Разруха там, люди одетые, как босяки, но с неизменными цветами для победителей. И нет пирожков, которыми угощали их на станциях в Польше, зато есть яблоки. Николай набрал - Валюхе. Помнил, что сестренка яблоки с детства любила, до войны - хоть тонну дай, все бы смела.

Прибыли под Москву, дальше пассажиром было объявлено - добирайтесь сами. Мужики не гордые, ко всему привычные, спорить не стали, хоть и очень хотелось прибыть на узловую, как до войны, но с фурором - все-таки победители! Но мечты мечтами, а действительность советская и, кто подзабыл о ней, тот прочувствовал, когда их выгрузили фактически в чисто поле. Кто-то ругался, регалиями потрясая, кто-то, как Николай, заморачиваться не стал, пошел попутку искать.

В столицу Санин вместе с танкистом приехал, уже вечером и, словно в рай попал. Огни повсюду, в витринах отражаются, глаза слепят. После привычной светомаскировки это и дико и сказочно выглядело - в праздник попал, не иначе. Шел и, задрав голову, смотрел на горящие фонари, свет в окнах домов.

О метро даже не думал - пешком шел, то и дело отдавая честь на приветствия военных. И все смотрел, смотрел вокруг, вдыхал влажный после дождя запах города, настолько забытый, что почти незнакомый. И все смотрел по сторонам, узнавая и не узнавая улицы, проспекты. Изменилась или нет Москва, понять не мог, но одно точно понял - сам изменился. Зашел в знакомый магазин, Вале-сластене торт или кекс купить, а там голые прилавки и продавщица со странным взглядом в ответ на его вопрос, и не менее странным выводом.

-- Только уволили?

-- Да.

-- Понятно. Идите домой, товарищ полковник.

Николай заподозрил, что рассказ подруги Натальи - цветочки, а про ягодки самим уже узнавать придется, и напрямки домой пошел, быстро забыв свое желание сестру сладким побаловать. Тревожилось сердце, волновалось. Улыбка сама на губы наползала от мысли, что немного и откроет Валюха дверь, и распахнет свои глазищи от удивления, онемеет, его увидев, а потом оглушительно завизжит и кинется на шею.

Дыхание замерло, когда он родной дом увидел. В подъезд зашел, провел ладонью по стене, умиляясь, что древняя надпись: "Валька - дура" осталась. Еще в тридцать девятом дело было, нацарапал какой-то ухажер, как это бывает у мальчишек, попутав "люблю" с "дура". Первое признание! А как Валя плакала... У Николая улыбка до ушей расползлась, рассмеялся и бегом вверх по лестнице - вот и родная дверь. Палец на кнопку положил, разрывая трелью тишину за преградой, и замер в ожидании. И сердце оборвалось от радости, когда он услышал сердитое ворчание:

-- Уши сейчас оборву! Совсем совесть потеряли?!

Двери распахнулись и, Николай дрогнул - первое мгновение не узнал малышку - выросла, девушкой взрослой стала, серьезной, даже суровой. Взгляд жадно прошелся по ее лицу, фигуре и как толкнуло к ней -обнял крепко, закачал, впиваясь губами в теплую родную щеку:

-- Валька-проказница! -- прошептал.

Девушка отодвинулась, лицо его ладонями обняла, вглядываясь и, заплакала:

-- Братик... Коленька!

Ни визга, ни писка - плачь, и только пальцы ее в китель все сильнее впиваются, теребят:

-- Живой... Живой!! Коля!... Коленька!

Вот оно счастье, и слов не надо, так бы и стояли обнимаясь - век. А что сердце щемит и глаза щиплет от слез - ерунда.

-- Дома! Милый мой, родной братик! Живой!

-- Как видишь, Валюша. Ну, не плач, -- убрал пальцем слезинку в ее щеки и улыбнулся, подмигнув. -- В квартиру-то пустишь? Или на пороге так все скажешь и восвояси отправишь?

Валя фыркнула и, вдруг, засмеялась, а слезы в глазах так и стояли.

Позже девушка на кухне хлопотать принялась, а Николай по дому прошелся: повымело - даже скатерти на столе нет. На кухню прошел, к косяку дверей прислонился на сестренку глядя: худенькая, а была довольной пышной.

-- Худо тебе было?

Валя взгляд вскинула, отвела. Тарелку с сухарями и нарезанным луком на стол поставила, кипятком залила и другой тарелкой накрыла:

-- Пока тюрю могу предложить и чай.

Санину ничего больше говорить не нужно было, но по сердцу царапнуло, что он негодяй даже не думал, не понимал, что в тылу плохо живется. Баул свой распаковал, положил молча на стол тушенку союзническую, яблоки, хлеб, сахар комками в тряпице.

-- Ох, ты! -- восхитилась девушка, даже глаза заблестели. -- С ума сойти! Да у нас пир!

-- А то, -- улыбнулся, скрывая жалось к сестре и свою невольную вину. -- Вернулся, теперь все наладится.

-- Можно? -- яблоко взяла.

-- Еще раз спросишь, ругаться начну, -- сел за стол и жевать тюрю начал, снисходительно поглядывая на девушку. Та как хомячок рот набивала, словно лет десять яблок не ела.

-- Картошки-то нет?

-- Уу, знаешь, сколько она стоит?

-- Значит, завтра купим. Деньги есть, -- постановил. И вздохнул: придется откармливать сестренку, тоща вон, как узники Освенцима. -- Теперь легче станет, -- для себя одно решил: сестренка у него одна и если жить для кого, то для нее - чтобы все ужасы войны забыла, как сыр в масле каталась. Хватит, набедовалась. Теперь мужик в доме есть - прокормит.

-- Угу, -- засмеялась и по руке его погладила. На стол легла, разглядывая брата. -- Коооляя.

-- Чееее? -- засмеялся и он, и по носу легонько щелкнул, как в детстве. -- Будем жить. Через пять дней мне на место службы явиться...

-- Опять?! -- испугалась девушка.

-- В Москве, Валя, -- успокоил. -- Уволили меня в запас. Накрылась армия.

-- Ну и хорошо!

-- Кому как, -- доел угощенье, чая хлебнул - паршивый. -- Веники, что ли, заварила?

-- Что есть, -- смутилась.

-- Ладно, завтра разберемся, -- подмигнул, сигареты достал. Валя тут же из тумбочки достала пепельницу и с гордостью перед братом поставила. Мужчина засмеялся - его, мама еще приобрела для сына, устав ругаться на нехорошую привычку.

И как-то четко осознал - дома. Вот теперь точно не сон - явь.

-- Я даже танки твои из дерева сохранила.

Коля затянулся, с насмешкой глянув на девочку:

-- Лучше б их продала, а скатерть оставила.

Валя подумала, что он укоряет, голову опустила, давай пальцем по столу мозолить:

-- Скатерть я на картошку еще в прошлом году обменяла.

Коля понял, что сморозил и, ладонью ее руку накрыл:

-- И ладно. Другую купим.

-- Угу. Лучше продуктами запастись.

-- И запасемся. Денег хватит. Мне их, на что тратить было? Ты поступать-то учиться думаешь? Самое время сейчас.

-- Что ты, -- отмахнулась. -- Учиться - карточку иждивенца получать, а это триста грамм хлеба, а так я рабочую получаю - пятьсот пятьдесят.

Коля нахмурился:

-- В день?

-- Конечно, -- улыбнулась. -- И потом, что сейчас-то? Нас наконец-то пару дней назад на восьмичасовой рабочий день перевели, сверхурочные сняли. Вздохнули хоть. А то ведь всю войну по двенадцать часов без выходных, а еще сверхурочные выработай. Есть хотелось - жуть. Правда и сейчас хочется. Ничего, наладится. Тебе в первую очередь отъедаться надо, отдыхать. Я завтра в день, в шести вечера дома буду, что-нибудь из тушенки соображу. Настоящий суп, например!... Картошки нет... Ладно, придумаю, -- протянула задумчиво. -- Одно худо, рабочий день сократили и зарплату урезали больше чем вдвое, а цены-то те же.

Мужчина все больше мрачнел, слушая сестру. Почему он не думал, как оно в тылу живется, каким трудом фронту продовольствие и все необходимое достается. Не думал, что вот такие девочки, как Валюшка его, смешливая и озорная, у станка с утра до ночи стоят, голодные, не выспавшиеся...Полкило хлеба в день - ноги протянуть можно.

-- У тебя водка есть?

Девушка настороженно глянула на него и лицом суровой сделалась - один в один мать, когда ругалась:

-- Этой гадости в доме у нас не будет! И тебя, чтобы пьяным не видела.

-- Ой, ой, какие мы грозные, -- улыбнулся ей, а сам притих. Похоже, режим и распорядок, о чем он скучал, ему Валя не хуже армейского устава обеспечит.

И затылок ладонью огладил, невольно улыбаясь: приехал домой.

-- Я, Коля, девушка нервная, запах алкоголя на дух не переношу, аллергия у меня на него. Знаю, пьете, как приходите, каждый день да через день. Только с тобой такого не будет. Я маме обещала за тобой присматривать, и буду. И на жалость ты меня не возьмешь!

Мужчина немного растерялся от непривычного тона девушки: резко, твердо, не сказала - постановила.

-- Нуу... Ты меня за кого приняла-то? Я за встречу.

-- За встречу чай попьешь! Я тебя предупредила. Травитесь вы этой заразой, здоровье свое не лечите, а еще больше подрываете. Не дам себя губить! Один ты у меня, а я у тебя! Все, закрыта тема.

-- Ты еще психани. Хороша встреча! -- рассердился Николай. -- Домой вернулся, чтобы мне пигалица права качала!

-- Ты покричи еще! -- уставилась как мать, один в один. Санин тут же притих, на секунду даже попутав, кто перед ним. А Валя смягчилась, подошла, обняла:

-- Один ты у меня, Коленька, понимаешь? И я у тебя одна. Хуже нет, когда рядом ни одной души близкой. Не хочу я тебя терять, потому губить себя не дам, хоть закричись, хоть ногами затопочись. Я, как мама умерла, в церковь втихаря ходила, все молила за тебя, чтобы хоть ты уцелел, выжил. Сохранил тебя Господь там, а здесь я сохраню.

Николай хмурился: не ладно с Валюшкой. Видно и у нее детство с юностью мимо проскочило, под воем сирен и артналетом остались. Худо было же здесь, если комсомолка в церковь начала ходить, молиться. Свернуло девчонку.

Но сказал, о чем даже вроде бы и не думал:

-- Ты бы и за Леночку молилась. Лучше бы ее твой Господь сохранил.

Валя лишь по щеке, шрамами изуродованной, провела - больно-то, жалко, спасу нет.

В макушку брата поцеловала, слезы не сдержав.

-- Наладится, Коленька, не один ты. Найдешь себе подругу жизни.

Это сочувствие хуже пули доставало, размягчало.

Мужчина поморщился: нет сил и желания ей объяснять, что подругу жизни у него война отняла, а дальше нет жизни без подруги. К чему это девчонке? Не поймет, да и хватает ей горестей, чтобы еще он свои ей на плечи взваливал.

-- Устал я. Мне б помыться да поспать.

-- Вода есть, правда холодная.

-- Мне без разницы.

-- Тогда иди в душевую, а я тебе постелю в зале.

Только все равно не сразу спать легли. Долго еще на кухне сидели уже после того, как Николай ополоснулся - вспоминали знакомых, жизнь прежнюю. И поняли - хватит раны бередить, разошлись по комнатам.

Николаю непривычно было на простынях спать, с подушкой. Невольно та хата, в которой они с Леночкой жили вспоминалась. Заворочался - душу от этих воспоминаний выворачивало, тоска сердце сжимала и плакать, как пацану хотелось. И поплакал бы, да мужик он, и точно знает - легче не станет. Как заснул, не понял, отрубился, как всегда. А приснилось жуткое - Леночка по полю бежала, вокруг снаряды рвались, взрывами земля вздымалась. Он кричал в отчаянье - ложись! А она не слышала, к смерти бежала...

-- Неет!!! -- и очнулся - трясет кто-то. За плечи схватил безумный ото сна - Валя.

-- Тише, Колюшка, сон это. Водички попей, уйдет кошмар, -- кружку ему подносит, глаза огромные с испуга и жалость в них слезой плещет.

-- Извини, -- прошептал.

-- Дурачок. За что? -- погладила по голове, как маленького. Только маленькая-то она.

-- Ложись спать, Валюша, нормально все.

-- Правда?

-- Правда, -- погладил ее по голове, вымучив улыбку.


Утром Николай встал рано - привычка с рассветом на ногах. Послонялся, пару папирос выкурил, а тут как раз радио заработало и огорошило его сообщением: "Сегодня, пятого июля, прибывает первый состав с фронта с победителями над немецко-фашистскими захватчиками".

"Ох, ты", -- хмыкнул. Понятно стало, почему их состав вчера в Подмосковье выгрузила - для этого помпу встречи готовили.

Ну, он и не в обиде. И вообще, настроение отличное - дома!

Но вскоре Валя встала. За завтраком из омлета на яичном порошке и воде, Николай узнал от нее про нормы продуктов на одну карточку и понял, что то, что было на фронте - не самое страшное, и война еще не закончилась - теперь предстоит война с нищетой и голодом. И перерывы на отдых здесь только на руку "врагу", значит, без них обойдется.

Настроение как-то само вниз ухнуло.

Но ничего, есть у него теперь смысл - сестренка - ради нее и будет жить. И поможет, чем сможет. Не будет она больше голодать.

В тот же день он встал на учет в военный комиссариат, где "нытьем", где "катанием" добился быстрой выдачи паспорта и уже на следующий день явился для принятия должности.

Генерал долго изучал его документы, потом не менее долго изучал его, разглядывая из-под густых бровей ордена и медали на груди:

-- Не рано на работу? Отдохнуть не хочется?

-- Не привык отдыхать.

-- Ну, да, ну, да. В милицию это хорошо, в милицию это замечательно. Кадров нам очень не хватает.

-- Пополнение идет с фронта.

-- Да, да. Ну, что полковник, когда сможешь приступить?

-- Когда скажете.

-- Тогда понедельник, полковник. Возьмешь на себя работу Кировского подразделения. Кабинет тебе готов, второй месяц там начальника нет, подраспустились малость. Ты уж наведи там шороху, чтобы по уму все было, как в армии, -- усмехнулся. -- Давай. Надеюсь, в работе по сохранению правопорядка проявишь не меньше рвения и отваги, чем на полях сражений.

-- Так точно!

Домой пошел через "черный рынок". В вещмешке лежало в бумагу завернутое малиновое платье из панбархата, что ребята ему в подарок сестре принесли за день до отъезда. А еще шикарную, белую паутинку - шаль ей из Германии привез, и куклу. Так что подарки были, просто не отданы, но вот с продуктами стоило вопрос решить. Планировал Санин завтра же сходить на ВДНХ, очень надеялся там Сашку встретить, вот бы и посидели все вместе. А стол накрыть - не Валины хлопоты.

Потолкался, подивился ассортименту товаров и ценам.

Сало увидел.

-- Почем отец? -- спросил у заскорузлого, потрепанного старичка без ноги.

-- Двести рублев кило, товарищ полковник, -- прошамкал тот.

-- Ого! Ты не приболел, отец? Чего ж цена такая?

-- Спекулянты проклятые! Совсем обнаглели! -- возмутилась какая-то дородная гражданка, проходя мимо, как танкер.

-- Нее, хорошая цена. Тама вона двести двадцать просют.

Санин потоптался: аппетитное сало.

-- Кило возьму - уступишь?

-- Нуу, чаво... сто девяносто пять.

-- Сто девяносто - беру килограмм.

Старик подумал, губами пошлепав, и рукой махнул:

-- Эх! Ладно-ть! Бери служивый. Абы кто - не уступил бы, а те и задарма б отдал, но самому че-то кушать надь.

Мужчина обрадовался, расплатился, сало забрал, довольный дальше пошел.

Домой вернулся, к приходу сестры успел картошки нажарить с салом, остальную свою добычу под полотенце на стол положил, и сел, загадочно улыбаясь. Представил, как Валюха обрадуется.

И затылок огладил: дожили, а? Продукты самый лучший подарок!

Ну, ничего, обойдется. Не пропадет с ним сестренка, откормит, а там положение у всех выправится. Война закончилась, это главное. А что с питанием плохо, естественно - все ведь не плугом пропахано и не зерном засеяно - минами, пулями, костями.


Валя уставшая пришла, без сил на табурет опустилась и на Колю смотрит:

-- Ты чего загадочный такой?

Взгляд по кухне шарит, ничего понять не может, а запах уже уловила, губы в улыбке растянулись:

-- Картошки купил! -- качнулась к нему, глаза вспыхнули радостными огоньками.

-- И даже нажарил, -- хмыкнул. Потянул полотенце и открыл сокровища. У девушки глаза как блюдца стали, отпрянула даже, обозревая здоровенный шмат, хлеб, нормальный чай, сахар, мешок с пшеном, не меньше килограмма, банку варенья и целую связку баранок.

-- Коляяя!!

Взвизгнув, на шею ему кинулась. Мужчина невольно заулыбался: вот и оттаивает сестренка, в прежнюю непоседу превращается. "Ничто Валюха, хорошо все будет, не пропадем", -- по голове ее погладил.

-- Кушать давай, голодная.

-- Да ты знаешь!... Ты!... Это же нам на месяц!... Это же!... Аааа!! Колючка ты моя родная!! Аааа!

Николай рассмеялся - грел душу восторг и счастье девушки. И "Колючка" - старое, довоенное прозвище, что Валя ему в приступах вредности цепляла, как-то особенно трогательным показалось, теплым.

Уже набивая рот картошкой и щурясь от удовольствия, Валя тараторить начала:

-- Надо отметить твое возвращение! Ты у меня герой и все должны знать, что ты вернулся! Я завтра хочу подружек пригласить: Зину и Фросю!

-- Заяц, а без этого никак? -- немного поморщился Николай.

-- Никак! -- отрезала. -- Завтра в семь, у нас. И тетю Клаву еще приглашу, с первого этажа соседку. Она тебя хорошо помнит, мне сильно помогала. Надо, Колюшка!

-- Надо, так надо, -- спорить не стал. -- Во сколько намечается собрание по случаю приезда героя?

-- Смеешься, да?

-- Чуть, чуть, -- улыбнулся.

-- В семь, вечером.

-- Боюсь, я не успею. Без меня начнете.

-- Здрассте! -- глаза округлила. -- Как это без тебя? А где ты будешь?

-- По делам. К восьми проявлюсь.

Девушка не стала выпытывать, что за дела - и хорошо. Не хотелось ей говорить. Дроздова Валя хорошо знала и дышала к нему, ухарю, по-детски конечно, но неровно. Поэтому обнадеживать не хотелось, как не хотелось потом огорчать, если встреча не состоится.

-- Да, если у нас завтра праздник намечается, то тебе нужно красивой быть.

-- А я не красивая? -- испугалась и расстроилась девушка.

-- Нет, наоборот. Не так выразился - нарядной.

-- Ааа, -- волосы поправила. "Девчонка", -- головой качнул, и пошел в комнату, платье достал. -- Валя? Вааль?!

-- Чего? -- выглянула из-за дверей и рот открыла, увидев переливающееся чудо в руках брата. Руки к груди прижала, сердце выпрыгивающее придерживая:

-- Мамочки!

-- Тебе, -- протянул, а девушка взять боится. -- Чего ты? -- не понял Николай, нахмурился - не нравится, что ли?

-- Оно же дорогущее! Ой!

-- Ну, не дороже денег. И вообще, это подарок от братьев. Ребята тебе лично притащили, -- сунул ей в руки и пошел курить, чувствуя неудобство.

Тихо за стенкой было, это тоже беспокоило. Пару папирос выкурил, и не выдержал, заглянул в комнату, и вздохнул облегченно: Валюха в платье крутилась у зеркала и на палец локоны накручивала - прихорашивалась.

Нормальное дело.

Все - вспомнилось, что не полсотни лет девчонке, -- улыбнулся и спокойно чай сел пить. Спокойно на душе было, и оттого благостно. Редкие минуты, почти забытые.

И помрачнел, опять за папиросами потянулся: последний раз ему так хорошо, в груди тепло было, когда Леночка жива была...


## Глава 48


Лена не могла понять, что за белое пятно плавает перед глазами и шипит как сломанный репродуктор. От этого шипения у нее в голове переливалось до ломоты в глазах:

-- Отстань, -- прошептала, но ни сама, ни врач не услышали.


-- Состояние очень тяжелое, товарищ генерал. На счет гарантии? Начнем с того, что с такими травмами редко выживают.

-- Она молодая.

-- Я понимаю, -- заверил военврач, ладонь к грудине приложив. -- Но поймите и вы нас - делаем, что можем. Ганс Хафман отличный специалист, операция прошла удачно, но состояние пациентки нестабильно. Избежали комы - это уже огромное везение.

-- Может, нужны какие-нибудь медикаменты?

-- У нас все есть, товарищ генерал. Нужно ждать и контролировать состояние по возможности. Этим мы и занимаемся.

-- Но прогноз хотя бы дать можете?

-- Товарищ генерал, какой прогноз при таком ранении? Вы простите, но это только там вопрошать можно, -- кивнул в сторону потолка.

-- В смысле?

-- У того, о ком говорят, что его нет, -- губы поджал.

Артур глянул на него, как огрел: смотрите-ка, как мы витиевато выражаемся! А проще говоря - посылаем. К Богу.

Мужчина, не прощаясь, развернулся и вышел на крыльцо. Закурил и обвел хмурым взглядом госпитальный парк: дождался, дурак старый? Погубил девчонку? Почему сразу не уволил из армии? К чему тянул? Планы у него!

Идиот!

"Если только выкарабкается, если только - сразу домой. Сразу Яна в известность. Все сразу!"

Идиот!

"Выживи, Лена! Прости дурака. Война сволочь, так и я не лучше".

И откинул папироску - к черту самокопание. Выздоровеет племяшка, он загладит.

И быстрым шагом спустился с крыльца, сел в машину:

-- В штаб.


Николай стоял у фонтана на ВДНХ и все ждал. Два часа ждал. Начистился, нагладился, словно на свидание с девушкой, а Саньки не было. И худо на душе оттого. Мысли дурные сами лезут: неужели и его убили?

В восемь домой двинулся понурый, в самом паршивом настроении. Видеть никого не хотелось, даже сестренку. Горечь, злость душу раздирала.

В квартиру зашел, а там "три девицы под окном" - за столом сидели. Заулыбались, увидев его, кокетливо волосы поправили, Валя защебетала. А Коля только бутылку увидел. Взял, налил в пустую кружку до краев и выпил. Лица у гостей вытянулись, Валентина растерялась.

-- Ты что, Коля?

Мужчина мрачно глянул на нее и на кухню ушел. Сел, закурил голову свесив: тошно. Когда же душа болеть перестанет?

-- Коля, что случилось? -- присела перед ним на колени сестренка, глазки испуганные.

-- К гостям иди, -- попросил. Сейчас даже ее видеть не мог, сорваться боялся.

-- Коленька?

-- Уйди!! -- закричал. "Коленька", как Леночка называла, из себя вывело, полоснуло, как лезвием по венам, и вскрыло ярость, отчаянье, боль с которой никак сжиться не мог, сколько не топил в алкоголе, сколько не гнал, не отодвигал.

Валя испуганно отпрянула, юркнула в комнату. Немного и тихо, осторожно, чуть не на цыпочках, ее подруги в коридорчик переместились. Дверь хлопнула.

"Ушли. И их испугал", -- зажмурился.

В комнату прошел, стараясь на сестру не смотреть. Бутылку взял и остатки водки прямо из горла выпил. Хлопнул на стол и замер: ну, хоть в голове зашуми, хоть мгновение этой тяжести в груди сотри!

Не берет.

-- Еще есть? -- спросил.

-- Нет, -- глянула испуганно. Не за себя, за брата страшно - ушел нормальный, пришел черный весь, не в себе. -- Коленька...

-- Замолчи!!...

Валя со страха рот ладошкой прикрыла, застыла изваянием. Николай зубы сжал, так что скулы побелели и ворот кителя рванул: почему ему жизнь оставлена? Зачем?

Все уверены были - пройдет, как он был уверен на счет Федора - затихнет боль его, время вылечит. А Грызов застрелился! Не прошло, не забылось, убило его.

И у него, как не говорили - лечит время - не проходит. Как умалишенный кружить по земле готов и искать, звать: Леночка, Леночка?!

Ленка...

Два года. Не стихает ад в душе. Сколько же еще нужно времени, чтобы смириться, забыть утрату?

И Сашки нет. А он не только друг, он еще то время, когда Николай рядом с Леночкой не был, он тот поезд в июне, когда все еще были живы и, будущее казалось великим и радужным.

Великое. Радужное. Не поспоришь.

Только на черта оно ему одному?!! -- одним жестом смахнул со стола чашки, бутылку, тарелку с салом.

-- Ты что делаешь, Коля?! -- закричала возмущенная Валя, из глаз слезы брызнули и отрезвили мужчину. Сник, виновато глянув, осел на диван и голову руками накрыл:

-- Извини.

Девушка услышала это глухое, словно насильно выдавленное "извини", и тоже притихла. Тщательно очистила сало - промыть и ничего, есть можно. Собрала осколки, на брата поглядывая и, одно поняла - плохо ему так, что самого себя не ведает. Жалко стало, и слезы уже не от обиды лились, от бессилия. Не знала она, чем помочь, подступиться боялась, слово сказать, чтобы не ранить ненароком.

Со стола убрала и присела рядом с братом, робко волос коснулась. Он дернулся.

-- Не надо, Коля, не молчи, -- попросила тихо. -- Мает тебя, потому что в себе носишь. Ты мне скажи. Я тебе не чужой человек и не ребенок уже - пойму.

-- Что? -- повернул к ней лицо, а взгляд страшный, глаза черными кажутся.

-- Все, -- сказала твердо. -- Знаешь, как нарыв вскрывают? Болит, болит, гной вглубь идет, а ты не дай - вскрой и выпусти наружу. Легче станет.

Николай долго молчал, не зная как объяснить сестре, что есть такие нарывы, что хоть вскрывай, хоть нет. Прошел в коридор, вытащил из кармана шинели бумажный сверток и отдал девушке. А сам к окну отошел, закурил.

Пока шла война, он еще как-то мог свыкаться с потерей, как-то дышать, жить, не думать. Но сейчас, когда он бездельничает, предоставлен сам себе - чувствует одиночество и потерю особенно остро, и от этого особенно тяжело.

Как это объяснить сестре?

Валя развернула пакет и с непониманием уставилась на залитые кровью документы, наградной лист, звезду.

-- Это Лена?

Коля кивнул не поворачиваясь.

У Валентины больше вопросов не было: перебирала вещи убитой и думала: неужели ее брат привязан к погибшей до сих пор? Но ведь:

-- Сколько же прошло, Колюшка?

-- Два года, -- ответил глухо. -- Почти два года.

"Господи!"

Пальцы потерли звезду героя:

-- Она была удивительной?

Он не мог ответить, не мог признать, что была.

-- Но Коля - два года. Я понимаю, ужасно терять любимых, но так случилось. Боль пройдет, поверь.

Мужчина развернулся к ней и уставился: сколько раз он это слышал? Сколько раз говорил себе и другим? А что изменилось?

-- Давай спать, -- забрал у нее вещи Лены, завернул аккуратно, тщательно. В верхний ящик письменного стола решил положить, выкинув оттуда всякую ненужную мелочь: катушки ниток, свои вырезанные из дерева танки, втулки, бляху от старого, давно исчезнувшего ремня. Ничего больше не было в ящике, кроме этого свертка.

Валя смотрела как брат молча, методично выкидывает все, устраивая буквально саркофаг для документов любимой и, чувствовала, как мурашки по коже бегут. Мысль мелькнула: Николай с ума сошел? Ее обстоятельный, слишком вдумчивый и разумный брат не может влюбиться настолько сильно, не может всерьез любить мертвую. Ветреник Дроздов, друг его может - сомнений у нее не вызывало, но Коля?

Но то, что он делал, что сказал, как себя вел, говорило об обратном, и это ужасало. Коля всегда все делал обстоятельно, и если влюбился точно так же то, возможно, мертвая девушка так и останется до конца его жизни единственной, так и будет стоять на том постаменте, на который он ее возвел.

"Господи, Боже мой!"

Как же это страшно любить мертвую.

-- Коля...

-- Давай спать, -- глянул на нее, осторожно задвинув ящик.

-- Все пройдет, Коля.

Он кивнул:

-- Спать. Я устал.


Лена пыталась разглядеть, что скрыто за пятнами. Там кто-то что-то говорил - она слышала, но не понимала, а очень хотелось. Но только делала усилие, как тут же забывала, зачем.

-- Мы уезжаем.

-- Всю группу уволили.

-- Завтра поезд.

-- Ты выздоравливай, капитан, очень просим.

-- Мы тут адреса свои оставляем, сами писать будем. Если что, хоть весточку пошли.

-- Рады будем, Елена Владимировна.

Все говорили, один Маликов молчал. Смотрел на белое, как повязка, стягивающая ее голову, обрамляющая лицо, и слова вымолвить не мог. Только вот руки все теребили пилотку.

Шатров покосился на него и кивнул ребятам: уходим, давайте Валеру одного с капитаном оставим.

Солдаты осторожно вышли, а Лена даже не заметила.

Мужчина навис над ней, пытаясь в глазах хоть тень мысли отыскать, а там ничего, как у ребенка - пустота до одури. Что-то думает себе, но что - не поймешь.

-- Лена, я пытаюсь остаться, -- выдал хрипло. -- Не знаю, получится ли. Надеюсь. В общем... -- и сел, голову склонил. -- Простить себе не могу. Ты тоже, "молодец" - каких-то ублюдков спасать, своей жизнью ради фашистских щенков рисковать. Закидали бы гранатами, к черту!... Нет, я не виню, но... Плохо мне.

Лена глаза закрыла: какие странные шумы. Утомительные.

-- Мать твою, Санина! -- сжал пальцами переносицу Маликов и, глаза зажмурил. -- Нравилась ты мне. Замуж бы позвал. А теперь что? Лежишь и ничего не понимаешь. И, главное, ради чего все это? Все планы к черту!... Ради гитлеровских молокососов!... Нет, уеду. Прости, -- сжал ее бесчувственную руку и стремительно вышел, придерживая халат на плечах, чтобы не слетел. Не мог больше оставаться с ней, не мог видеть такой.

А Лена плутала и не понимала, где бродит: вроде лес, вроде туман, вроде здесь где-то заимка, а чья? Ей же в Брест надо. Зачем?

Прогресса в состоянии не было. Девушка так и была на грани между смертью и жизнью.


В понедельник Санин не пошел на работу - побежал, надеясь сбежать от себя.

Получилось. Фронт работы для него был нов, но уже к концу дня он вник достаточно, чтобы сообразить, за что браться в первую очередь - за дисциплину. На общее собрание офицеров подразделений трое явились с опозданием, двое забыли, как вести себя по уставу и что такое субординация. Пришлось напомнить.

Из кабинета полковника выходили, как из бани.

-- Ну, крут, -- бросил майор Степцов секретарю, немолодой и повидавшей не одного начальника Лидии Степановне Ковальчук. И без спроса взяв стакан с чаем, хлебнул, чтобы пересохшее горло промочить.

Женщина глянула на него поверх очков, и слова не сказала: смысл?

Через пять минут она уже прошла в кабинет и поставила перед Саниным другой стакан чая:

-- Что-нибудь еще, Николай Иванович?

Мужчина глянул на нее, оторвавшись от бумаг.

-- Эээ?

-- Лидия Степановна.

-- Да, извините - Лидия Степановна. Ко скольки вы приходите?

-- Как все - к восьми утра. Я не опаздываю.

-- Прекрасно. Завтра в восемь тридцать я назначил повторное совещание. С отчетами о текущих делах. Доведите это до сведения начальника оперативного отдела, майора Павлова. Сейчас он на выезде, время позднее, ждать - смысла нет. Но завтра я хотел бы познакомиться и с ним, и с отчетом по работе его подразделения.

-- Поняла, Николай Иванович.

-- И вот еще, к восьми я бы хотел видеть личные дела всех начальников отделов.

-- Поняла, Николай Иванович.

И все корректно, спокойно, что понравилось Санину. С секретаршей они явно сработаются.

Хлебнул чая - прекрасный, и кивнул женщине: спасибо.

-- Можно просьбу личного характера?

-- Чай нужно крепче заваривать?

-- Нет. Идеально, спасибо. Мне бы рамку.

-- Рамку?

-- Под фото.

Лидия Степановна задумалась, окинула взглядом кабинет.

-- Сейчас, -- вышла и буквально через минуту вернулась, держа в руках небольшую деревянную рамочку с откидной подставкой. -- Подойдет? После моей предшественницы осталась, а у меня нет привычки выкидывать вещи. Буду рада, если пригодится.

Николай вытащил из внутреннего кармана кителя фотографию, где они с Леночкой в обнимку, вставил в рамку. Подошло словно под заказ.

-- Спасибо, -- поставил на край стола.

Женщина взглянула на фото, не сдержав любопытства, и заметив взгляд полковника, спросила:

-- Жена?

-- Да.

-- Очень эффектная женщина. И сразу видно, очень любит вас.

-- Она погибла, -- бросил сухо. -- Вы свободны.

-- Извините, -- поправила та очки, смущенная собственной бестактностью.

И пошла, подумав, что холостой полковник - головная боль. Стоит тем же телефонисткам об этом прознать, начнут по делу и без крутиться, житья секретарю не давая. Если еще полковник ловеласом окажется, вовсе худо будет. А почему ему не оказаться? Молодой, при хорошей должности, симпатичный, хоть и шрамы на щеке. Но с другой стороны, в разнос пойдет - выкинут.

И опять нового жди? Пятый уже за четыре года!

Села за стол, а печатать не получилось: очень ее вопрос семейного положения нового начальника обеспокоил.


## Глава 49


Каждую субботу, как на дежурство, Николай ходил на ВДНХ к шести часам вечера. Сначала уходил с работы ровно в пять, когда заканчивался рабочий день, специально не загружал его, потом чуть задерживался - машину служебную дали и опоздать на встречу он уже не боялся. Но ничего не менялось, Александра так и не было.

Санин был расстроен отсутствием Дроздова, не хотел плохого думать, уверял себя, что Санька забыл - с него станется, или не может еще прийти в силу обстоятельств не зависящих от него. Но сколько не находил реальных аргументов к его отсутствию, все они разбивать о еще более твердую реальность - на войне убивают. И клятвы данные сейчас, уже через час могут быть не исполнены за отсутствием обещавшего. Миг на войне - жизнь, еще миг - смерть.

Но в ту августовскую субботу его больше всего другое тревожило - новости, что он наверху получил вместе с приказом быть готовыми, опять мобилизировать силы, внимание и обеспечить тихий проход составов с частями в сторону восточной границы.

Мужчина сидел за столом, жевал картошку, как траву и думал о происходящем. На душе было отвратительно только оттого, что он офицер запаса. А должен быть там, в вагонах с солдатами!

Валя смотрела, как брат кушает, и понимала - не здесь он. Впрочем, за месяц, что прошел с момента возвращения он редко был "здесь". Все носил что-то тяжкое внутри, все кричал по ночам, стонал, утром и вечером односложен был. Даже, где работает не говорил - можно только догадываться было. Служебная машина, как привилегия говорила о хорошей должности. Теперь Валя спала на пятнадцать минут дольше, потому что на работу вместе с братом уезжала: он на углу жилого квартала выходил, а водитель Валю к проходной завода подбрасывал. Нравился он ей, симпатичный улыбчивый мужчина и веселый.

Жить с приездом Коли вообще стало легче, только одно все беспокоило и покоя не давало - мрачность и угрюмость брата.

С подружками своей тревогой поделилась и Фекла посоветовала: сама беседу начни, расскажи как ты жила, а он глядишь, подключится и выльет, что на душе камнем лежит. Главное разговорить, не дать в себе держать.

Только с чего начать?

Коля чая хлебнул, очень жалея, что не водка, и замер услышав тихое:

-- Когда мама умерла, я делать не знала что.

Мужчина внимательно на сестру посмотрел, а та в тарелку смотрит, слова подбирает:

-- Страшно было, голодно и никого вокруг. Мамы нет, ты на фронте и не знаешь, вернешься или нет. Страх... Он, как змея в сердце сидел. Карточки отоваривать пошла, а у меня их украли. Росомаха. Ревела сутки, наверное. А что делать? Реви - не реви, жить-то надо. День, два - ничего, только очень есть хотелось, а на третий вроде и меньше. На четвертый вроде и не хочешь, на пятый даже легко стало, словно взлетишь вот, вот, как шарик воздушный. Только голова кружится. На лестнице в подъезде шлепнулась, не поняла - как. Тетя Клава увидела, к себе затащила, хлеба кусок дала и кипятку с ложкой настоящего варенья. Вкусно!...Она и сказала: потеряла карточки - не сиди. Если есть что в доме - иди на рынок и меняй на продукты. А я как? -- глянула с тоской на Колю. -- Это же мама все, ты. Как возьму, как продать? -- и снова взгляд в тарелку, тон виноватый стал. -- Дура была, а кому подсказать? Мамины сережки все не решалась обменять, лампу сначала хотела, а ее не берут. Сутки протолкалась, так домой с ней и пришла. С сережками пошла, на булку хлеба быстро поменяла, даже не поняла, что дешево. Они ведь золотые с настоящими сапфирами. Дура, дура!... Но целая булка хлеба! Шла домой, и щипала ее. И все думала: на две части поделю, чтобы на две недели хватило. А вернулась - полбулки нет. Такой безвольной, такой глупой я себе показалась. Решила - все, держусь, воспитываю силу воли. Полбулки на две части поделила, потом каждую часть на семь равных долек. Махонькие вышли. А я ничего - держись! Две недели будет, что есть.... Съела за пять.

У Вали губы тряслись, вина в голосе четкая проступала, только в чем винилась?

Коля, как замерз сестренку слушая. Каждое слово по душе, как по ржавому железу наждаком. Кулаки сами невольно сжались, лицо мрачным стало.

-- В общем, опять на рынок пошла, не выдержала. На этот раз проще было, повезло даже. За швейную машинку мне целых две банки тушенки дали да еще булку хлеба. Тетя Клава сказала, что очень повезло. Да я и сама понимала. Не дала себе волю - все четко поделила на две недели и не отступала. А потом карточки дали, легче стало. Только все равно есть постоянно хотелось. Работаешь и думаешь, мысли подленькие такие: обменять еще что-нибудь, хоть раз, но поесть от души... Костюм твой продала. Простить себе не могу...

-- Хватит, -- попросил Коля - сил не было слушать эту исповедь. А уж представлять, как Валюха здесь одна, голодная, напуганная...

И ведь ни слова не написала! "Все хорошо, дорогой братик"!

Закурил, глянув на сестру. Та слезу утерла:

-- Сволочь я, Коля.

-- Дура ты, не в чем виниться тебе. Все правильно сделала.

Валя вдруг расплакалась. Худо ей было от собственной подлости, и страшно в том признаться, а надо по-честному. И выдала через силу:

-- Я сегодня... две баранки съела, пока ты спал. Не знаю, как получилось.

У Николая душу перевернуло, зубы сжал. Минута и выдал, пытаясь мягкий тон изобразить, а внутри клокотало, потому больше на рык голос был похож:

-- Ешь, сколько хочешь, когда хочешь. Голодать больше не будешь, я не дам.

"Бычок" в пепельницу, как сваю в песок загнал и вторую папиросу прикурил:

-- Завтра нам телефон проводить будут, -- решил тему сменить, отвлечь девочку от ненужных мыслей. -- Мне по работе надо, -- и вздохнул: надо ее предупредить, ведь если что и он на фронт пойдет. Валя знать должна, чтобы ударом не было, чтобы готова была. -- Еще. Война с Японией будет. Завтра, наверное, уже по радио объявят.

У Вали руки опустились, с лица краска сбежала - как кисель девушка сделалась. Минута, другая в прострации и, вдруг, принялась методично уничтожать картошку на тарелке.

-- Валя? -- забеспокоился Николай.

А у той взгляд не пойми какой. Тарелку пустую взяла и закрутилась по кухне, лепеча:

-- Я знаю, что делать. Я уже опытная. Нужно поэкономить. Я в столовой буду питаться через раз, хлеб, если получится пару булок в коммерческом взять - на сухари...

-- Валя! -- криком одернул ее мужчина, в чувство приводя. Девушка вздрогнула, посуду выронила. Забренчала тарелка по полу, а Валя заплакала, да навзрыд, горько так, что Николай рванул к ней, обнял успокаивая:

-- Как же?... Мы же только... Какая война?...Зачем?!... Боже мой!

-- Так надо.

-- Кому надо?! Япония же не лезет к нам!

-- Откуда ты можешь знать? В любом случае она наш давний враг, а врага нужно в логове давить, пока не вылез из него, чтобы как с фашистами не получилось.

-- Колюшка, а как жить-то?!...

-- Ничего, подтянемся.

-- Господи! Думала - все. Как победу объявили, словно груз сняли... Думала - все, конец этой дрянной жизни, теперь поживем, заживем... А оно как было, а тут снова... Сил нет, Коля...

-- Успокойся, ты не одна, -- пока.

Но говорить об этом не стал - сама сложит. А вот он, сложив руки, сидеть не будет - командир с боевым опытом должен быть на фронте.

-- Коля, но ты ведь уволен в запас! Тебя ведь не возьмут! Я не останусь одна!

-- Надо и возьмут, -- ответил глухо. -- Погулял у нас фриц, хватит - японец гулять не будет. Сам на фронт попрошусь.


Но его послали в его кабинет.

Восьмого августа по радио сказали, что Советский Союз объявил войну Японии.

Девятого американцы сбросили вторую атомную бомбу на Нагасаки.

В Москве чувствовалось напряжение. Люди, только чуть вздохнувшие после Победы, снова были обеспокоены будущим. Появился ажиотаж на "черных рынках", взлетели цены на соль, спички, крупы. Тревожно было. На митингах и собраниях лица у всех хмурые - хорошего никто не ждал. Разговоры шли неприятные даже на работе Николая. Некоторые не понимали, зачем сейчас, в такое трудное время, когда прежде всего нужно поднять страну из разрухи, облегчить жизнь людей, СССР вступило в войну. "Когда Германия на нас напала, все было понятно - война с нашей стороны справедливая. Но сейчас мы получается, напали на Японию. Выходит теперь мы агрессоры?"

Николай понимал людей, которые так думали - все были вымотаны, мечтали о светлой жизни сразу после Победы, но ее не было и не могло быть, потому что страна лежала в развалинах, потеряла миллионы рабочих рук, и на полях на строительстве горбатились женщины и заключенные. Вновь отстроить и возродить то же сельское хозяйство, за день не получится. Года - два хоть как придется терпеть нестабильность. Война с Японией, конечно, была некстати, но факт вступления в нее был налицо. И сетовать было бесполезно - нужно было работать на Победу.

Только двенадцатого, когда шел парад в честь дня физкультурника и на трибуну к Сталину поднялись герои войны с американской стороны, Николай понял, что Западу демонстрируют мощь СССР, что это политическая акция, а значит, назревает конфликт и с той стороны.

Не удивило, но серьезно встревожило.

Союзники изначально вели себя странно. Конечно помощь по "лендлизу" была ощутима и на фронте, открыв вторую линию, часть фашистов они на себя оттянули, но не в пику ли СССР все это затеяли? Тогда еще мысли такие у Санина мелькали, а сейчас вовсе укоренялись. В сорок третьем было тяжко, а второй фронт, как не обещали, не открыли. А в сорок четвертом и ежику в лесу было понятно, что Красная армия раздавит Гитлера - вот тогда союзники и засуетились, открыли, наконец, второй фронт. Но когда немцы их осенью сорок четвертого зажали, советским войскам из боев выходить не получалось - на себя войска гитлеровцев оттягивали, чтобы союзникам помочь. А в мае, когда капитуляцию фашистские генералы подписали, группы разбитых частей Гитлера в американскую зону уходили - не в советскую. Толпами, включая беженцев - на ту сторону ломились. Маслом им там мазано было?

Все это беспокоило, навевая неприятные мысли.

И дома и на работе - тоже было неспокойно. Валюха, как с ума сошла, узнав о новой войне. Не ест ничего, все экономит, платье Николаем даренное, завернула и убрала - если что продать можно, на хлеб обменять. И как не объясняй, что не будет больше голода - не верит, сколько не покупай продуктов - не убедительно для нее. Кивает и смотрит, как испуганная мышка. Что с ней делать, как страх голода, въевшийся за войну, вытравливать?

А тут еще восемнадцатого на подмосковной станции Тарасовка поэта Дмитрия Кедрина убили. К Санину и его подразделению никакого отношения не имело это убийство, но по загривку для профилактики все равно получил.


Лена лежала и смотрела на улыбчивую женщину в белом халатике, которая сидела на краю соседней кровати нога на ногу, и, покачивая разбитой туфелькой, о чем-то с кем-то болтала.

Девушка силилась понять, кто она, и не могла. Память словно исчезла - нет ее и все. Что не пытайся вспомнить даже о себе - чистый лист, словно нет никого и ничего, и не было.

Женщина Ленин взгляд почувствовала, замолчала, уставившись внимательно на девушку. Потом склонилась к лицу и, вдруг, сорвалась, помчалась куда-то. Другая женщина на кровати появилась, растрепанная и с костылем. Улыбнулась ей:

-- Очнулась?

Санина лишь хмурилась, пытаясь сообразить, но связи между "очнулась", кроватями, женщинами и собой, найти не могла.

Вскоре мужчина высокий появился. Прошел стремительно в палату напрямую к девушке, присел на табурет и давай руки щупать, да взглядом ее сверлить. Лена отдернуть руку хотела - не смогла, не слушалась рука.

-- Спокойно, пульс хороший, -- заверил капитана мужчина.

Та хмурилась:

-- Вы кто? -- то ли прошипела, то ли прохрипела. Горло от этого усилья будто колючками покрылось, сухо во рту.

Но мужчина услышал, понял.

-- Юрий Иванович, -- кивнул представившись. -- Как зовут вас?

Лена растерялась - простой вопрос, а где ответ взять?

-- Хо-ро-шо -- протянул так, что и уточнять не надо - ничего хорошего. -- Что ж, Ольга Григорьевна, -- повернулся к той женщине в белом халате. -- Обязательный массаж мышц и начинайте поднимать потихоньку. Как можно чаще. А там посмотрим.

Женщина кивнула.

Как ушел врач, Лена не заметила и даже забыла, что он был. Она видела, как предметы вокруг меняются и, словно поднималась над ними.

-- Вот, -- поправила ей подушку под головой Ольга, подняв изголовье кровати. -- Посиди.

У Лены голова кругом шла. Девушка жмурилась, открывала глаза, опять жмурилась и, устала, заснула.


Банга в тот же день в отделении появился. "Насладился" ее пустым взглядом, в котором и проблеска мысли нет и, к врачу пошел.

-- Пришла в себя, -- заверил тот, только увидев генерала.

-- Да? У меня другое мнение сложилось, -- бросил сухо.

-- Товарищ генерал, пациентка еще нестабильна, поэтому естественно еще не узнает ни вас, ни меня, себя-то не помнит. Возможно, развилась амнезия, что тоже вполне объяснимо. Но пациентка жива, думаю самый сложный острый период позади. Дальше процесс реабилитации покажет, что к чему.

-- Амнезия - это как?

-- Это полная или частичная потеря памяти.

Артур задумался: может и не беда это, а счастье. Он бы с радостью все дерьмо, что за эти четыре года нахлебал, забыл, да не забывается, хоть тресни.

-- Память восстановится?

-- Пока сложно об этом говорить. Для начала мышечный тонус нужно восстановить, поднять на ноги пациентку, а параллельно уже заниматься вопросами состояния нервной системы.

Мужчина помолчал, поглядывая на доктора с подозрением и, вышел. Не нравился ему Сивухин. Может и светило, но человек явно паршивый.

И решил своего психолога послать. Аркадий - кустарь, а не светило, но мозг промывает - ни один мастер не сравнится. Пусть покопается, что к чему и Банге готовый вердикт выдаст.

Не верит он Сивухину.


Через пару дней Лена уже спокойно сидела на постели и разрабатывала пальцы, сжимая и разжимая мячик, и так была сосредоточена, что не заметила, как в палате появился седой мужчина в форме майора. Сел напротив нее.

-- Что это за предмет? -- спросил тихо.

-- Мяч, -- ответила и уставилась на мужчину.

-- Аркадий, -- кивнул.

-- Елена, -- бросила сухо.

-- А отчество? -- улыбнулся как-то светло, подкупающе. Лена с минуту изучала его и ответила не думая:

-- Владимировна.

-- Так мы тески с вами по отцам?! -- обрадовался чему-то. "Странный" - отметила девушка. -- Неужели еще и однофамильцы? У меня Рогожкин фамилия, а у вас?

-- Санина.

-- А годиков сколько?

Он все улыбался, будто родню нашел, а Лена усталость почувствовала от его вопросов. Вроде минуты не говорили, а словно часа три беседовали.

-- Не помните?

Она даже не пыталась вспомнить вопрос. Вздохнула лишь, взглядом предлагая болтуну испариться.

-- Устали? Не буду вас тревожить, отдыхайте. Навещу чуть позже. Не погоните?

-- Мне-то что?

-- Ну, и прекрасно, -- кивнул как-то суетно, услужливо и испарился, как появился. А может, Лена опять не заметила?


День за днем - как во сне, как в тумане через который продираешься и борешься с ним, и устаешь от этого. И ничего ясного, яркого, понятного. Блеснуло что-то силуэтом и пропало. Только Аркадий Владимирович все доставал своими вопросами и доставал. Сначала Лена уставала от него, словно вагон угля разгружала. Потом злилась, затем привыкла.

Постепенно, нехотя, что-то вспоминалось, но лучше от этого не стало. Она как раз начала вставать, делала первые шаги. Сил совсем не было, ноги дрожали и как будто были чужими. Приходилось делать передышку, стоять, вцепившись в поручень кровати, чтобы справиться со слабостью, одуряющим звоном в ушах. И снова шаг, прижавшись к стене, еще, передышка. А в ней фрагменты, но памяти ли, прошлого ли? Взрывы, грохот, крик солдат, и девушка без рук и ног: "застрели" - шепчет.

Лена зажала уши и закричала, сползла по стене, теряя сознание.

-- Сестру!! Врача!! -- закричал кто-то.

В тот же день Сивухин категорически запретил всякие посещения Саниной.

Рогожкин не стал спорить - уехал с докладом к Банге:

-- Что инвалид, это бесспорно, -- заявил сразу, без обиняков. -- Память фрагментарна, восстановлению подлежит, но воспоминания серьезно травмируют капитана. Далеко ходить не надо - сегодня она что-то вспомнила и тут же пошло обострение общего состояния. Сейчас без сознания, в себя так и не пришла. Сивухин, понятно, обвинил меня и погнал в шею.

-- Твой вывод? -- хмуро глянул на него Банга.

-- Для оперативной работы непригодна.

"Да начхать мне на это!"

-- Для жизни пригодна?

Рогожкин помолчал, раздумывая, стоит ли быть откровенным и, спросил:

-- Не мое дело, но мне цель непонятна, а раз так, неясно с выводом и направлением работы.

-- Хочешь знать, зачем я тебя к Саниной направил?

-- Да, -- не стал скрывать. Артур закурил, по кабинету прошелся, решая послать к черту желающего много знать или все же чуть "карты" перед ним приоткрыть? Выходило, что лучше последнее.

-- Она моя племянница. Насмотрелась за войну, а девчонке только двадцать на днях исполнится, -- бросил без энтузиазма.

-- Вы хотите, чтобы она жила или работала?

-- Я хочу, чтобы она не просто жила, а счастливо. Долг у меня перед ней. Долгая история и тебе ненужная. Лена отличный боевой офицер, герой Советского Союза, у нее больше четырех ранений. Гестапо за плечами. Четыре года этого дерьма, что она хлебала наравне со всеми, с пятнадцати лет. Если убрать родство: как думаешь, майор, заслужила она право нормально жить?

-- Бу-бу буф, -- выдохнул Рогожин, губы надув: новости, конечно. И чисто по-человечьи - ответ однозначный. Только проблемы есть. -- Если все так, как вы говорите, то воспоминания ей не нужны, даже опасны. Понятно теперь, почему ей сразу плохо становится, как только что-то в памяти всплывает.

-- Поясни? -- развернулся к нему генерал.

-- Что тут пояснять, Артур Артурович? Нужно радоваться, что у нее амнезия и ни в коем случае не восстанавливать память, а писать новое, удобное на том чистом листе, что сейчас и представляет ее память. Воспоминания-то тяжелые, состояние тоже тяжелое, прибавьте контузии, не одну, как понимаю. Вместе - это шок, дурдом, если хотите, если вообще не умрет.

-- То есть, ты предлагаешь стереть до конца все, что она еще может помнить?

-- Оно все равно сотрется, дело времени. Процессы мозга не изучены до конца, но и так ясно, что психика очень хрупкая штука. Боюсь, что нормальной жизни, вспомни все капитан, не будет. Будет неспокойная, на больничной койке и, ладно обычного госпиталя, а то ведь и до специального не далеко. Заклинит, и пойдет в атаку, и будет идти пока не умрет. И не поймет, что война закончилась.

Банга головой покачал: хор-р-рошая перспектива!

-- Предложения есть?

-- От вас зависит.

-- Излагай.

-- Написать новый сценарий прошедших лет, выдать ей, наложив на поврежденные клетки. И домой. Одно "но" в этом. Писать нужно так, чтобы ничего и косвенно к войне отношения не имело. Чтобы случайная реакция не началась, не ахнула все в исток и опять под угрозу смерти или дурдома. Такая легенда исключает ее службу, звания, награды. Значит, льготы. Несправедливо это, товарищ генерал - мое мнение.

"Умереть, но со званиями и наградами - это справедливо. В двадцать лет, ничего не увидев кроме кошмаров войны. Хорош выбор...Ну, льгот, допустим, ей моих и отцовских хватит, так что заморачиваться не стоит".

-- Делай.

-- Что? -- нахмурился.

-- Легенду давай! -- рыкнул мужчина. -- Без орденов прожить можно, а мертвому они никуда не уперлись! Тоже выбор: жить, но без звания или умереть, но при всех регалиях! Составляй легенду, мне доложишь и вперед!

-- Но Сивухин?

-- Плевать мне на него! Сделает, что скажу. Вперед, майор. Все решили.


## Глава 50


Второго сентября было объявлено о безоговорочной капитуляции Японии.

Вторая Мировая война закончилась.

Радовались люди и, появилась стойкая уверенность, что вот сейчас-то наконец все наладится, будет нормальная жизнь.

Николай не спешил с выводами, как-то отучился дальше сегодняшнего дня заглядывать, планы строить. Сегодня есть - хорошо, будет завтра, завтра и решится что-то. Остальное - прах, потому что вилами на воде написано - то ли будет, то ли нет. Что говорить о планах, если даже последние три субботы, как ни завел в ритуал, а вырваться на ВДНХ не смог. Пока американская делегация по авиационному заводу да художественным выставкам шастала, все в ружье были поставлены, пахали от зари до зари, следя за порядком и чтобы муха мимо гостей не пролетала, чтобы лишнего чего их глаза не увидели, уши не услышали.

Наконец уехали "гостёчки".

А тут Победа над Японией и официальное объявление выходным днем третьего сентября. Выходной! Великий праздник, что и говорить!

Что Николай, что Валя впервые отоспались. Потом сестренка к подружкам убежала, чему мужчина рад был. А сам начистил сапоги, в порядок помятую от сна физиономию привел, и к шести к фонтану на ВДНХ двигался, лавируя в толпе гуляющих, отмечающих.

И затормозил, сразу узнав Саньку. Тот поседел, заматерел лицом, но все таким же разгильдяем был. Форма капитана ему очень шла и привлекала внимание не только военных, отдающих честь, но больше женщин и девушек. И Дроздов явно млел, окидывал их насмешливым взглядом, оборачивался, провожая наиболее симпатичные и фигуристые экземпляры.

Николай от волнения за папиросами полез, руки тряслись, лицо кривилось от радости напополам со злость. Так и хотелось заорать: где ж ты был, черт тебя дери, Дрозд?! Я уж тебя двадцать раз похоронил, разгильдяй ты этакий!

Шаг сделал, другой - ноги как ватные, внутри дрожит все, крик рвется. Не сдержался - схватил Сашку за плечо, к себе разворачивая, чтобы внимание, наконец, на него обратил, и выдохнул:

-- Где ж ты был, чертяка?

У мужчины глаза от удивления посветлели. Миг - одна ладонь Николаю на затылок легла, другая рука в китель на плече вцепилась:

-- Колька? -- он не верил, он лишь еще хотел поверить. Лицо судорогой подернулось, и мужчины крепко обнялись.

-- Брат!

-- Жив, старичок!

-- Мать твою!! -- закричали оба, подхватывая друг друга и отрывая от земли.

Дрозд в грудь Санину кулаком легонько ткнул:

-- Ну, ты даешь - полковник! -- оценил звание с широкой улыбкой.

-- Как на счет субординации, капитан?! -- делано возмутился мужчина, но улыбка цвела как гвоздики на клумбе и выдавала радость.

-- Ой, ой, ой, -- хохотнул счастливый Александр. Светился. -- Зазнался?... Как же я рад тебя видеть, брат! Живой! Ты посмотри - живой!... Свин ты Колька! Самый настоящий свин! Живой и ни гу-гу! Совесть, где?! Я сейчас и тебя, и Ленку отшлепаю! Поросята вы оба! Хоть бы весточку дали! Я тут третью субботу воздух пинаю, думать что, не знаю!...

И вдруг стих, заметив как изменилось лицо Николая, улыбка спала и оно в восковую маску превратилось, взгляд больным стал.

--Ты чего? -- просипел. Догадка холодком в душу проникла. Шальной взгляд начал шарить по толпе вокруг, выискивая Лену. А ее нет нигде.

И понял, что зря решил, что если Николай пришел, то и Лена тоже. Но как иначе? Откуда Николаю знать, о чем он с Пчелой условился еще в Полесье?

И отступил, головой качнул от догадки: не говори ничего. Не говори!

Взгляд по толпе опять прошелся, еще надеясь найти в ней Пчелу.

-- Нет ее, Саня, -- глухо сказал Николай. Сел на бордюр фонтана и закурил.

Вот она радость - сначала до края небес, а потом без парашюта в бездну, вниз.

Сашка не верил, не хотел верить - топтался, еще на что-то надеясь. Он так ждал этой встречи, так уверял себя, что Лена выживет, не может погибнуть, несправедливо это!....

А справедливость есть вообще?

-- Как ты узнал о встрече? -- развернулся к другу, уставился как будто винил. -- Ты только от Лены узнать мог!

Санин кивнул:

-- Встретились. В сорок третьем.

-- А сейчас?! -- склонился к нему, всеми силами желая, чтобы он разыгрывал его. Паршивая шутка, за такую морду бьют, но он переживет, даже простит старого дружка, только пусть он действительно шутит! Разыгрывают они его! Лена сейчас подойдет! К лотку за мороженным отошла! Прическу поправляет в стороне и похихикивает, глядя на Сашку! Пусть что угодно, только жива, здесь она!...

-- И сейчас, -- посмотрел на него Санин. -- Все там же - в сорок третьем.

Саша постоял и осел рядом - оглушило до звона в ушах. Лицо ладонью оттер, замер.

-- Она же обещала... Я обещал - выполнил, а она?...-- прошептал.

Николай только зубы сжал - нечего сказать. Плевать было фашистам на чьи-то обещания, им на людей в принципе плевать было. "Недочеловеки жить не должны".

Дроздов папиросу у друга забрал, затянулся, мешая горечь в душе с горечью во рту.

-- Как? -- спросил, немного в себя придя.

У Санина лицо вовсе замкнулось. В сторону отвернулся, только чтобы друг не увидел в глазах то, что его третий год крутит:

-- Разорвало. Прямое попадание, -- ответил нехотя.

Дроздов долго молчал, а потом зло на друга уставился:

-- Как ты допустил? Как мог?! Что ей на фронте делать было?!!...

И понял - ерунду городит. Ткнулся лбом в плечо Николая, прося извинить, и встал. Руки в карманы сунул, оглядывая людей. Красивые все вокруг, нарядные, счастливые - радость! Еще одна победа!

А как те, кто о ней никогда не узнает?...

-- Пойдем в ресторан, накатим, -- не предложил - приказал и, попер в толпу. Санин поднялся и пошел за ним.


Первую молча выпили, не чокаясь. Вторую следом, почти без паузы, глуша воспоминания, а по третьей пошло, в руки стопки взяли, и друг на друга уставились:

-- Так мы быстро надеремся, -- усмехнулся криво Дроздов. Паршивая ухмылка вышла, тоскливая.

-- Мечта, -- поморщился Николай. -- Валюха - зверь у меня, пить не дает.

-- Женат? -- прищурился. Санин тяжело посмотрел на него, помолчал, и глухо выдал:

-- Женат. Жену знаешь. А Валюха - сестра. Забыл совсем?

-- Это пышка такая?

-- Худышка, -- залил в рот алкоголь.

-- А мать как?

Санин папироску взял, размял и головой качнул.

Дрозд взгляд опустил, кивнул с пониманием, и выпил. Пожевал соленых огурцов и спросил:

-- Женат - с Леной сладились?

-- Да, -- принялся за соленые помидорчики. -- Твои как?

Санька хмуро смотрел на него, словно и не слышал вопроса - ответ переваривал.

-- Нормально, -- отмахнулся.

-- Где служил-то? Мы Белоруссию брали, я все тебя встретить ожидал. Но сколько не спрашивал у партизан, никто не знал.

-- Мы зону держали партизанскую. Ранило - как раз наши войска пошли. Госпиталь. Потом первый Украинский.

-- Стоп, вы же с нами Берлин брали.

-- Было, -- кивнул. -- Я даже на рейхстаге расписался: Помню! Знак Лене... Ладно, давай еще, -- разлил водку по рюмкам.

-- Уволился когда?

-- В июле. Ты не спрашиваешь - допрашиваешь, -- хмыкнул и посерьезнел. -- Сам-то как? Я тогда уверен был - убило тебя. Ленка не верила, представляешь? Думал, сдвинулась по контузии. В отряд пришли, она вовсе - Санина. Верила она, -- посмотрел на друга с тоской. -- Любила тебя.

Лучше б молчал.

Николай лицом закаменел, выпил водки и смотрит перед собой:

-- Я тоже думал - погибла. А когда в сорок третьем ее к нам лейтенантом разведки кинули... поседел.

Затылок огладил - не рассказать всего, слов таких нет.

Так и сидел с мрачным лицом, отрешенно глядя перед собой. Радостно должно быть - друзья встретились. А радость, как искра, вспыхнула и погасла, и опять тьма в душе, пустота.

-- Сука война, фашисты гребанные, чтобы им ... Об одном жалею - не разровняли мы Германию, а надо было. Чтобы веками ничего не росло и ни одного ублюдка не рождалось! -- грохнул по столу кулаком Дрозд.

-- Нормальные-то немцы причем? -- глянул на него Коля. -- Трусов и предателей и среди наших хватало, так и среди немцев немало нормальных было. Встречались твари среди мирного населения. Да не жить им. Все равно удавят. Свои же.

-- И правильно!

-- Но остальные не причем. Антифашистов хватало и хватает.

-- Может, -- кивнул, а взгляд травленный, жесткий. -- Только я и другое знаю... Ты гетто видел? -- уставился на друга. Тот смотрел, ждал, что скажет. -- Не видел, -- понял. -- А мне довелось. Согнали тысячи евреев как скот в загон, и каждому желтую звезду на спину и на грудь. Стрелять удобно, не промахнешься. Тысячи людей. А потом - санитарный день и, никого нет. Всех вывезли и расстреляли. Новых загнали. Опять расстреляли. Или "душегубки". Ходит машина по городу, по дороге едет. Солдаты хватают, кто под руку попадет и туда. Как набьют полно - газ пустят. К опушке или к оврагу подъедут, трупы выкинут. За новой партией поехали. И просто так. Обыденно. Я все сначала думал, что это колониальная война, но как-то быстро само дошло - ни черта! Эти бессмысленные убийства аргумент только одному - фашисты воюют против самой жизни. Им по хрену было кто, за что. Без всякий метании - выстрел и все. А детей даже не стреляли - пули экономили. Об угол сарая или о стену головой. Всех выметали. Вырезали поголовно! Только за то что жить смеют, за то что есть!... Концлагерь один в Польше освобождали, так там на путях составы стояли. Мы думали, люди там, а оказалось... Волосы. Целые тюки волос. От пола до потолка. Один вагон, десятый... Волосы! С мертвых женщин срезаны. Каштановые, русые, черные, белые, пепельные - рябило в глазах. Ты можешь это себе представить? Вот ведь педантичность! Безотходное производство! -- грохнул по столу кулаком.

И затих, взгляды посетителей почувствовав. Одарил ответным, таким, что моментально о его существовании все вокруг забыли.

Николай рюмку ему пододвинул, не в силах больше слушать - злость в душе бурлила.

-- Выпей.

-- Думаешь, поможет? -- прищурил глаз, скривив губы. -- Мне это никогда не забыть, сколько не выпей.

Николай закурил, решив тему сменить, а то в паре с Санькой разнесет сейчас ресторан к чертям, а он тут причем, столы эти, стулья, люди, что празднуют победу?

-- Васю Голушко помнишь?

-- Васю?

-- Да, выходил с нами в сорок первом, хозяйственный такой, как хомяк "все пригодится".

-- Ну?

-- Без ноги. Но жив.

-- Дааа...Антона помнишь? Перемыст. Зек. Погиб. В отряде с нами был.

-- Знаю, Лена рассказывала.

Смолкли и закурили.

Никакого позитива, как и куда не уходи в разговоре.

Молчали и пили. К ночи все изыскания "светлых" тем были оставлены за безуспешностью.

Домой в обнимку шли. Одна радость была у Дроздова - Санин жив, одна у Санина - Дроздов жив. Но это даже странным казалось.

-- Кульбит судьба выдала. А на черта, Коль? -- пьяно допытывался Саша.

-- Тот же вопрос.

-- Ничего не взяло, ты посмотри!

-- Ты ко мне работать иди.

-- Кто пустит -то?

-- Я добьюсь.

-- Давай! -- кивнул. -- Чтобы опять вместе, да?

-- Да!

Руки сжали друг другу, словно силами мерились, только шатало асфальт отчего-то.

-- Тогда до завтра.

-- Приду, -- с трудом соображая, кивнул Дрозд.

Санин палец выставил: обещал, помни!

-- Осторожно двигай. У нас еще осадное положение не отменили, заметут патрули.

-- Не заметут.

-- Все. Ты налево, я направо.

-- Угу, -- заверил и развернулся как на плацу, почеканил нетвердый шаг. Коля проводил его взглядом и, шатаясь, пошел к своему дому.

В квартиру осторожно прокрадывался, чтобы Валю не разбудить, но только дверь входную прикрыл, свет сам включился. Николай обернулся и встретился с осуждающим взглядом сестры. Смотрела та как мать, и похожи были - страсть, а может, спьяну казалось?

Но как давным-давно, после первой получки, еще зеленым пацаном, наквашенный пришел, изобразил совершенно трезвого и тут же выдал аргумент против всех нагоняев:

-- Сашку Дроздова встретил! Герой! Живой! -- сообщил гордо.

Валя минут пять молчала, разглядывая брата. Обида с жалостью в ней боролись. Последняя победила:

-- Совести у тебя нет, Колючка! Знаешь, который час? Два ночи! А мне в шесть вставать!

-- Так и мне! Не, а ты чего завелась-то?! Ты мне жена?! Мать?! -- возмутился, подсознательно избрав тактику нападения.

-- "Мать, жена", -- взгляд сестры стал колючим до мороза по коже. -- Видели бы они своего сына и мужа. Победитель хренов! "Боевой офицер"! Позорище!...

-- Это я?! -- задохнулся от возмущения. -- Да ты, малявка! Ты, по какому праву меня позоришь?! Что ты знать можешь?!...

Валю скривило от презрения - стоял ее брат, офицер, разумный, сильный, правильный мужчина, прошедший через ад войны... и качался, как последний алкаш, кривился и орал, как клоун.

-- Слава Богу, что мама тебя не видит, слава Богу что Лена твоя погибла и позора не знает. А то бы увидела тебя пьяного, как свинья... Противно!

Больше слов достойных не подобрала. Рукой махнула и спать пошла.

Николай застыл - сказанное доковыляло до сознания и, как удар под дых подействовало. Сник, пытаясь что-то придумать в оправдание, и сполз по стене на пол.

-- Леночка?... Я же ничего. Мы с Санькой по чуть-чуть... Ой, бога, душу!

Дошло, стыдно стало. В душ дополз, голову под холодную воду сунул и пока не прояснилось, стоял, фыркал.

Уставился на себя в зеркало и зубами скрипнул: ну и рожа. А ведь, правда - свинья.

-- Завязал, понял?! -- ткнул в свое отражение пальцем.


Утром смотреть на сестру неудобно было. Ковырялся в тарелке, взгляд пряча. Бросил нехотя, сухо:

-- Извини. Больше не повторится.

-- Мне все равно. Но еще раз пьяным увижу - уйду. И пусть это на твоей совести будет, -- ответила, как отрезала. Встала, тарелку сполоснула и в коридор ушла. Дверь схлопала.

Вот так, значит? -- в образовавшуюся пустоту и тишину прищурил глаз мужчина: так обижены, что пешком на завод пойдем, только чтобы со мной в машине не ехать. Прокаженный, что ли?!

Смахнул посуду со стола от злости и голову руками накрыл. Слова Грызова вспомнились: "хреново мне Николай, уж так хреново, что хоть в петлю".

"В точку Федя", -- застонал.


Легенда была составлена замечательная, хотя провалов имела много. Но дело не в них было - новую жизнь написать и за час можно, потом корректировать, а вот в сознание внедрить - недели уйдут. Да еще трудности с месторасположением были. По легенде Лена на Урале быть должна, но никак не в Берлине.

А она уже ходила, и люди вокруг разговорчивые - где она, без умысла доложить могли, и не связалось бы. Правда девушка сознание часто теряла. Чуть голову не так повернет - падает и ничего после не помнит. И пока все так, на свой страх и риск Артур написал без сантиментов и подробностей сопроводительное письмо племяннику Юре, который как раз в Свердловском госпитале работал врачом, и отправил девушку с оказией идущем в том направлении составом вместе с уволенным в запас Рогожкиным. Решил, что позже сам приедет, Юре все расскажет, а там и Яну станет известно.

А пока другие заботы - Нюрнберг на носу.

Все продумал, а судьба свое удумала.

Не суждено было планам генерала сбыться.

Третьего октября Лена попала в Свердловский госпиталь, а Банга погиб от случайной пули. Мальчишки пистолет нашли и баловались в кустах у дороги, по которой машина генерала шла.

Случай. Нелепость. Два выстрела - водитель жив, а Артура сразу не стало.


## Глава 51


Юра в сотый раз перечитывал сопроводительное и то и дело поглядывал на девушку, ничего не понимая. Начать с того, что с дядей они лет семь назад последний раз виделись и, особо теплых чувств он к нему не испытывал. Дело даже не в том, что отец с братом "на ножах" были - в личной неприязни. Принципы Артура ему не нравились, отношение к людям, как к "винтикам" вне зависимости от пола, возраста, родства.

И точно знал, что просто так дядя за "левую" девушку хлопотать не станет.

А тут черным по белому: "Юра, Елена Санина мне очень дорога. Прими как родную и сделай все от тебя зависящее, как от человека и врача. Будет время и возможность, подъеду и все объясню".

-- Он ваш любовник? -- спросил напрямки. Миндальничать с протеже дяди желания не было.

Лена непонимающе уставилась на него:

-- Кто?

-- Банга. Генерал Банга.

Девушка задумалась и потеряла нить мыслей.

-- Простите, я забыла, о чем вы спрашивали?

Мужчина глянул на нее с подозрением и взял карточку: "тяжелая травма головы, частичная амнезия"... Так, так, так, -- опять уставился на нее.

Вышел, сестру позвал:

-- Люда, откуда она взялась? -- кивнул на закрытую дверь, за которой осталась девушка.

-- У приемника сидела, с документами. Пал Иваныч заметил, что второй час сидит, с места не сходит, и по виду как не в себе - замороженная. Спросил к кому, что надо. Сказала: "к Юрию Яновичу Банга". Вас и позвали. Что-то не так?

Мужчина головой качнул, задумчиво в сторону поглядывая:

-- Нет. Нормально все.

-- Я пойду?

-- Да, Людмила, идите.

А сам к окну подошел, задумался: не послать ли эту девушку - сюрприз дяди, и пусть сам расхлебывается? Судя по карточке, новенькой совсем, с прочерками во всех графах относящихся к службе, он имеет полное право отказать ей. Она гражданская, а это военный госпиталь. Пусть в обычную больницу идет.

А документы?

Вернулся в кабинет и спросил:

-- У вас есть документы?

-- А? Да, -- в вещмешок полезла, достала паспорт. Мужчина посмотрел и удивился: московская прописка годичной давности. Возраст девушки призывной. Сапоги, юбка опять же от формы, а вот кофта уже не форменная.

Подумал. Положил документы на стол и достал фонендоскоп:

-- Раздевайтесь.

Лена стянула кофту чему-то смущаясь и Юра забыл на пару секунд, что хотел. Увидел гравировку на грудине и, сразу все сложилось. Понял, что девушка скорей всего была негласным агентом, сейчас нуждается в лечение. "Военник" еще не готов, может еще какие-то бюрократические трудности. Но факт в том, что выгнать ее у Юры духа не хватит.

Лена поглядывала на доктора и серьезно нервничала. Напоминал он ей кого-то, тревожил, вызывая неприятные ассоциации. Высокий, светловолосый, правильные черты лица, голос спокойный, немного грубоватый - вроде точно не знает, а вроде встречались.

Плохо, когда с памятью проблемы.

-- Одевайтесь, -- отвернулся, послушав легкие. Не хотелось видеть шрамы - насмотрелся. -- Что беспокоит?

-- Ничего.

-- Не понял? -- повернулся к ней. -- Тогда зачем к нам пришли?

-- Сказали.

-- Кто?

-- Мужчина.

-- Какой?

-- Военный. Майор кажется.

-- Фамилия, имя, отчество у майора были?

-- Наверное.

-- Хорошо, -- подвинул стул ближе к пациентке и заглянул в зрачки - один чуть больше. -- Теперь честно - не помните?

Лена кивнула, не глядя на доктора.

-- Сколько вам лет?

-- Двадцать.

-- Имя, отчество, фамилия?

-- Санина Елена Владимировна.

Монотонно, четко. Как приказ зачитала или о выполненном задании отрапортовала.

-- Где служили?

-- Нигде, -- а это уже прозвучало неуверенно.

-- Точно?

Лена молчала. Ей снились кошмары: взрывы - земля вздымалась вверх фонтаном и комьями летела в разные стороны. Ей снилось, как падают солдаты, как умирает на ее руках, какой-то мужчина в гражданском и шепчет отчетливо: "для того чтобы помочь им, я создал тебя". А еще доходяги в полосатых пижамах, ввалившиеся глазницы изнуренных лиц, ребенок, как тень, сидящий на каталке, а из вены кровь: кап, кап. Избитый мужчина и раскаленная железка в виде звезды, немецкий офицер, что-то кричащий Лене в лицо. И белокурая девочка, зажатая стенами, бродила по битым кирпичам и искала выход, держа в руке одноглазого плюшевого медвежонка.

Ералаш, от которого девушка просыпалась в поту, беззвучно крича что-то непонятно кому.

-- Расскажите о себе.

Лена помолчала и отчеканила, как попугай:

-- Родилась, училась. Началась война, эвакуировалась на Урал. Работала. Все.

-- Где работали?

-- Здесь.

-- В госпитале?

-- В Свердловске. Детский дом.

-- Что так? Призывной возраст и на фронт не взяли?

Лена выставила руки, словно делала это раз триста - заученно:

-- Упала на стройке на гвозди. Лечилась. Война закончилась.

-- Родители есть?

-- Нет.

-- Погибли?

-- Сирота.

И вдруг брякнула, не понимая что - само вышло:

-- Отец - врач. Знать его не хочу.

И сообразила, что что-то не то сказала, только что - не то? Встала:

-- Вы правы, зря пришла. Паспорт отдайте, я пойду.

Юрий хмуро смотрел на нее - "несвязуха".

-- Сирота, но отец врач. Это как?

-- Я иногда болтаю ерунду из-за травмы. Бывает. Извините.

-- Как травму получили?

-- Не помню.

"Гениально. Но кустарно", -- поджал губы мужчина уже сообразив, что девушка выдает ему обычную легенду. И, между прочим, не особо в нее сама верит.

-- Как зовут вашего отца? -- спросил, отдавая документы.

-- Банга, Ян Артурович, -- ответила автоматически, запихнула в мешок паспорт и медкнижку.

-- Банга, -- кивнул задумчиво и, вдруг дошло - качнулся к девушке. -- Кто?!

"Что за бред?!"

Лена непонимающе уставилась на врача: что он кричит?

-- Банга Ян Артурович мой отец, и сестер у меня нет, а у него нет дочери.

Лену качнуло. Словно густые тюлевые занавески выдул из окна ветер и открыл взору простор за окном, четкую картинку - она четко и ясно впервые за месяцы вспомнила кто, что, зачем. Уставилась на мужчину: это же ее брат!...

И как отец даже по характеру один в один.

-- Ты прав, -- отупила назад. -- Нет у тебя сестры, а у него дочери - нет.

Все верно. Никому она навязываться не собирается. На нет - суда нет.

Рванула дверь на себя и вылетела из приемного покоя. А Банга опустился на кушетку, пытаясь хоть что-то понять.


Лена пробежала стометровку, но, не сбегая, а от радости, что ни слабости, ни пелены перед глазами, ни тумана в голове. Приостановилась и закружилась, задрав голову - деревья! Клены - она точно знает!

А еще знает, что война закончилась!

Давно, давно закончилась!

Девушка осела прямо на пожухлую траву и скрюченные осенью листья. Сгребла охапку и вдохнула аромат прелой листвы. Порохом не пахнет! Не пахнет дымом! Не пахнет кровью!

А дальше что? -- огляделась.

Последнее что она помнила - испуганные глаза пацанов в полумраке подвала и форма этих мальчишек, форма гитлерюгенд. Все, дальше как смело.

Судя по листьям - сейчас конец сентября - середина октября, то расстояние в три месяца от того подвала до этого парка прошло совершенно ею незамеченное. Теперь эту дистанцию покрывал туман.

Ничего, справится.

Ведь главное - Победа! Нет больше фашизма, нет Гитлера, нет смертей и горя. Радость и только радость от края до края.

И жизнь.

Лена высыпала вещи из мешка. Внимательно изучила все от рублей до медкнижки. Записи не удивляли - шокировали. Выходило, что она не служила, что вообще никто. Курьез. Нашла отца. Нашла брата, нашла дядю, но не имеет родственников. Служила, но ни званий, ни наград, ни военного билета. Удружил дядя. А кто еще мог? Плюс она в Свердловске. Ничего себе? Что же с ней было?

Позвонить генералу и спросить, какого черта? А если так надо, если с этим что-то связано? Она позвонит и он поймет, что она не в себе, значит, службе больше не подлежит.

Да нет, чушь. Но тогда, как объяснить метаморфозы?

Ничего, не пропадет, а что неясно, потом выясниться. Вот только поспать бы чуть, чуть.

Слабость одолевала и кружила голову. Открытие что она все помнит, пришло слишком резко и забрало эмоциями много сил. Лена сложила вещи обратно, во внутренний карман пальто положила паспорт и деньги, и случайно нащупала ключ. Вспомнила о квартире и поняла, что будет делать - поедет в Москву.

Вот только поспать бы.

Обняла вещмешок и прислонилась к клену, закрыла глаза, зарывшись ногами в листву - пару минут сна, всего пару...


Она проснулась резко, как от толчка - Коля! Набережная двенадцать, двенадцать!

И сорвалась с места, поспешила прочь из парка, чтобы спросить первого попавшегося прохожего, где вокзал. И на поезд. В Москву. К Николаю!

Лена не шла, а летела, счастливая и не верящая своему счастью. Хотелось подняться в само небо и закричать - Победа, люди! Долг перед вами и Родиной выполнен! Родина свободна! Вы живы! И я могу обнять Колю!

Она поживет жизнь за погибших. Родит ребенка, как того хотела Марина. Пойдет учиться. Вернее сначала пойдет учиться, потом родит ребенка... Но это неважно. Теперь сбудутся все мечты! У всех!

На подходе к вокзалу у Лены голова от переполнявших душу эмоций разболелась и так сильно, что хоть отрубай ее. Аптечный пункт послужил маячком. Выпросив у продавца пару упаковок таблеток от головной боли, девушка тут же выпила четыре. На всякий случай, чтобы точно помогли.

Нашла кассы и получила от ворот поворот. Поезда на Москву ходили раз в месяц, а на поезд военного назначения гражданским лицам билеты не давали.

Лена убила бы в этот момент Бангу. Была бы она прежней девчонкой, той, что ехала в Брест в сорок первом, наверное, растерялась бы, испугалась. Но сейчас ее не пугали ни трудности, ни препятствия. Она ехала к мужу!

Девушка постояла и двинулась на перрон, прослушав новости из репродуктора. Война с Японией, которая закончилась больше месяц назад, была для нее новостью, но так же натолкнула на мысль, что с востока на запад сейчас движутся эшелоны с частями. Солдаты едут домой, и контингент этот разнообразный по месту жительства. Наверняка те, кто с Украины и Белоруссии будут следовать через Москву.

Осталось найти состав, идущий в нужном направлении и договориться с ребятами.

На ее счастье она наткнулась на пожилого солдата, что набирал воду в котелок.

-- Извини, отец. Не поможешь до Москвы добраться? Мне к мужу надо, а поезда раз в месяц ходят и то - билетов нет.

Мужчина пожевал усы, разглядывая странную женщину в пальто явно с чужого плеча, но в форменных сапожках, бледную, как поганка, да еще со шрамами на лице.

-- Сама, чья будешь?

Лена говорить не стала, паспорт показала. Солдат глянул, склонив голову на бок, прочел и опять оглядел.

-- Чего ж сюда-то занесло? Бежишь, что ли?

-- Нет. От кого мне бежать?

-- Так эвакуированные из Москвы все хотят вернуться, а открепительных нет. Ты это, смотри. Сама под статью идешь, меня еще под монастырь подведешь.

-- Нет, отец, честное слово, я не бегу. Мне к мужу надо. Из госпиталя я.

Взгляд мужчины изменился, лицо разгладилось:

-- Ну, другое дело. Только я тебе не помощник.

-- Очень нужно, отец.

-- Да мне-то? Лейтенант над нами. Буза дочка будет. Так что, извини, помочь не смогу.

-- А вы в Москву?

-- Ну...

Кто ж ответит? Но судя по неопределенной мимике - туда.

-- Можно я с лейтенантом поговорю?

-- Ох, дочка. Суровый он у нас, спасу нет.

-- Ничего, не таких видела.

-- Нуу... Получится договориться, мы очень даже не против будем, место-то найдем, чего тут? Но это с ним.

И махнул ей рукой: идем.

По шпалам и рельсам двинулись, два состава под стыками вагонов прошли. Лена увидела силуэт в темноте и услышала:

-- Махлаков! Мать, перемать! Отправляемся! Где черти носят?!

Солдат потрусил, припустив шагу к силуэту:

-- Так туточки я, товарищ старший лейтенант.

-- "Туточки". А это что еще?! Ты не сдурел на старости, Махлаков?! -- заорал, увидев силуэт женщины. Лене даже смешно было - что надрывается?

Ничего ей настроение испортить не могло. Она жива. Все помнит, едет к Коле! И он тоже жив, она уверена! И Санька! Встретятся на ВДНХ! Аааа!!!!

И расцвела улыбкой, подходя ближе к грозному командиру.

-- Та вот в Москву надо девушке, к мужу. Из госпиталя сердешная.

-- Какой к мужу?! Ты извозчик, что ли?! Это военный объект! Зона особого контроля! Под трибунал, старый, захотел?!

Лена застыла - в темноте сильно не рассмотришь, но напоминал ей лейтенант кого-то, хоть убей. Встала перед ним, чтобы лучше рассмотреть:

-- А мы с вами не знакомы случайно, лейтенант?

-- Так, гражданочка, прошу отойти. И быстро! Сейчас патруль крикну, в комендатуру загремите!

-- Сколько слов-то, -- и чуть не ахнула. -- Тетя Клава?

Махлаков закашлялся услышав такое и головой мотнул: ну, сейчас точно загремит женщина под фанфары!

Но лейтенант наоборот - смолк, во все глаза на нее уставился, хмурился, силясь не столько вспомнить, сколько поверить.

-- Ну, здравствуй, тетя Клава, -- прошептала Лена уже ничуть не сомневаясь - Леня Фенечкин перед ней. -- Жив, бродяга! -- всхлипнула, на шею кинулась, невольно выступившие слезы сдерживая. Обняла. -- Здравствуй, братка!

-- Сестренка, -- выдохнул тот, смущенный, растерянный. Обнял робко. -- Лена?

И встряхнул, отодвинул, в лицо заглядывая:

-- Пчела! Ленка!!

Она звонко рассмеялась, легко, от души. Даже голова болеть от счастья перестала. И подумалось, а ведь впервые за долгие годы она смеется искренне и беззаботно!

-- Жив, тетя Клава. Жив! -- по щеке огладила.

Он ее за руки схватил, сжал ладони, заулыбавшись во всю ширь:

-- Откуда ты, птица счастья?! Ведь погибла вроде тогда!

-- И ты в погибших числился, -- засмеялась.

-- Хохотушка! Ну, мать моя женщина, Ленка! Откуда ж ты свалилась?!

-- С госпиталя Леня. В Москву надо, к Коле.

-- К Коле? Это к Санину, что ли? Нууу!! -- отпрянул засмеявшись. -- Сладились все же, нашлись!

-- Поженились!

-- Ой, блин! А отметить?!

-- Так ты, вон, грозен как! Не пускаешь бедную девушку домой. Низззя, говоришь, "шпиенка".

-- Ладно тебе. Пчела ты! Ну, ничуть не изменилась! Жужжишь, как и раньше! Давай к нам. Мужики, ну-ка быстро приняли! -- приказал, подсаживая девушку. Сразу пары четыре рук втянули ее в вагон и, тут качнуло. Тронулся состав.

Фенечкин запрыгнул уже на ходу.

-- Ну, Ленусь, ну подарок! -- руками развел. -- Так, всем слушать - до станции назначения девушка с нами едет! И чтобы ни гу-гу! Голову лично сниму! Это мой старый друг! Еще в сорок первом в Белоруссии фрицам прикурить вместе давали! Так что, чтобы с особым уважением! Ясно?!

-- Ясно, что ж тут?

-- Без вопросов, -- отозвалось довольное.

-- Сейчас и чайку, и чего покрепче за встречу сообразим, товарищ старший лейтенант, -- закивал Махлаков.

-- Сообразите уж! -- и кивнул Лене за перегородку. -- Пошли ко мне пока.

Сел на топчан, ей сесть предложил, фуражку в изголовье кинув. Фитиль в гильзе на ящике вытащил, чтобы пламя ярче горело.

-- Ну, рассказывай, каким Макаром в госпиталь определилась? Работала?

-- Да нет, -- расстегнулась, оглядывая закуток. -- Служила. Капитан. Особые поручения. В июле накрыло. Дальше даже не пытай - ничего в голове на эту тему. Здесь уже очнулась, из документов только паспорт и девственно чистая на предмет службы медицинская книжка.

-- Это как?

-- Да есть подозрения - как. Вопрос - зачем? Доберусь до столицы, выясню.

-- Особые поручения - разведка?

-- Ну, ты спросил, -- улыбнулась широко, лукаво.

Леня засмеялся:

-- Тогда, что-то понятно.

-- Да? А мне ничего, -- хмыкнула. -- Ты как? Лейтенант! -- рассмеялась, рожицу скорчив. И застонала, резко улыбку потеряв и смех, и ориентиры. Обнесло голову - Фенечкин только успел Лену перехватить.

-- Эй, ты чего? -- испугался.

Она не меньше. Выступившую испарину с лица оттерла, села нормально, пальто совсем расстегнув и ворот кофты:

-- Душно.

-- Может голодная? Махлаков, что там с ужином?!

-- Сейчас, товарищ старший лейтенант!

-- Ты это, Лен, давай кушать и спать. Здесь ляжешь, здесь удобно, а я к пацанам.

Лена кивнула и таблетки из кармана достала: нехорошо было, голова кругом, слабость и туман это надоевший в голове опять. Не дай Бог ему вернуться!

-- На таблетках смотрю, -- обеспокоено уставился на нее мужчина.

-- Да, -- выдохнула. -- Только недолго помогают. Воды дай?

Не только воды дали - накормили, напоили, отвлекли и шинель дали, чтобы ночью не замерзла. Хорошие ребята, веселые, заботливые - свои, что говорить?

-- Ты зови, если что, -- серьезно предупредил Фенечкин, когда она легла и укрылась.

-- Нормально все, Леня, -- заверила. А у самой внутри все дрожит от слабости и то в жар, то в холод кидает. На людях продержалась, а как одна осталась, хоть кричи - ни лежать, ни сидеть не может - мутит.

Немного и видно таблетки действовать стали - боль притупилась, слабость стала более приглушенной. Лена заснула.


Пять дней в пути были и все пять дней Лену кормили, как на убой, веселили, ухаживали, Фенечкин за "мигрофеном" на станции сбегал, хотел вовсе врачиху какую притащить, но Лена отказалась. Подставлять друга не хотела да и свыклась немного со своим состоянием. А может, просто цель была и такая, что не было у болезни шансов - выше она всех ранений и волнений была - Коля. К нему рвалась, как советские войска к Берлину в апреле.

Всю дорогу они проговорили с Леней и словно не расставались тогда на том треклятом поле, что как межа легло, на годы раскидав сплавленных горем того жуткого лета людей.

Сидели Лена и Леня на краю вагона, смотрели на пролетающие мимо составы, леса, поля, поселки и болтали. И было так хорошо, что душа пела, улыбка с губ не сходила, глаза лучились счастьем.

Счастлива она была, абсолютно счастлива. А что голова от боли раскалывается - не беда.

Главное, люди-то какие! И живы! Живы!

И "тетя Клава"!

-- Не думала тебя встретить.

-- А я думал? -- хохотнул, пуская дым колечком. -- Мне ж по-уму вовсе в другую сторону, но, вон, своих до места доставить надо и домой тогда. Ой, домоооой!

И тоже улыбался, жмурился, как солнышко на картинках в детских книжках. Только там оно упитанное было, а Леня как был худющим, так и остался.

-- Не в коня корм, -- заметил даже с гордостью. -- И вообще, на себя посмотри. Доходяга. Николай твой увидит - не узнает.

-- Узнает, -- отмахнулась. Уверена была - иначе не случиться. -- Ничего ты кавалер. Как был нахалом так и остался. Такие "замечательные" комплименты девушке отвешиваешь: "доходяга".

-- Кто тебе правду кроме друга скажет? Ты это, Пчела, приедешь - в больничку двигай, кроме шуток. Доходная - слезы жать только, чтобы на паперти больше милостыню подавали.

-- Ты вокруг посмотри - много раскрасавиц? Только война закончилась, Леня, тяжело еще. Эти руины поднимать надо, а там и жирок нагуляем, и платья красивые приобретем. Ты - костюм. Будешь представителен, как шлагбаум! -- засмеялась.

Фенечкин шутливо надулся, но глаза блестели от довольства и смеха:

-- И кто из нас наглый? У, Пчела! Все ей покусаться!

Папироску откинул, в небо уставился - серое, дождя жди. Так осень. А на душе вопреки времени года - весна!

-- Хорошо, -- вдохнула влажный воздух Лена, словно мысли мужчины услышала. -- Даже не верится - кончились фашисты, кончились беды. Добили мы их гадов, душевно, как и надо было.

-- Судить их будут.

-- Серьезно?

-- Кого поймали - верхушку всей клики гитлеровской. В Нюрнберге. Обещали освещать процесс в прессе и по радио.

-- Если бы еще суд над этими уродами вернул погибших.

И нехорошо опять стало.

И подумалось - как вспоминает те дни, так сразу плохо становится.

-- Извини, -- шею потерла ворот кофты расстегнув, чтобы воздуха больше было. -- Не будем об этом, ладно?

-- Не будем, -- посерьезнел, глянув на нее. -- Сама в больничку не пойдешь - Николай утащит силком. Попомни мои слова. Он тогда в тебя по макушку втрескался - невооруженным глазом видно было. Прикидываю, что сейчас будет, учитывая, что поженились. Вовсе, наверное, трясется как над златом.

Лена улыбнулась: тепло стало от воспоминаний. Та нежность Николая и сейчас грела, спасала.


Восьмого рано утром состав прибыл на станцию Москва товарная. Леонид полный вещь мешок девушке хлебом, сахаром, тушенкой набил, всучил, не принимая отказа. Потом обменялись адресами, обнялись и разошлись. Состав пошел дальше, а Лена то и дело оглядываясь, замедляя шаг, пошла к остановке.


Москва ее удивила и порадовала, и осень со своими красками ни сколько не портила картину, наоборот, превращала ее в чудо. Легковые машины, витрины. Женщины в цивильной одежде, малыши под ручку с мамами - все вызывало у Лены восторг, трепет. Она шла и улыбалась небу, людям, зданиям, самому воздуху родного города. И не верилось, что с войны возвращается, что была она не только в ее жизни.

Набережную двенадцать нашла быстро, взлетела по ступенькам даже не мечтая унять расшалившееся сердце. Только у дверей с цифрой двенадцать чуть замешкалась - волнительно слишком, горло оттого перехватывало, голову кружило.

Нажала на звонок и застыла невольно улыбаясь. Глаза уже видели Коленьку, как наяву видели его радость в глазах, как только он увидит Лену. И она почти слышала его гудящий теплом голос, чувствовала силу и нежность объятий, запах его гимнастерки, даже колючки на щеке своей щекой...

Но дверь открыла молодая, симпатичная девушка с острым, хмурым взглядом:

-- Вам кого? -- оглядела потрепанную незнакомку неопределенного возраста.

-- Аа... -- Лена отступила от неожиданности, забыла, что хотела. Пара секунд замешательства и смогла хрипло спросить. -- Николая Ивановича.

-- Он будет только вечером. Но мы не подаем! -- и захлопнула дверь.

Конечно, нехорошо, отвратительно! Валя даже палец прикусила от отвращения к себе, но как иначе жить? Невозможно помочь всем.

С тех пор как начали поговаривать о повышении цен, Валя пребывала в шоке и ни о чем ином думать не могла. Она сравнивала цены, что буквально ужасали, и свою зарплату, и понимала, что если действительно будет повышение, то наступит настоящий голод, а у них с Николаем даже нет НЗ.

Поэтому она всеми силами копила запасы, экономила на чем возможно и невозможно. Николай сердился, приносил сушки, покупал в коммерческом бублики, беспечно тратя деньги, а она их сушила и в мешок прятала - на "черный день".

Голод стал ее главным страхом, накопить как можно больше продуктов - параноидальной целью. Иногда она не выдерживала и съедала больше, чем считала правильным, и потом корила себя, выводя брата из себя. И объяснения на пальцах, что у нее мизерная зарплата, а цены в магазинах зашкаливают, дошло до того, что та же Фекла просто не может выкупить по карточкам продукты из-за отсутствия денег, не помогали. Брат выдвигал свои аргументы, свою зарплату и возможности. Но Валя знала, что такое нестабильность и не верила, что завтра не будет хуже, поэтому продолжала, как хомяк запасаться, чем можно пока возможно.

В это напряженной борьбе с маячащим на горизонте голодом не было места сантиментам. Поэтому при всей жалости к побирушке и при всем отвращении к себе, черствой эгоистке, поступить иначе, чем закрыв дверь перед носом несчастной бродяжки, она не могла.

Потом на кухню прошла, заглянула в стол и успокоилась, увидев, что все на месте: два мешочка сухарей, один крупы, сахар в тряпице, банка варенья, банка соленья.

Завтрак начала готовить.

Из ванны Николай вышел:

-- Звонили или мне послышалось?

-- Послышалось, -- заверила.

Знала, узнай брат о ее поступке - укорит, осудит, отругает. А ей и так стыда хватит. Но она переживет - главное Колюшка голодным не будет и она тоже. Нужно понимать, что о всех позаботиться невозможно.


Лена вздрогнула всем телом от хлопка и застыла на лестничной площадке, понимая только одно - никто ее не ждал. "Мы" - было четким, как граница меж прошлым и настоящим.

Лена постояла и медленно, в полной прострации пошла вниз, тяжело опираясь на перила и волоча за собой вещ мешок.

Выходило, что Николай нашел себе другую жену. Молодую, нежную, "не пропахшую порохом", -- как говорила Марина. Неужели сбывались ее предположения?

"А как же?" -- остановилась на улице, оголяя горло, чтобы воздух был. Оглушил ее прием, разбил "сюрприз".

Она брела по улице не видя, куда идет, не понимая - зачем. Лена упорно пыталась справиться с собой, с той неожиданностью, что свалилась на нее, словно стена дома от взрыва. И она пыталась вылезти из завала, цепляясь за разум, за размные, правильные объяснений. И понимала - не выбраться, кончено.

Получалось, что была она для Николая всего лишь военно-полевой женой, удобной на фронте, но ненужной в мирной жизни.

Жестоко? Да. Но могла ли она его осуждать?

Она больна, как не бегай от этого. Зачем ему нянчиться? Что она ему может дать?

А с другой стороны - все правильно. Он жив, счастлив - это главное.

Но как же больно!

Лена брела в неизвестность. Держась ближе к стенам домов, чтобы не упасть и, терла шею, надеясь, что удушье пройдет. Мысли мешали ей справиться с собой, чувства, что ухнули вниз и увлекли ее за собой, как в воронку.

Разум понимал, объяснял, а душа закаменела.

Все ясно - красивая, молодая девушка или она, развалюха, в двадцать лет чувствующая себя сорокалетней, и выглядящая так же.

Из глаз невольные слезы покатились - как же больно!

Марина пророком оказалась. Так пошло и просто предать, да, именно предать!...

Нет, он прав, он выбрал жизнь, он заслужил ее. Эта его жена родит ему здоровых, красивых детей. Он будет счастлив. Он заслужил счастье. Главное она узнала - он жив, это уже счастье - ее, счастье.

С остальным справится, смирится. Все верно: ей лучше жить одной, чтобы никто не видел проклятые шрамы на ее теле, не узнал о рубцах на душе.

Ей остается комната на Набережной. Разбитость и одиночество.

Но разве велика цена за счастье других? За то, что Коленька жив, наладислось у него с такой симпатичной девушкой сладилось? За то, что фашизм стерт с лица земли. За то, что люди могут спокойно спать, дышать, любить. За чистое небо и этот не пропитанный порохом и гарью воздух. За землю, не усыпанную трупами, за асфальт, не взрытый снарядами. За улыбку ребенка, держащего за руку маму. За обычную, обыденную, но жизнь.

За будущее миллионов оставшихся в живых после этой жуткой войны.

За тех, кто родиться после и никогда не узнает, как свистит пуля, как клацает затвор, как играет губная гармошка в руках фрица, когда сжигают деревню, как летит пепел - все что осталось от тридцати дворов, тридцати семей.

За то, что те, кто родиться после, не будут знать страха смерти ни своей, ни близких, и будут хоронить только очень, очень старых людей, умерших в кругу семьи, пройдя полный круг отмерянной им жизни.

Это поколение заплатило сполна за будущее следующего. И это главное. Остальное неважно.

Ленина карта бита, это ясно. Но жалеть не о чем.

У всего есть цена, и она не против заплатить ее, как и те, кто уже заплатил.

И потом, она все равно самый счастливый человек на свете. Она жива. Она знает вкус Победы. Она любит. Она была любима. Она знает, что такое настоящая дружба. Ей досталось выполнить долг перед Родиной и своим народом. Она не предала, не струсила. Не испачкала свое имя и звание, самое главное - комсомолки и гражданки Советского Союза.

Она знает, что Коля жив, что жив Леня.

Разве этого мало, чтобы твердо сказать - я абсолютно счастливый человек?

Да!

Но она может сделать больше для своей страны и для людей. Она пойдет учиться. На врача, чтобы помогать. Она много убивала, теперь будет лечить. И плевать ей на отобранные регалии - зачем они в гражданской жизни? Главная цель достигнута - мир восстановлен. И какая разница, кем ты был на войне в мирное время?

Все это там, во "вчера".

В конце концов, у нее есть, где жить, есть зачем. Не пропадет. Сама все сможет. Никто ей не нужен... и она никому...

Горько, но факт. Все осталось за чертой, где-то там, в прошлом. А здесь - никого. И можно объяснить поведение Николая, можно понять. Он ведь, действительно, не обязан был ни помнить, ни ждать... Только почему так больно? Так безумной больно, что не хватает воздуха и сердце в тиски сжало...

Голову резко обнесло, в глазах потемнело и, Лена поняла, что больше не может стоять - сползла по стене и потеряла сознание.

Проходящий мимо мужчина попытался помочь ей, похлопал по щекам, приняв ее состояние за голодный обморок, но девушка не реагировала.

Пришлось искать телефон и вызывать карету скорой помощи.


Глава 52


Лидия Степановна с осуждением поглядывала из-под очков на молоденькую телефонистку Тамару Спивакову. Вырядилась та, как на концерт. И ясно женщине зачем - поползли уже слухи, что полковник Санин не женат. Вот и результат - то одна в приемной по личному вопросу дожидается, то вторая.

Николай мельком глянул на девушку, что, как только он вошел в приемную, тут же выпрямила спину и призывно заулыбалась. Бросил секретарю:

-- По личным вопросом не принимаю, -- и зашел в свой кабинет.

-- Поняла, Спивакова? -- глянула на девушку женщина. Та вздохнула, губы поджала и поцокала каблучками прочь.

"Ой, вертихвостка", -- качнула головой Лидия Степановна: "А Николай Иванович молодец. Обрезал на подлете".

Приготовила Санину утренний чай, как уже вошло в привычку, и вплыла в кабинет, поставила перед мужчиной стакан в подстаканнике:

-- Спасибо, -- кивнул, глянув мельком. -- Лидия Степановна, что нужно было этой девушке?

Женщина оперлась на поднос о стол и начала портреты политических деятелей на стене рассматривать:

-- То же что и вчера Веденеевой, а позавчера Ивановой. По личным вопросам к вам на среду записано девять человек.

"Ого", -- уставился на секретаря.

-- Не подскажете, откуда такая лавина "личных проблем" образовалась?

"Сам не понимает?" -- зыркнула на него. Впрочем, мужчины далеки от женских хитростей, все за чистую монету принимают.

-- Могу, Николай Иванович. Видите ли, когда начальник молод, неглуп, весьма приятен внешне, а главное, не женат, это вызывает некий диссонанс в женском коллективе.

-- У нас женский коллектив? -- насторожился.

-- Нет, но контингент женщин, молодых и не замужних, достаточен.

-- Так. И что этим молодым и незамужним от меня надо? Женихов? Полное подразделение.

-- Да, но... Вы наиболее привлекательны в этом качестве, -- не стала ходить кругами и заявила прямо.

Санин крякнул:

-- Ага?... Вы свободны, Лидия Степановна.

Женщина ушла. Николай выкурил папиросу, выпил чай и бросил ломать голову над темой "женихов и невест".


В обед Ковальчук с Мирошниченко, начальницей телефонисток чай в подсобке Тамары Ивановны пили с сухариками, решив поэкономить, как обычно. Кормили в столовой хорошо, в общем, недорого, но зарплаты все равно не хватало. У Ковальчук двое внуков на шее, одной поднимать - что сын, что сноха - сгинули на фронте, у Мирошниченко тоже трое пострелят, а зять -инвалид, дочь больная - и каждого накорми, лекарства на что-то купи, в чем зимой ходить сообрази - расходов много, а доходов пшик.

-- К коммерческом мыло появилось. Зашла, цену увидела - чуть не упала. Пятьдесят два рубля!

-- С ума сошли совсем! -- возмутилась и Лидия. -- Это что получается, мы на свои кровные можем пять кусков мыла взять и дальше зубы на полку?

-- Ой, не говори, -- отмахнулась. -- Мне Олюшке лекарство покупать, а на какие шиши? У Бориса льготы и то, говорят, отнимут скоро. Все на равном положении.

И рот закрыла: что-то не в ту сторону в разговоре пошла. Ковальчук сообразила и закивала:

-- Ничего. Мы советские люди, вытерпим, раз так надо. В войну, вон, как лихо было, но товарищ Сталин сказал победим - победили, и тут, как товарищ Сталин говорит, будет - наладится, и жизнь будет прекрасной.

-- Угу, -- поджала губы Морошниченко.

-- Ты бы за своими тетехами присмотрела, Тамара. Совсем ведь наглеют. Иванова твоя да Спивакова самые ретивые.

-- А чего они?

-- По личным записываются к нашему. Отираются у меня во время рабочего дня. Бродят вокруг Николая Ивановича, как кошки вокруг масла. Объяснить или на собрании пропесочить нужно. Не дело, Тома.

-- Вот ведь паразитки, -- кивнула. -- А я думаю, что они все в туалет отпрашиваются? Диарея, что ли образовалась? Поняла Лида, устрою им баню. Хорошо, что сказала.

-- Вот, вот, а то и тебе достанется. Наш за дисциплину строго, а тут во время рабочего дня разгильдяйничают.

-- Ой, спасибо, что предупредила.


Санин в столовой кушал. Тома Спивакова поднос взяла, оценила "расстановку сил" вокруг - столы полупустые и вроде не лезь к полковнику, но она решилась: погонит, так погонит. А если нет?

-- Можно? -- застыла со скромным видом перед Николаем. Он глянул на нее снизу вверх, оглядел "местность", но не послал за соседний столик, кивнул: можно. Девушка симпатичная, с виду скромная. Авось спокойно пообедать не помешает.

-- Меня Тамара зовут.

Николай кивнул, но не факт, что услышал - щи больше интересовали. Вкусные, наваристые, почти домашние.

-- В ЦДРИ открылась выставка новых произведений художников Москвы, -- сообщила девушка.

-- Вас привлекает искусство художников? -- глянул на нее неласково: мне эта информация зачем?

-- Живопись расширяет кругозор. Вам разве не любопытно?

-- Ничего не понимаю в картинах.

-- Ой, ну что вы, -- расцвела улыбкой девушка. И улыбка у нее была трогательная, по-детски бесхитростная. Николай чуть оттаял, слегка улыбнулся в ответ. -- В выставочном зале художественный салон в конце сентября открылся, так я раз пять уже была. Такие замечательные, реалистичные полотна! Удивительная передача чувств через краски. А портреты кистей Корна, Бродского - живые люди!

-- Угу, -- отодвинул опустевшую тарелку, придвинул второе.

-- Хотите вместе сходим, я вам расскажу о художниках, покажу самые выдающиеся их произведения.

-- Боюсь, времени нет, -- глянул на нее понимая, что его банально приглашают на свидание. Сам он приглашал, было, но чтобы его? Чудеса просто.

-- Ой, Николай Иванович, -- смущенно улыбнулась девушка. -- Я поняла, вы думаете, я вас на свидание приглашаю. В мыслях не было, честное слово.

Тамара говорила искренне и по виду можно было понять, что Николай действительно ошибся.

-- Н-да? -- хлебнул компота изучая девушку уже с интересом. Милая. Ну и почему бы, действительно, чисто в общеобразовательном плане на выставку с ней не сходить? -- Что, так на картины полюбоваться хочется?

-- Как сказать, -- помялась. -- Хочется, конечно. В театр билетов не достать, в кино дорого, с билетами тоже проблема.

-- А сходить куда-нибудь хочется. Дома скучно, проблемы, хочется отвлечься, -- улыбнулся с пониманием.

-- Есть желание, -- скромно улыбаясь, потупила глазки. -- Это разве плохо?

-- Нет, -- плечами пожал. Допил компот.

-- Одной-то не очень приятно ходить, пристают бывает, и вообще.

Николай стакан на стол поставил, разглядывая девушку: губы пухлые, руки нежные, грудь высокая...

-- До скольки выставка ваша?

-- Не моя, -- смутилась. -- До восьми.

-- А смена у вас?

-- В пять.

-- Хорошо, в шесть у ЦДРИ, -- и встал, пошел на выход.

Тамара ладонь к груди прижала, сдерживая крик радости: ура!! Клюнул!

-- Томочка Ивановна, -- заканючила, вернувшись на рабочее место. -- Можно мне немного пораньше уйти? Минут на тридцать, очень нужно. Голова невмоготу разболелась.

Знала, на что давить. У Морошниченко слабость к заболевшим и увечным, им она никогда отказать не могла и, пожалуй, единственно, кого понимала - у самой дочь больная. Поэтому поворчала, понаблюдала за старательно изображающей умирающую Спиваковой и, отправила ее домой, сама за пульт села.

Тамара только вышла из управления, побежала в парикмахерскую.


К Дому Работников Искусств Николай подъехал на машине. Отпустил водителя и, заложив руки за спину, не спеша пошел к девушке, что уже ждала на ступенях. Осень кружила голову стылым ветром и запахом прелых листьев. Мужчине казалось, что он впервые слышит этот запах. И он привлекал его не меньше стройных ножек и прочих достоинств фигуры Спиваковой.

Меланхоличное выражение лица полковника улыбнуло Тамару.

-- О чем-то мечтаете, Николай Иванович?

Санин улыбнулся в ответ, и посмотрел в небо, на кроны почти голых деревьев.

-- Подумалось просто.

-- О чем же?

-- Запах чувствуете? Ароматы осени. Я будто век о ней не помнил, а тут вдруг столкнулся, во всей ее красе ощутил.

-- Как вы поэтично об этом говорите. Любите осень?

Николай плечами пожал:

-- Мне как-то все равно было, что осень, что зима. Форма одежды другая и только. Послушайте, Тамара, вам очень хочется на эту, -- чуть не ляпнул "чертову", -- выставку.

-- Ну, не так чтобы очень...

-- Может быть, просто прогуляемся? Осень-то какая замечательная, посмотрите, даже пропускать не хочется. А выставка не последний день.

-- С удовольствием. Признаться хватает духоты, что дома, что на работе. Еще и здесь?

Николай улыбнулся: прекрасно, что их мысли сходятся.

-- Идем? Вы где живете?

-- Дзержинский район.

-- Не близко. Но реально?

Девушка рассмеялась:

-- Так прямо пешком до самого дома?

-- Почему нет? -- улыбнулся и Николай.

Они шли не спеша, болтали, вернее больше говорила девушка, а мужчина слушал или вставлял свои "пять копеек". И не жалел, что сегодняшний вечер проводит не в обществе четырех стен дома, Валюши или Сани. Тамара все больше нравилась ему - глупенькая, но душевная. И симпатичная. Последнее больше всего привлекало, особенно фигурка. Вернее только она, если быть честным. Он чувствовал желание, и подумалось: от чего нет? Но было что-то останавливающее как барьер против стремления естества, вступающее в конфликт с ним.

Увлечение ради удовлетворения, наверное, естественно, но что дальше?

Он ничего не может дать Тамаре, как она ничего не даст ему кроме минутного удовольствия. Миг и стихнет. А потом будет противно самого себя.

-- Я вас утомила? -- почувствовала смену настроения Тамара.

-- Нет. Вы очень интересно рассказываете о живописи. Ясно, что неравнодушны к этому виду искусства.

-- Но вас оно не интересует, -- поняла Тамара.

Николай состроил неопределенную гримасу.

Ему вдруг особенно остро захотелось, чтобы рядом оказалась Леночка и с ней они шли по улице, вдыхали этот стылый запах осени, и молчали. С ней и говорить не надо было - она чувствовала его, он ее, и в их молчании жила такая щемящая нежность, что и сейчас вспоминая, невольно растворяешься в ней.

Нет, такое не повторяется, как не обманывай себя, наповаду каких доводов разума или инстинктов не иди. Тамара красивая девушка, но не его и его не будет. Не нужна более, чем в пошлом употреблении, слишком низменном и для нее и для него. А та, что нужна больше всех Тамар, Зин, Люсь, больше этой осени, самого себя со всеми минутными, близкими и далекими желаниями и планами, нужна не на миг, нужна даже только для того чтобы знать - есть, вот так же идет по улице, вдыхает запах осени и разговаривает с каким-нибудь кавалером; уже никогда не пройдет рядом ни с ним, ни с другим, не улыбнется, рассеивая мрак в душе одним своим взглядом.

Сколько бы он отдал, чтобы увидеть ее? Все. Что есть, что было и может быть. Жизнь бы свою отдал за один момент осознания - Леночка жива.

Но ничего не изменишь, и жизнь его остается при нем.

-- Вы почти всю дорогу молчали, -- сказала девушка уже возле своего дома. Конечно, прогуляться рядом с полковником Тамаре было приятно, но мало. В ее планы входил не один вечер и не только прогулки. -- Вы, наверное, устали?

Николай смотрел на нее и думал: глупец - на что ты надеялся, что хотел от свидания с Тамарой?

И пожал плечами:

-- Кажется, я испортил вам вечер.

-- Нет, что вы. Наоборот, сегодня мне было удивительно хорошо. Спокойно. С вами, -- сказала тепло, проникновенно, но взгляд был кокетлив и Николай мысленно усмехнулся, не поверив и на грош.

Девушка смотрела на него и явно чего-то ждала. И он знал чего, но уже точно знал, что не мог ей этого дать.

-- До свидания, -- кивнул.

В глазах Тамары мелькнула растерянность и разочарование, но девушка быстро справилась с собой и улыбку вымучила почти естественную:

-- Да, спасибо, что проводили. Как же на счет выставки? Может быть, в другой раз?

Николай стоял и смотрел на нее, понимая, что самое простое сказать "да" и тем взять на себя обязательства, а ей подарить надежду. Только все это будет ложью. Он хотел проверить себя, хотел что-то понять и понял абсолютно отчетливо - он принадлежит мертвой всем своим существом и эти узы так крепки, что как не рвись, только душу поранишь.

Но это все его трудности, Тамаре они не нужны. Молодая, красивая - у нее все впереди.

-- Вы замечательная девушка, Тамара. Я провел приятный вечер в вашем обществе и благодарен вам. Но второго вечера не будет, не стоит обманывать друг друга и себя.

Неожиданное заявление обескуражило Спивакову.

-- Я совсем вам не нравлюсь?

-- Нравитесь. Как вам нравятся полотна Корна.

-- Что это значит?

-- Ничего. До свидания, -- взял под козырек, отдавая приветствие, и решительно зашагал прочь.

Тамара хмуро смотрела ему в спину, соображая, где допустила просчет, не достаточно естественно сыграла роль "аленького цветочка". Проигравшей она себя не считала, просто первый тайм прошел со счетом один-один. Ничего, нужно немного выждать и предпринять новые шаги. Если первый тайм не удался, не стоит форсировать со вторым - первая неудача должна забыться.

Тамара терпеливая, подождет пару месяцев. Этого будет достаточно, чтобы предпринять вторую попытку и добиться второго свидания.


Домой Николай пришел поздно и первого кого увидел - Дроздова, и первое что услышал:

-- Только не говори, что ты все это время работал.

-- Привет, -- хмыкнул.

-- Привет, привет.

-- Какими ветрами задуло?

-- Саша опять сбежал от девушки, -- развела руками Валя, проявившись в коридоре.

-- Третий раз за месяц? -- снимая сапоги, глянул в кухню на друга с деланным удивлением.

-- Так складываются обстоятельства.

-- Кто на этот раз? -- прошел на кухню. Валя суп греть поставила, уверенная, что брат голоден и лукаво щурясь, поглядывала на Дроздова:

-- Когда-нибудь соберутся все девушки, которых ты бросил, и поколотят тебя.

-- Вот, здрассте, за что это?

-- За обман.

-- А я не обманываю, просто правду не говорю.

Девушка фыркнула, Николай засмеялся:

-- Опять от Зины сбежал по оперативным делам на конспиративную квартиру?

-- От Луши, -- сунул в рот сухарик.

-- Значит теперь Лукерья. А Зина?

-- Зинаида умная женщина, все поняла после первого "заседания", -- хмыкнул.

-- Кушать будешь, ловелас? -- спросила Валя.

-- Кто? -- скривился и на друга уставился. -- Что мне в твоей сестре, дюже вредной маковке, нравится, так это удивительная начитанность. Подберет в умной книжке слово и обязательно в жизни применит.

-- А ты как хотел?

-- Щей хочу! И спать.

-- Опять у нас ночевать будешь? -- рассмеялась девушка.

-- У вас хватит совести меня в ночь выгнать? -- почти натурально удивился Санька. И получил тарелку супа. -- Другое дело! Слышь, Коля, это вредное создание без тебя меня только чаем морила.

Николай улыбнулся и тоже получил тарелку с супом.

-- Ты, где был-то, Коля? Я уже беспокоилась, -- села за стол Валя.

-- Сама, почему не кушаешь?

-- Ела, -- отмахнулась.

-- Ложь! -- сдал ее Дроздов.

Николай молча придвинул сестре свою тарелку, встал и налил себе другую.

Валя поняла, что лучше промолчать, а то брат будет опять ругаться. При Саньке не хотелось. Вдвоем ей устроят черти что. Да и кушать, признаться, сильно хотелось. Вообще, пытка это, готовить и не пробовать.

Санин увидел, что Валентина принялась за суп и, промолчал - спаслась на этот раз. И вздохнул: сколько же нужно будет сил, времени, чтобы отучить ее от страха перед голодом?

-- Так, где был-то? -- с пытливым прищуром глянул на него Дроздов, уминая Валин шедевр.

-- Не поверишь - на свидании, -- хмыкнул и принялся хлебать суп.

Зато остальные перестали: Валя заулыбалась, Саша насторожился. Судя по лицу Николая, встречался он не с девушкой, а с генералом.

-- И как? Хорошая девушка? -- спросила Валентина.

-- Угу. Замечательная, красивая, умная, добрая.

-- Если мужчина таким тоном расписывает достоинства женщины, значит, она нравится ему как музейный экспонат, -- заметил Дроздов, не спуская взгляда с друга. Тот спокойно доел суп и налил всем чай. О девушке больше не слова.

-- Второго свидания не будет - я правильно понял?

Николай хлебнул чая и достал папиросы. Закурил:

-- И это было глупостью.

-- Чего ж назначил?

-- Не я - мне. Не отказался. Хотел понять, а может еще что.

-- Сказать, что?

Дроздов серьезно смотрел на него исподлобья и Николай бросал не менее серьезные взгляды. Чувствовалось то ли напряжение, то ли недосказанность и Валя поняла, что мужчины при ней говорить не хотят.

-- Я чай в комнате попью, почитаю. Саша, я тебе на полу стелю, как в прошлый раз.

-- Угу.

Девушка вышла, Дрозд опять на друга уставился:

-- Сдался, да?

-- В смысле?

-- Старичок, с девушками крутить естественно, а вот жить бобылем - нет. Тебе лет сколько?

-- Не то ты, Саша, говоришь. Причем тут года? -- затылок огладил со вздохом. -- Потянуло и думал, может смогу... А оно - миг и пустота дальше.

-- Точно не то, -- кивнул Сашка, руки на столе сложил. -- Ленку ты забыть хотел, себя. Жить начать нормально. Да не та видно подвернулась.

-- Та, просто я не тот. Быстро понял - не смогу.

-- Другую ищи! На меня посмотри?

И смолк. Посмотрели друг на друга и поняли, что и тот, и другой одним искалечены. И одна мечта была. И воспоминания.

-- Похоже и ты, Саня, забыть ее не можешь, -- протянул Николай с прищуром.

Дроздов нервно выщипнул из пачки Санина папиросу, закурил:

-- Ну и не могу, -- желваками на лице заиграл. -- Но смогу! Пытаться нужно.

Николай грустно улыбнулся:

-- Пытайся.

-- И ты.

-- Нет. Сегодня все понял. Не могу, да и не хочу. Думал, притупилось, а оно живое. Днем не вспоминается - дела есть, а вот ночью... Снится, что рядом она, живая, теплая, улыбается во сне, сопит на плече... А просыпаешься и нет Леночки. И так... -- кулак сжал. -- Лежишь и думаешь: на черта проснулся?

-- Правильно ты клин клином решил, Коль.

-- Нет клина, Сань, -- руками развел, усмехнулся горько. -- Неет!

Выпить бы сейчас, -- подумалось и, Дроздов словно услышал. Посидел хмарый и в коридор. Вернулся с бутылкой. Чай из кружек выплеснул, водки налил. Выпили, сухариками заели и молчат.

-- Ты меня даже не спрашивал, как она в отряде была.

-- Не хочу, -- зубами скрипнул Николай и еще водки разлил. -- Шрамы на теле видел. Мне хватило.

В кухню Валя зашла. Водку увидела и возмутилась:

-- Это еще, что такое?!

-- Тихо, Валюха, -- поморщился Николай.

Саша в третью кружку плеснул, попросил так, что и не откажешь.

-- Выпей с нами, помяни погибших.

Девушка притихла. Вроде гнать надо с пьянкой, а само желание пропало. Лица у мужчин не те, чтобы кричать и ругаться, скорбь на них и взгляды трезвые, тоскливые.

-- Видишь, как Валюха, -- поднял кружку Дроздов. -- Влетели мы с твоим братом не думая, ни гадая, не в одно купе тем летом проклятым - в один омут глаз, -- и усмехнулся горько. -- Вот жизнь-то, а? Ехали четверо - два гордых донельзя своими лычками лейтенанта и две малышки - комсомолочки, умишко с зернышко, смешные принципы. Ехали, ехали, а на конечную только эти два придурка лейтенанта и приехало.

Выпил, как точку поставил.

-- Лучше б наоборот, -- тихо заметил Николай и выпил следом.

Валя сидела притихшая. На мужчин смотрела, грея спиртное в кружке и жалко ей было до одури и Колючку, и друга его разухабистого. Даже мысли раньше не допускала, что настолько глубоко ранены. Оба!

-- А я женюсь, -- заявил вдруг Дроздов, как широкий жест сделал - с гордостью, с уверенностью. Только слышалось под бравадой - "всему назло". Может и правильно?

Николай кивнул:

-- Дай Бог.

-- И ты женишься, -- разозлился, словно понял, что друг сокровенное счел.

-- Я женат, -- спокойно парировал мужчина. Санька еще бился с собой, а Николай сдался, потому что одно понял - пусть хоть в нем, но жива Лена будет, и не выгонит он ее из души, сердца из жизни своей ни ради Тамар, ни ради погон, ни ради покоя и устроенности. Ничего то ни стоит, ведь иначе и сам тогда гроша стоить не будет.

А Санька пусть. Он сможет, наверное. Его любовь всегда, как вспышка молнии была.

Проще так, возможно, но каждому свое. Как отмерялось, так пусть и будет.

-- И все-таки пить, это слабость, -- выдала Валя. Мужчины дружно уставились на нее: это ты к чему?

-- Да, -- посмотрела прямо в глаза сначала брату, потом его другу. -- Вы горе заливаете, потому что не можете с ним жить. Бегаете от него, как трусы. А вы не трусы, вы фашистов победили! Жизнями своими рисковали! Под пулями четыре года в холодных окопах! И не боялись! А сейчас себя боитесь, памяти о тех героях, что полегли! В водке их топите, и себя! Не буду я с вами пить! -- бухнула кружку на стол и вышла.

Саша обалдело посмотрел ей в спину:

-- Белены что ли объелась?

Санин помолчал. Покрутил свою кружку с водкой и сказал:

-- А ведь она права - теперь у нас другое поле боя - память наша. И с него мы в алкоголь ротами, дивизиями бежим. Как в сорок первом драпали! -- и резко отодвинул кружку, немного выплескивая содержимое. -- Я больше не пью, -- уставился на растерянного Дрозда. -- Теперь у нас у каждого своя "высотка" и я с нее не побегу.

-- Ты чего, старичок?

-- То, Саня! Права, Валя, а я, дурак, не понял сразу. Мы не пьем - мы себя и ребят, что погибли заливаем, от боли, что душу гложет, бегаем. Легче от водки. И в сорок первом в кустах где-нибудь отсидеться легче было бы. Только мы не сидели, не трусили. Не предавали ни товарищей, ни Родины. И сейчас не будем. Больно помнить? Да! Я дышать после смерти Лены не могу, спать! Веришь, каждый день снится!... А я ее в водку? Нееет. Со мной она, понял? И все кладбище командирское - со мной! Не предам я их, и бегать, топить боль не стану. Я жить с ней научусь. Жить и помнить!

Встал и вылил остатки из бутылки в раковину.

У Александра брови на лоб полезли, но в глазах не только осуждение, но и задумчивость была.

-- Дааа, а контузило-то нас неслабо, -- протянул со вздохом и к чашке с чаем потянулся. Но выпил как водку, демонстративно. Выдохнул и засмеялся.

Николая лишь головой качнул, умиляясь и себе и другу.

Точно, контуженные.


Лена ничего не помнила, силилась и не могла даже имя свое вспомнить. Бродила по темному коридору больницы и думала, что попала в лабиринт. Стены, стены, стены, блики в них.

-- Да вы что? Вам нельзя вставать! Пойдемте! Сейчас же в постель! -- горячий шепот над ухом.

-- Где я?

-- В больнице.

-- Почему?

-- Вам стало плохо на улице.

-- Когда?

-- Неважно. Идемте сейчас же в палату.

Ее вели куда-то, мягко, но настойчиво, уложили, но Лена все не могла понять - сон это или явь. Какая больница, если кругом только стены и они говорят?


## Глава 53


В ноябре Николаю удалось, наконец, перетащить Александра к себе. Как раз под указ об усилении борьбы с преступностью перевод пришелся. Кадры интенсивно пополнялись и, боевой офицер с отличным послужным списком очень кстати пришелся.

Ноябрь вообще напряженным выдался. Банды объявились, грабежи увеличились, а тут еще демонстрация, выборы в Президиум Верховного Совета СССР на носу. Из докладов агитаторов видно, что настроение у всех паршивое, голосовать никто не хочет, требуют сначала бытовые проблемы решить. И большинство недовольных - фронтовики.

Майор Степцов целую папку таких "недовольств" предоставил, а статья одна - антисоветская деятельность.

Санин читал и багровел:

"Прежде чем выборы проводить, нужно дома порядок навести!" - со слов Короленко Любовь Михайловны, домохозяйки, жены офицера -фронтовики.

"Я таким дураком больше не буду, и ни за кого голосовать не пойду! Я против колхозов, пусть лучше кустари будут, а то работай, работай, а есть нечего!" - фронтовик, сержант запаса, рабочий завода N853

"Где она, забота о человеке, о которой у нас так много пишут и говорят? На деле другое получается. Человек гибнет, а ему руку помощи не протянут, а еще государство подопнуть норовит. У меня пятеро детей, связи с переводом завода на выпуск промышленных товаров, зарплаты совсем нет. На другую работу перейти не дают, с завода не отпускают. За что я голосовать буду? За смерть своих детишек, которых через меня на голодную смерть обрекают?" - фронтовик.

"Проголосую без пяти двенадцать, и то, если машину за мной пришлете" - жена генерала Борзова. Место жительства...

-- В десяти шагах от избирательного участка? -- уставился на Степцова.

-- Вы о Борзовой? Да, Николай Иванович, именно в десяти. Наглая гражданка. Да не в ней только дело. Настрадался народ, бузит, сознательность теряет. Насмотрелись фронтовики в Германиях всяких империалистических благ, вот и гнут непонятное.

-- Мы не в Германии, -- отрезал Санин: видел он этих бюргеров - кустарей - суки конченные. -- Не будет в нашей стране этих тварей, что людей в рабов превращают!

-- То-то и оно. Одно понять не могу, то ли гниды затесались, то ли свернуло голову мужикам.

-- Думаю всего поровну, -- папку захлопнул, пересчитав докладные - четырнадцать. Вот и такое бывает. Пока на фронте были знали, за что воюют, все понимали. А домой пришли - сразу и блага подавай, да еще за все четыре года оптом. И где их взять, если вся страна в руинах? От мала до велика - каждый разрухой и нищетой согнут. Учителям, вон, ходить не в чем - письма пишут. Партком по карточкам отовариться не может - денег нет. Дети по всей стране на трехстах граммах хлеба в день живут.

Терпят, все понимают. А этим четырнадцати видно показалось, что особые они? Только чем? Дети у них другие или кровь голубая?

Проходили уже "особенность" - фашистов со своей теорией превосходства! И двадцать семь миллионов - к черту! Города и деревни - в пепел! Страна - в доисторический век!...

Само благополучие не нарастает. И ладно бы это тыловым непонятно было, так и то ведь хлебнули и хлебают. А уж фронтовикам претензии выдвигать - из ряда вон.

Злой, Санин был. Вздернуло его прочитанное до противности.

-- Вот что, Пал Палыч, чтобы этих антисоветских разговоров у меня в районе не было. И плевать мне, каким путем ты этого добьешься. Хоть выселяй на хрен!... И явка на избирательные участки, чтобы стопроцентной была. Ясно? Сильно умным передай, для души: еще пару таких докладных и толкну я эту папочку на стол смежникам. Мало никому не покажется. Честь мундира пятнать не дам! "Фронтовики"! По тылам, наверное, воевали-то? С тушенкой в обнимку и кралей в постели?! Всем сейчас трудно - кто спорит. Но войну мы выиграли и фашистов выкинули! Это главное! -- по столу грохнул кулаком. -- Кто в иллюзиях плавает, что с Победой сразу кисельные реки и молочные берега появятся, пусть свои мысли при себе держит или застрелится к черту! А еще лучше, меньше рассуждает, больше делает. Год, два - поднимется страна, все будет, но не пяти минут это дело!

-- Так я что, не понимаю, что ли, Николай Иванович...

-- Мне не нужно, чтобы ты понимал, -- качнулся к нему. -- Мне нужно чтобы это люди поняли, вызубрили! -- ткнул в папку. -- Не понимают - вы плохо объясняете! Все, свободны майор!

Степцов неуклюже вылез из-за стола и потрусил из кабинета.

Николай на часы взглянул: опять одиннадцать двадцать ночи.

Позвонил Вале, чтобы не волновалась и спать на диванчике лег.

И так каждый день стало. Паспортизацию поголовную еще навешали общим постановлением. А населения по данным переписи в Москве к четырем миллионам. А паспортных столов, как и паспортистов - пшик. Очереди - километровые. И решение всех этих проблем - на плечах начальников районных отделов - решайте, как хотите. Решишь тут, если штат неполный. Вот и приходилось наравне с текущими делами, как какому-то снабженцу, штатные единицы выбивать.

А еще Нюренбергский процесс - обсуждался на собраниях, следили за ним пристально, каждый день подробности из уст в уста передавали - ажиотаж стоял.

В общем, на часы Николай посмотрит - двенадцатый час ночи. Смысл домой ехать, если в шесть опять подъем?

Ноябрь пролетел, декабрь вступил в права, и обещал быть не менее напряженным.

Двадцатого декабря на стол полковнику легли листовки антисоветского содержания, найденные возле дома восемнадцать по Кривому переулку. Санин тут же поднял всех и уже к ночи был арестован их "ваятель", фронтовик Иванников.

"С ума сошли вы, братцы", -- только головой качнул Николай, решительно не понимая, как такое может быть. Проливать кровь за свою страну, чтобы потом охаивать ее? Этого он не мог ни принять, ни понять.


Тридцать первого декабря Лену попросту вытурили из больницы. Девушка пришла в себя, ходила, говорила, вполне соображала, а что ничего не помнит, тут разводили руками и советовали обратиться почему-то в военкомат и госпиталь.

Девушка не стала спорить, вышла из приемника и поежилась - холодно. Шапки у нее не было, пальтишко не грело и казалось чужим. Впрочем, она сама себе казалась чужой. В голове не было ничего, кроме последних двух месяцев, проведенных в больнице. Правда и тумана не было, негде было копаться и что-то искать. Она знала, будто выучила, только факты своей биографии и приняла их за не имением других.

Обшарила вещмешок, надеясь вспомнить с помощью вещей хоть что-то, но в нем были продукты: тушенка, сахар, превратившаяся в кирпич булка хлеба. Кружка, полотенце, теплая кофта, платок и клочок бумаги с адресом, который ничего ей не сказал.

Она проверила карманы пальто, нашла ключ, явно от квартиры. Прочла адрес прописки в паспорте. Завязала платок, накинув его на голову, подняла воротник пальто, закинула вещмешок на плечо и двинулась по указанному адресу.

Замерзла быстро - ни пальто, ни сапожки не грели, а нужную улицу и дом нашла нескоро. Она все надеялась увидеть, что-то знакомое и, казалось, знает и эти дома, и эти улицы, но точно сказать не могла.

У дома с нужным номером веселилась компания. У подъезда без дверей стояла пара, видно молодожены, и трое пожилых женщин. Ходил вприсядку парень вокруг разудалой девушки, что крутилась с платком и пела частушки, под аккомпанемент улыбчивого гармониста.

-- Будьте здоровы живите богато

Насколько позволит вам ваша зарплата!

А если зарплата вам жить не позволит

Так вы не живите - никто не неволит!

Желаем, чтоб каждый был счастлив отныне

Всегда, чтоб имел бы он блат в магазине!

В милицию тоже не суйтесь без блата

Там вам не пропишут ни тещу, ни брата!

Чтоб люди на вас не имели бы злости

Пореже старайтесь вы ездить к ним в гости!

А если уж в гости к ним ехать решите

Закуску и водку с собою берите!

Теперь пожелать вашим дочкам осталось

Чтоб каждая шла за военного замуж!

Иначе не может быть тут разговора

Лишь муж был бы в чине не ниже майора!

Странные частушки - отметила, больше на рекомендации похожи.

Санина поежилась и пошла к соседнему подъезду на углу. Зашла в грязный подъезд с затхлым запахом мусорки и настороженно двинулась вверх по лестнице в поисках нужной квартиры. Судя по прописке она живет здесь, но могла поклясться, что первый раз сюда явилась. Ничего знакомого даже отдаленно, даже смутно.

Вот и дверь с нужной цифрой, начертанная мелом. Разбитая настолько, что ключ ей явно не нужен - замка нет - дырка зияет.

Лена толкнула дверь и оказалась в полутемном коридоре с одной, единственной тусклой лампочкой в самом конце. Слева слышался бряк, где-то прямо и в стороне, кто-то надсадно кашлял. Пахло лекарствами, подгоревшей кашей и чем-то еще, неприятным и нудным.

Девушка нерешительно пошла по коридору и наткнулась на вылетевшую из-за угла женщину с тазом:

-- Оп! -- оглядела незнакомку острым взглядом черных глаз. -- Ты к кому?

-- К себе, -- протянула, оглядывая не менее пристально женщину: платок на бок съехал и открывал гребень в черных с проседью волосах, а лицо молодое.

-- Это к кому "к себе"? -- грохнула таз с бельем на пол и руки в бока уперла, выпрямившись - кофточка, застегнутая поверх линялого платья, выплюнула пуговицу, и Лена тут же словила ее, неожиданно для себя и для женщины. Разжала кулак и выставила:

-- Третья комната.

Женщина носом шмыгнула, взгляд растерянным стал. Забрала пуговку, покрутила и в карман сунула:

-- Новенькая, что ли? -- спросила почти доброжелательно.

Лена плечами пожала.

-- С госпиталя?

-- Из больницы.

Женщина шумно вздохнула и руку протянула:

-- Домна. У меня пятая комната. Слышишь, бухает - этой мой на горке накатался, теперь кашляет, как сводный хор собак! У тебя дети есть?

-- Нет, -- наверное.

-- Чего неуверенно так? -- хмыкнула. -- Не в курсе?

-- Нет, -- ответила более уверенно.

-- Ага? А зовут как?

-- Лена.

-- Откуда сама-то?

-- Отсюда.

-- Да ну?! Чего ж я тогда тебя первый раз вижу?!

-- В эвакуации была. На Урале.

-- Ааа, -- успокоилась женщина. -- Тогда с возвращением. Комнату твою не трогали. Михалыч бузил, пытался пронырнуть, но его погнали. Так что, давай, загружайся! -- посоветовала почти по-матерински. Таз подхватила, пошлепала к своей комнате по коридору в сторону выхода.

Лена постояла и пошла искать свою - третью. Нашла - в углу. Подход к ней был "заминирован" гирями, останками велосипеда и лыжными палками. Открыла и насилу протолкалась внутрь. Пыль слоем по всему периметру лежала, девушка даже чихнула от нее. Вещ мешок скинула и села на обшарпанный табурет у стены, у дверей. Осмотр местности занял пару минут. Два окна - одно прямо, одно справа. Слева у стены громоздкий сервант. Меж двух окон стол и стул, в углу тумбочка и стопка книг. У стены слева диван. Все.

Н-да, -- нахмурилась, соображая, за что браться и каким образом.

-- Домой вернулась, да? -- спросила у лампочки над головой. -- Интересно, а почему тогда я ни черта этот дом не помню?

.

Николай с удивлением рассматривал внушительный сверток, что положила перед ним Лидия Степановна. Уставился на нее вопросительно.

-- Это вам, с доставкой в кабинет. Вы же не озаботились получить положенное, а я все равно была по делам в распределителе. Вы же сами послали меня с Володей, с водителем, списки отвезти.

Женщину что-то смущало, Николая по чести тоже, но что ее - он не знал, его же - объемы пакета и запах. И если он не Муссолини, то это запах сырокопченой колбасы.

Санин вспорол шпагат ножом для бумаги и раскрыл сверток. Слов не было - подарок, да такой, что Валюха точно будет до потолка прыгать! Две плитки шоколада, две кральки сырокопченой колбасы, две банки настоящей лососевой икры, пряники, осетр свежего копчения.

Николая заметил взгляд Лидии Степановны и, взяв одну кральку колбасы и плитку шоколада, подвинул ей:

-- С Новым годом.

-- Ой, вы что? -- женщина даже отпрянула, испугавшись не на шутку. В углу глаза слезинка блеснула, когда Санин без церемоний вложил богатство в руки женщины.

-- Лидия Степановна, часто мне такое полагается?

-- Эээ...да.

-- Вы не могли бы взять на себя получение этих продовольственных пособий?

-- Ааа... конечно.

Женщина была близка к шоку от запаха колбасы, которая была в ее руках. Но в это никак не верилось. Зато на полковника Ковальчук смотрела, как на Бога - еще бы, такая щедрость!

-- Эээ... там еще водка и сигареты. Все в руках не уместилось.

-- Сигареты? Это замечательно. А водка?

-- Две бутылки, -- кивнула услужливо.

-- Одну возьмите себе, и завтра можете прийти на час позже. Идите.

Женщина в конец растерялась, повернулась, пошла, а куда, зачем? Только у дверей вспомнила: батюшка! Чуть по лбу себе не треснула, но колбаса с шоколадом не дали.

-- Николай Иванович, капитан Дрозд из оперативного отдела просил вас его принять.

-- Пусть пройдет, -- кивнул.

Через минуту степенно вошел Саша:

-- Можно, товарищ полковник?

Дверь закрыл и хохотнул, руки в брюки сунул:

-- Я по поводу дислокации войск в связи с празднованием Нового года! Предложения есть... Ооо! -- увидел богатство на столе. В руку взять хотел банку с икрой, удостовериться, что настоящая, но получил шлепок по ладони.

-- Руки прочь!... До решающей атаки!

-- В смысле, до боя курантов? Идет! Пофартило тебе.

-- Ну, -- руками развел, улыбнувшись довольно и насмешливо. -- Учись, мальччишшка!

-- А по морде? -- предложил, наивности в глаза напустив, сел и папироску из пачки друга вытянуть хотел, но замер, увидев портрет: Николай и Лена в обнимку.

Улыбка слетела, взгляд расстроенным стал.

-- Тогда?

Николай папиросы достал - одну себе, одну ему. Закурил:

-- Сорок третий. За месяц до гибели.

Сашка смотрел на снимок, глаз не отрывая и, Николай укол ревности почувствовал. Неуютно от него стало. В руки другу фото подал, а сам к окну отошел, открыл створку, морозного воздуха глотнуть и вон глупости прогнать. Два святых человека у него на этой земле остались - сестра и друг. Не осквернит он их своей грязью, и память о Леночке не запятнает.

У Дроздова в душе что-то дрогнуло, потекло, как смола из ранки на сосне, тягучее, солнечное как янтарь и липкое до въедливости. Бередило оно, жгло.

Пальцем силуэт Лены обрисовал и решительно отставил снимок на место, закурил.

-- Я с чем пришел-то? -- горло прочистил, чтобы сиплость эмоции не выдавала. -- Предложение: у тебя праздновать. Валюха, твоя, все равно подруг позовет.

-- Феклу и Галину.

-- Вот. К десяти и я подойду. С патефоном.

-- Не проблема, -- кивнул, повернувшись к столу.

-- Ну, тогда двинулся. Ты во сколько будешь?

-- Часов в пять буду дома. Порадую, -- кивнул на провиант. -- Сдвиг у Валюшки на продуктах, все голода боится. Натерпелась.

-- Заметил, -- поморщился Дроздов. -- Мои - один в один.

-- Банку икры матери возьми, пряников отсыпь.

Мужчина отказаться хотел, но подумал и взял. Улыбнулся другу и подмигнул:

-- Секретаршу тоже ты отоварил?

-- Ты же знаешь, под подушкой в темноте жевать не привык. Все мы люди, и всем несладко.

-- Но не каждому поможешь.

-- Точно. Но кому-то можно. Хоть немного порадовать.

-- Дело, -- подмигнул. -- Пошел я. До вечера.


Лена обшарила шкаф - в ящиках газеты за май сорок первого, швейный набор, нож столовый, вилка и две чайных ложки. На полках за стеклом пыльная кастрюля и три тарелки. Внизу за дверцами ватное одеяло и галоши размера сорок пятого, а еще примус, паяльник, отвертка, чернильница с высохшими чернилами и старая, грязная майка.

Уже что-то. Чем мыть есть, а вот во что воду налить для генеральной уборки?

Девушка огляделась, под диван заглянула, и вытащила пустую катушку из-под ниток. Из тумбочки извлекла корзину под мусор. Увы, в нее воду не нальешь, следовательно, пол не вымоешь. Постояла, со скепсисом оглядывая нарытые "сокровища" и решилась к Домне постучать, ведро или таз напрокат попросить.

Стукнула в дверь и отпрянула от резкого окрика в ответ:

-- Ну, кого еще несет?!!

Дверь распахнулась и Домна на Лену уставилась:

-- А, ты это, -- протянула уже спокойно. -- Чего, на месте все?

-- Не совсем. Ведро у вас попросить хотела, полы вымыть.

-- Да бери, -- плечами пожала.

Из-за занавески паренек лет восьми вышел. Встал рядом с мамой, серьезно оглядывая незнакомку:

-- Вы наша новая соседка, да?

-- Да, Лена, -- улыбнулась его серьезности и взъерошенным волосам, что вместе ну никак не сходилось.

-- А меня Сергей Федорович, -- протянул худенькую ручку. Девушка пожала ее с той же степенностью, как мальчик подал.

Домна улыбнулась. По волосам пострела огладила.

-- Вдвоем живем, -- вздохнув, поведала Лене. -- Моего-то в сорок втором убило.

-- Мой папа герой, -- с гордостью поведал мальчик. -- Он был танкистом.

-- Герой, -- согласилась Лена.

Входная дверь бухнула и в коридор ввалилась девушка в пальто размера на два больше ее самой, веснушчатая, с нелепыми косичками, торчащими в разные стороны из-под мужской шапки. Протопала в валенках напрямую к Домне:

-- Приветик!

Шапку стянула и мальчику отдала:

-- Благодарствую! О! -- распахнула полу пальто, выказывая банку солений. -- Цельная трехлитровка квашенной капусты! Гуляем, робяты! -- обняла Домну и Сергея.

-- Приняла, что ли уже? -- хмуро глянула на нее женщина.

-- А чего? У Федотовых в соседнем подъезде - свадьба, Риту замуж спихнули. Окрутили молокососа, какого-то.

-- Это Вера, -- кивнула на нее Лене. -- Твоя соседка, вторая комната.

-- Ага! -- наконец обратила на незнакомку внимание девушка, оглядела и ... обняла.

Домна хохотнула:

-- Шалопутная страсть, но хозяйственная. Цены нашей Верочке нет. Как чего достать или продать, сплетни какие узнать - это ты к ней. Паспортистка она у нас, но будто в справочном бюро работает.

-- Ага! -- щедро заулыбалась девушка. -- А ты где работаешь?

-- Пока нигде.

-- Это как? -- выгнула брови Вера и лицо вытянулось, стало комичным. Лена невольно рассмеялась.

-- Чего ржешь? Тунеядка, что ли?

-- Отвяжись от нее, только из больницы человек, -- одернула ее Домна и от Лены оттащила.

-- Аа! Нуу! К нам иди!

-- Лучше к нам, -- перебила ее Домна. -- Я телефонисткой. Две смены в день, две в ночь. Удобно. Зарплата выше, чем на заводе.

-- Я не умею.

-- Чего там уметь? Час и научишься, тьфу, дел-то.

-- Девочки, у меня предложение, -- Вера даже присела от пришедшей ей на ум мысли. -- Только - тс! Сейчас быро-быро я за самогонкой к тетке одной сбегаю, а вы стол накроете ииии... Новый год! А?!

-- Сиди! Хватит тебе бегать. Без самогонки обойдемся.

-- Мне полы вымыть надо, -- призналась Лена. -- Но посидеть не против.

-- Посидим, -- кивнула Домна. -- А ты спать! -- прикрикнула на Веру. Та опять присела. И закивала, рожицу скорчив, ладони выставила:

-- Слушаюсь и повинуюсь, ага.

Лена рассмеялась и пошла в ванную за водой. Квартира ее больше не настораживала и чужой не казалась. Поняла - скучать не придется.

К вечеру, как раз управилась, порядок в комнате навела. Окна незанавешенные смущали, но это ничего, обживется понемногу. На работу устроится, появятся деньги - купит занавески.

В дверь стукнули, скрипнули открываясь. Домна голову в проем просунула:

-- Ну, чего? Идешь? Давай к нам, как раз заодно новоселье твое справим.

-- Сейчас, -- банку тушенки из серванта достала. -- К столу.

-- Ох, ты! Ну, ты богайтека!

Банку, как произведение искусства взяла, оглядела и к груди прижала:

-- Обойдемся на сегодня, не последний день живем, -- постановила. -- Завтра я вам суп справлю настоящий. Твоя тушенка, Веркина капуста. Дня на три поесть хватит. Ты карточки, поди, не получила?

-- Нет.

-- Ну, так и думала. Значит, пару дней, и палец сосать будешь. Завтра к управдому двигай, пусть иждивенческие выписывает. Пока на работу устроишься, хватит, если деньги есть, конечно. Кусучие пайковые, что говорить, но все едино не коммерческие. Там вовсе три шкуры дерут.

И втолкнула Лену в соседнюю комнату.

Уютно, -- оценила гостья.

Абажур веселый, стол круглый со скатертью. Кровать, правда, детская, но зато с подушкой и плюшевым ковром на стене. Фикус на окошке, занавески. Часики на стене, портрет чей-то и Сталина. Шифоньер.

На постели Сергей лежал, сонно ресницами хлопал. За столом Вера сидела, ложку сосала, поглядывая на яства: капусту квашенную, вареную картошку, бутылку наливки и ржаной хлеб.

-- Где шатаетесь? -- протянула обиженно. -- Мы с Серегой уже языки проглотили!

-- Вот, видела?! -- выставила банку тушенки ей Домна.

-- Ой, мамоньки! Откуда?! -- вытянулась лицом девушка.

-- От! -- на Лену указала женщина и к столу подтолкнула. -- Садись давай, не стесняйся. Ничего, протянем девочки! Сережа? Давай к столу сынок.

-- Наливки? -- взялась за бутылку Вера.

Лена свою кружку отодвинула:

-- Не буду, извините.

-- Чего так? -- уплетая капусту, спросила Домна, и сыну картошки побольше положила на тарелку.

-- Боюсь, -- призналась Лена. Женщина внимательно ее оглядела и рукой махнула - контуженая. -- Ну и верно! Мне Вер наливай. Чуток!

Женщины выпили и все усиленно налегли на пищу.

Мальчик первым наелся, вылез из-за стола:

-- Спасибо, -- выдал чинно. -- Пойду спать.

-- Иди, иди сынок. Завтра Дед Мороз тебе чего-нибудь, может, принесет.

-- Угу, пусть лучше папку вернет, -- бросил мальчик через плечо и вышел из комнаты. Домна вздохнула, еще стопку выпила и щеку кулаком подперла:

-- Золотой мужик был. Ох, война подлая, доля бабья худая.

-- И мой сгинул, -- сложила руки на столе Вера. -- Имя у него было - песня - Устьян! Сибиряк. С Тобола мы. Сегодня поженились, завтра его ту-ту - на фронт. Одна ночь была. Не стерпела - за ним двинулась. Здесь маршрут мой закончился, потерялся состав-то. Так и живу, -- развела руками, фальшивую улыбку на губы натянув. -- Не жена, ни невеста, не девица, ни вдовица! Однаночка... много таких, -- сникла.

-- А ты? Девка, мужней была? -- спросила Домна у Лены, а та ответить, что не знает. Никаких мужчин, кроме врачей и больных в больнице, она не помнила.

-- Нет. Не замужем.

-- А родители?

-- Сирота.

-- В больницу-то, как залетела?

-- Не помню. С памятью проблемы, доктора руками развели и выписали.

-- По голове, что ли получила?

-- Да, а как не помню.

-- А руки? -- прищурила глаз Домна.

Лена ладони повертела, пятна шрамов разглядывая:

-- На гвозди налетела. Упала и прямо на них ладонями. Потому на фронт не взяли.

-- А чего в эвакуации делала?

-- В детском доме воспитателем работала.

Чем больше она говорила, тем больше удивлялась складности само собой получающихся ответов, и тем больше уверялась, что говорит правду.

-- Ох, девочки, мужичка бы сейчас. Пусть не обнял, но хоть за столом посидел! -- размечталась Вера. -- Проредило Россию-матушку, одни бабы остались. Бядааа...

-- Новый год - все плохое прочь! -- отрезала Домна. Разлила остатки наливки в две кружки. -- Давайте выпьем за то, чтобы в наступившем году все сладилось и наладилось. Чтобы живы все были, здоровы и сыты. Остальное и неважно совсем.


Дроздов не один пришел - с девушкой. Красивая, статная, серьезная, только явно не с Сашкой - на Николая все смотрела. А Дроздов за Феклой ухаживал, нервируя Валентину.

Подружки Валины без этого внимания робели - яства на столе смущали, свои скромные, латанные кофточки - не чета строгому, но элегантному платью гостьи.

Николай почти сразу понял и что их смущает и, что друг задумал. Но с ним он завтра разберется.

-- Курите, Зоя? -- спросил у девушки, решив для начала ее на кухню увести и дать подругам сестры поесть спокойно.

Девушка умной оказалась, головой покачала, но с Николаем на кухню ушла.

-- Саша вас со мной решил познакомить? -- спросил без обиняков, закуривая у открытой форточки.

Девушка лишь загадочно улыбнулась, и Николай невольно в ответ. Нравилась она ему чем-то, может немногословностью своей, может броской красотой, выразительным лицом, глазами или стройной фигуркой с гордой, почти королевской осанкой.

-- Почему согласились, можно узнать?

Зоя покрутила ложку, делая вид, что очень заинтересовалась ею, и спросила:

-- Разве вы меня не помните?

-- Должен?

-- Зоя Иванова.

Николай задумался, но как не силился вспомнить, не мог. Да и знать не мог - увидел бы - не забыл, броская слишком.

-- Телефонистка. Я к вам по личному записывалась, а вы не приняли.

-- Да? Что же за вопрос у вас был?

-- Отца не прописывают. Хотела, чтобы вы разобрались, повлияли.

Николая, как отрезало к ней:

-- Это вам к Ерченко.

-- Ходила. Сказал, если вы лично распоряжение дадите, тогда, пожалуйста.

-- Не дам, -- бросил отворачиваясь. -- Ерченко хороший специалист, и если отказывает, есть повод.

-- Мой отец был незаконно арестован в тридцать седьмом, выслан и лишен права проживания в столице на десять лет. Но он прошел всю войну, от штрафбата до стрелковой роты!...

-- Эта тема не обсуждается, -- отрезал Санин.

Девушка помолчала и выдала почти искреннюю улыбку. Встала и медленно подошла к мужчине, прижалась нежно обняв:

-- Ты прав. Новогодняя ночь, ночь сказок и чудес. В эту ночь сбываются все мечты. Веришь?

Николай молчал, рассматривая девушку из-под полуопущенных ресниц.

-- Поверь, моя мечта сбылась, -- прошептала. -- Влюбилась я в тебя. Хотела хоть ночь провести, и вот я здесь и ты рядом.

-- Переигрываешь, -- спокойно заметил Санин. Что-то это ему напоминало.

-- Я действительно люблю тебя. Неужели ты не понимаешь, не видишь очевидного?

-- А мы уже на "ты" перешли?

"Молодец" Сашка, удружил! Убить Дрозда мало!

-- Да. Здесь никого, только ты и я, мужчина и женщина, -- повела ладонью по груди мужчины. Губы соблазнительно приоткрыла.

Только Санину не просто скучно - противно стало.

Гордость-то, где у девушки? Такая красивая - за ней бегать должны, ее добиваться, а не она. Тем более предлагать себя, как шлюха на панели. А она и есть шлюха. Бери хоть сейчас, а завтра плати - пропиской отца.

Коля отодвинул Зою не скрывая брезгливости, пачку папирос со стола забрал и вытащив почти за шиворот Дроздова из-за стола на площадку, толкнул к стене:

-- Ты спятил, друг ситный?!

Дрозд все сразу понял, руки Николая стряхнул, нахохлился в сторону поглядывая. И вдруг заорал:

-- Мертвая она, понимаешь, мертвая!! А ты и я - живые! Значит, жить должны. Все, -- и сник.

Мужчина злость потерял, закурил на корточки у стены присев.

-- Дурак ты Саня, -- бросил тихо, спокойно.

-- Так и будешь бобылем жить?

-- Мое дело.

Сашка потоптался, плечом к стене прислонился, посмотрел на друга потерянно:

-- Давай женимся? Все равно на ком. Сразу - ты и я.

Николай невесело усмехнулся:

-- Вот я и говорю - дурак.

Окурок откинул и в квартиру пошел. Дверь открыл и бросил:

-- Убери Зою из моего дома, а то обижусь. И еще - повторится такой экспромт - ударю, -- и дверь прикрыл за собой.

Дрозд злобную рожицу состроил и сплюнул в сердцах.

Что, правда, на него нашло? Что его коловертит?! За каким лядом змею эту притащил? На что надеялся? Клин клином выбить, из себя, прежде всего. Только нет равноценного клина.

Прав Николай - дурак он, если до сих пор этого не понял.

И в стену кулаком грохнул: почему тупо все так? Что за жизнь гребанная?!

Вот и встретили Новый год...

Впервые дома и впервые так паршиво.

Кому скажи - на фронте под пулями, в землянке партизанской за кружкой первача, когда из закуски рукав или сухарь, в лучшем случае - а на душе так отвратно не было. Наоборот - праздник чувствовался, подъем какой-то в душе был.

А сейчас?

Потерялся он, что ли? Только когда? В день Победы или в тот день, когда Николая увидел, когда про Ленку узнал?

Ведь ждал, как же он ждал встречи с ней!

Не сдержала обещания - не выжила, и хоть закричись - не исправить...


## Глава 54


Лена лежала и смотрела на женщину, что сидела у ее ног в совершенно незнакомой комнате.

-- Вы кто? -- протянула.

-- Ну, приехали. Домна я, -- хлопнула растеряно ресницами.

-- Ну, чего? -- влетела в комнату рыжая девушка с косицами в разные стороны и с кружкой в руке.

-- А ниче, "скорую" вызывать надо, говорила же.

-- Очнулась же, чего? -- перепугалась Вера, кружку Лене сунула. Та вовсе растерялась и лихорадочно принялась соображать, кто эти женщины. В памяти что-то плавало, но уцепить не смогла.

-- Кто я, спрашивает!

-- Ты чегооо, -- присела перед Леной на корточки Вера, во все глаза разглядывая. Девушка кипятка хлебнула, чтобы только с ее жалостливым взглядом не встречаться. Минута, другая и прояснилось - вспомнила женщин, как за столом сидели. Только ночь была, а сейчас не темно, не светло.

-- А что было?

-- Вот те, здрассте! В коридоре упала. Сережка увидел, позвал нас. Я думала, умерла ты, -- протянула Домна.

-- Перепугались все, -- закивала Вера.

Лена сказать, что не знала:

-- Не помню, -- вздохнула.

-- Но сейчас-то как?

-- Нормально. Сейчас утро или вечер?

-- Вот те, на! Вечер. Ты весь день провалялась трупом. Сережка поглядывал, а мы уж как с работы пришли. Переполошила всех.

-- Извините.

-- Да ладно извиняться тебе. Что я не видела, какие с фронта приходят? Савелов Мишка вон, из первой комнаты, било его в припадках. Неделю здесь поживет, месяц в госпитале. Так и видим его раз в году.

-- Я не была на фронте.

-- Ну, да, ну, да, -- покосилась на нее женщина, а от доверия в глазах даже тени нет.

-- Тьфу, чего сидим? -- возмутилась Вера. Вскочила. -- Управдом сейчас свалит, а у Лены карточек нет! Мало доходная, так вовсе ноги протянет!

-- Точно, -- засобиралась Домна. -- Поднимайся, коль оклемалась, двинулись за пайками. А то пока паразит выпишет, пока получишь, точно ноги протянуть можно будет.

-- Так чайные открылись, девочки! -- всплеснула руками Вера. -- Честно, честно! Репродуктор внутри есть, работают с семи утра до двенадцати ночи. Бублики к чаю вполне недорого.

-- Слава тебе Господи, пошла жизнь налаживаться, -- пробурчала Домна, впихивая Лену в пальто, как куклу и, в коридор вытолкала.


Управдом, небритый, однорукий мужичек в телогрейке, паспорт Ленин проверил, губы пожевал и обратно документ отдал:

-- И че?

-- Так иждивенческие положены! -- выступилась Домна.

-- С каких это таких радостев?! -- рукой взмахнул. -- На работу устроится, там ей карточки и дадут!

-- Я учиться пойду, -- молвила Лена.

-- О! Вота справку мне, где учишься, там и разговор будет.

И захлопнул амбарную книгу:

-- На выход попрошу, -- замахал единственной рукой.

-- Так что, с голоду, что ли помирай?! Пока не устроится, что есть человеку прикажешь?! -- заорала на него Вера.

-- Не помрете! Война кончилася! Коммерческие работают!

-- Ты сам сквалыга чертов там отовариться попытайся!!

Домна и Лена на силу ее на улицу вытолкали, а та все не унималась, ругалась так, что уши заворачивались, руками размахивала.

-- Да успокойся ты! -- рявкнула на нее Домна.

-- Не помру я, нормально все. Завтра в институт пойду, -- заверила Лена.

-- Какой институт, больная?! -- у виска покрутила девушка. -- Кто тебя учиться в январе возьмет?!

-- Значит, работать пойду! -- отрезала и потопала к подъезду.

-- Вот! -- двинулась за ней Домна. -- К нам давай, в районное управление внутренних дел!

-- Ага! -- прокатилась по скользкой дорожке Вера к подругам. -- Мы похлопочем.

-- Сначала институт.

-- Тю! Сдался он тебе!

-- В какой собралась?

-- В медицинский.

-- Чего так?

-- Не знаю, -- почти огрызнулась. Действительно не знала, но мерещился в тумане памяти маячок - учиться на врача, к нему и шла без раздумий.

На следующий день и поехала, напрямую в деканат пошла. Но декан оказался в седьмой аудитории. Пришлось по лесенкам скакать в поисках. Нашла, дух перевела и постучалась. "Решительнее!" -- подогнала себя, услышав "да". Дверь открыла и ввалилась в зал. А в нем двое мужчин - один за учительским столом на ступени, другой рядом - переговаривались. И какой из них декан? Седой у стола или не седой, но пожилой за столом?

Последнего выбрала. Подошла смело и паспорт перед ним положила:

-- Здравствуйте, я учиться у вас хочу.

Мужчина крякнул:

-- И только?

Второй молчал, смотрел на нее, словно привидение увидел, но Лена решила внимания на него не обращать - и так страшно, сердце от волнения колотится.

-- Простите... вы не Пчела?

-- Нет. Санина Елена Владимировна.

А тот опять:

-- Я Каретников, Андрей. Вы меня не помните? -- чуть не к себе разворачивает.

-- Я вас не знаю, -- какой уж помнить?

Андрей растерялся. Неожиданная встреча, что и говорить. Как только вошла девушка, поверить глазам не мог, а узнал сразу. И шрам этот на скуле и на руках приметные пятна. Нет, не ошибся.

-- Постойте, -- к себе развернул за плечо. -- Помните: "передайте ноль шестому"? Ну? Я тот лейтенант!

Лена молчала, второй мужчина тоже. Паспорт в руках вертел, с подозрением на коллегу косился.

-- "Ноль шестому!" "От Пчелы!" Неужели не помните?

-- Извините. Я не воевала.

Заявление было неожиданным. Каретником выпустил ее, руки в карман сунул, соображая: не подвела ли его память. Но не мог он ошибиться! Как не мог забыть того "языка"!

-- У нас прием закончен, товарищ Санина, -- осторожно заметил второй мужчина.

Лена одно поняла - зря пришла. Паспорт забрала, только к выходу направилась, Каретников вдруг испугался, что она опять исчезнет и, к себе за рукав развернул:

-- Постойте, мы можем подумать.

-- Андрей Иванович! -- возмутился Пиарковский.

-- Сам разберусь, -- отмахнулся Каретников и кивнул девушке. -- Пойдемте со мной.

-- Прием действительно закончен, обучение по программе идет, -- сообщил уже в коридоре, вглядываясь в ее лицо и снова убеждаясь - она! Та разведчица! Пчела! -- Но если вы до завтра выучите параграф, я смогу взять вас в пятую группу. Набор туда перед Новым годом закончился.

-- Я выучу, -- заверила. -- Скажите что.

-- Я вам учебник дам, -- толкнул дверь в соседнюю аудиторию. В ящике стола шарить начал, но все на девушку посматривал.

Лена хмурилась, не понимая, что он на нее все пялится и пялится.

-- Вы где живете?

-- В столице, -- ответила - грубо вышло. Каретников не стал дальше лезть, побоялся. Нашел учебник химии и подал. -- Вот. Выучите историю науки химия. Первая глава.

Девушка обняла книгу, к груди прижав и, со всей серьезностью заверила:

-- Выучу.

-- До завтра?

-- Да.

-- Тогда завтра, в десять утра, сможете подойти?

-- Да. Пошла?

-- Да.

Странный разговор и ситуация странная.

Лена на выход поплелась, а Андрей все стоял и ей в спину смотрел, и не знал, то ли кинуться за ней, то ли завтра дождаться.

Что он хотел? Ну, не помнит она его - естественно. Чем он таким запомнит.ся мог? Да и не в том состоянии она была тогда, чтобы лейтенантов запоминать. Но "не воевала?"

Андрей вернулся в аудиторию и в задумчивости забродил от стены к стене.

Ошибиться он не мог, чем больше думал, вспоминал, тем больше в том убеждался. Но тогда вставал вопрос - что с девушкой?

Помочь нужно однозначно, долг это его. Пробьет, но в пятую группу ее возьмет, а там все может и выяснится.


Лена довольная домой прилетела - еще бы, так легко, в общем-то, шанс получила!

Чайник вскипятила, засохшую булку хлеба раскрошила, поделив на неделю, и заварила часть хлеба в миске. Поела и за стол села перед учебником, учить принялась. Только сколько не учила, ничего не могла запомнить. До слез дошло - первую страницу читает, вторую перелистывает и первую уже не помнит.

Расстроилась совершенно. Темно уже на улице, в животе опять урчит от голода - а она и строчки не выучила!

В дверь робко стукнули, Сережка открыв дверь голову в щель сунул:

-- Теть Лен, -- засопел. -- Вы мне не поможете? -- учебник выставил.

Девушка вздохнула: кто б мне помог? Лицо ладонями потерла, чтобы хмарь с расстройства отогнать - незачем ребенка своим расстроенным видом пугать. И кивнула:

-- Заходи.

Отодвинула свой учебник, его взяла. Сережа на стул залез, рот открыл, слушая:

-- "В красной папке сто пятьдесят листов. В зеленой в два раза больше, а в голубой в три раза меньше чем в красной. Насколько листов в зеленой папке больше чем в голубой?" Что непонятно, Сережа?

-- Все непонятно, -- носом шмыгнул.

-- Давай разбираться, -- кивнула.

К тому времени, когда Домна с работы пришла, они с мальчиком все задачи решили, и чай пили. Лена ребенку сахар дала и тот счастлив был, улыбался вполне по-детски, потеряв свою серьезность.

-- Ты уроки сделал? -- выступила с порога женщина.

-- Мне теть Лена помогла. Она хорошо объясняет.

-- Да нет, -- вихры ему взъерошила девушка. -- У тебя сын смышленый, Домна.

-- Ох, ты, значит, точно воспитательницей была?

-- Я?

-- Ладно, -- отмахнулась, верхнюю одежду скидывая. Смысл с увечной спрашивать, все равно то одно, то другое говорит - память-то отшибленная. -- Пойду я ужин сготовлю. Суп из твоей тушенки, как обещала.

-- Помочь?

-- Пошли, -- плечами пожала.

На кухню перебазировались, Лена картошку чистила, Домна лук и капусту на сковороде прожаривала.

-- Чего в институте, как сходила? -- спросила, кастрюлю на керогаз ставя.

У Лены картофелина из рук выпала: вот голова дырявая! Начисто все вылетело: и что ходила куда-то, и что учила и еще учить надо. Ну и как она завтра рассказывать заданное будет?

Домна на стол облокотилась, уставилась на подругу с прищуром прозорливым:

-- Чего? Погнали? А что говорила?

-- Не погнали, -- с тоской глянула на нее Лена. -- Но, похоже, ты права. Мечта об институте мечтой и останется.

-- Во! -- пальцем в ее сторону ткнула. -- Не до институтов - прокормиться бы.


Вернувшись в комнату, Лена закрыла учебник и провела по нему ладонью - жалко, но факт - ничего она из того, что полдня учила, не помнит. Не стоит даже думать об учебе. И ходить завтра, позориться, у людей время отнимать. Вернет учебник и пойдет на работу устраиваться.

И жалко так не сбывшейся мечты, ущербности своей, что даже душно стало. Окно открыла. Воздуха свежего глотнуть и сползла на пол от бессилия, дурноты обморочной. Лежала и думала: кто ее на работу возьмет? Что ей делать? Как жить?

До дивана доползла, а окно закрыть сил уже не было.


Николай домой вернувшись первым делом сестренке газету в руки подал:

-- Читай, -- и в ванную руки мыть. Настроение отличное было - по новостям.

Вышел из ванной и, Валюха у него на шее повисла:

-- Ой, как здорово, Коля!!

-- В ухо только не визжи, -- засмеялся. -- Я тебе говорил "наладится" и налаживается. Цены на продукты снизили, лоточные везде открылись, чайные. Собирайся! -- постановил, -- в чайной посидим. Чтобы ты у меня точно поняла - плохого уже не будет, незачем продукты складировать!


## Глава 55


Лена на почту устроилась, письма и прессу разносила. В январе, а в феврале уже не смогла, промерзла и заболела. Слегла и почти неделю то ли в бреду, то ли в пылу пролежала. Домна ей врача вызвала, но Лена даже не видела его, не знала, что приходил. Худо было. Только голову поднимет - падает, и ничего, что было до, не помнит.

Вера с Домной и Сережа за ней ухаживали, таблетки спаивали пригоршнями, а ей только вроде лучше - соображать начинает, кто и что перед ней, как опять плывет туманом перед глазами незнакомое, чужое.

В этом тумане ей постоянно виделся мужчина со шрамом на щеке. Глаза у незнакомца были удивительные. Он слова Лене не говорил, будто только сидел молча рядом, а она казалось, слышит его. И хорошо ей, спокойно только оттого, что есть, что рядом.

Понемногу в себя пришла, а ее уже уволили. Не больничный бы да не Вера, что с криком на начальницу налетела, посадить могли. Даже приходили, но убедились - болеет, и больше не привязывались. Но наказать все равно не забыли, хоть и мягко. Теперь Лена работала сверхурочно и получала вовсе копейки. Голод незаметно стал прокрадываться все ближе и, снижение цен на пайки не спасало. Денег хватало строго на картошку и ржаной хлеб.

Но печали не было. Тяжело, да, но всем нелегко. И не одна она - с девочками.

Тушенку всю Домне отдала, сахар Сереже скормила, с зарплаты старалась ему то пряник, то бублик купить. Тот отнекивался, но сметал мигом.

А весной появились машины с хлебобулочными изделиями - вот уж настоящее испытания: булочки такие и этакие, круассаны, бублики, ватрушки. Дух шел от сдобы - слюнки текли. Раз в неделю получалось у Лены мальчику на французскую булочку наскребать денег. И счастлива была, когда его глазенки вспыхивали от вида угощения, будто весь мир ее обнимал.

Сдружилась она с Сережей, пожалуй, и крепче, чем с Домной и Верой. Те на работе, парень сам по себе после занятий в школе. Девушка, как придет домой - они вместе то чай пустой пили, то задачки решали.

Как-то в конце марта домой пришла и еще на площадке крики услышала - гремел матами какой-то мужчина. Дверь толкнула - мимо всхлипнувший Сережка пролетел, а из кухни на него небритый, однорукий мужик:

-- Я тебе гаденыш!! Ублюдок пригретый!! -- и за ним.

Лена у дверей в комнату встала, оттолкнула мужика, и поморщилась - перегаром от него несло так, что задохнуться можно было.

-- Ах ты, курва!! -- взвыл. -- Шалава!! Я тя щаз убью падлу!! Ты на кого руку подняла, марамойка?! На меня?!! Григория Свиридова!! Гвардии сержанта!! На фронтовика, кровь за тя, суку, проливавшего!!

Лене противно до омерзения стало, злость откуда-то из глубины поднялась такая, что только мужчина к девушке шагнул, лапу свою грязную протянул, желая за грудки схватить, она, не думая, ему коленом в пах въехала сил не жалея, и ударила в рожу пьяную.

Охнул, откинуло к входной двери.

А Лене мало - как с ума сошла.

Схватила за грудки, в стену втиснула, шею зажала и зашипела в лицо:

-- Ты не фронтовик - ты мразь пьяная. Сволочь, а не гвардии сержант. Ты себя и ребят - товарищей своих - позоришь! Они на фронте погибли, чтобы ты, мразь, жил! По чести жил. Их не позоря! А ты предал их, растер, как фашист!!

-- Я?! Я?!! Ах ты?!! -- глаза вытаращил, и пинок душевный получил.

-- Меня слушай, скот!!! Если ты еще раз на пацана вякнешь, я тебя лично застрелю, мразь! Чтобы не позорил братьев погибших! Чтобы не пачкал пейзаж рожей своей отвратной! Фронтовик, хренов!

И отошла шатаясь от сникшего мужичка, осела у стены без сил, ворот рванула.

Почему вот такие живут, почему им дано было выжить? Зачем? Чтобы видом своим, делами имя славных сынов Родины, честь победителей пачкать?

А ведь кто-то из погибших мог более достойную жизнь прожить, дать что-то людям, не то, что этот, только напиваться до беспамятства и детей гонять.

-- Мразь, -- прошипела.

Подняться бы и уйти, чтобы не упасть перед этой падалью, слабость не показать.

-- За ублюдка вступилась...

-- Это ты ублюдок! Рот свой закрой, пока с лестницы не спустила!

-- Ах, ты ж, сука тыловая, подстилка...

Лене голову снесло напрочь - въехала сапогом в морду пьянице. Вытащила на площадку и с лестницы спустила.

В квартиру зашла и съехала по стене - в грудине словно взорвалось что, и в голове шум. Душно, даже перед глазами марево.

-- Теть Лен? Теть Лен?! -- затряс ее мальчик, а сам белый с перепугу.

Девушка улыбку выдавила. По голове его погладила:

-- Нормально все.

-- Пойдем, пойдем теть Лен! -- и вправду заревел, тянуть ее начал.

Как в комнате Домны оказалась - не помнила. Лежала на полу и все с дыханием справиться пыталась, с болью в груди. Сережа девушке под голову подушку положил, сидел рядом на коленях, руку гладил:

-- Ты не умирай, теть Лен, не умирай! -- плакал.

Она все улыбку вымучивала: успокойся. Отвлечь мальчонку надо - понимала. И захрипела через силу:

-- Чего сцепились? Кто это?

-- Дядь Гриша. Из четвертой, -- носом шмыгнул. -- Заходит иногда. Пьяный он. На мамку и папку гадость сказал, а я не стерпел, ответил. Он драться.

-- Правильно, что ответил, -- еще бы боль унять, сознание не потерять. Тяжело дышать... тяжело...

-- Говорит что папка ничего не герой - крыса тыловая. А я нагуленный.

-- Не слушай. Урод твой дядя Гриша. Не фронтовик, нет таких среди фронтовиков...Отец герой у тебя - это правда, и мама любит его. Тебя любит.

-- Вы папку моего знали? -- плакать престал, глазенки огромными стали. И Лена не смогла правду сказать, надежду мальчика забрать. Руку ему сжала, насколько сил хватило, улыбку вымучила:

-- Знала. Хочешь расскажу?... Бой был... жестокий... Били по нашей пехоте немецкие орды...А твой отец... танковый дивизион на прорыв пошел...Смял доты, в которых...фрицы засели... Лупили так, что косило наших солдат... Если б не твой папа... полегли бы все...

И поняла: все, не может. Свернуло ее, кашель душить начал, а во рту солоно.

Не так что-то, -- попыталась встать, уйти к себе, только чтобы мальчика не испугать, а встать не может. Барахтается как черепаха на панцире и ничего уже не соображает. Гудит в голове, как в трансформаторной будке, а воздух тягучим кажется, густым, как дым.

В комнату Вера с Домной влетели. Первая к Лене, вторая сына ощупывать:

-- Жив? Нормально?!

-- Мам, теть Лена!

-- Лен, ты чего?! -- трясла ее Вера, глаза от страха с компас. Санина силилась ответить, но что и кому, уже не понимала. Рот полон соленым, вязким был. Зажала его и не сдержалась, закашлялась - потекло по ладони красное, густое. Уставилась на бурую жидкость и поняла:

-- Осколок... пошел...

Не вовремя - Сережку напугала... глупо все как... -- мелькнуло и погасло.

Домна с Верой в вой, крик, заметались. Сережку в другую комнату, мать его на улицу, телефон искать, карету скорой помощи вызывать.

А Лена не видела, не слышала, не понимала - плавала, чувствуя, что легче и легче тело становится. И все мужчину того видела. Улыбался он ей, голову в ее сторону поворачивая, и улыбка у него настолько чудная была, что ничего страшно не было, и ничего уже не надо...


"Черчилль бряцает оружием", -- прочел в "Правде" Николай и откинул газету. Скверно. В воздухе опять войной запахло.

Дроздов в кабинет с газетой влетел, увидел на столе друга тот же номер и осел на диван:

-- Как бы войны опять не было.

Санин затылок потер, лицо закаменело - что тут ответишь Сане?

-- Как думаешь?

-- Не знаю, Саша. В принципе ожидать следовало. Гнилые у нас союзники - еще в войну ясно было. Сколько они со вторым фронтом тянули?

-- Бред какой-то! -- дернулся мужчина.

-- Бред, ни бред, а сказано ясно, -- газету развернул и прочел слова Сталина. -- "Наглость Черчилля, его бредовая речь - направлены против нас. Не покладая рук мы должны работать на укрепление обороноспособности нашей Родины". Разжевывать надо?

Дроздов головой качнул: без пояснений ясно - все в ружье и ждем нападения.

Тяжело на душе было - неужели война опять?

Всем в те мартовские дни было тревожно. В воздухе ощущалось напряжение, лица что прохожих, что работников были сумрачными, взгляды настороженными. Все ждали беды.

Валя опять принялась сухари копить, а Николай молчал на этот раз. Не был уверен, что не уйдет опять на фронт. Ему воевать - не привыкать, мужик - выдержит, а бабам, девчонкам как? Только ведь, что-то проясняться, устанавливаться начало, и вот вам, как удар под дых.

Везде одно обсуждалось - фултоновская речь Черчилля. Ее последствия, ее цели. Возможные действия Советского Союза и товарища Сталина.

Ждали войну и боялись ее.

Статьи в газетах все серьезнее и тревожнее были, накаляя обстановку до предела.

Многие плакали от переживаний. Та же Лидия Степановна - валерианой отпаивать пришлось. Телефонистки и паспортистки шататься вокруг кабинета полковника перестали, в столовой смешков и веселого гомона слышно не было. Дроздов про женский контингент мгновенно забыл. Валюха в слезах за братом хвостиком ходила, и все как молитву твердила: лишь бы не было войны, лишь бы не было войны.

Затаилась страна, замерла в напряженном ожидании.

Шестнадцатого марта в газетах опубликовали сообщение о переименовании Совнаркома СССР в совет Министров СССР. Это тоже приняли как знак близкой войны с империалистами. Митинги пошли, собрания, на которых вновь, как во время войны с фашистами, все были единодушны, опять вместе и заодно.

Но к концу марта страсти улеглись. Сталин заявил, что о войне речи нет, и все облегченно вздохнули. В апреле уже те дни, как страшный сон вспоминали. Москва готовилась к газификации. А раз так, какая война может быть?

И опять спокойно стало, в мирное русло вошло.


Апрель, май - обыденность, размерянность. Только радоваться этому Николай не мог, как мхом порастал в рутине, цель и смысл существования теряя.

Работа - да.

Сестра - да.

Но на работе все более менее нормально, опять же обыденно.

Сестра вроде бы отошла немного от страхов, перестала сухари сушить, "заначки" продуктовые по квартире устраивать. Расцвела даже, на свидания бегать начала, все реже дома бывая. Платья уже не прятала на "черный день", чтобы продать или на продукты обменять - носила. Николай ей еще два купил - и вроде хватит. Все есть, что еще нужно?

А чегоо нужно, как раз не было.

Он все чаще на фото Лены смотрел и все думал, станет ли когда-нибудь боль от потери Леночки глуше, пройдет ли?

Днем ничего, забывалось все в делах, а по ночам накатывало само, тащило в те годы, как домой.

Весна сиренью цвела за окнами, первая весна без взрывов и не в окопах. И Сашка крутил во всю, жил как с цепи сорвался - то девочки, то к Николаю завалится, посидеть. Работал, себя не жалея. Горел, видно мечтая сгореть.

Николай же как-то замкнулся, потерялся и замер на одной точке, вернее в одном кольце - работа, дом, друзья. С девушками знакомился, но мимолетно, по необходимости - то Дрозд опять кого-нибудь приведет, то Валя с очередной подругой, между прочим, сводить примется. А его не тянуло. Не отнекивался - ждал - тронется наледь в душе, потянет. Нет, поулыбаются друг другу, посмеются, разойдутся.

Он жил, но жил ли? Жил ли Сашка? Жили ли другие, прошедшие огонь четырех ураганных лет?

И чем больше смотрел, анализировал, думал, тем сильнее укреплялся в мнении - они жили в тех четырех годах, действительно, полнокровно, а сейчас словно заснули в анабиозе и все ждут того, что уже не повторится.

Странные ощущения. Здесь в мире и покое, рядом с близкими, было тоскливо и мертво, а там, в грязи, постоянной опасности, в воплях, крови, смерти - чувствовал себя живым и очень нужным. И были силы, были желания, радости от края и до края неба, счастье одно на всех и потому особенное, особо глубокое, проникающее и озаряющее до донышка.

Там, в четырех годах ада, в окопах, землянках, в холоде и голоде, под пулями и взрывами снарядов, он никогда не ощущал одиночества и бесцельности, отдельности себя и других. Они как кулак - были одним целым.

Но кулак ударил по фашизму и распался на пальцы, каждый из которых вроде на одной руке, но уже сам по себе.

От этого Николай чувствовал себя мертвецом, бродящим среди людей, и вздрагивал, встречая взгляд такого же мертвеца, одинокого и неприкаянного, непонятого и нужного ли. И тянулся к нему, чтобы на миг вернуться в настоящее, в действительно жизнь:

-- С какого фронта, браток?

Как пароль, как позывные растерявшегося на гражданке братства, что грело и спасало, что не давало закиснуть, а главное у всех была одна, одна на всех, на целый мир - цель, великая, непогрешимая, единственно верная - победить врага.

И они победили и словно погибли вместе с ним, потерялись целым поколением, которое не знало иного стиля и смысла жизни, чем борьба, иной цели, чем самые великие идеалы и пламенные стремления.

Они вроде бы остались, но на фоне того, огромного, что кануло для многих, но осталось нетленным для сплавленных в те дни, казались мизерными, трудности ерундовыми, жизнь пустой.

Может, выгорели они на войне? Сгинули на ней и не заметили?

Целыми батальонами остались на линии фронта и все никак не могут вернуться домой?


Она жила. Вопреки всем канонам и законам, возрождалась как феникс из пепла и не могла понять - зачем?

Ничего не помнящая, порой вовсе ничего не понимающая, напоминающая себе овощ - все равно жила. Ходила, дышала, вновь и вновь отодвигала смерть. Но разве специально?

Ей казалось это знаком свыше, намеком - не все сделала, поэтому рано умирать. Но, что она может сделать, чем может быть полезна?

Лену выписали в начале июня и неделю после она пыталась понять, где находится и кто вокруг. С трудом вспоминала Веру, Домну и Сережу, хотя последние ее из больницы забирали.

Работы она лишилась, устраиваться на другую пока не могла - шатало от бессилия.

Девочки тянули ее, помогая, но сами еле тянулись, и Лене от их помощи все хуже делалось. Но может, это и спасло? Заставило взять себя в руки осознание, что еще обязана, что-то сделать, хоть за ту же доброту отплатить? Дворником работать устроилась, вместо женщины, которая в декрет ушла. Мизерная зарплата, чисто на лекарство и ржаной хлеб денег хватало, но зато свой. И таблетки есть. Значит, головные боли не выматывают, туман перед глазами не стелется, не шатает, не мотает, и жить можно, работать. Стыдно было у Домны и кусочек брать, потому что понимала, что тем ребенка объедает. Сережа и так худенький - одна кожа да кости. Рубашки две, латанные, обувь на ногах "горит". Домна крохи откладывала, ботинки хоть купить ему, а все не выходило.

В августе что-то Лену в вещмешок залезть заставило. А там деньги свернуты жгутом. Да много, почти тысяча!

Не думая Сережу в магазин потащила, купила ботинки, а на остатки всяких вкусностей в коммерческом.

-- Пир устроим, -- подмигнула мальчику. Вдвоем с сумками домой прибежали, стол накрыли и сели девочек ждать. Сережа в новых ботинках, цветет как гладиолус - вихры непослушные торчат.

Домна первая приползла, уставшая. Села у входа:

-- О, привет.

И застыла, нахмурившись - взгляд то на ботинки на ногах сына, то на его довольную физиономию, потом на стол, а там сало, булочки, картошка и сахар в вазочке.

-- Мать моя! -- рот прикрыла, глаза округлив. -- Вы грабанули кого, что ли?

Лена и Сережа обнялись, весело рассмеявшись:

-- Вот мама у тебя, а? Чего удумала?

-- Ай, -- отмахнулся. -- Это ей не верится.

-- Нет, серьезно? -- к столу подошла, деликатесы разглядывая. -- Откуда? Ты чего, Лен, за генерала замуж вышла?

-- Нужна я генералу, -- фыркнула. -- В вещмешке деньги нашла!

-- Так платье бы себе купила! Молодая, надо тебе!

-- Ребенку обувь нужнее. И потом, мои деньги, что хочу, то и делаю. За стол давай, -- скомандовала. -- Вере только, чур, оставляем!

И засмеялась - впервые за полгода с того марта живой и счастливой себя чувствуя. И знала почему - потому что полезная, потому что хоть, чем-то помочь смогла. Потому что семья у нее есть: Вера, Домна и Сережа.

Только пировать начали - Вера прибежала. Стол увидела и, брови вверх уехали:

-- Обалдеть! Откуда? Вы чего, продовольственный склад ограбили?

-- Ну, еще одна!

-- Садись, Лена вон шикует, -- поведала Домна.

-- Поняла, -- ладони потерла обрадовано. -- Премия, что ли? За перевыполнение плана по уборке вверенного тебе двора? Чего празднуем вообще?

-- Лето. Первое лето без войны, -- улыбнулась Лена.

-- Она Сереже ботинки купила, -- поведала подруге Домна. Мальчик тут же ноги вытянул, показывая обнову.

-- С ума сойти...

-- Я ведь расплатиться не сразу смогу, -- заметила Домна уже Лене.

-- Заикнешься, обижусь. Это мой подарок.

-- Дорогой подарок-то. Я от управдома слышала, Глашка в сентябре выходит. Ты без работы останешься. На что жить собралась?

-- Соображу.

-- Вот, вот, шикуешь, а потом опять хлеб и вода.

-- Ерунда.

Смешно даже слушать было. Все ерундой казалось, кроме одного, самого главного - не зря она живет, может еще что-то людям дать!

И вообще, жизнь налаживается, впереди столько прекрасного, столько интересного!

День новый пришел - счастье!

Птички зачирикали под окном - счастье!

Солнце светит, клен шумит - счастье!

Все живы, все здоровы - великое счастье!

Разве что-то еще нужно?

-- А я знаю, что мы празднуем! -- воскликнула Вера. -- Газ нам на недели проведут! Примусы и керагазы - на помойку! Ура!

-- Ура! -- рассмеялись все дружно.

А Вера за наливкой рванула: гулять, так гулять!


## Глава 56


Николай всю зарплату в коммерческом оставил, набрал пряников и конфет.

Домой пришел, на стол все вывалил. Валя опешила, Сашка головой качнул:

-- А я думаю, куда ты повалился... Между прочим, у нас свидание.

-- У тебя, -- парировал. -- Сегодня. А завтра к нам. Валя, девочек пригласи своих.

-- Что за праздник? -- хлопнула та ресницами.

-- У Лены день рождение.

У Дроздова лицо серым стало:

-- Сдурел?! -- зашипел обозлившись. По голове постучал себе. -- Сорок шестой год! Три года прошло! -- выставил три пальца перед лицом друга. -- У тебя контузия!

Николай хотел сдержаться, но не смог - схватил за грудки:

-- Не хочешь, не приходи. Подумаешь, правда, повод... А Лене завтра бы двадцать один было. Двадцать один! -- процедил и оттолкнул.

Сашка выматерился то ли от ярости, то ли от отчаянья. Окно распахнул, закурил, а руки трясутся, губы кривятся. Колотит всего.

"Молодец Коля! Как удар под дых - "завтра день рождения Леночки"! Какое теперь свидание к черту?!!"

Николай постоял, ссутулившуюся спину друга изучая, покосился на притихшую, испуганно поглядывающую на него Валю, и сгреб часть конфет и пряников в мешок:

-- На работе угощу.

Бросил и ушел в ванную.

Валя губу прикусила, потерянно разглядывая сладкое. В уме уже подсчитала - вся зарплата на столе. Это что творится-то?

-- Саш? -- протянула робко. -- Познакомил бы ты его с кем-нибудь, а? Совсем ведь с ума сходит. Страшно мне: по ночам кричит, будто режут его, утром молчит, словно всем недоволен, а вечером - вот вам, -- на конфеты показала. -- Так ведь и по миру пойдем.

Дроздов зажмурился: "о чем она? Денег жалко?! Да не в деньгах дело, дура!!" -- чуть не рявкнул.

В кармане сколько было, вытащил, Вале кинул и вышел. Дверь схлопала так, что девушка подпрыгнула. И вовсе сникла: ну чего такого сказала? Она же не о себе заботится! У мужчин ума нет, транжирятся, так она на что, голову -то вправлять?

Лицо руками закрыла, расплакалась: сколько ж можно-то?

-- Валюш, ты что? -- прищурил на нее глаз брат, выйдя из ванной. Китель на табуретку кинул, лицо полотенцем вытер, шею. -- Из-за Сашки? Психанул?

Девушка уставилась на него, слезы утерла - красивый мужик, сильный, исподнее все контуры тела вырисовывает - ну, сил нет, какой пригожий! Любая - пальцем помани - побежит!

Чего ж ему надо-то?

-- Женись, а? -- почти взмолилась. -- Пожалуйста, Коленька.

У мужчины взгляд как бритва стал, пальцы в кулаки сжались. Сунул в карманы брюк от греха и попросил тихо, но страшно:

-- Не называй меня так. Никогда.

Развернулся и вышел.

Валя вовсе сникла: ну, что сказала-то?!


Сквозь сон Лена грохот услышала, крики и как щелкнуло что-то в голове - "мессеры!! Ложись!!" А там же Сережка, Домна с Верой!!

Вылетела из комнаты, сердце колотится, выскакивает, голова ничего не соображает.

Увидела Домну с Верой, что с криками и пинками мужчину какого-то гонят, ругань стоит. И не слышит их - слышит вой и свист падающих снарядов, "ура", "вперед", "за мной"!! И видит землю, изрытую воронками, пыль в воздухе стоит, духота и запах гари.

Зажала уши и закричала дико, сползла на пол - в глазах ужас.

Все стихли, к ней обернулись, заметив, наконец.

-- О! Сучка эта! -- ткнул в ее сторону Гришка, покачиваясь, словно штормило квартиру.

-- Я те дам "сучку" кобель! Пьянь подзаборная! -- понесло опять Домну, давай его полотенцем хлестать. -- Я тя отучу язык распускать! Я те, "фронтовик" лешачий таку реганцировку войск устрою, ты у меня дорогу сюда забудешь!! Сволочь ты поганая!

-- Моя жилплощадь!

-- Гроб - твоя жилплощадь! -- рявкнула Вера и к Лене ринулась, присела перед ней, по плечу похлопала. -- Эй? Чего ты? Это Гришка опять приперся, носят черти забулдыгу.

-- В милицию на вас пожалуюсь!! -- горланил мужчина, сдавая позиции. Рукой размахивал, но к входной двери под натиском Домны пятился. -- Эта курва мне лицо разбила! Посажу, враждебный элемент! Я за вас кровь проливал, а вы мне жизни не даете?!! Я вам такой Сталинград устрою, попомните!! -- кулаком пригрозил и на площадку вывалился.

-- Я тебе сама милицию вызову! Скажу, кому надо и будет тебе удар по всем фронтам!!

Домна насилу выкинула его, дверь закрыла, старым велосипедом придавила и кулаком в ответ пригрозила:

-- Сунься мне еще!! Инвалид хренов!!... Замок куплю! Все! От ты мне где, гад такой! -- у горла ребром ладони рубанула.

Лена лицо закрыла, чтобы не видеть горящие избы, не чувствовать запах гари и дыма, человеческого мяса.

-- Нет, ну не гад ли?! -- возмутилась Домна, учуяв запах гари. -- Картошку из-за него, аспида, проворонила! Подгорела! Вера! И у тебя горит!! -- в кухню ринулась спасать что можно.

Верка носом шмыгнула, притулилась рядом с Леной:

-- Ты не молчи? Только не молчи.

Жаль до слез брала - смотреть ведь на девчонку страшно. Прозрачная, припадочная. Чуть громко крикни или свали что-то - голову в плечи и, как исчезла, провалилась куда-то в себя. Только глаза стеклянные, огромные и темные, как гиблые воды.

-- Не молчи говорю!! -- прикрикнула, тряхнув Санину.

Та руки опустила, смотрит на нее, а, Вера поклялась бы - ничего не видит.

-- Чего с ней? -- присела перед ними Домна, полотенцем как размахивала, дым с кухни гоня, так с ним в обнимку и прибежала.

-- Придурка, что ли напугалась? Ой, да нашла кого! Ходит тут, редко, но метко!

Вера глянула на подругу, как по лицу съездила. Полотенце отобрала и Лене лоб и щеки обтерла мокрым.

Та вздрогнула всем телом, очнулась. Глаза полоумные, смотрит не понимающе:

-- Вы кто?

-- Тьфу, -- в сердцах выдала Домна и прямо на пол села, на Веру уставилась. -- Будем в двадцатый раз знакомиться.

-- Дааа, -- протянула та, щурясь в раздумьях. Оттерла уже свою физиономию. Поднялась и Лену подхватила:

-- Давай-ка бай. Завтра познакомимся.

-- Завтра?

-- Ага. Проснешься, сама нас вспомнишь. Не первый раз.

Утащила ее вместе с Домной на диван, уложила и одеялом накрыла. Женщина таблетки привычно из ящика достала, выпить заставила.

Все как обычно, -- переглянулись и на цыпочках за дверь выскользнули.

Лена вслед им с удивлением посмотрела: странные, какие... Кто такие?


-- Слышь, Домна, не дело с Ленкой-то, -- заметила тихо Вера уже на кухне.

-- Кто спорит?

-- Думала лучше ей после больницы будет, а оно глянь - хуже.

-- Кто ж после операции в дворники идет? Ясно дело лучше не будет.

-- Дворники-то пшик получают, -- кивнула. -- Доходная совсем стала, светится вон вся.

-- А как не прикармливаешь - не берет.

-- Ай, -- отмахнулась девушка, ноготь грызть начала в раздумьях. -- Ведь воевала - осколок вишь, извлекли. Почему тогда никаких документов, что фронтовичка?

-- Меня спрашиваешь? Ее спроси.

-- Ага, спросишь ее. "Работала на Урале" - одно талдычит. Откуда ж осколок тогда прилетел?

-- Ну, мало ли там было? Может, на заводе снаряд разорвало?

-- Да? -- задумалась. -- Не. Не верю я, что она не воевала. Вот хоть тресни, не верю. Есть в ней что-то, -- покрутила, не понять что, вырисовывая рукой в воздухе. И шлепнула ладонь о ладонь. -- А льгот нет! У нее на лекарство все и уходит. А без него она вон, вовсе полоумная. А больница - чего больница? Больно она нужна была там? Чуть зажило и поперли.

-- Ясен перец, -- присела напротив подруги женщина. -- Чего думаешь?

-- В военкомат ее надо отравить, пусть там проверяют - как это не воевала-то?

-- А если, правда, не фронтовичка? Ой, да и тоже придумала, -- скривилась. -- У нас вон девки, что с фронта пришли, как отшибленные. Тыловые-то - молодые да зубатые, и так и сяк их клянут. Мол, всю войну под мужиками пролежали, а туда же еще - регалиями трясут, "победительницы"! Каково вот им такое слушать? Хочешь Ленке счастье тако намылить? А мужики? Они ж нос от фронтовых-то воротят, им нежненьких, скромненьких подавай... Слушай! Давай Лену замуж выдадим! -- осенило.

Теперь Вера скривилась и у виска крутанула пальцем:

-- Очнись, "Матрена"! Кто ее возьмет, инвалидку-то?

-- Ну, а чего? -- плечами пожала. -- Красивая, молодая, приодеть - конфетка.

-- Ага! -- фыркнула. -- На какие шиши приодеваться -то ей? На себя глянь, на меня? -- кофточку ветхую на груди оттопырила. -- Тоже: свое не отдашь - смысла нет фасон менять.

-- Ну, да, -- вздохнула Домна, щеку ладонью подперла, соображая. И Вера с ней - поза в позу. Протянула задумчиво:

-- Военкомат не выход, согласна. Дадут ей льготу и отберут. Зато ярлыков понаклеют - дороже выйдет.

-- Как это отберут? -- насторожилась женщина.

-- А вот так! Чего, не слышала? Я сегодня на рынок забегала за луком. Бабы с деревень-то слышала, жалуются - сил нет жить, невмоготу вовсе стало, -- зашептала, склонившись к подруге. -- Льготы потихоньку у фронтовиков и семей погибших отбирают. А еще займ на восстановление на голову навязали, опять готовься пояса подтягивать. А еще, уж не дай -то Бог правдой окажется, говорят, цены повысят.

Домна даже отпрянула и перекрестилась.

-- Это ж как жить?

-- А вот как хочешь! -- зыркнула на нее.

-- Ой, лихо, -- вздохнула запечалясь. Помолчали и Вере мысль в голову пришла:

-- Слушай, Домна, поговори с начальницей своей, обскажи про Ленку-то, пусть к вам возьмет. Все при тебе будет. Страшно ее оставлять одну. Гришка припрется - неизвестно что будет. Грозился, слышала? Ведь сбудет слова свои, сволочь этакая. Погубит девчонку не за понюшку табака.

-- Да предлагала я ей! -- руками всплеснула. -- Сколько говорила? А она - не умею! -- рожицу скривила.

-- Чего ее слушать, контуженную? Ты с начальницей поговори, а Лену перед фактом: вот, мол, ждут тебя. Погонят ее ни сегодня-завтра из дворников, -- понизила голос до шепота опять. -- Сама слышала, Пантелеич разорялся - карточки, мол, только зря получает Санина. Тут не метено, тут не мыто. А куда ей? Горбатится, последнего здоровья лишается. Ладно, лето еще, а осень начнется? Сапоги худые, пальто на рыбьем меху. Опять загремит в больницу и сгинет. Высохла вон вся.

-- Это верно, -- тяжело вздохнула Домна, задумалась. -- Это как же жизнь нам фашист поганый изнохратил? Да чтоб их всех и в гробах лихоманка съела. Тьфу!... А про начальницу ты верно подметила. Спрошу-ка я завтра. Женщина она строгая, но жалостливая. Может и сладится. У нас-то Лене точно лучше будет. Оплата конечно, не абы какая, но все ж чисто, тепло, и столовка - цены вполовину, чем в чайной меньше. Прокормиться можно. Опять и я что подскажу. И пригляжу, -- рассуждать начала, а Вера под это дело морковку стащила, грызть начала. Закивала:

-- Давай, давай. Мужики, опять же, может, приглянется кому.

-- На это не надейся, там фифы такие, не чета нам, голытьбе. Разнаряженные, страсть. В парикмахерскую бегают. Хватает же денег! -- возмутилась, в потолок уставившись. -- Одна зарплата, главное, а я Сережке третий месяц все на материал на штаны накопить не могу, уж как не экономлю, а эти - вот тебе!

-- Ну, их, фиф этих, -- поморщилась Вера. -- Поговори с начальницей, не забудь.

-- Не забуду, -- буркнула Домна, в реальность вернувшись, и отобрала морковку у девушки. -- В суп! Чего делаешь?!


Утром Санин поздоровался с секретаршей и сверток со сладостями ей на стол положил:

-- Это вам. Сегодня день рождение у моей жены. Отметьте его с подругами своими, родственниками.

И улыбнулся растерявшейся женщине. Но улыбка грустной вышла, жалкой.

-- Спасибо, обязательно, -- смутилась женщина. -- Ааа... Как хоть зовут?

-- Елена. Владимировна.

И пошел.

Женщина проводила полковником взглядом и головой покачала: какой мужчина!

А говорят, любви нет. Вранье!


Домна решила не тянуть. С утра крутиться вокруг Мирошниченко начала, но к обеду ближе только одну ее в своем "закутке" застать смогла, не кричащую, да делом не занятую.

-- Что тебе, Ласкина? -- спросила устало.

-- По делу я, Тамара Ивановна, -- подошла несмело, волосы поправила от волнения. -- Подруга у меня очень болеет, а работы нет. В дворниках вон. Что там? Копейки. Так ведь и студится...

-- Какой "студится"? Лето на дворе, чего мелешь-то?

-- Сейчас лето, а осень-то близко.

-- Занят у нас штат, -- отрезала.

-- Так Катерина, вон, замуж собралась и вроде как с мужем в Тулу уедет. Место-то и освободится.

-- Это еще вилами на воде писано.

-- Тамара Ивановна, миленькая, жалко подружку-то, шибко жалко. Сирота она, по больницам вон постоянно, куда годно? А без них как? На лекарствах одних разоришься.

Мирошниченко губы поджала, взгляд отвела. Знала она сколько на таблетки уходит, сама двоих инвалидов тянула.

-- Иди, давай, не жми слезу, не заплачу, -- а тон неуверенный. Домна почуяла, всхлипнула, усиливая давление:

-- Молодая ведь, двадцать годков - сгинет. Здесь хоть люди вона, в обиду не дадут, да и столовая - какое подспорье. Мы ж люди, помогать должны друг дружке... Тамарочка Ивановна, а хотите, я сверхурочно работать стану?

-- Да иди ты, -- вовсе беззлобно огрызнулась Мирошниченко.

-- Так можно надеяться?

-- Если Рычик уедет, посмотрим. А нет - я на свое место не возьму.

Домна закивала, улыбнулась:

-- Спасибо, -- попятилась и чуть Ковальчук не сбила.

-- Здрассте, -- кивнула секретарше самого и выскользнула за перегородку.

-- Нагоняй, что ли устроила? -- кивнула на женщину Лидия Степановна.

-- Подружку к нам устроить хотела, -- отмахнулась. -- Чай попьем?

-- Конечно, -- заулыбалась женщина и сверток на стол положила, развернула, а там конфеты и пряники. Тамара сразу поняла, откуда богатство:

-- Ох, и балует тебя начальник-то. Ай, к добру ли?

-- Чего придумываешь? Человек! А мужчина какой? У жены его сегодня день рождение - вот угостил. Чай, говорит, с подругами и близкими попейте. Жена-то погибла, вооот. А он все не забывает.

И вздохнула: дааа, такой мужчина и бобылем.

Тамара покивала и спросила:

-- Можно своим пару пряников возьму?

-- Конечно. Тебе это все. Пополам поделила.

-- Ой, спасибо!

-- Мне-то чего? -- улыбнулась. И опять в думках: это какой мужчина!


Валя с подружками чай в своей комнате пили - обиделась она на брата, характер демонстрировала. И он не отстал - на кухне с Сашкой оккупировался. Сидели вдвоем, друг на друга смотрели и курили, а меж ними на столе пряники, помадка, бутылка непочатой водки и огурцы соленые.

Пей - не хочу, ешь - не хочу.

И ведь не хотелось.

Дрозд кулаки на стол сложил, подбородком на них оперся и пытает взглядом друга:

-- Ну и зачем?

Не знал Санин, что ответить.

-- Плохо? Мало. Надо вовсе всех в яму скинуть, разровнять еще.

-- Не приходил бы, -- парировал Николай, папироску достал.

-- Угу. А ты бы не пришел?

-- Я - другое.

-- Да, ой, Коля, -- поморщился мужчина. Опять молчали и на пряники смотрели. Странное ощущение - день рождение, а один в один - поминки. Так ведь действительно поминки.

-- Мне ординарец написал, -- сказал, между прочим Николай. -- Двадцать девятого сентября свадьба у них с Диной. Пригласил свидетелем. Поеду. В Ленинград.

-- Дело, -- согласился Дроздов. Подумал и спросил. -- С собой возьми. Тоже письмо получил - друг у меня там, Ленку, кстати, знал, в одном отряде партизанили, на одной заимке ховались, у того деда, помнишь?

-- Повесили его, -- бросил Николай, глянув на друга. Дрозд лицом закаменел:

-- Откуда взял?

-- Искал, когда Белоруссию освободили. Наша част,ь как раз где мы в сорок первом плутали, встала.

Теперь и Сашка закурил.

-- Ян сильно расстроится. Матвей тогда его спас. Из-под носа немцев вывез, полудохлого. И как я ему скажу?

Опять помолчали и, Николай кивнул:

-- Заявление завтра напиши на два отгула. Дела, чтобы в порядке были. Я подпишу и поедем... Ян твой Лену знал?

Дрозд покосился на Санина и кивнул, зубы сжав. Закрыл глаза, затылком к стене прислонился:

-- Он ее и вытаскивал каждый раз с того света.

Николай только голову склонил и затылок огладил. Пальцы сами в кулак сжались. Грохнул по столу, а хоть бы на грамм легче стало.


## Глава 57


Шестнадцатого грянуло повышение цен и чуть все планы не порушило.

Валю лишили рабочей карточки, а тут еще цены взметнулись к небу и, девушка белугой ревела, словно горе вселенское. Николай смотрел, слушал и понял - хватит, доминдальничался. Налил полную кружку холодной воды и в лицо сестре выплеснул без церемоний.

Та смолкла, во все глаза на него уставившись, а брат не остановился - схватил и к зеркалу подтащил:

-- Полюбуйся на себя! Красавица? Истинное лицо твое! Без совести и чести!!

И встряхнул, больше не сдерживаясь:

-- Ты когда совесть-то потерять успела, сестрица?! Ты что ж творишь, мать твою!! На тебя смотреть противно! Слушать! Голодно?! Тебе?! Нам одного моего пайка хватит прожить! А люди как живут, видела?! Подруги твои?! Что, их так же как меня отоваривают?!!

И откинул в сторону - противно до омерзения:

-- Я тебя жалел, дурак, а ты через то совсем в сволочь превратилась. Тебе ли плакаться?! Дети у тебя?! Инвалидка ты?! Одинокая?!

-- Коля, Коленька! -- залепетала, не на шутку испугавшись.

-- Вот ты у меня офицерский паек увидишь!! -- кукиш ей выставил. -- Поживи как все, может, снова человеком станешь! Вспомнишь, что ты комсомолка! Что гражданка Советской страны! А не маленькая избалованная барышня, которая готова всех за кусок хлеба удавить!!... А там и предать.

-- Коль, ну что ты? Я же не для себя...

-- А для кого? Может для меня?!!... А мне плевать, что у нас на обед - только вода или еще и сухари!! Потому что не главное это! Вся страна в руинах!! Всем лихо!! А она пластается тут, бедная, несчастная девочка! Одна ты?!! Одной тебе трудно?! Как же другие, у кого дети?!! Не плачут! -- руками развел.

Валю колотило - первый раз она брата в такой ярости видела, и не знала что сказать, что сделать. Забиться в угол хотелось, зарыться в шифоньере в старое белье и там жить остаться.

А Николай успокоился немного.

Закурил, сверля ее ненавидящим, презирающим взглядом. Она и мыслить не могла, что он смотреть так на нее может - примерзла к табурету.

-- Через неделю я уезжаю, паек свой с собой заберу и деньги. Поживи-ка одна и подумай о людях, что вокруг тебя, подумай! Может, дойдет что-то, в ум войдешь. А не дойдет - в барак к подругам жить пойдешь! Запомни, вывела ты меня из себя. Сроду не думал, что мою родную сестру трудности в сволочь превратят. Мать хоть не позорила бы, -- процедил с нескрываемой брезгливостью.

И ушел вовсе из дома, дверью треснув.

У Вали сердце зашлось, заревела опять, закачалась, не зная как быть. Вроде прав Коля, а вроде и она права. И страшно о чем не думай, куда не кинься. Мысли дурные в голове, черные, и стыд душит и обида, что не понял он ее, а она для него же, не для себя!

И как жить-то?


Лену уволили. Но это полбеды. С выплаченными деньгами успела только в аптеку зайти, лекарства выкупить, а до магазина дошла, сунулась - нет денег и карман порезан. Вытащили.

Девушку сначала в жар, потом в холод кинуло. Осела на лавку и окаменела, пытаясь сообразить, как дальше быть. Карточки пропали - худо, но все ж не начало месяца, а вот что и денег нет - это уже настоящая беда. С повышением цен с ее-то доходом вовсе ноги протянуть можно было, а теперь - точно.

Оттерла выступившую на лбу испарину, глаза закрыла, пытаясь успокоиться, панике не поддаться. Но сухая математика оптимизма не прибавляла - она без работы, без денег и без карточек. Вывод прост - если в ближайшее время не найдет работу, можно отползать на кладбище.

О том, чтобы подругам о беде сказать - речи идти не может. Душа у них широкая, русская - возьмутся ее кормить - а Домне Сережку бы прокормить да себя, Вере тоже. Куда еще ее на шею, недотепу такую? Нет, нельзя ей даже вида показывать, что худо дело.

Доползла кое-как до комнаты, улыбку вымучила мальчику, и дверь прикрыла. Легла на диван, спать решила - завтра будет день, будет и решение.

В конце концов, безвыходных ситуаций не бывает... Продаст что-нибудь.

Что? Стул? Паяльник?

Тарелки! Без фарфора обойдется - не боярыня. На крупу точно обменять можно. Что же еще?... Книги? Вряд ли возьмут, сейчас не до них. Сапоги? Одни, больше вовсе обуви нет, кроме галош. Только в них она, как на лыжах. Одеяло! Точно. Под пальто поспит.

И улыбнулась, свернулась калачиком под одеялом: вот и решение. Завтра все получится. Проживет.


Утром женщины на работу ушли, Сережа в школу, а Лена на черный рынок с барахлом подалась. Не велик навар вышел - буханка хлеба да полкило пшенки - но прожить можно.

Поделила крупу на семь частей. Каши из одной части сварила, воды побольше налила - больше на суп похоже получилось, зато много. На завтра, пожалуй, останется - утром позавтракать. А там - работу искать.

Среди книг старых нашла Толстого, на диван легла и читать принялась - хорошо, как! Даже заулыбалась.

И заснула незаметно для себя.


Домна увидела как Рычик от Мирошниченко с обходным выскочила и сразу к начальнице поспешила. Стукнула и заглянула:

-- Тамара Ивановна? Можно?

-- Что опять, Ласкина? -- хмуро глянула на нее женщина. Только ее и не хватало! Мало тут Рычик выкинула с отъездом - ищи теперь ей замену, поди, и Ласкина сюрприз приготовила. Это что, двоих искать?!

-- Так я... Катя-то уволилась, может подружку привести можно?

-- Какую подружку? -- насторожилась, забыв о давнем разговоре с Домной.

-- Так мы месяц назад с вами говорили. Вы сказали - как Катерина уволится, так и приведешь. Вот и я спрашиваю: может завтра?

Мирошниченко внимательно посмотрела на женщину:

-- Положительная хоть, подруга-то твоя?

-- Очень! -- заверила. -- Исполнительная, внимательная, учится всему быстро и идейно подкованная.

-- Ага?

-- Ага, ага, -- закивала.

Тамара подумала: а что теряет? И согласилась:

-- Приводи завтра, посмотрим.

-- Ааа... ну я пошла. Спасибо, Тамара Ивановна!

-- Иди, -- бросила как "отстань". Кружку достала с остывшей водой, сухариков туда кинула, ложкой перемешала - вот и обед.

Ничего, всем тяжело. Но и это переживут. Права Ласкина - помогать друг другу все едино надо. А тут выгода двойная - если подружка Домны работящей да спокойной, как сама Ласкина, окажется, не чета то же Ивановой или Спиваковой, то возьмет ее Тамара - и девушке хорошо, и ей голову не ломать, кого за пульт Рычик посадить. Не сама ж сядет?


-- Лена? -- растолкала ее Домна. -- Дело есть. Что так рано спать легла?

-- Да так, -- села, сонно ресницами хлопая.

-- "Да так", -- передразнила ее женщина и насторожилась. -- А чего под пальто? Одеяло-то где?

Огляделась - прятать его негде и смысла в том нет. И поняла в чем дело, осела на стул:

-- Таак... Карточки вытащили?

Лена от стыда и смущения волосы пригладила, подол юбки и все вниз смотрит: нечего сказать, кроме одного - "я - ворона".

Домне слов не надо - все поняла и сердце закололо: бедааа.

Посидела в прострации, поднялась:

-- Ужинать пошли.

-- Я ужинала.

-- Угу. Нервы мне не трепи. Пошли. Все равно поговорить надо, -- голос глухой от расстройства.

Пошла и Лена за ней хвостиком, пятнами вся от неудобности ситуации.

В коридор Вера влетела, растрепанная, в слезах. Подруг увидела, у стены села и лицо руками закрыла. У Лены сил не было смотреть, как она убивается, рядом пристроилась, обняла ее:

-- Ты что, Верочка? Обидел кто?

Та слезы сдерживает, успокоиться хочет - неудобно перед девочками, а не получается. Прижалась к Лене и завыла тоненько.

Домне говорить ничего не надо, поняла, что за трагедия Веру посетила. Притулилась у косяка дверей в свою комнату, руки опустились. "Как жить будем?" -- не спрашивала - бессмысленно. Получалось трое теперь на шее у нее. Потянет?

А кто спрашивает?

-- Верочка, ну успокойся, Вер? -- гладила ее Лена и сама зареветь готова была от жалости к ней.

Из комнаты Сергей вышел с учебником. Оглядел серьезно застывшую фигуру матери и двух ревущих у стены соседок и, вздохнув, головой покачал:

-- Ох, бабы, чего ж мне с вами делать-то?

Вера плакать перестала, уставилась на него оторопело, Лена моргнула непонимающе, Домна хмуро посмотрела на сына и вдруг, хмыкнула: гляди ты! Мужчина в доме объявился!

Лена фыркнула и засмеялась до слез из глаз. Вера на нее посмотрела, насупилась и вдруг тоже прыснула. Хохот по всей квартире покатился.

Сережа недоуменно глянул на женщин и потопал на кухню, проворчав:

-- Говорю же - бабы. То ревут, то смеются - пойми их.

Женщины просмеялись и Вера с улыбкой сквозь слезы сказала:

-- А у меня пятьдесят рублей вытащили.

-- Уф! -- облегченно вздохнула Домна и осела у двери - ноги не сдержали. -- Я думала - всю зарплату... Что ж ты, дура, себе и нам нервы мотаешь?!

-- Ага? Знаешь, как жалко? Целых пятьдесят рублей! -- заревела опять.

-- Ох, девочки, -- с улыбкой головой покачала Лена. -- Ничего, проживем.

-- Куда денемся? -- глянула на нее Домна. А та Веру подхватила, в душевую умываться потащила.

-- Завтра на работу устроюсь, протянем.

-- Тебя уволили уже? -- услышала Ласкина.

-- Да! Вчера! -- крикнула уже у ванной.

-- Тааак! -- протянула Домна, тяжело поднимаясь с пола. -- Тогда тебя просто обязаны взять. Слышишь?!

Лена Веру умывала и обе в двери высунулись, спросив в унисон:

-- Куда?

-- Ко мне! К нам, в смысле! Выхода иного нет, -- на кухню прошла. Следом девушки приползли, сели за стол и по тарелке горохового супа получили.

-- Чего? Успокоились? -- шмыгнул носом Сергей.

Лена вихры ему пригладила:

-- Мужчина в доме - какой плакать.

-- А чего? Вот вырасту и женюсь, -- деловито заметил мальчик, суп с хлебом в рот запихивая.

-- На всех? -- распахнула на него глаза Вера.

Мальчик испуганно уставился на нее:

-- На одной.

И все дружно засмеялись.

-- Так, все, -- закончила смешки Домна. -- Вопрос серьезный. Лена, завтра со мной идешь, поговоришь с нашей начальницей...

-- Куда - к вам?

-- Районное управление внутренних дел! Телефонисткой будешь!

-- Не умею я...

-- Научишься, я Тамаре уже сказала, что ты быстро учишься. Да и ума много не надо штекеры переключать. Там и пультов -то немного: внутренняя, городская, междугородняя и спецсвязь. Тебя по-любому на внутреннюю посадят. Ты главное завтра овцой прикинься, чтобы взяли точно. У нас все в тепле будешь, работа не пыльная, столовка присутствует, цены приемлемые. Хоть обедать нормально будешь.

Лена кивала и молчала. Даже если б ее пытать начали, все равно бы не призналась, что в кармане у нее десять копеек. И какие там цены в столовой - ей в ближайшее время без разницы. Но работа нужна. С Домной хорошо было бы работать.

А та наставления давала, как с Тамарой Ивановной разговаривать.

И по дороге утром продолжила. Только Лена все забыла пока у проходной ее ждала с пропуском. Волновалась сильно.

Мимо военные сновали, на нее поглядывали, и Лена деться, куда не знала.

Домна втянула за барьер, помахав пропуском дежурному:

-- Иван Сергеевич, к нам это, новенькая.

И потащила по коридору, впихнула оглядывающую все встречное - поперечное девушку в раздевалку.

Платок скинула, с ног до головы придирчиво осмотрела, кофту поправила. Лена по руке ей шлепнула:

-- Что ты, как на смотрины!

-- Ладно, пошли, -- за руку в соседнюю дверь потащила. Там пульты на столах, девушки, некоторые нарядные, как с картинок модных журналов. Губы накрашены, глаза с подводкой, прически как у певиц.

Лену вовсе свернуло от их вида и взглядов надменных, сжалась и была впихнута в дверь перегородки.

-- Здрассте, Тамара Ивановна, -- до ушей заулыбалась Домна. -- Вот, -- Лену выставила, и документы ее на стол положила. -- Подруга моя.

Санина на Мирошниченко глянула, потупилась - грозной женщина показалась. А та разглядывала - одета скромно, но аккуратно. Кофточка под горло застегнута, а не как у той же Ивановой до самых прелестей расстегнута. И видно - скоромная девушка.

На руки замком на животе сцепленные глянула и, кольнуло - шрамы по душе неприятным прошлись.

Документы изучать принялась. Все на месте, а комсомольского билета нет.

-- Комсомолка?

-- Я?

-- Ну, не я же.

-- Аа... ннет.

-- Почему?

Лена побледнела, чувствуя себя все больше неуютно:

-- Нне знаю.

-- Заика?

-- Нет, -- уставилась на нее, плечами пожав.

-- Это она волнуется, -- влезла Домна, чуть пихнув подругу: давай чуть бойчее!

-- Почему трудовая книжка с сорок шестого года начинается? До этого не работала?

-- В эвакуации была. На Урале.

-- Но там-то работала?

-- Да. В приюте. Воспитателем.

-- Почему записи нет?

Лена шею потерла - от волнения душно стало.

-- Что молчишь?

-- Так Тамарочка Ивановна, с госпиталя она, -- ответила за Санину Ласкина и холодного взгляда удостоилась от Мирошниченко. Смолкла, строгость на лицо нацепила.

Тамара начала кончик карандаша кусать, в раздумьях на девушку оглядывая. Та стояла столбом, в пол смотрела. Жалкое что-то в ней было, что погнать сразу не давало.

-- Садись, -- бросила, кивнув на стул возле своего стола. -- А ты, Ласкина, выйди.

Домна попятилась, вышла, Лена на стул села и, как-то успокоилась. Посмотрела уже без волнения на женщину. Ясно стало - не возьмут - может, поэтому все тревоги и улеглись?

-- Рассказывай, где работала?

-- На почте. Потом дворником.

-- Родители есть?

-- Нет.

-- Родственники?

Лена кивнула:

-- Подруги.

-- А родственники?

-- Они и есть.

-- С руками-то, что у тебя?

-- На гвозди упала, -- и вдруг улыбнулась женщине с пониманием. -- Не мучайтесь, Тамара Ивановна, я уже поняла, что не подхожу. Ничего страшного.

Успокаивает она ее! -- поджала губы Мирошниченко и решила:

-- С испытательным сроком возьму. За неделю научишься - останешься.

Бумагу перед ней положила, чернильницу подвинула:

-- Заявление пиши. Пойдешь на третий пульт. Пусть Домна тебе покажет.

-- Спасибо.

Лена написала, подала и на выход пошла. В двери пожилая строгая женщина в очках влетела, чуть не сбив девушку.

-- Тамара, где отчет о прогулах и опозданиях?

-- Нет у меня опоздавших!

-- Так и пиши! Я что бегать по всему зданию за вами должна? Конец месяца, на подпись надо!

И уставилась на Лену, что так и стояла рядом, ее слушала, не зная, как уйти.

-- Здравствуйте, -- поздоровалась вежливо. Лидия очки на кончик носа опустила, разглядывая девушку.

-- Здрассс... те, -- кивнула.

-- Иди, Санина, -- махнула ей Мирошниченко и Лена вышла.

-- Это кто? -- очками в сторону закрывшейся двери указала Ковальчук.

-- Новенькая.

-- Санина? Я не ослышалась? -- и осела на стул, кончик дужки очков зубами прикусила в задумчивости: Санина, и лицом схожа с той, что на фото Николая Ивановича - как близняшка. Бывает же такое? Случайность или может, у жены Санина действительно сестра -близнец была? Опять же фамилии... Путаница какая-то.

-- Ты чего, Лида? -- нахмурилась Мирошниченко.

-- Так, -- отмахнулась. -- Документы давай.

-- Заявление заодно забери.

-- Угу, -- прочла его и вовсе в раздумья ушла: Санина Елена Владимировна. Как погибшая жена Николая Ивановича. И лицо одно, если конечно Лида маразмом не страдает.

Женщина пошла, подруге даже слова не сказав, и напрямую в кабинет полковника, соображая, как бы тактично узнать о гибели жены. Может вовсе и не погибла - путаница, какая произошла. На войне все было. Вот соседке похоронка еще в сорок втором на сына пришла, убивалась, думали, помрет с горя. Выдюжила. А прошлой осенью сын к ней живехонек заявился!

Документы на подпись Санину подала - тот не глядя росчерк поставил на всех экземплярах и опять в дела уткнулся. А Ковальчук стоит, не знает что сказать - мысли одолевают - не лезла бы ты. Но опять и жалко: а если действительно, путаница была, и раскидала война двоих. Живут, друг о друге не ведая, страдают. Может, поможет она им?

Взгляд в снимок вперила - нет, ну удивительное сходство!

Николай заметил, что женщина не уходит и смотрит как-то странно, но не на него, на фото на его столе. Откинулся на спинку стула:

-- Лидия Степановна? -- бровь выгнул, взглядом давая понять, что пора бы кабинет освободить.

-- Эээ, простите, Николай Иванович, -- смутилась она и вздохнула, смелости набираясь. -- Можно вопрос личного характера?

-- Да?

-- Как погибла ваша жена?

Мужчина растерялся - неожиданный вопрос, не в тему, не в настроение. Оно и ушло к плинтусу.

Николай папиросы достал, закурил: послать бы любопытствующую к чертям!

-- Прямое попадание снаряда, -- бросил глухо.

Ковальчук ком в горле сглотнула: Боженьки мои!

-- Вы... уверены?

Николай тяжело уставился на женщину, челюстью подвигал: не зная как бы ее послать со своими вопросами. Раздражение, что задели по больному, нарастало:

-- Если вам в руки попадет лоскут гимнастерки с залитыми кровью документами вашего родственника, вы будете уверены, что он погиб? -- спросил зло и неприязненно.

Ковальчук отшатнулась:

-- Простите, -- прошептала и поспешила покинуть кабинет.

Николай зубы сжал и глаза ладонью закрыл: убил бы всех любителей в чужой жизни покопаться!


Лидия Степановна в потрясении осела на стул и застыла, тупо пялясь на печатную машинку. Зачем она полезла с расспросами? Как лучше хотела, а получилось худо.

Нет чудес на свете-то, нет. А она, глупая, все верит.


## Глава 58


Лена на удивление быстро освоилась с пультом. Даже Домна удивилась - к концу смены девушка с ним управлялась, словно несколько лет телефонисткой проработала.

С работы шли обе в припрыжку и осени радовались, как весне.

Казалось, все будет теперь хорошо, обошли беду.

Но первого октября грянуло другое горе - всех троих перевели на карточки служащих.

Когда Лена получила их вместе с пропуском, как уже постоянный сотрудник - чуть не упала. Домна тоже зеленая стояла.

Как жить? -- даже не спросили друг у друга. Глупый вопрос.

-- Тебя в другую смену перевели, -- бросила только глухо Ласкина и в раздевалку пошла. Лена за ней ринулась и свои карточки ей сунула в руку.

-- Чего?

-- Я все равно потеряю. Память дырявая, ты знаешь.

-- Тебе есть надо...

-- Тебе сына кормить! -- одернула ее. -- Я о себе сама позабочусь, не маленькая. Иди. Твои они, все.

Женщина возразила бы, но телефонистки из другой смены собирались, поэтому при людях промолчала. Кивнула, пальто взяла и пошла. А Лена глянула на женщину в углу за столом, что чай пила и на них все время поглядывала. Опрятная, строгая, подтянутая, в форме, волосы русые заколоты на затылке, брови в разлет - красавица.

Чем-то своей она Лене показалась, а по взгляду ее будто и взаимно. Подошла, села напротив.

-- Новенькая?

-- Лена, -- кивнула.

-- Ира. В нашей смене теперь?

-- Да.

-- Карточкам порадовались? -- усмехнулась и подвинула девушке сухари и кружку с чаем. -- Жуй.

-- Нет, -- улыбнулась. Есть жутко хотелось, но кому нет? Подло это - других объедать.

-- Ешь сказала, -- приказала женщина резким тоном и Лена глянув на нее, взяла один сухарь, чая глотнула.

-- На фронте делились, все пайки в кучу складывали, а здесь что будем ерундистикой заниматься?

Лене неуютно стало, поняла, что Ира ее за фронтовичку приняла. Надо правду сразу сказать, -- решила:

-- Я не воевала, -- заметила.

Женщина кивнула, мимо ушей пропустив. Чая хлебнула.

Не ее это дело, что фронтовички от своего прошлого отказываются. Понять их Ирина могла - сама зуботычин да плюх за то, что воевала, хлебала. Но чем больше получала, тем больше злилась и упрямилась. Не снимет она форму и от прошлого своего не откажется. Не стыдное оно у нее - стыдно было бы сдаться. И обидно до слез, что за то, что мир в страну вернули вместе с мужчинами, женщины - военные отчего-то фактически изгоями стали.

Лена - молодая, понятно все с ней - жить хочет как все - нормально, а не ходить на отшибе мимо, только лишь касаясь нормальных отношений, что с женщинами, что с мужчинами.

-- Долго забывала? -- спросила тихо.

-- Что?

-- Войну.

Лена помолчала - в груди тесно отчего-то стало, а пойми почему? Ведь не воевала...

-- Не воевала.

-- А рубцы откуда?

-- Какие?

-- Все, -- глянула холодно и Лена не стала отвечать. Чая отпила, на щебетавших у шкафчиков девушек посмотрела - красавицы. Платья такие, что хоть под венец в них.

-- Высокая, надменная - Зоя Иванова. Та, что пониже, пухленькая - Тамара Спивакова. Змеи. Подальше от них держись, -- ровным тоном сказала Ира.

-- Спасибо, -- на полном серьезе поблагодарила девушка.

Подружки томными взглядами одарили сидящих за столом и процокали каблучками на выход.

-- Королевы, -- заметила Лена.

-- Куда уж, -- хмыкнула Ира, папиросы достала. -- Куришь?

-- Нет.

-- А я - да, -- закурила. -- Давно у нас?

-- Вторую неделю.

-- И как? Со всеми познакомилась?

-- Особо некогда было.

-- А Домна?

-- Живем вместе.

-- Понятно. Так на каком фронте воевала?

Никого не было в раздевалке - можно было секретничать. Но девушка упорно головой мотнула, отвернулась к входной двери, которая приоткрыта была, и можно было видеть, как мимо люди снуют.

Ира внимательно рассматривала Лену, особенно шрамы на виске. Затушила папироску в банке, на окно убрала. И бросила, вставая:

-- А рубцы у тебя от осколочных ранений, -- к выходу пошла.

Санина насторожилась, за ней двинулась:

-- Откуда взяла?

Ира усмехнулась, приостановилась у дверей:

-- Глаз наметанный. Перевидала такие за три года - выше головы.

-- Но у меня и военного билета нет.

Женщина хитро улыбнулась, руки на груди сложила, плечом косяк подперев и в коридор уставилась - а там мужчины в форме - кто со смены, кто на смену.

-- И хорошо, что нет, -- протянула. -- Значит, шанс есть жизнь наладить. Этим, -- кивнула на мужчин. -- Фронтовички не нужны. Встречалась с одним, все хорошо было, даже планы строили, а потом узнал, что мы с ним на одном фронте воевали и, испарился. Был и нет. Ничего, не норма вроде бы. С другим познакомилась. Хороший мужик и не сбежал, как узнал. Только я для него не женщина, а "сестренка". Вот так, -- пряча обиду за поволокой во взгляде, посмотрела на Лену.

Саниной ответить нечего было - грустно, то о чем Ира поведала, мягко говоря.

-- Нет, я сказал! -- рыкнуло справа. Лена выглянула из-за двери и увидела полковника с седыми висками, а лицом молодого. Тот майора суетливого обойти пытался по коридору.

Вроде ничего такого, а сердце зашлось, и словно огромным стало - не то, что в груди - в животе и горле запульсировало. Бух, бух, в висках, и взгляда оторвать не может от мужчины.

Ира покосилась на нее, на Санина, и усмехнулась.

-- В очередь встань.

Ничего ни ей, ни Ире здесь не светит.

-- Ты о чем?

-- О полковнике. Его наши кошки уже в глухую оборону взяли, не подступись.

Мужчина скрылся, а Лена лицо оттерла от выступившей испарины:

-- Красивый, -- прошептала, не понимая, что с ней.

-- Для кого как. По мне - обычный. По мнению той же Зойки - идеал, потому что в погонах... Пошли на рабочее место. В обед поболтаем.


Лена сидела за пультом и все думала о том полковнике - что в нем? А сердце только от мысли о нем сжимается, и тревожно становится.

Странно. Но с другой стороны... Что плохого если ей понравился мужчина?


Поездка удалась.

Загрузились они Александром подарками и всякими вкусностями под завязку. Санин месячный оклад полностью решил молодым отдать.

Невеста Белозерцева очень всем понравилась.

Встреча с Мишкой, с Семеновским, который тоже на свадьбу прийти смог, превратилась в действительно праздник. Сашка привел своего однополчанина - отличного человека, Яна Вспалевкого и гудели компанией два дня, счастливые, что снова все вместе и будто вернулось что-то важное в жизнь. А свадьба она как-то на заднем плане была, ремарками. То ленинградцы москвичей к себе тянули, то москвичи ленинградцев, предчувствуя опять длительную разлуку. В итоге постановили каждый год девятого мая собираться в Ленинграде на квартире у Семеновского на Литейном проспекте.

Уезжать домой вовсе не хотелось.

Рутина ждала каждого и была смерти подобна.

К тому же Николай был серьезно обижен на сестру - видеть ее не мог. С поезда к Сашке отправились, у него и заночевал.

А с утра опять бардак в управлении в порядок приводить принялся. "Летали" в понедельник все, кто под руку попался.

Во вторник генерал к себе вызвал и молча докладную Санину протянул.

"Довожу до вашего сведения, что полковник Санин Н.И, систематически ведет себя как тиран, поносит офицеров, кричит и требует воинской дисциплины, в то время как управление внутренних дел не является военной организацией".

-- Чушь, -- бросил отодвинув. Но подпись заметить успел - майор Карпов. Паспортный отдел. Понятно. Как раз вчера Санин Карпову взбучку устроил.

Павел Аркадьевич хитро посмотрел на Николая и подвинул другой лист - наградной. Два удостоверения: за взятие Зееловских высот полковник Санин награждается орденом Александра Невского, за взятие Берлина - медалью за взятие Берлина.

-- Поздравляю, Николай Иванович, герой ты у нас! -- пожал руку мужчине. -- На счет остального, -- вышел из-за стола и прошелся по кабинету, нагнетая обстановку. Только Санину на нервы таким образом капать было глупо после фронта, и видно понял то генерал, бросил ерундой заниматься. -- Претензий у меня нет. Более того! -- палец выставил. -- Могу только содействовать твоим методам, ибо приводят они к самой высокой трудовой дисциплине по сравнению с другими управлениями. В общем... Хоть закричись ты там, хоть лично всем по мордам наддай, главное, чтобы показатели были не хуже нынешних. К премии тебя хочу представить. Заслужил, что и говорить, -- улыбнулся. Листок с доносом взял и порвал. -- Сильно Карпова притеснил?

-- Есть подозрения на взятничество. Пустил в негласную разработку.

-- Вот как? -- генерал бровь выгнул и покивал. -- Что-то такое и думал. Ну, давай тогда, действуй, а то ишь, забегал. Тут, если не он тебя - ты его, не ты - он. Выбор невелик.

"Не новость", -- согласился молча. И подумал: "а если б не нулевые проценты по опоздавшим и прогульщикам, не девяносто восемь процентов раскрываемости, не слаженность работы подразделений, что удалось наладить - порвал бы он тогда докладную?" И был уверен - нет. И награды бы не помогли.

-- Спасибо, все понял, -- поднялся. -- Могу идти?

-- Да, иди. И... по Карпову доклад по ходу расследования - мне лично.

-- Есть!


Худо в октябре было, голодно, как никогда.

Лена все боялась в голодный обморок упасть. Таблетки пригоршнями пила, лишь бы на ногах устоять. Зарплаты ждала и все девчонок веселить старалась. Домна вовсе осунулась, видно было, что ест ее сложившаяся ситуация поедом, страхи гложут. Вера тоже притихла, только все чаще напиваться начала - то наливка, то самогон.

Потом зарплату выдали и все чуток повеселели. Лена вообще от счастья прыгать готова была, только сил на это не было. Хотела молока купить на радостях, но подумала и купила картошки, подсолнечного масла, часть денег отложить решила - Сережке и девочкам к Новому году какие-никакие подарки сделать.

Вроде и живи теперь, а ей не ко времени плохо стало, сказалось полуголодное существование. Утром с постели себя поднять не могла, путалась, заговаривалась, простейшее вспомнить не могла, а тут еще почти в конце смены прямо на работе свалилась. Сидела и упала. Очнулась в подсобке у Мирошниченко и та сидит напротив, смотрит, головой качает - хмурая. Рядом Ира стоит, тоже как туча грозовая.

А Лена ни ту, ни другую вспомнить не может. Села, ворот кофты оттянула, чтобы не так душно было и взгляд вниз, в попытке вспомнить - кто, что?

Женщины шрамы на грудине ближе к шее увидели, переглянулись. Мирошниченко руки стиснула от жалости, Сироткина рот ладонью прикрыла: Господи ты, Боже мой!

-- Вот что, ты домой-то сможешь пойти? -- спросила у Саниной, качнувшись к ней. Лена наоборот отдвинулась, уставилась на женщину: кто такая?

Ира не выдержала:

-- Вы что, Тамара Ивановна? Какой ей сейчас домой одной? Видите же, не в себе она.

Села рядом, за плечи обняла:

-- Ты как? Часто это у тебя?

Лена смотрит, и понять не может: кто такие?

-- Вы... вы кто?

-- Ох, ты, -- вздохнула Тамара.

-- Ты чего? -- нахмурилась Ирина. -- Не помнишь?

-- Должна?

Женщины уставились друг на друга - беда.

-- Вот что, -- засуетилась начальница. -- Чаю сейчас налью, сахара кусочек у меня есть, погуще заварки. Отпоим крепким да сладким.

Лена лицо ладонями оттерла - нет, все равно не помнит ни черта!

Волосами тряхнула - тот же эффект.

-- Ты хоть себя помнишь? -- спросила Ирина, взгляд такой, что хоть прикуривай.

-- А... -- и даже слова вспомнить не может.

Женщина руку на пульс ей положила, а там не то что-то. Глянула - шрамы на запястьях. Самой душно стало.

-- Я за Лену отработаю, -- бросила Мирошниченко. Женщина отмахнулась:

-- Я посижу. Давай в ум сперва введем, а то ж смотреть невозможно.

-- Может умыть?

Лена качнулась, поглядывая на Сиротину:

-- Кого умыть?

-- Тебя, горемыка, -- вздохнула. Полотенце взяла у начальницы, вышла. Вернулась - Мирошниченко Саниной чай выпоить пытается, а та шарахается и от кружки, и от женщины, как полоумная.

Ирина подошла и мокрым краем Лене по лицу провела. Холодное влажное, как кожи коснулось, так словно из воды вынырнуть помогло. Задохнулась на пару секунд и, как щелкнуло, что-то в голове - прояснилось.

Вспомнила всех и, стыдно стало, хоть стреляйся. А еще страшно, что погонят с хорошей работы, а ведь какое бы подспорье подругам и Сереже было, если б у нее такая зарплата, как получила, осталась.

-- Легче? -- с тревогой заглянула ей в глаза Ирина.

-- Чай на, -- сунула ей в руку кружку Тамара. -- Я за пульт, а ты Ира, давай, займись.

И вышла. Лучше поработать, чем девчонку молоденькую в таком состоянии видеть. Жаль брала - спасу не было.

Лена чай молча, но жадно выпила, и дух перевела. В голове еще шумело, но состояние сносное было.

-- Погонят меня, -- протянула потерянно. Ира головой мотнула:

-- Тамара женщина хорошая. Совесть у нее есть.

Девушка грустно улыбнулась:

-- А у меня?

-- У тебя? Право на жизнь есть, -- с прищуром глянула на нее Сироткина. -- Пытали?

Лена нахмурилась: о чем ты?

-- Ладно, не говори, -- отвернулась. -- Ложись и спи. Через час смена закончится, я тебя домой отведу.

-- Сама, -- прошептала, а в голове опять плывет и в сторону тело заносит. Ира ее уложила, но девушка того не поняла, как не помнила, как заснула, как потом ее будили, как Ира с пришедшей на смену Домной ей одеться помогла и, на улицу вывели. Вот там очнулась от стылого ветра в лицо, дождя.

Как до дома добиралась - опять отрывками помнила. В квартире уже ее у Иры Вера приняла, уложили в комнате. Девушка мгновенно в сон ушла и, словно не было этого дня - вычеркнут из памяти и из жизни.

-- Часто у нее такое? -- кивнула на заснувшую Ира.

Вера молча в свою комнату ушла, бутылку и папиросы достала. Хлебнула наливки из гола, закурила и все женщине подвинула: угощайся.

-- Часто, -- бросила. -- Почти год вместе живем и все время знакомимся.

Сироткина от угощения отказываться не стала - хлебнула из горла и папироску подкурила.

-- Воевала?

-- Я? Нет. Сейчас воюю. Но чую, сдаю позиции. А Ленка? По документам нет - чудно даже. А весной осколок удалили из бронхов. Все лето кашляла. Привели из больницы, как ты ее с работы. Неделю, как привидение. Потом ничего, оклемалась.

Ира опять наливки хлебнула:

-- Сурово.

-- Кто спорит, -- тоже приложилась. -- Ты у нас оставайся, у Домны в комнате. Чего на ночь глядя переться. Общаговская поди?

-- Точно.

-- А и вообще, к нам переезжай. Женщина, смотрю, ты нормальная. Авось впятером не так тошно будет.

-- Как по одиночке? -- усмехнулась. -- Пятый кто?

-- Серега, сын Домны. Отличный мужик растет. Вот так.

Сироткина подумала и кивнула:

-- Если вы не против, я тем более только "за". В общаге не поспать, не помыться.

-- А еще городские молодые ущипнуть норовят, -- с пониманием кивнула Вера.

-- Есть такое, -- хмыкнула. -- Значит, бабьим отделением жить будем?

-- Чего "бабьим" - мужчина в доме есть - Сережа. Приходит, правда, еще один, но он недоразумение, сволочь редкая. Фронтовик, мать его безрукого. Как увидишь, в шею гони без минуветов.

-- Расклад ясен, -- улыбнулась. -- Еще какие-нибудь указания?

-- Полы Ленке мыть нельзя. Наклонится - ляжет, потом опять знакомиться с ней будешь. У Сережи бронхит, так что, курим только у меня, а на кухне и в коридоре да ванной - ни-ни. Продукты, зарплата - на общаг, кто сколько может. Домне сдаем, она самая хозяйственная, всех тянет. Лене нельзя - забудет или вытащат, я, -- вздохнула, в бутылке остатки наливки взболтав. -- Пропью.

И выхлебала все до капли.

-- Чего пьешь?

Вера ладонью занюхала и бросила:

-- Не твоего ума дело. Ясно?

-- Ясно. Если условия принимаются?

-- Иди спать. К Домне.

-- Это куда?

-- Пятая комната. Пацана не разбуди.

-- Поняла.

Вера проводила ее взглядом и голову на руки уронила, заплакала тихо: ну вот, подруженьки, авось будет вам подспорье, когда меня не станет. А плоха новая жиличка - так прогоните.

На работе у девушки расследование шло - за Верой через майора Карпова немало грешков числилось. Чуяла - загребут. И главное, нажилась бы! Так, стольничек, два на разживу, а ведь возьмут, будто тысячи гребла!

Вот ведь жизнь собачья?

Канул Устинушка, и Вера с ним канула. Нет той озорной и бойкой девчонки, выпила жизнь поганая до донышка, всю душу высушила.


Ира утром к Лене до звонка будильника зашла, голову вытирая после душа. Разбудить хотела, но на секунду не успела - будильник зазвенел. Девушку подкинуло. Увидела Иру и закричала:

-- Ложись!!

Рухнули на пол обе - рефлекс сработал.

Лежали, обалдело смотрели друг на друга.

Вера как ни в чем не бывало прошла, аккуратно перешагивая лежащих, при этом позевывая и сонно ресницами хлопая. Шлепнула по будильнику ладонью, останавливая жуткую трель, и руки в бока уперла, дурочек рассматривая сверху вниз.

-- Ну, чего? Завтрак на пол или до кухни доползете?

-- Доползем, -- буркнула Санина. Сиротина хмыкнула и вдруг смехом залилась:

-- Не воевала, да? Значит двое нас здесь, не с фронта?

"Контуженная, что ли?" -- вопросительно покосилась на Веру Лена и в ванную пошлепала, умываться. Потом завтрак греть, Сережу поднимать, кормить и вперед всей квартирой - одному в школу, другим на работу.


Как утро началось, такой и день задался.

Девчонки косились на Лену, оглядывали, шептались. Санина понять не могла, что с ней не так, что пристали. Мирошниченко тоже раз десять к ней подошла, просто так, да еще и улыбнулась подбадривающе.

В общем, неясно, что к чему, но отчего-то неприятно.

На обед Лена не пошла, попросила Иру булочку ей купить, и как не уговаривала та до столовой самой сходить, в раздевалке осталась, кипятка себе приготовила.


Дроздов жевал горошницу и на девушек у "раздачи" поглядывал. Одна внимание привлекла - осанистая, стройная, высокая. Взгляд "битой" и форма. Подумал, понаблюдал и подсел к ней. Дальше дело техники.


Ира вернулась уже к концу обеда, чай Ленин давно остыл.

-- Что так долго?

-- Так, -- улыбнулась, плечом повела и закурила. Санина быстро с булочкой управилась и на подругу покосилась:

-- Что-то ты скрываешь.

-- Ничего, -- а улыбка томная, странная. -- В общагу к себе сегодня поеду.

-- Хорошо, -- а как иначе? К чему вообще говорит?

-- Ты Вере передай: наверное, не буду я у вас жить, подумаю еще.

-- Она предлагала?

-- Да. Я не против, "за" даже, но обстоятельства пока не разрешают, потом далеко к вам ехать. Вечером не жди меня.

-- Не собиралась. Спасибо хоть сказала про предложение Веры. А то получается без нас нас женят.

Ира хмыкнула:

-- Обиделась?

-- На что?

-- Так. Не обижайся, свидание у меня сегодня. Может, получится что.

Лена улыбнулась и искренне пожелала:

-- Удачи.

Ира рассмеялась, глаза блестели задором. Видно сильно ей понравился человек свидание назначивший.

-- Спасибо. Удача это хорошо, но мне бы счастья чуток.


Стыдно любопытничать, но Лене страсть интересно было. После смены коря себя, все же не сдержалась - не ушла, а за деревом спряталась недалеко от здания управления. Если Ира одна пройдет - Лена уйдет, а если не одна, то хоть посмотрит, какое оно, счастье подруги.

И увидела минут через тридцать, когда уже замерзать начала - шла Ира с высоким капитаном приятной наружности. Всем хорош, но прищур насмешлив и взгляд свысока от этого казался.

А и какая ей разница? Главное Ире он точно нравится - улыбается та, и он все болтает, болтает, смешит ее.

Лена из "засады" вышла, постояла, с мягкой улыбкой глядя им вслед и, пошла к метро, счастливая в надежде, что хоть у одной ее знакомой личная жизнь налаживается. Может, повезет Ире на этот раз? Должно, заслужила она.


## Глава 59


Закрутилось.

Ира расцвела, вместо формы строгое, но элегантное платье носить стала, улыбаться мягче и женственнее. На дворе ноябрь, а у нее весна, и от этого даже у Лены глаза светились:

-- Когда поженитесь?

Ира сапожком покачала, дым колечком выпустила, жмурясь:

-- Далеко заглядываешь.

Опять затянулась.

-- Как хоть зовут?

-- Саша.

Как-то особенно она это произнесла, с придыханием, томностью вроде бы ей несвойственной. Девушка рассмеялась, передразнив:

-- "Саша".

-- Ты, кстати, тоже найти могла бы.

-- Да ну.

-- Серьезно. Купи платье, сними это тряпье. Давай с другом Александра познакомлю.

-- Что за друг?

-- Пока не знаю, но друзья у него хоть как есть.

Лена улыбнулась:

-- Верю. Привет передавай, если познакомишься.

-- Я серьезно.

-- И я.

-- Познакомиться не хочешь? Семью, ребенка?

-- Есть один.

-- Чужой.

-- Кому как, -- посерьезнела. -- Не до платьев мне, не до свиданий. Туго Домне одной с Сережкой, а Вера как с ума сошла - что ни день, то пьяная. Ругаем, ругаем - толку ноль.

-- Вот так всю жизнь на чужие проблемы потратишь. Много их наши проблемы касались? Нет. Почему мы заботиться должны? Смени одежду, купи помаду, косичку эту заплетать перестань и давай с нами на ноябрьские праздники.

-- Платье покупать не стану, другие траты планирую.

-- Черт с тобой, упрямая, найду тебе платье.

-- И на счет остального потише. Девочки - моя семья, нет у нас как личных проблем так и радостей, все пополам.

-- Не обижайся, я не против них, я против того, чтобы ты в старуху раньше времени себя превращала. Дом, подруги, работа - хорошо, но нужно и личную жизнь устраивать, согласись. При муже и самой легче будет и подругам помощь больше будет.

Об этом Лена как-то не подумала. Признаться, она вообще не думала о знакомствах и свиданиях, как-то не трогало, словно мимо нее эта сторона жизни проходила.

-- Седьмого? -- переспросила.

-- Да, после демонстрации. Договорюсь и позже скажу, куда подходить. Платье у девушек - соседок попрошу. Варя такая же как ты, худенькая. Договорились?

-- Хорошо, -- улыбнулась.

Вечером Лена долго у зеркала в ванной крутилась, волосы распускала, опять в косу заплетала, лицо пристально разглядывала, и не столько не нравилась себе, сколько все больше не нравилась ей затея, на которую согласилась. Радости от чего-то в груди от нее никакой. Слабый интерес и только, а это неправильно, наверное.

-- Ты чего вертишься? -- удивилась Вера, ввалившись в душевую за ведром - полы на ночь глядя мыть решила.

Лена, задумчиво глядя на себя в зеркало, поправила волосы у виска и сказала:

-- Соображаю насколько хочу личной жизни.

-- Ну и? -- подперла бока руками девушка.

-- Не екает, -- констатировала.

-- А ты с мужиком-то была? -- хмыкнула Вера.

Вопрос Лену в тупик поставил. Села у стены, на подругу уставилась, словно ответы у нее узнать хотела.

-- Знаешь, я тут к выводу пришла, что ничего о себе не знаю. Даже эвакуация на Урале - была или нет? Она как строчка в газете - есть, но под ней ничего. А еще взрывы, земля в воздух взлетает и пыль стоит, как туман над озером по утрам. Откуда я могу это знать? А ведь снится. Еще кошмар - деревня горящая, крики и грязный мокрый пол на стыке со стеной, а на ней надпись: "смерть фашистам. Да будут они прокляты за мученья наших детей!" И люди, Вера, странные люди - в форме - солдаты, офицеры, камуфляж или доходяги в полосатой одежде, как привидения. А еще в гражданской одежде, но с винтовками на плече или "шмайсерами" на груди. Все снится и снится. И смерть, постоянно. Трупы, трупы, искореженные взрывами, остановленные пулями, избитые, покалеченные, повешенные. Кошмары изо дня в день. Я спать боюсь, Вера. Я боюсь проснуться и узнать, что это правда.

Вера вздохнула, с сочувствием глядя на подругу. Присела рядом и, обняв девушку начала гладить по голове, успокаивая:

-- Это кошмары и только. Нам всем всякая чертовщина сниться, потому что тяжело. Днем тяжело, ночью тоже. Отвлечься надо, не дома сидеть - на свидания бегать, как должно. А то согнула нас жизнь, вот и гнемся, а надо ее согнуть, поперек пойти, не принимать, как есть. Бороться и в лучшее верить, вопреки всему.

-- Лучшее - что?

-- Для каждого свое.

-- Для тебя?

"Чтобы Устин вернулся, на миг хоть его увидеть и обнять, а там будь что будет".

Вера встала, в ведро воду наливать начала, спиной к Лене повернувшись, чтобы слез навернувшихся она не увидела:

-- А для тебя что?

Санина не думала, само вышло:

-- Чтобы война не начиналась.

Девушка обернулась, внимательно глянув на нее:

-- В сорок первый хочешь?

-- Хочу, чтобы в ночь с сорокового на сорок первый начался сразу сорок шестой.

-- Паршивый год, -- отвернулась. Ведро подхватила. -- Лучше на свидание сходи, чем о несбыточном мечтать, -- посоветовала и, пол мыть двинулась. А Лена горько усмехнулась, самой себе поражаясь и, пошла к Сереже, задачки помогать решать.


Николай домой поздно пришел - последние штрихи по делу Карпова обсуждал.

В квартиру зашел - Дроздов у порога встречает:

-- Привет. От кого на этот раз сбежал?

-- Почему сбежал? Очень даже наоборот. Удивительная, умная женщина. Ирина. Лейтенант запаса.

-- Здорово. Женишься?

-- Это всегда успеется, -- усмехнулся.

Николай разделся, в комнату заглянул - никого:

-- А Валюха где?

-- На свиданье убежала!

-- Так и сказала?

-- Представь. Суп на плите, я разогрел - голодный был.

-- Ладушки. Мне не греть, -- прошел в кухню, поставил чайник подогреваться и суп себе налил в тарелку.

-- Ноябрьские праздники на носу, выходной светит, -- начал Саша издалека.

Николай улыбнулся:

-- Издалека заходишь. А прямо?

-- Ладно, -- хохотнул, руки на столе сложил, на друга посмотрел проникновенно, внушаемо. Санин чуть в лоб ему ложкой за такой взгляд не дал. Ну, клоун!

-- У Иры есть подруга, молодая красивая девушка...

-- Понял, -- кивнул. -- Мимо.

И за суп принялся.

-- Нет, ты дослушай - девушку зовут Лена.

-- Поздравляю, -- жевать хлеб принялся.

-- Если все будет нормально...

-- То вы поженитесь с Ирой, я буду шафером на свадьбе. Не против. Свадьба Белозерцева мне понравилась, хочу повторения.

-- Слушай, Коля, ты молодой мужик, бабу-то надо, в конце концов!

-- Бабу тебе надо, а я женщину хочу. И не какую-нибудь, а...

-- Мертвую, -- кивнул Дрозд и хлеб у друга из-под руки стянул.

-- Не мертвую!

-- Ну, погибшую!

Санин ложку в суп кинул - аппетит пропал начисто. Глянул зло на Сашку, но чай ему и себе налил. То молча хлеб дожевал, опять вещать начал:

-- Собираемся...

-- Не у меня.

-- Точно. В ресторане чин-чином. Я с Ирой, ты...

-- Дома.

-- Буф! -- сдулся Дроздов. -- Нет, в кого ты упертый такой? Что, утянет тебя девочек в ресторан сводить?

-- Нет. Вале об этом скажем? -- улыбнулся хитро.

-- Помирились?

Николай поморщился - пятьдесят на пятьдесят. Натянутые отношения стали - дулась она на него до сих пор, и он не отставал. Зарплату в урезанном варианте отдавал - остальное из вредности на сберкнижку откладывал.

-- Ясно. Тогда сделай шаг навстречу сестре.

-- Сейчас!...

-- Я серьезно. Освободи ей жилплощадь для празднования, а сам с нами в ресторан.

Николай задумался: пожалуй, вариант. Надоела, правда, домашняя конфронтация, завязывать с боями надо.

-- Уговорил, змей - искуситель, -- сдался.

Сашка крякнул от неожиданности и больше тему не поднимал, боясь друга спугнуть.

К ночи Валентина вернулась, услышала, что брата седьмого допоздна не будет и в пылу расцеловала Николая, заодно и Александру поцелуй достался.

-- Ты не замуж ли собралась, маковка? -- заблестели глаза у Санина. Валя повела плечами, загадочно щурясь:

-- Все-может-быть.

-- С женихом хоть познакомь, -- подмигнул. Девушка прыснула от смеха и ушла в свою комнату.

-- Гляди, через год дядей станешь, -- с довольной улыбкой глянул на Колю Саша.

-- Я не против. Семья должна быть большой.


Шестого Ира дала Лене сверток с платьем, сообщила, чтобы приходила к семи, в ресторан "Астория".

-- За столиком нас найдешь.

-- Как? Я никогда не была в ресторане.

-- Это нетрудно - зайдешь. Разденешься, пройдешь в зал, там столики, меня увидишь - подойдешь. Может, я тебя первой увижу - я подойду.

Не понравилось все это Лене, но вроде бы договорились, нужно слово держать.

Но не она его нарушила - обстоятельства.

Утром с Домной и Сергеем на демонстрацию собирались, все Веру добудиться пытались, а та в кои веки заперлась и не открывала. Домна уже злилась, Лена волноваться начала, нехорошо на душе стало. "Не так что-то", -- мысль навязчивая покоя не давала.

Тут звонок и дверь не распахнулась - буквально отлетела к стене. В квартиру вошли трое - лейтенант и двое рядовых. Прошагали по коридору, как по плацу прямо к примерзшим к стене женщинам и прижавшемуся к матери мальчугану.

Лейтенант хмуро оглядел сначала Лену, потом Домну и спросил, как приказал:

-- Назарова Вера Ипатьевна?

-- Нн.. нет.

-- Вы? -- уставился на Лену. Та ворот кофты стянула пальцами на горле от непонятного ощущения беды, ввалившейся с этим лейтенантом в дом:

-- Нет.

-- Где Назарова?

-- Вот, -- показала на дверь в комнату меж собой и Леной.

-- Вера не открывает, -- тихо заметила Санина. -- В чем дело?

Лейтенант кивнул рядовым и те в два плеча выломали дверь. Она легла на пол, оглушая грохотом и треском и, все увидели висящую на крюке для абажура Веру.

Комната сияла чистотой, на девушке было платье, которого Лена никогда не видела, туфельки, и вся она была настолько аккуратная и модная, что Санина никак не могла понять, к чему ей синий галстук, почему висит, покачиваясь, словно вальсирует в воздухе.

И только с истошным криком Домны девушка поняла, что синий галстук - язык повесившейся, а повесилась ее подруга, неугомонная, бедовая оптимистка Вера...

Этого было не понять, ни принять.

Стоял крик до воя, ругань заявившихся взять гражданку Назарову, а Лена брела неизвестно куда и все пыталась дойти до "вчера", когда Вера еще была жива, но уже что-то задумала. И спасти ее, ни на минуту не отпускать, держать, нет, увезти...

И потеряла сознание.


Она пришла в себя уже в темноте. Лежала на диване и смотрела в потолок, а рядом сидела и смотрела в пол Домна, зажавшись в угол, сопел Сергей. И было так тихо, что хотелось закричать во весь голос, так чтобы стекла лопнули, дом рухнул...


Ира все ждала Лену - девятнадцать пятнадцать, а ее нет. Знала бы кто за столом сидит, ее ждет, поспешила бы.

Сам Санин оказался другом Александра Дроздова, да не шапочным знакомым, а давним, старинным верным другом.

-- Что-то запаздывает твоя подруга, -- подмигнул ей Дрозд.

-- Девушкам простительно, -- улыбнулась она. -- Так вы оказывается с начала войны вместе?

-- И "до", -- кивнул.

-- А вы, Ирина, где воевали?

-- Второй Украинский.

-- Румынию брали?

-- Было.

-- Подруга тоже? -- качнулся к ней Саша, зыркнув на Колю: не заскучал бы и не смылся. А то и в тактичность ударится - оставит их вдовеем с Ириной. Нет, он не против. Против того, чтобы Николай так и жил один.

-- Подруга? -- Ира прожевала мясо, что готовили в ресторане отменно, а может, она давно подобного блюда не ведала? И сложила пальцы замком, поставив локти на стол. Уставилась на Санина:

-- С Леной много странностей, вроде бы не воевала, но воевала точно.

-- Это как?

-- Манеры, знаете? Взгляды. Мы чувствуем друг друга, те, кто прошел тот ад, до сих пор в нем. Он так и поглядывает в лицах, взглядах, осанке, походке, суждениях, -- сказала, задумчиво поглядывая поверх головы полковника. -- Странные ощущения - мы давно здесь, давно мир в стране, а мы все равно воюем, мы все равно там, все равно на войне. Она стала нашей сутью. Это страшно.

Николай был полностью с ней согласен. Закурил, поглядывая на женщину с уважением. А она все рассуждала, но говорила, будто с собой, себе:

-- Мы не можем понять тех, кто и дня не провел на фронте, они не могут понять нас. И опять война, только тихая, завуалированная и как ни странно, непонятная, потому что смысл ее, цель - абсурдны. И идет она меж теми, кто буквально два года назад был заодно против врага, а сейчас, словно привыкли к постоянным боям, а за не имением врага, нашли их друг в друге.

-- Тяжело пришлось? -- понял, о чем она Николай - хлебнула, вернувшись с фронта.

Сиротина очнулась, улыбку выдала спокойную, мудрую:

-- Не мне одной. Но Лена действительно, что-то задерживается, -- глянула на часы Саши.

-- С пунктуальностью у твоей подруги плохо, -- согласился мужчина.

Николай вина опять хлебнул, на друга посмотрел:

-- От Васи вчера письмо получил. Уехал он все-таки в Житомир, жену нашел. Живут, -- улыбнулся. -- Голушко теперь завхоз в госпитале, ребенка с женой ждут. Все хорошо, а в письме все равно тоска чувствуется, невысказанность... Тебе привет передавал.

-- Я его адрес так у тебя и не взял, эх! -- поморщился. Остолоп, что сделаешь? Увлекся и, друга поздравить с великим праздником забыл.

-- Он без обид, ты же знаешь. А вы Ира, переписываетесь с однополчанами?

-- С подругой. Она из Ярославля. Два года вместе связистками. Только редко переписываемся. Замуж она вышла год назад. Муж до сих пор не знает, что она на фронте была. Она лейтенант, с осени сорок второго призвана, он сержантом войну закончил, полгода только воевал. Вот так, -- улыбнулась грустно. -- Скажите мне, мужчины, почему вы нас, подруг своих фронтовых, обходите? Чем мы так вам не хороши?

-- Это не к нам, -- с уверенностью заявил Александр, обнял женщину за плечи. -- Мы наоборот, только боевых девушек и уважаем.

Николай поглядел на пару, потом на часы: без пяти восемь вечера. Не пора ли честь знать?

-- Пойду, -- под тарелку деньги положил, так чтобы за всех заплатить хватило.

-- Нет, подожди, может, придет еще!

-- Вы ей очень понравились, -- посмотрела на мужчину Ира, надеясь, что этот аргумент немного задержит его, а Лена не замедлит явиться.

Но Санин только улыбнулся ей:

-- Передавайте привет.

И пошел к выходу.

-- Вот и посидели, -- разочарованно протянул Саша. Покосился на Иру и впервые ничего к ней не почувствовал, даже желания. Грустно вдруг стало до одури - кого он обманывает?

Николай всегда был самым трезвомыслящим в их дуэте, и потому не разменивается, не обманывает себя.

-- Он до сих пор свою жену любит, -- протянул неизвестно зачем. И признался. -- Я тоже.

Ира замерла: посмотрела в спину полковника, потом на капитана и нахмурилась:

-- Пытаешься выбить ее из своего сердца мной?

-- Вы чем-то похожи, -- прищурил глаз на нее.

-- Прошлым, -- бросила и взяла папиросу: приятный вечер, ничего не скажешь. -- Она мертвая, Саша, а вы и я - живые.

Дрозд улыбнулся желчно:

-- Я говорю ему об этом постоянно. И себе. Только вот, толку пока никакого. Может время нужно, а может... -- обнял Иру за плечи. -- Поможешь забыть?

Она прищурилась от дыма на мужчину, лицо жестким стало:

-- Нет.

Саша улыбнулся широко, только пытливый взгляд был холоден до озноба:

-- Почему-то так и думал.

Отбросил салфетку и встал:

-- Пойду, пожалуй, и я. Извини, Ирочка, как-то так вот... печально все получилось.

Женщина глаза закрыла, только, чтобы не видеть, как он уходит, и не знать, что опять остается одна.

Ночью уже не в общагу поехала - к Лене. Разбирала ее злость на нее. Казалось отчего-то, что приди она, все по-другому было бы. Возможно сегодня она была бы с Дроздовым снова, забеременела наконец, а это уже хороший кукан для мужчины. Но даже если нет - у нее был бы ребенок! Она бы была не одна, было бы ради кого жить, терпеть эту доставшую до печенок прозу и нудность повседневности.

Водки по дороге купила, прямо у подъезда половину выпила, горе и ярость глуша. Губы оттерла, в темноту лестничной площадки шагнула. На этаж поднялась и, дверь пнула - она сама открылась. Ира вошла в квартиру и замерла - тихо, как в гробу.

-- Эй? -- позвала тихо. И громче крикнула. -- Вы где все?!

Тихо - ни шороха.

Женщина попятилась. Ей вспомнилось, как они пришли проситься на постой уже ночью вот в такой дом. И никого в нем не было, только слишком уж тихо было. Дверь в одну комнату толкнули - там мертвецы, вторую - мертвые, третью, четвертую - везде мертвые дети, женщины. Как шли фрицы, так расстреливали, методично, каждого кого находили.

И ринулась бегом вниз по лестнице, запинаясь о ступени и собственные ноги. Летела не от тишины в квартире - от памяти, что выдала вдруг такой кульбит.


Николай пришел домой около одиннадцати, специально пешком домой шел, чтобы Валя и ее друзья могли подольше посидеть, не смущаясь его обществом. Однако в квартиру зашел и понял - недолго без него сидели - тихо в доме, убрано, словно вовсе застолья не было.

На кухню заглянул.

Валя спиной к нему стояла, чайник разогревала:

-- Ужинать будешь? -- спросила глухо. Слезы в ее голосе чувствовались и, Санин развернул девушку к себе - так и есть - глаза слез полны.

-- Что-то случилось?

Валя прижалась к нему и прошептала:

-- Я очень сильно люблю тебя.

Мужчина улыбнулся, ласково погладил ее по голове:

-- И я люблю тебя, заяц.

-- Значит мир?

-- Мы не воевали.

-- Но я была неправа.

-- Я тоже. Сорвался на тебя, как на подчиненную, -- признался. -- И все-таки, Валюша, что случилось? Плохо посидели с друзьями?

Девушка вздохнула, отдвинулась от него и за стол села, пальцем по столешнице водить начала, брови хмуря:

-- Мы не собирались. Я с Ринатом этот вечер хотела провести.

-- Не удалось? -- насторожился: что за Ренат? Он тоже хорош, брат называется - ударился в воспитание сестры, а главное чуть не просмотрел.

-- Удалось, -- улыбнулась грустно, глянула на него. -- Не думай плохого, Коля, не было ничего.

-- Ну и... ваше дело, -- а мысленно дух перевел. -- Поссорились? -- разлил чай ей и себе в кружку.

-- Нет, мы расстались, -- улыбнулась еще шире и печальнее. Николай не знал, что сказать. Успокоитель, как и советчик в подобных вопросах, из него тот еще был. Здесь бы кстати Дроздов оказался, но он был своими личными делами занят.

-- Утрясется, -- выдал лояльное.

-- Нет, -- отрезала. -- Не нужна я ему - ты ему нужен.

Николай чуть чаем не подавился:

-- Не понял?

-- Видишь ли... Мы с ним познакомились, когда ты на свадьбу ездил, и он сразу начал интересоваться с кем живу, как.

"Может бандит?" -- насторожился мужчина.

-- Он сержант запаса, на заводе у нас работает. Раньше близко не подходил. А тут крутиться начал. Он в соседнем цехе, я его и не видела до того, -- трудно ей разговор давался, а в себе держать сил не было. -- В общем, живет он в общежитии: ни угла, ни перспектив.

-- Ясно, -- дальше можно было не озвучивать. Все просто: молодая, глупая, но с квартирой да еще брат полковник. Выгодная невеста.

-- Я специально его к нам пригласила. Посмотреть. Не верила. Подозревала, а не верила.

"И видно не любила".

-- Он сразу бродить по квартире стал, как по магазину, прицениваясь. Потом опять о тебе разговор завел: богато живете, может брат и меня куда пристроит. Своим человеком буду... Выгнала.

Николай накрыл своей ладонью ее руку и сжал, успокаивая:

-- Валюша, ты сделала правильно. Не сделала бы сама, сделал бы я. Потому что хочу, чтобы тебя любили, а не положение, возможности. Есть такие люди, ничего не попишешь, но людьми их трудно назвать - приспособленцы. Ничего, Валюша, боль пойдет и встретится тебе еще человек, полюбите друг друга, поженитесь, детей народите. А я вам помогать буду, племянников нянчить.

Девушка улыбнулась и прижалась щекой к его руке:

-- Ты, правда, так думаешь?

-- Правда. Ты у меня красивая, хозяйственная, умная, сама по себе сокровище.

-- А Лена твоя?

"Зачем она это?" -- как холодной водой окатила. Убрал руку, повернулся боком к сестре. Папиросу достал, закурил, руки на коленях сложив. Перед собой уставился:

-- Она моя и этим все сказано, -- ответил глухо, через длинную паузу. -- Придет время, встретишь и ты своего. Может, не сразу поймешь, как я, а может, умнее окажешься. Только все остальное неважно будет: и какой, и кто. И мир через него видеть будешь, его глазами. И ничего не надо будет - только бы жил, только бы был.


## Глава 60


Что-то потерялось со смертью Веры, ушло из квартиры безвозвратно.

Лену настолько потрясла смерть подруги, что она даже разговаривать не могла, и мир воспринимала вывернуто. Ира пыталась хоть слово из нее вытянуть, но девушка молча отдала ей платье и больше не подходила, а словно и избегала. Впрочем, всех. Держалась особняком. В столовую не ходила. Работа, дом, работа.

Лена с Сергеем вечером, Домна утром - так и жили каждая в своем мирке, а посредник - мальчик.

Только к Новому году немного оклемались. Лена на те деньги, что на подарок Вере откладывала, купила замок на входную дверь, Домне туалетное мыло и помаду, Сергею солдатиков и рубашку. Порадовалась радости подруги и ее сына в Новый год.

Сережа попрыгал и спать ушел, обнимая подарки, а Лена с Домной еще посидели, только скорбно как-то было, тяжело настолько, что и говорить не хотелось.

Ласкина с бутылкой водки чокнулась и тост произнести хотела, чтоб как-то атмосферу разрядить, но на полуслове запнулась и выпила, не пытаясь продолжить. Огурцом соленым закусила и тогда только сказала:

-- Жуткий год. Чтоб не было таких больше, -- помолчала и на Лену посмотрела. -- Ты веришь, что новый год лучше будет?

-- Верю, -- ответила та твердо, но сама не верила - сил не было даже на это. В конец вымоталась.

-- Глазищи от тебя одни торчат, -- бросила Домна и всхлипнула, рот рукой зажала головой закачав. -- Ты -то меня хоть не бросай. Не уходи! Ты да Сережка, вся семья!

Девушка обняла расплакавшуюся подругу, а слов утешения не нашла - комок в горле стоял. Раз солгала - второй уже не могла. Нельзя у человека надежду отбирать, но и зазря дарить не стоит, это как голодного куском хлеба из папье-маше поманить.

Чувствовала Лена - сдает, думать боялась - сколько протянет. На одном держалась - нужна она Домне и Сергею. И тянулась, как могла. Январь тяжкий промелькнул, как во сне, февраль опять неприятностями накрыл - мальчик сильно простыл, заболел. Витамины нужны были, лекарства и питание хорошее. Женщины себе во всем отказали - молоко ему покупали, мед Лена достала, Домна деревенского масла. Отпаивали ребенка, извелись за него.

А в начале марта вторая беда - половину зарплаты Лена успела Домне отдать, чтобы та с работы зашла карточки отоварила, пацана откормила. Вторую половину себе оставила. Зная бережливость Ласкиной, сама хотела на рынок зайти, побаловать хоть пряниками да мандаринами мальчика. Десять мандарин купила и, нет зарплаты - вытащили.

Край - поняла.

Пятое марта, а она без денег - не протянуть ей месяц. Занять можно, но кто даст? Среди своих - у Ивановой да Спиваковой? У тех водились деньги, да они с Леной не водились - "замухрыжка припадочная" прозвали. У них ей и снега зимой не выпросить. У остальных - тоже положение, что у нее и Домны - куда взаймы давать? У Иры? От силы десять рублей даст, больше и не сможет. Да и беременна она, одной ребенка растить готовится. Самой деньги нужны - за двоих теперь питаться надо.

Все к празднику готовились - международный женский день.

Ира у окна стояла, курила, с презрением в сторону галдящих сменщиц поглядывая.

Лена в углу сидела, кипяток пила и с печалью смотрела, как девушки крутятся у зеркала, прически поправляют, губы помадой ярче делают. Не завидно было - тоскливо. Она словно в вакууме была, в клетке, а там, за ней жизнь, как раз и шла, бурлила Лену не задевая. Ощущение возникало, что спит она, только когда же заснула? И не двадцать один ей - сто один. И нет завтра - есть только сегодня, сейчас.

В раздевалку тот капитан, что с Ирой по осени встречался, вошел, обнял сходу девушек, что у зеркала крутились:

-- Ай, красавицы! Кого ж замуж из вас взять?! -- закружил их и словно споткнулся - на Лену уставился. Той не по себе от его взгляда стало, в кружку уткнулась.

Дрозд думал - с ума сошел. Не понял в первый момент ничего - оглушило, кого там - убило! Стоял и смотрел на девушку в углу за столиком и готов был пагоны съесть - Лена это!

По коже мурашки побежали, шагнул к ней в прострации, навис:

-- Ленка?

Девушка глянула и опять в кружку уткнулась.

Дроздов потерялся, осел на табурет напротив Саниной, чудом не мимо.

-- Ты?...

Да что она в кружке увидела?!

Откинул не глядя - зазвенела по полу, приводя всех в замешательство. Лена во все глаза на капитана уставилась: в уме он? А его колотит. Смотрит на Лену во все глаза, лицо перекошенное, взгляд как салют - весь букет чувств и эмоций.

-- Ты... Ты! Ты? Мать твою!! ...

-- Перестаньте ругаться, -- вздрогнула. Сашка дар речи потерял, сам потерялся. Смотрел на нее и все хоть одну дельную, здравую мысль поймать хотел. А нет их - маты в десять верст, негодование, счастье, ненависть и радость.

-- Живая... -- выдохнул и застонал голову ладонями накрыв. Минута, опять на Лену смотрит. -- Как же тебя назвать, Пчела?! Ты... кто после этого?!! С совестью, как у тебя?! Ты...ты что, совсем?!! Я же как дурак! Как договорились на ВДНХ! Одна суббота, другая! А ее нет! Потом Колька! "Погибла"! Я... у меня ж душа от этого сгорела!!... Ну, ладно я, ладно! А он причем?! Его - как? Нет, я не понял, какого хрена, Лена?!! У тебя языка нет?! Писать разучилась?! Адреса забыла?! Ты могла хоть слово, хоть строчку!!... Ты знаешь, каково ему?! А мне?! Ты вообще, что натворила?!!

Он кричал не замечая, руками размахивал, кривился без ума от вида живой Лены.

Та слово вставить и не пыталась - видела - помешался.

Зато Ира внимательно слушала, белея на глазах. Сложила разом все и застыла. Девушки же, перепуганные неожиданными метаморфозами капитана, как пули из "Вальтера", выскочили из раздевалки.

-- Как тебя назвать, а? -- чуть притих Сашка - больно до безумия было, доходило постепенно и тем усиливало состояние жуткого аффекта. Его кривило и косило, он все пытал взглядом девушку и в толк взять не мог - как могло случиться, что она живая, но Николай уверен - погибла?! Как она могла не проявиться, из уважения элементарного к боевым друзьям о себе знать не дать?!

-- Бросила, да? -- прошептал, цепенея от догадки. -- Не нужен Колька стал? Другого нашла. Ясно, приспособилась. Мало ли что было? Подумаешь?...И я не нужен? Вычеркнула - горите. А мы ведь друзья... Или и в этом ошибся? Все, что было - вычеркнула? И нормально? Не жмет, не давит?!... Как тебя назвать-то после этого, Лен? Кто бы мне сказал, что ты можешь такое выкинуть - я б убил его!... Ну, что ты молчишь, а?! -- и вскочил. -- А пойдем к нему! Нет, пойдем, пойдем!!

Лена в сторону от сумасшедшего, а он выпускать ее не хотел - не мог просто упустить. Схватил за руки и по лицу получил. Отпрянул, головой мотнул, зло на нее поглядывая:

-- Страшно в глаза ему посмотреть? А за мертвую себя выдавать не страшно было?! Нервы все вымотать - не страшно?! Всяких сук видел, но ты всех переплюнула, Санина!! -- и рванул ее с табурета, зажал, буквально скрутив, потащил из раздевалки без всяких метаний и сомнений, Ира только по стене в сторону успела отодвинуться.

-- Отпустите меня сейчас же! -- рвалась Лена.

Но Сашка как клещами ее зажал, тащил по коридору, сотрудников шокируя и, скалился от раздирающих его чувств, шипел как рассерженный уж:

-- Стыдно, да? Стыдно?! Хорошо, значит не все потерянно! На кого променяла-то? Почему кинула? Помнить не хочешь? Твое дело. Но совесть иметь надо! Ты ж как заноза в сердце влезла! Всю жизнь перековеркала, и в сторону?! Погибла я, да?! Ох, ты и ... убить тебя мало!

Втолкнул ее в приемную и мимо опешившей Лидии Ивановны протащил. Упиралась Лена ногами и руками, да куда там - силен ненормальный - не вырваться.

Дроздов спиной дверь в кабинет Санина толкнул и почти кинул Лену внутрь, дверь захлопнул и встал к ней спиной: попытайся, пташка, выпорхни!

Николай у окна стоял, чай пил.

Грохот и крик услышал, насторожился, а тут Сашка в кабинет влетел и девушку как последнюю преступницу втолкнул так, что та пробежалась пару шагов. И затормозила полковника увидев, отпрянула к стене и замерла, со страхом то на Николая, то на Сашу поглядывая.

У Санина стакан из рук выпал, а у Дроздова слова кончились, эмоциональный выплеск дурнотой наградил. Рванул ворот кителя и ощерился. Повернул ключ в замке, прошел к окну мимо друга. Окно рванул на себя и папиросу прикурить попытался - не получилось - руки ходуном ходили.

А Коля не видел ничего, не слышал - на Лену смотрел, и голова кругом шла, дыхание перехватило и ком в горле встал. Кровь в висках пульсировала, а тело не слушалось, онемело, потерялось, как он сам.

Лена смотрела в помертвевшее лицо Санина, в его глаза, что глядели на нее, как, наверное, смотрят фанатики на явление чуда Господня, и понимала, что попала, что будет сейчас еще что-то хуже, чем этот сумасшедший капитан устроил, а сил у нее пережить это не хватит - не выдержит. Все знают, насколько Санин крут и резок, а ей неприятности не нужны, ей их выше головы хватает. Да и за что?!

Хоть реви - не понимала.

Сашка подкурил, наконец, затянулся нервно и сморщился - до того его крутило, что лицо судорогой шло, душу выворачивало.

Лена руку выставила, видя как Санин к ней качнулся. Последние силы собрала, зашептала умоляюще:

-- Я ничего не сделала, я понятия не имею, что происходит. Пожалуйста, отпустите меня. Мне на рабочее место надо, мне смену сдавать. Я просто пила чай...

-- Кипяток!! -- рявкнул Сашка. -- Обычный кипяток!!

И смолк, одумавшись - какое это имеет значение?

Николай никак в себя прийти не мог, лишь одно понимал - жива! Леночка жива!! Но как потянулся к ней и она руку вставила - как оглушило - и другое понял - не нужен.

Пригвоздило его к месту: не может быть, нет!

А в голове как пульс бьется: сорок седьмой год, идиот! Четыре года ты считал ее погибшей, а она жива. И словом о себе не обмолвилась!

-- Леночка, родная, -- навернулись слезы. Шагнул к ней тяжело, словно забыл, как ходить. -- Почему же так-то?... Может, я обидел тебя?.. Леночка? Ты хоть бы знать о себе дала. Я бы слова тебе не сказал - как решила, так и быть, но зачем же молча?... Нет, я не виню, но...Но согласись, это все... странно.

Что он говорит? А тон? Губы белые, в нитку, и шепчут, словно болит у него что.

У Лены сил не было это выносить. Санин привлекал ее как мед пчелу и издалека, а здесь, так близко, когда настолько мягок и нежен, словно и не про него слухи ходят, что грубиян, вовсе тяжело ей с собой справиться стало. Она уши зажала и закричала:

-- Оставьте меня в покое!! Николай Иванович, я ничего не сделала! Я пила чай, это что, преступление?! Смена-то закончилась!

"Николай Иванович" - четко отделила, и смотрит, как на чужого, как чужая. Это было странно, это было больно. Леночка действительно отказалась от него?

-- Давайте успокоимся, -- предложил, стул отодвинул. -- Леночка, сядь и мы просто поговорим. Пожалуйста. Саша, попроси у Лидии Степановны чай и...перекусить что-нибудь. И скажи, чтобы ко мне никого не пускала. Занят.

Дрозд удивленно глянул на него, но промолчал, сделал, как просил.

Лена лучше бы ушла. От устроенной сцены чувствовала она себя отвратительно, что физически, что морально - в обморок только не хватало упасть. Но с полковником не поспоришь, пришлось сесть. А он рядом, руку протяни, и взгляд такой, что у девушки сердце не на месте от волнения.

-- Николай Иванович, простите, но я действительно не понимаю ни суть претензии, ни происходящего. Я вообще, первый раз вижу капитана и не знаю не фамилии его, ни имени.

Вернувшийся Александр возмущенно на друга уставился: слышал?!

Николай затылок огладил, еле сдерживаясь, чтобы окончательно в эмоции не сползти. Сумбур в голове.

Как бы в руки-то себя взять, сообразить хоть что-то?

-- Леночка, ты хочешь сказать, что не знаешь Сашу?

-- Какого Сашу?

-- Меня! -- бухнулся за стол напротив Дроздов, уставился на девушку, словно решил тавро на ее лице взглядом выжечь.

-- Теперь знаю. Не скажу, что приятно познакомиться. Вы Саша, я - Лена, дальше что, товарищ капитан?

-- Ничего?! -- взвело Дрозда.

-- Тихо! -- выставил другу ладонь Санин, к Лене качнулся с трудом сдерживаясь, чтобы не обнять ее, не стиснуть в объятьях, уверяясь - она! Жива! -- Леночка, а меня ты знаешь?

Ему тяжело было говорить - горло перехватывало, ком в горле стоял и стоял.

Оглушила его встреча, раздавило, что Лена знать их не хочет. Не мог ее осуждать, но и спокойно принять не мог.

-- Конечно, какой сотрудник не знает свое начальство?

Николай невольно кулак сжал - "начальство". Выходит, Лена работает под его началом, и, наверное, не только сегодня, и видела его, и знает, но все равно никак не проявилась. Скрывалась? Специально? Зачем?! Почему?! Что же он сделал такого, чтобы подобное пренебрежение заслужить? Не нужен, как мужчина? Как муж? Хорошо, но зачем сразу вычеркивать? За что?

Но голос ничем чувств не выдал - ровный был, мягкий:

-- Давно у нас работаешь?

-- Кажется, с осени.

-- Кажется?

-- Я точно не помню.

Николай во все глаза смотрел на нее и понимал, что что-то ускользает от него, чего -то он не улавливает. Ладонью руку ее накрыл, пытаясь слова подобрать, но девушка тут же руки вовсе со стола убрала. Николай и забыл, что сказать хотел, пальцы в кулак сжались.

"Даже так? Даже прикасаться не смей?"

Что же происходит?!

Лидия Степановна поднос принесла: чай в граненых стаканах и подстаканниках, сахар, вазочка с галетами. Молча, настороженно поглядывая на мужчин и девушку, на стол поставила. Ей очень хотелось понять, что же случилось? Предположения были, но выходило нечто абсурдное. Она решила проверить:

-- Елена Владимировна, я сообщила Тамаре Ивановне, что вы у Николая Ивановича, -- сообщила растерявшейся от ее уважительного и слишком милого тона Лене.

Николая догадка пронзила - уставился на секретаршу с подозрением:

-- Вы знаете Лену?

-- Эээ, конечно, -- кивнула немного сумятясь. -- Помните, осенью, перед вашим отъездом, я смела быть бестактной и спросила о вашей жене?

Дрозд сообразил, выругался в полголоса и пошел к окну покурить. А хотелось напиться - банально и капитально.

Николай смог взглядом секретарше высказать все, что думает о ней и что хочет. "Уйди, пока не убил!"

Ковальчук скрылась, старательно прикрыв за собой дверь, а Санин зубами скрипнул: с осени! С сентября! Лена работает в управлении! А он ни сном, ни духом! Полгода!

Николай подвинул девушке вазу и стакан:

-- Пей, -- глянул и папиросы достал. -- Покурю?

-- Пожалуйста, -- протянула удивленно.

Николай кивнул, пепельницу подвинул. Зажигалкой щелкнул, затянулся нервно табачным дымом:

-- Значит, с осени... -- уставился на Лену. Слов не хватало, воздуха.

С осени вместе работают! И не хотела подойти? Пошло сказать "здравствуй"?

Что ж так-то?

Девушка взгляд его заметила, чуть галетой не подавилась. Пожалела даже, что взяла, но есть-то хочется, а тут угощают, чего отказываться?

-- Леночка?... А за что? -- прошептал решительно ничего не понимая.

-- Удобен был! А потом вон пошел! -- рыкнул Дроздов.

-- Это спорно, -- склонил голову Коля, чувствуя, что такими темпами, немного и он сам взорвется. -- И не кричи!

Сашка сник - сообразил, что сказал и сам на себя выругался. Не могла та Лена, которую он и Колька знали, так паршиво поступить!

Но поступила...

-- Несвязуха, какая-то!

С этим Николай был согласен.

Лена отодвинула стакан и заставила себя ответить взглядом на взгляд полковника - сильно он ее третировал. Виноватой неизвестно в чем себя чувствовала:

-- У меня ощущение, что у вас есть претензии к похожей на меня женщине. Простите, но причем тут я?

Коля затылок огладил, глаз с девушки не сводя: не то что-то было:

-- Леночка, ты воевала...

-- Нет.

Резко, категорично бросила. Николай замер, нахмурился, пытая ее взглядом: как такое может быть?

Дрозд забыл, что курил - развернуло его от окна к Саниной:

-- И не партизанила?

-- Нет!

-- Подожди, а где была во время войны? -- шагнул к ней.

-- В эвакуации на Урале!

-- На каком Урале, к черту?! -- возмутился Сашка, нависнув над девушкой и, та чуть отодвинулась, напряглась, ожидая от ненормального всего, что угодно.

-- Тихо! -- оттолкнул от нее друга Николай. -- Сядь!

Сашка скривился от злости, но сел, смолк, а Коля ближе к девушке подвинулся, разглядывая во все глаза. Он заподозрил неладное, а теперь уверялся в своем подозрении, и сердце тревожно билось в груди:

-- Леночка, а где именно ты была в эвакуации?

-- На Урале.

-- А город?

-- В Свердловске.

-- Как сам город?

Лена нахмурилась, вспоминая, но выходило, что вспоминать нечего:

-- Я его почти не помню... Солдат воду в котелок наливал. Лицо бронзовое, морщинами изрезанное... И рельсы, составы вокруг.

Дроздов сник, загрузился. Со скрипом что-то начало складываться, но выходило, что не Лена - он сволочь.

Николай же ворот кителя расстегнул, белея от догадки, что Лена больна, что она просто ничего не помнит, и не скрывалась ни от кого. И как же она жила? Что с ней было?

Но причем тут Урал? В госпиталь туда отправили?

Сердце сжало - когда? Может тогда, в сорок третьем? Получается, что она все это время в госпитале была? Под каким именем? Ведь документы из лоскута гимнастерки - факт. Как они попали в тот карман? Кого разорвало?

-- Леночка, сколько ты на Урале была?

-- С сорок первого. Эвакуировали из Москвы.

Что за версия? Откуда она взялась? -- смотрел на девушку мужчина и все силился понять, а оно не понималось, не принималось и не складывалось.

-- Чем же ты там занималась?

-- Работала воспитателем в детдоме.

-- Да? А это откуда? -- кивнул на знакомые до боли пятна шрамов на руках.

-- На гвозди упала.

"Что ты городишь? Я сам тебя снимал тогда! Не ты упала - тебя прибили!!" -- чуть не закричал Сашка, но что-то остановило, даже подозрение закралось - может, обознался?

Сел напротив, пристально оглядел и волосами тряхнул: бред! Если он не Иван Грозный, перед ним Пчела. Он о каждом шраме на ее руках и лице рассказать может, как и о тех, что на теле.

И высказался бы, но предостерегающий взгляд Николая встретил и промолчал.

-- У тебя нет военного билета? -- спросил девушку Санин.

-- Нет.

-- Ни званий, ни наград?

-- Нет.

Мужчины переглянулись - странно, слабо сказано. Но это Николай разузнает по-тихому, а вот остальное?

-- Что ты помнишь, Леночка?

-- Что вас интересует?

Все! Все четыре года, что они провели врозь! По минутам, часам, дням!...

Но сказал другое:

-- Сорок первый год помнишь?

Лена подумала и головой качнула: нет.

Ситуация превращалась в какой-то театр абсурда и серьезно ее волновала своей бессмысленностью. А между тем, Домна наверняка уже на смену пришла, значит, Сережа один дома, нужно теперь ей бежать домой. За ребенком проследить нужно, чтобы с друзьями гулять не убежал, в снегу не извозился, а то станется и опять заболеет.

-- Николай Иванович, я писала свою биографию, когда устраивалась на работу. Вы можете с ней ознакомиться. Ничего больше я добавить не могу. Можно я пойду?

-- Спешишь?

-- Да. Меня Сережа ждет.

Сашка желчно скривился - Сережа!

Николай голову опустил, словно придавили его. Помолчал, с собой справляясь и, сказал глухо:

-- Хорошо. Я отвезу тебя домой. Саша, вещи Ленины принеси, -- поднялся, до стола своего дошел, трубку поднял:

-- Машину. Да.

-- Я сама, -- испугалась девушка. Зачем ее сопровождать? Что от нее хотят?

-- Нет, Леночка, -- сказал Николай тихо. Стоял, руки в брюки сунув и смотрел на нее: не могу я тебя отпустить. Сережа? Пусть. Хоть Вася, хоть Петя, но я должен знать, что это за мужчина...Я должен знать, что у тебя все хорошо.

Ему было больно, но он готов был смириться с этой болью. Леночка - жива, остальное - решаемо. Он познакомится с этим Сережей, надо будет, станет другом семьи, будет помогать. Если этот мужчина недостоин Лены, он заберет ее от него, найдет способы, возможности. Не помнит она его? Значит, начнут сначала.

Все это ерунда, главное, она жива, главное они нашлись. И он не выпустит ее из поля зрения, чтобы не потерялась вновь.

-- Николай Иванович, это незачем...

-- Вы кушайте печенье, Леночка, -- улыбнулся ей ласково. Специально, чтобы немного успокоить, перешел на "вы". -- Чай совсем остыл у вас.

Девушка растерялась: его голос, глаза, в которых можно утонуть, захлебнуться нежностью - что с ним?

А с ней? Почему она так остро реагирует?

Приятный мужчина, но не ее, ясно же. Куда ей с Ивановой или той же Спиваковой конкурировать?

Николай документы со стола убрал в сейф, спокойно фуражку надел, шинель.

Лена украдкой смотрела на него, впитывая каждый жест и признаваясь себе - нравится он ей, все в нем нравится, притягивает, как магнитом: от взмаха ресниц до профиля и шрам на щеке, и широкие плечи, и эта манера морщить лоб, поглядывая на собеседника чуть исподлобья, и "улыбаться" глазами, светлеющими в миг.

Именно так он и посмотрел на нее, обнаружив ее пристальный, следящий взгляд. Девушка тут же отвернулась, а мужчина еле заметно улыбнулся, понимая, что так жадно женщина смотрит неспроста. Значит, есть еще что-то, тлеет под коркой забытья, будит прошлое. Не совсем он, значит, не нужен ей. "Помнит сердце, помнит" -- забилось в висках

У него даже глаза посветлели от этой мысли. Сел рядом, руку ее взял, с улыбкой в глаза заглядывая. "Пусть миг, но посмотри еще раз так, словно помнишь, словно важен я тебе". И тепло в груди стало, радостно - не отдернула руку.

А она и не могла, мысли даже не возникло - он так смотрел, так улыбался, что она потерялась.

Николай насмотреться на нее не мог и счастлив был что видит, что рука ее в его ладонях, теплая, маленькая, нежная ладошка самой желанной для него женщины. Живой!... Провалиться бы всем, кто столько лет у них отнял, за мертвую ее выдав.

-- Ты совсем меня не помнишь, Леночка? -- прошептал, губами осторожно к ладони припал, целовал как тогда, тем летом сорок третьего, упиваясь нежностью и запахом ее кожи и, все смотрел на девушку, волнуясь, как мальчишка.

Она как во сне была. Смотрела, чувствуя жар от его губ, что токами по коже, непонятной, но приятной волной по телу, и все сердце унять пыталась, взгляд отвести и не могла - хотелось смотреть и смотреть вопреки рассудку, доводам приличия. И казалось, видела уже это, чувствовала.

Ненормальный он, и она ненормальная, но почему же так хорошо и спокойно?

-- Вот! -- выставил пальто и платок, влетевший Сашка. Лена тут же руку отдернула и отвернулась, Николай зубами скрипнул и тяжело на друга уставился: чего спешил-то? Часа на два задержаться не мог?!

Помог Лене одеться, отметив про себя, что нужно ей теплое пальто купить, новое.

Вышли все вместе. Девушка себя то ли под арестом, то ли под сопровождением чувствовала.

Поглядывали на троицу с любопытством. Слышали уже о непонятном инцеденте. Иванова стояла на крыльце. Увидела, как полковник Санину будто королеву в машину посадил - дар речи потеряла.

Ира вышла, варежки натянула на руки, взглядом отъезжающую машину провожая и, на Зою глянула:

-- Рот закрой, прынцесса, -- бросила и пошла вниз по ступеням.

Ей было чего-то жаль, но в общем уже все поняла и чувствовала нечто сродное тому, что ощущала, когда разгромили фашистов под Сталинградом. Шла домой и невольно улыбалась.

Ира была уверена, Санин теперь не отпустит жену, кончились Ленины горести, как и его. А та для себя жить не умеет, как сможет Домне и ее сыну поможет. И отпустит война еще четверых, отдаст миру. Да нет, пятерых, -- по животу варежкой провела - ее еще. Теперь и она не фронтовик, не боец, а будущая мать.

Это звание ей больше нравилось.

А отец? Дай Бог, тоже с войны вернется вслед за остальными.


## Глава 61


-- Ты здесь живешь? -- спросил Николай, оглядывая довольно неприятное, запущенное здание, дворик с пьяницей на лавке, горланившим "Синенький, скромный платочек".

-- Да. Спасибо что подвезли, -- руку несмело протянула, чтобы попрощаться. Николай сжал легонько и не отпускает, смотрит чуть исподлобья, еле заметно улыбается, а глаза, будто туманом укутывают, пушистым и теплым.

Лена руку потянула - он не отпускает, а вырывать неудобно.

Саша хмыкнул: наивная. Думает все? Разбежались? Неет, "стрекоза" - теперь не упорхнешь. И на крышу машины руки сложил, подбородком в кулак уперся, разглядывая Лену: вроде изменилась, а вроде нет - девчонка -пигалица. Посмотришь и не подумаешь, что за спиной у нее четыре года ада. Что была она отважной связной, что в бой с партизанами ходила, поезда под откос пускала, деревню спасла от зверства фашистов.

И не по себе немного было: чего он на нее, как трактор наехал? Мозги-то, где были, совесть? Ясно же, что Лена не могла поступить, как он подумал, ясно, что не помнит ни черта - контузило наглухо. И может хорошо? Он бы тоже часть забыл, но он мужчина, переживет боль памяти, а девушке, зачем то же гестапо помнить?

-- Товарищ полковник, мне идти надо, -- потянула опять руку.

-- Сережа ждет? -- натянул улыбку, а по сердцу как по стеклу наждаком провели.

-- Да, ждет.

-- Хорошо, провожу.

-- Мы, -- влез Саша.

-- Я сама...

-- Говорить не о чем. Подъезд темный, мало ли кто скрывается в темноте? -- пошел Николай вперед и, Лене ничего не осталось, как за ним пойти, теряясь в догадках, что вообще происходит.

-- Да. Может бабайка под лестницей сидит, напугает девушку, а нам отвечай потом, -- бросил в спину Лене Саша. Та через плечо глянула на него недоуменно и встретила широкую, специально для нее изображенную улыбку.

Точно ненормальный, -- решила, и ясно стало, отчего они с Ириной встречаться не стали.

-- Не зря вы с Ириной расстались, -- буркнула из вредности и к своей двери прошла, а Николай, пролетев лишний пролет, тут же вернулся, встал у двери, пытливо на Лену поглядывая:

-- Какая Ира?

Дрозд нахмурился:

-- Сиротина?

-- А у вас много Ир было? -- глянула на него неприязненно и мужчины дружно отодвинулись, переглянулись, сообразив, что каким -то роковым стечением обстоятельств все время рядом все трое были, но мимо каждый раз проходили.

Лена дверь открыла и кивнула им:

-- Спасибо, что подвезли. А за то, что нервы попортили - не обижаюсь, но повторений не хочу. До свидания, -- нырнула в квартиру и дверь закрыла.

У Саши лицо вытянулось, брови к челке ушли.

Николай удивления не выказал, только взгляд жестким стал. Мужчина толкнул плечом препятствие, пока девушка на замок закрыть дверь не успела, и вошел в квартиру, как ни в чем не бывало.

Лена нехорошо посмотрела на него:

-- Знаете!...

-- Знаю, -- кивнул, обезоруживая. Фуражку снял, шинель расстегнул. -- Леночка, привыкай к моему обществу. Ты теперь не одна.

Странное заявление. Как его расценивать? -- насторожилась:

-- Я и так не одна.

-- Да, Сережа, -- скривил рожицу Дроздов, скидывая шинель. -- Но чаем, надеюсь, нас напоят?

Лена растерялась от бесцеремонности офицеров, и рукой мысленно махнула - чая не жалко, а люди приличные, что зря их обижать? Сережке, опять же, интересно с ними, наверное, пообщаться будет.

-- Проходите, -- бросила и по коридору прошла, свет в кухне включила. -- Сережа? Ты ужинал?

Николай замер вглядываясь с ряды дверей, уверенный, что из одной из них сейчас выйдет мужчина и... как он переживет его общество, был вопрос. Саша плечо другу сжал: в руках себя держи. Мужчина дернулся: естественно, но все от "Сережи" зависит.

-- Сережа?! -- девушка суп на конфорку поставила и чайник, в коридор выглянула. Мужчин оглядела, не понимая, что они застыли. -- На кухню проходите, сейчас чай будет готов. Сережа?! -- в дверь возле Николая стукнула.

Из нее вышел взъерошенный мальчик, мужчинам по пояс ростом. Оба сверху вниз на него уставились, чувствуя себя полными идиотами.

-- Чего, теть Лен? -- носом шмыгнул тот самый соперник, с которым Николай бой готов был принять.

Санин затылок огладил и на Дрозда покосился - тот рожицу скорчил и плечами пожал: а чего? Я ничего. Сам в ауте.

-- Ты заснул, что ли? -- пригладила ему вихры Лена.

-- Ну.

-- А уроки?

-- Да сделал, -- пробурчал и на мужчин уставился - заметил, наконец, двух истуканов.

-- Здрассте, -- протянул оторопело.

-- Добрый вечер, солдат, -- подал ему руку полковник. Мальчик плечи как мог расправил и, с благоговением руку пожал.

-- Агаа...

-- Капитан Дроздов? -- Николай через плечо на Александра глянул. -- Сообразите к столу подрастающему поколению для ума и души. Машина у подъезда.

-- Понял, -- сунул тот руки в брюки и на выход попер.

-- Ох, и разгильдяй, -- брякнула Лена, в след ему глядя, а что вслух сказала, только после сообразила.

-- А ты Пчела. Все б жужжать и жужжать! -- парировал мужчина, не оглянувшись и, рассмеялся - ну, просто лето сорок первого! То один нотации читает, то другая нудит!

И хорошо стало, так легко, словно действительно не было того промежутка в почти шесть лет, что разделили день вчерашний и сегодняшний.

Не сошел с лестницы - слетел капитан.

-- Приглашай товарища полковника к столу, -- посоветовала мальчику девушка. А сама в свою комнату пошла.

Сережа Николая в кухню потянул, но Леночка скрылась в полумраке коридора и наградила мужчину тревогой.

-- Разливай чай пока, -- подмигнул мальчику и за девушкой двинулся.

Лена только успела свет включить и пальто скинуть, как Николай на пороге оказался, двери прикрыл и прислонился к ним спиной. Стоял и смотрел на девушку, а та на него. Кинуться к ней ему хотелось, обнять крепко, зацеловать, но подошел медленно, встал близко, руки в карманы убрал, чтобы не схватить Лену как Стенька Разин княжну, не напугать и не оттолкнуть. Понял, что с нуля начинают, и принял безоговорочно. Не имело это значение.

-- Чей это сын?

-- Моей подруги.

-- Втроем живете?

-- Да. Иногда правда еще один жилец наведывается.

-- Что за жилец?

-- Гришка. Сволочь.

-- Что так? -- смотрел на нее во все глаза и волновал, того не ведая - ведь и сам волновался.

-- Потому что в грудь себя бьет, что фронтовик, а ведет как фриц.

Николай помолчал, оглядывая прядки ее волос, шрамы у виска и на скуле, реснички пушистые, трогательные, и прошептал:

-- Тебе не обязательно здесь жить.

-- Как это? -- уставилась на него, спросила тоже шепотом. А глаза как у ребенка - чистые, наивные. "Леночка", -- улыбнулся мягко и сказал еще тише, еще ближе оказавшись, почти касаясь ее щеки губами:

-- Будем жить у меня.

Лена не поняла ответа - мимо как-то проскочил. Губы мужчины видела. Почувствовала, как его дыхание кожи коснулось и тревожно в груди стало, тепло. И хотелось коснуться его губ, коснуться губами его щеки, почувствовать вкус его кожи. И стыдно того - с чего накатило.

Николай смотрел на нее и, осторожно притянул к себе, обнял. Лена в грудь ему ладонями уперлась и замерла, чувствуя, что сердце выпрыгнуть готово. Возмутиться надо, а не хочется - слишком нежные объятья, слишком крепкие, и руки сильные, горячие, ласковые. Дрожь от них пробирает.

"Как же я истосковался то о тебе тебе, родная моя", -- коснулся дрогнувшей рукой ее щеки. "Милая моя", -- к губам потянулся.

-- Леночка...

-- Теть Лен! Я чай налил, стынет! -- распахнул дверь в комнату мальчик. Девушка тут же от мужчины отодвинулась, огорчая его.

-- Идем, Сережа, сейчас, -- заверила.

Мальчик оглядел парочку и серьезно кивнул:

-- Ладно, один раз поцелуйтесь и кушать пойдемте.

Николай рассмеялся. Лена закашлялась, не зная смеяться ли вслед мужчине или смутиться.

-- А чего? -- удивился смеху Сергей. -- Вы ж жениться собрались, да?

"Молодец парень, догадлив и внимателен", -- отметил мужчина.

-- Да, Сергей...

-- Нет, -- отрезала Лена, слишком резко.

-- Почему? -- посерьезнел Николай, попытался опять ее обнять, а она отстранилась.

-- Потому что...

-- Ну, вы здесь разбирайтесь пока, а я пойду. Кушать охота, -- деловито заметил мальчик и вышел, прикрыл дверь за собой.

Николай хмыкнул, Лена вздохнула:

-- Совсем взрослый.

-- Это хорошо. В жизни проще будет, -- парировал мужчина и обнял все-таки девушку, притянул к себе, прошептал почти касаясь губами ее губ. -- Почему нет, Леночка? Настолько не нравлюсь?

-- Я вас почти не знаю, -- прошептала в ответ. -- И глупо все это, не находите?

-- Нет. Я расскажу о себе все, что ты хочешь знать, если тебя только это смущает, -- заверил серьезно.

Кровь у него в венах от нежности и желания горела, руки разжать не мог, все сильнее к себе прижимал девушку и чуть покачивал, словно танцевал с ней. А Лена стук его сердца слышали, и понять не могла - его ли, ее, так гулко бьется, у Николая или у нее голова кружится.

Что доводы рассудка, когда так хорошо, что себя не помнишь?

-- Леночка... как же мы с тобой столько лет потеряли, родная?

Потом он все узнает, потом поймет. Сейчас важно, что она рядом, что она есть, что в его объятьях. Что ничего не прошло и не кануло меж ними, как бы жизнь их судьбами не распоряжалась, как бы война не покалечила.

Губ Лены чуть дыша коснулся и потерялся, растворился.

Здравствуй, счастье, здравствуй, любовь моя!...

-- Ну, в общем, так и думал, -- протянул знакомый голос рядом.

Лена тут же отпрянула от Николая, но тот успел удержать ее за талию, уставился на "умника" - Санька косяк двери плечом подпирал, лукаво и очень самодовольно улыбаясь.

-- Ты с час там еще поездить не мог? -- поджал губы Санин.

-- Не-а, -- хохотнул Дроздов.

Он был рад за ребят. Да, у него не было шанса, он это четко понимал, но зато знал, что Лена жива, и она будет с Николаем. Эти двое, так уж случилось, были самыми близкими и дорогими ему людьми, и они теперь были вместе, и будут счастливы - что еще нужно?

Девушка улыбнулась, поглядывая на Сашу, и как-то само собой получилось, прислонилась к Николаю:

-- У меня ощущение, что я знаю вас всю свою сознательную жизнь. Странно, да?...

Мужчины переглянулись и в унисон ответили:

-- Нет.


Чай на кухне пили и дурачились. Сережа хохотал, уплетая пряники и Лене было особенно хорошо - все устраивало, все радовало. Ни о чем думать не хотелось - так бы и сидела всю жизнь за этим столом в обществе мужчин и мальчика, чувствовала тепло Николая на руке, которую он грел своей ладонью, смеялась над шутками Александра и пила чай с булочками.

Только замечать стала, что шутками, полусмешками мужчины все больше из ребенка информации вытаскивают: как жили да что. Это конечно не данные о военном объекте, но все равно неприятно. Зачем им знать, например, когда Лена в квартире появилась, как с Гришкой -пьяницей ругалась, как Вера удавилась? Насторожило Лену:

-- Тебе спать не пора, Сережа?

Мальчик посопел и слез с табурета:

-- Спокойной ночи, теть Лена. Спокойной ночи дядя Коля и дядя Саша, -- кивнул всем чинно и пошел в свою комнату.

-- Обстоятельный мужчина растет, -- заметил Дроздов.

-- Славный. Вам домой не пора? Время много. По-моему мы засиделись, -- сказала девушка, намекая гостям: "на вылет". Устала она за этот день - жуть, и испугаться, и понервничать, и успокоиться успела. Теперь спать хотела.

-- Возможно, ты права, -- улыбнулся ей Николай. -- Поехали домой?

-- Езжайте, конечно. Спасибо за вечер и за угощение.

Санин понял, что девушка не поняла, о чем он.

-- К нам домой, Леночка, -- уточнил самым серьезным образом. Девушка вздохнула: она смертельно устала за этот день и была уже не в состоянии решать головоломки, что ей мужчина задает. Прямо сказала:

-- Я очень устала и хочу спать. Думаю, вам тоже не помешает выспаться, а потом делать предложение руки и сердца.

Саша поднялся, понимая, что их лучше вдвоем оставить, и ушел не прощаясь, чему Николай был благодарен, а Лена и не заметила - она действительно с ног валилась. Сытый ужин, непривычный для нее, совсем разморил девушку.

-- Ложись спать, я здесь посижу, -- сказал мужчина.

-- Товарищ полковник...

-- Леночка, для тебя я Николай - раз. Два - я не уйду, пойми. Это выше моих сил.

-- Не понимаю, -- головой покачала - спорить сил не было. -- Вы можете лечь у Домны, -- поднялась и, шатаясь, в свою комнату пошла, ничего уже не соображая. Мутно что-то стало в голове.

Легла на диван не раздеваясь, пальто накрылась и мгновенно заснула.

Мужчина следом прошел, сел прямо на пол рядом с девушкой, вглядываясь в лицо - а ведь спит. Даже свет не выключила и пальто отчего-то укрыта. Огляделся и лицо потер ладонью: одна мысль, что Леночка живет в этой нищете, его убивала.

Он вышел, спустился вниз, чтобы убедиться, что машина еще на месте, и заверил водителя, что сейчас едут, шинель на переднее сиденье кинул с фуражкой. А сам за Леной. На руки осторожно взял и поразился, до чего крепко спит, вот ведь утомилась.

Водитель распахнул дверцу, видя, что полковник с ношей, помог ее в машину уложить. Николай голову придержал, приобняв, и кивнул:

-- Домой, Володя.

Машина заурчала и двинулась к дому полковника. Водитель внимательно посматривал на заднее сиденье в зеркало обзора и Николай, заметив его взгляды, спросил:

-- Что-то интересует?

-- Простите, Николай Иванович -- эта девушка, ваша жена?

-- Непохоже?

-- Наоборот, -- улыбнулся Володя. -- Я сразу понял.

-- Капитан Дроздов проинформировал?

-- Нет. Понял сам.

-- Молодец. На фронте в разведке был?

-- Было, -- кивнул. Помолчал и добавил. -- Знаете, случай такой получился. Друг у меня был закадычный, Валерка Вихляев. Пацан безбашенный совершенно, но везунчик. Раза три его хоронили, а он живехонек. А в сорок четвертом в госпиталь попал, и пришла похоронка матери, нам тоже сказали. Я конечно, сильно тогда за него бушевал. Три года почти вместе были, а тут... Короче. Встретил ведь я его! Случайно, прошлым летом. Газ воду брал и он! Я ему "Валерка"! Обниматься, а он смотрит на меня, словно не знает, взгляд очумелый: вы кто? Короче, память ему отшибло наглухо. Не мое дело, понятно, но сдается мне, у вашей жены те же проблемы. Я вот к чему - специалист хороший по этой части есть, правда, к нему попасть трудно, много ведь таких, что память в войну потеряли. Так вот, он главврач в больнице под Москвой, не один десяток уже на ноги поставил. Если интересно...

Николай к окну отвернулся:

-- Я еще не решил, стоит ли Лене вспоминать все это дерьмо. Хватит ей того, что она его прошла.

Володя помолчал и тихо заметил:

-- Тоже верно.

У дома помог, вперед полковника на этаж влетел, в дверь позвонил.

Валя Володе только "здрасс..." сказать и успела, как Николай бросил:

-- Тихо, разбудишь.

И осторожно в комнату мимо опешившей девушки Лену пронес, уложил на диван, стараясь не потревожить. Вернулся, шинель и фуражку у Володи забрал.

-- Завтра в семь? -- спросил тот шепотом.

-- Да. Можно чуть позже - минут пятнадцать.

-- Понял, -- ретировался, дверь прикрыл, а Николай на Валю, что ничего не понимая ресницами хлопала, уставился.

-- Леночка вернулась, -- сказал тихо. Сестра нахмурилась: с ума сошел? С того света не возвращаются.

-- Теперь втроем жить будем. Если нетрудно, постели в своей комнате, на кровати ей удобнее будет. А завтра решу что-нибудь.

Валя несмело кивнула, пошла стелить, но не удержалась и у дивана задержалась, чтобы девушку рассмотреть. И чем больше всматривалась, тем больше бледнела, узнавая ту нищенку, что стучалась к ним, как-то осенью.

Развернулась и на негнущихся ногах в свою комнату пошла. Перестелила постель в прострации, не зная, признаваться в том своем проступке Николаю или нет. Выходило, что надо, выходило, что виновата она даже сильнее, чем думала. И жалко было одного - того года, что благодаря ее жадности и бесчеловечности были отняты у этой пары, счастья, которого она брата собственноручно лишила.

Вышла, сжав руки у груди, на Николая уставилась, а тот у дивана сидит, на спящую Лену глядит, по волосам гладит.

-- Коля? -- прошептала просящее. Мужчина взгляд на нее вскинул, понял, что девушка сказать, что-то хочет, а может, наоборот, от него что услышать. Вышел на кухню осторожно, кивком Валю пригласив.

-- Я... -- начала и не смогла, язык не повернулся признаться. Но что-то сказать надо - Николай ждет. Выдала. -- Вы в моей комнате живите, вам там удобнее будет.

Мужчина посмотрел на нее с благодарностью:

-- Спасибо, -- и опять в комнату ушел. Осторожно поднял Лену на руки, перенес на постель. Сапожки, чулки снял аккуратно, не беспокоя спящую.

Валя смотрела, как он возится с женщиной, и одно подумала: виновата она перед обеими. Но с другой стороны, откуда она знала? На залитых кровью документах не больно лицо разглядишь.

Так себе утешение, -- вздохнула. Вина все равно ела и жаль ко всем: к себе, Коле, Лене. Долго девушка уснуть не могла.

Николай аккуратно раздел Лену, кофту снимать начал, женщина проснулась, но посмотрела на него сонно и отвернулась к стене, опять заснула. Мужчина разделся и рядом лег, укрыл одеялом жену. Лежал, гладил ее по волосам и все смотрел, слушал дыхание, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.


## Глава 62


Лена проснулась от удивительно уютного ощущения, она даже заулыбалась. Было тепло, как под одеялом, а не под пальто, под которым она постоянно мерзла, а еще кто-то гладил ее по голове, нежно, еле касаясь, перебирал волосы.

Санина открыла глаза и увидела мужскую грудь, на которой лежала щекой, обнимая, как свою собственность. Лена отпрянула, села и уставилась на мужчину - полковник Санин!

Он улыбался ей легко и безмятежно:

-- Доброе утро, Леночка.

Оказывается он бабник... А она кто?...

Девушка оглядела комнату - не ее, не Домны. Выходит, приехала к полковнику? Поддалась?

Ничего не помнила, но от этого смущения меньше не было. Закуталась в одеяло, не зная ни как вести себя, ни что говорить - абсурдная ситуация. Как Лена могла оказаться в постели с начальством? Что с ней вчера произошло? Что он теперь о ней думать будет, она о себе? У них вообще, что-то было? По ощущениям вроде ничего, но что это меняет, если вместе спали, в одной постели проснулись?

-- Кажется, мы погорячились вчера, -- протянула.

-- Не думаю, -- заметил и сел. Погладил по волосам и щеке. -- Завтрак тебе сюда принести или пойдем за стол?

-- Не завтракаю по утрам, -- нахмурилась.

-- Надо, -- ладонь на плечо положил - худенькое, косточки выпирают. -- Тебе нужно хорошо питаться.

Лена усмехнулась - ладонь волновала теплом, голос настораживал своей мягкостью, слова же ставили точки над "и", оценивая девушку по делу:

-- Предлагаете содержание?

Николай чуть исподлобья уставился на нее, руки на коленях сложил:

-- Ты за кого себя и меня посчитала?

-- Что здесь думать? Просыпаюсь в вашей постели, вы мне содержание предлагаете. Вывод? Я что-то не так поняла?

Николай побоялся сорваться, поэтому промолчал. Встал, брюки надел и тогда только сказал:

-- Я предлагаю тебе руку, сердце, жизнь. Предлагаю выйти за меня замуж, -- руки в карманы сунул, поглядывая на девушку. -- Если конечно, у тебя никого нет.

-- Есть.

Николай насторожился:

-- Сережа?

-- Сережа.

Фу, ты! -- дух перевел и головой качнул:

-- Решаемый вопрос. У него есть мать. Перейдет в дневную смену - я позабочусь.

Лена колени поджала под одеялом, в стену спиной уперлась, разглядывая мужчину: и таким он ей привлекательным казался, что невольно улыбнулась:

-- Всемогущий полковник Санин.

Коля хмыкнул, глаза посветлели:

-- Оценка преувеличена. Переходим, наконец, на "ты"? Паспорт у тебя где?

-- В пальто, -- отмахнулась. -- Скажите, полковник, зачем я вам?

Николай долго смотрел на нее и, губы все шире раздвигала улыбка:

-- Чтобы жить, Леночка.

Неожиданное заявление поставило ее в тупик.

-- Почему я? -- прошептала, не в состоянии принять всерьез происходящее - слишком сказочно - и все же, понимала, что мужчина серьезен.

Николай плечами пожал, потоптался, раздумывая. Сложный вопрос, как-то он себе его не задавал:

-- Так получилось, что я тебя люблю.

Вышло как-то просто и даже пошло.

Он посмотрел на нее: пошлет в даль светлую за неумелое признание или обойдется без уроков для неумелых?

Лена разглядывала его, морща лоб от напряженной работы мыслей, только их не было - все признание мужчины вымело. Сердце только в грудь било, как в барабаны.

-- Шутите?

-- Нет, -- заверил. Постоял, не зная, что еще сказать и понял, что лучше молчать - не Сашка он, язык не подвешен, потому неуклюж даже в признании о сокровенном. Не произвел впечатление, вернее не то произвел - задумалась Лена, не поверила, насторожилась, приняла за розыгрыш или издевательство.

Болван! Медведь неуклюжий! -- поздравил себя Николай. Часы со столика взял:

-- Леночка, время много. Опаздывать на работу не стоит, неприятности могут быть. Ты сама оденешься или помочь...

-- Сама!

Николай кивнул и пошел из комнаты. Прикрыл дверь, пальто девушки взял, из внутреннего кармана паспорт достал и в свой китель сунул.

Лена оделась, пытаясь хоть что-то сообразить, но к ее огорчению ничего не выходило. Ни одной реально объясняющей версии происходящего в голове не было. Прошла в другую комнату, и хотела сразу в коридор и за дверь, чтобы одной побыть, подумать, понять, но Николай девушку перехватил:

-- Ванна здесь, -- на другую дверь указал, свет включил. -- Мы на кухне ждем, завтрак стынет.

Лена умылась, старательно разглядывая себя в зеркало - может красавица писанная, потому полковник не устоял? И головой качнула - чушь! "Бледная поганка", -- как оценила ее Домна - в точку.

Какие еще версии? -- спросила у своего отражения - оно, понятно, молчало.

Девушка вышла, решив не ломать пока себе голову.

На кухне у плиты хлопотала незнакомая девушка, кого видеть Лена неожидала. Конечно, вряд ли это жена Санина, иначе ей здесь нечего было бы делать, но все равно неуютно. Тем более, что девушка явно смутилась:

-- Доброе утро, -- кивнула и взгляд в сторону, вид потерянный, виноватый даже.

-- Доброе, -- протянула Лена. Николай ее за стол усадил и тарелку дымящейся пшенной каши пододвинул. С маслом! Сам рядом сел, на булочку спокойно масло намазал и Лене подал. Настоящее масло на настоящей белой булочке!

Девушка так и застыла, разглядывая столько лет недоступное не только ей чудо.

Валя чай разлила по чашкам, села напротив, в тарелку уткнулась.

-- Это моя сестра Валентина. Ну, а тебя она уже знает.

-- Да? -- посмотрела на него, раздражаясь неожиданно для себя. -- Кто еще из тех, кого я не знаю, знают меня? И в качестве кого знают?

-- Жены, -- отрезал. Лене неловко стало, есть принялась и все же не сдержалась, у Вали спросила:

-- А вы ничего, что ваш брат приводит в дом незнакомку и объявляет ее своей женой?

Девушка мельком глянула на нее и опять в тарелку уткнулась, явно смущенная чем-то:

-- Я не против. Даже - за.

Все интереснее и интереснее.

-- Леночка, тебя что-то смущает? -- посмотрел на нее Николай.

-- Все! -- брякнула. Мужчина понял причину раздражения, и заострять внимание не стал - тема слишком обширная, а время мало - пора на работу. После они с Леной спокойно поговорят.

Доел кашу, чай выпил, поднялся.

-- Спасибо, -- поцеловал сестру в лоб, пошел в коридор.

Лена глянула на девушку:

-- Извините, это все... -- "блажь вашего брата. Беспокоится не о чем", -- хотела сказать, но Валя прервала:

-- Это вы извините. За все.

Лена нахмурилась - еще одна загадка? Она сваливается как снег на голову в чужой дом, а его хозяйка у нее прощения просит!

-- Спасибо за завтрак, очень вкусно, -- заметила и встала, мечтая сбежать от всех этих ребусов.

Николай ей пальто подал, планируя сегодня же решить вопрос с регистрацией, а потом по магазинам проехать, купить Леночке все необходимое.

На улицу вышли, Николай ее под локоть придерживал - тоже непривычно. А уж на машине на работу - тем более. И он, и она молчали. Коля руку ей грел, Лена минуты эти запоминала и пыталась себя понять. Мучительные изыскания внутри закончились полным провалом. Что-то больное и родное скрывалось в тумане памяти и эти минуты рядом с мужчиной тревожили его, но не срывали, возвращая девушку к нему вновь и вновь. Может они знают друг друга давно? Ощущение было именно такое, но ни фактов, ни подтверждений не было, и Лена терялась.

-- В обед зайду, -- сказал ей Николай уже в управлении.

Она кивнула, но слова мимо ушей пропустила, и пошла в раздевалку.

Сиротина у окна курила. Увидела Лену, развернулась к ней с улыбкой хитрой и довольной, но девушка и ее не заметила. Зато Иванову и Спивакову не заметить трудно было - с двух сторон подошли. Тома ворот пальто потрогала, Зоя сверху вниз надменно оглядела:

-- Ну и как на служебных машинах с полковниками разъезжать?

-- Мягко? Сладко?

-- Ты кому дорожку перебежать решила, дура неотессаная? Ты на себя-то смотрела, чучело? На кого заришься? На моего жениха? -- спросила Тамара, с презрением глядя на Лену.

-- Он твой жених? -- пальто повесила.

-- Представь.

-- Давно?

-- Не твое дело. Чтобы я тебя рядом с ним не видела!

-- "Жених"! -- хохотнула Ира. -- Интересно, когда он в курсе будет?

-- Тебя кто спрашивает, бл.. фронтовая? -- выступила на нее Иванова.

-- А ты мне стелила? -- посерьезнела Ира. Лена сама не поняла, что сделала, только не сдержалась и въехала за оскорбление Иры Зое локтем под дых. Между прочим.

Ту свернуло, охнула. Девушка шкафчик закрыла и бросила ей:

-- Странно, шлюх на фронте не видела, зато смотрю в тылу их развелось немерянно.

Развернулась и пошла к пульту, не думая, что такое брякнула.

Тома подругу обняла:

-- Ничего, сделаем мы их.

-- Меня может и да, -- хмыкнула Сиротина. -- А ее трогать не советую.

-- Это почему? -- зло прищурилась на нее Зоя.

-- Потому что мозгов у вас нет, пудрой и помадой да шмотками заплыли. А были бы, сложили - фамилии.

-- Ты, контуженная, что несешь?!

Ира спокойно затушила папироску:

-- Как у полковника фамилия? А у Лены? -- и хмыкнула. -- Матрешки тупые, -- вышла, бросив на них презрительный взгляд.

Тамара с Зоей переглянулись и нахмурились: фамилии действительно у обоих - Санины.

-- Ну и что? -- протянула Тамара, а Зоя помолчала, в себя немного пришла и бросила:

-- Знаешь, а твоя тактика выжидания подходящего момента, похоже, в пролете.

-- Это еще посмотрим!

-- Ну, ну, -- протянула девушка, подозревая, что на Санина, пожалуй, планы больше строить не стоит. Себе дороже обойдется.


Лена полдня мучилась от головной боли, что усиливалась от попыток вспомнить понять, что же происходит и откуда у нее стойкое ощущение близости с Николаем, ощущение стойкого знания его от взмаха ресниц, до манер, отчего даже в молчании он понятен ей, как она сама.

Она настолько увлеклась попыткой докопаться до истоков своего состояния, что забыла, что Николай обещал прийти за ней к обеду. С минуту смотрела на него, не понимая, зачем он явился.

-- Пойдем, пообедаем, -- склонился над ней, в глаза заглядывая. -- Ты бледная. Все нормально, Леночка?

-- Ты как привидение, -- бросила не подумав. Он грустно улыбнулся:

-- Мы оба с тобой привидения. Пойдем обедать? -- руку подал. Лена встала, обогнув ее и, пожалела, что ломает себя. Николай был так близко, что хотелось плюнуть на все метания и изыскания и просто прижаться к нему, обнять и хоть минуту постоять, слушая его дыхание, биение сердца.

-- Что-то не так, Лена? -- заметил ее задумчивость мужчина.

-- Мы можем поговорить? -- решилась.

-- Конечно, -- заверил и, придерживая под локоть, провел в свой кабинет, бросил Лидии Сергеевне. -- Меня нет минут на сорок.

-- Хорошо, -- заверила та.

Лена нерешительно замерла у стола, поглядывая на подносы с пищей.

-- У меня нет денег...

-- Ты решила меня обидеть? -- осек ее взглядом, и ей стало не по себе.

-- Прости. Я не знаю, как себя вести, -- призналась. Николай нежно обнял ее со спины, поцеловал в висок:

-- Перестань видеть во мне свое начальство. Для тебя я не полковник.

-- А кто? -- покосилась.

-- Муж.

Прошел к своему столу и вытащил нужные бумаги, что подготовил в первую очередь. Положил перед ней, сверху карандаш:

-- Тебе нужно только поставить подпись.

Она не шевелилась. Она смотрела на листы и понимала, что очень хочет это сделать, но ...

-- Зачем я вам?

Санин моргнул, не зная, что ответить на столь странный вопрос. А зачем воздух? Зачем солнце, зачем небо?

Лена отошла к окну и уставилась на улицу:

-- Вы мне очень нравитесь... очень. Я вас осенью увидела и ... странное ощущение, знаете, что-то близкое и что-то непонятное, теребит и теребит, -- призналась тихо и Николай замер. Боясь вздохом, движением спугнуть ее откровение. Стоял и смотрел на нее, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, сглотнуть ком, вставший в горле.

Четыре года! Четыре года, как в аду без нее! И она в аду и он...

Гребанный фашизм, гребанная война, проклятая судьба...

Ну, било бы по нему - а ее-то зачем, за что?

"Милая, нежная, славная девочка, я все для тебя сделаю. Главное ты нашлась, главное мы вместе".

-- "Вы" не пойдет - "ты", Леночка, -- обнял за плечи ладонями, развернул к себе. -- Что тебя мучает, родная? Ты сказала, что я нравлюсь тебе, так в чем дело?

-- Я вам не пара: посмотрите на себя и посмотрите на меня.

-- Все?

Посмеяться бы, а не смешно. Он видел ее, держал в своих руках и осознавал, как она прожила последние годы - наверняка недоедая, недосыпая, болея. Одна. От этого хотелось кого-нибудь убить, что-нибудь разнести к чертям.

Именно - к черту. Теперь все будет иначе, и он вернет задорный блеск ее глазам, мягкую улыбку губам, румянец на щеки. Он сделает все, чтобы она больше не знала ни бед, ни печалей, ни забот.

-- Я люблю тебя, -- сказал просто.

-- Как такое может быть?

Один день знает и, влюбился?

-- Не знаю, -- признался, глаз с нее не сводя, а от его взгляда и тепло и спокойно, нежность в глазах, такая нежность, что утонуть можно, пропасть.

И подумалось: что она делает? К чему преграды создает, доставляя боль?

-- А если я соглашусь? -- прошептала. В глазах появилось что-то детское, проказливое. Николай улыбнулся, обхватив ладонями ее щеки, поцеловал в лоб, губы:

-- Ты сделаешь нас счастливыми.

-- Разве перед вами устоишь? -- улыбнулась.

-- Перед "тобой" Леночка, -- поправил.

Девушка прошла к столу и подписалась в указанных графах.

-- Что дальше?

Санин подхватил ее на руки и закружил по кабинету, млея от радости:

-- А дальше жизнь, Леночка, долгая и счастливая. А еще обед!

Усадил на стул и придвинул поднос.

-- Война войной, а обед по расписанию? -- рассмеялась.

-- Да, -- улыбнулся в ответ.

В кабинет спиной протиснулся Дроздов, заверяя секретаршу, что буквально на минуту, и развернулся к молодым:

--Так и знал, без меня обедаете.

-- Не угадал, -- кивнул на второй поднос Николай.

-- О! Обо мне позаботились! Спасибо, друг! -- подмигнул Лене. Та с насмешкой смотрела на него, и было отчего-то удивительно тепло и хорошо на душе.

-- Ты бы женился, капитан Дроздов.

Саня чуть супом не подавился:

-- На тебе? Хоть сейчас!

-- Поздно, -- сложив руки на столе, заулыбался Николай, довольный донельзя. -- К вечеру в наших паспортах уже будут стоять печати.

-- Ого, а свадьба?!

Санин обнял Лену за плечи и оба засмеялись:

-- Будет, обязательно, -- заверил мужчина. И подумал - нельзя лишать Леночку военного братства. Пусть она ничего не помнит - ее помнят и должны знать, что она жива, а она должна знать, что у нее есть друзья не только здесь. И потом, в Ленинграде Ян, возможно он сможет что-то разъяснить по поводу ее здоровья, посоветовать, что-то Николаю. А Семеновский возможно поможет восстановить звание и награды Лены.

Неправильно иначе.

-- Как на счет уехать в Ленинград на девятое мая? Там и отметим.

-- Никогда не была в Ленинграде, -- заметила Лена.

-- Значит, не против?

-- Не против. Только капитан вряд ли с собой жену сможет привезти.

-- Не понял, что за загадки? -- уставился на нее Дроздов. -- Я вроде с утра женат не был.

-- Но отцом будешь, -- принялась уплетать второе.

Мужчины переглянулись и оба вопросительно.

-- А пояснить? -- отобрал у девушки хлеб Саша.

Та удивленно посмотрела на него:

-- Разве ты не знаешь? Ира ждет от тебя ребенка.

-- Кто?! -- нахмурился и отпрянул, лицо вытянулось. Николай затылок огладил, с растерянностью поглядывая на друга: ну, ты даешь, старичок.

-- С чего ты взяла? Я-то... чего?

-- Она с тобой встречалась, -- плечами пожала и сообразила. -- Разве она тебе о своем положение не сказала?

И притихла, поняв, что влезла не в свое дело.

Саша поерзал, отодвинул поднос и вышел.

-- Н-да, -- хмыкнул Санин, покосился на Лену. -- Две свадьбы будем устраивать?

А иначе и быть не может, не кинет Дрозд своего ребенка. Значит, пришел конец его холостой жизни.

Николай засмеялся - забавно. Отыгрался, значит, Дрозд - и эту птицу гордую кольцевали!

-- Я кажется, куда не просят, полезла, -- заметила тихо Лена.

-- Нет, -- обнял. -- Все правильно. Ребенок не должен расти без отца. И не будет.

Что ж, похоже в Ленинград они поедут вчетвером.

-- Это здорово, когда дети рождаются, а не умирают, -- заметила Лена и, Николай обнял ее, прижал к себе, уткнувшись носом в макушку:

-- Пусть так будет всегда. Только так.

И так хорошо, как сейчас, тоже - пусть будет всегда!

А что еще нужно от жизни?


Эпилог


В июле сорок седьмого в семье Дроздовых родилась девочка, ее назвали Надеждой.

В апреле сорок восьмого у Николая и Елены родился сын, Антон.

Юрий Банга не сказал отцу о странной встрече осенью сорок пятого, и Ян так никогда и не узнал, что его дочь не погибла во время войны.

Капитана Санину восстановили в звании и вернули награды только в пятьдесят четвертом году, а в пятьдесят пятом ее не стало. Николай пережил жену ровно на год. Их сына воспитывала Валентина. Она так и не вышла замуж. Посвятила свою жизнь единственному племяннику, а потом его детям.


Июнь 2005


Дрозд стоял, вцепившись дрожащими от слабости руками в оградку, и смотрел, как его правнук Вася, поправляет покосившуюся скамейку, а Антон, сын Николая и Лены, пристраивает цветы у мемориальной плиты.

Старик вглядывался в лица дорогих ему людей подслеповатыми глазами: "зажился я ребята, ох, зажился. Но ничего, скоро встретимся и опять будем вместе, втроем, как тогда".

Он посмотрел в небо, глубокое и чистое, и подумал, что все же не зря жил, потому что вот уже шестьдесят лет это небо не режут фашистские асы, не стоит чад и дым над страной. Он, как и все его поколение сделали ради этого все что могли и не могли, но только отчего-то особенно грустно было осознавать, что многие забыли, чего стоило целому поколению вернуть это небо.

-- Все нормально, дядя Саша, -- заверил Антон, вставая рядом. Рука легла на плечо ветерана, но, не придавливая, поддерживая.

-- Думаешь, нормально? -- проскрипел Александр.

-- Нормально дед, -- баском заверил Василий, встав с другой стороны. К могилам подошли Кира Белозерцева с сыном Николаем и, положив цветы у плиты, встали рядом с друзьями. Из подъехавшей маршрутки вышел внук Дроздова Костя и сын Антона Николай.

-- Ну, вот, все в сборе, -- тихо заметил Санин.

Мужчины положили цветы и встали рядом с товарищами:

-- Прости, чуть задержался, -- извинился у деда внук.

-- Ничего, -- прошептал тот, вглядываясь в фото на плите: Лена и Николай в обнимку, сорок третий год. -- Лишь бы вы после моей смерти не задерживались и не забывали.

-- Не забудем, -- твердо заверил Вася. -- Война давно закончилась, но память о героях жива.

-- Думаешь, закончилась? -- вздохнул старик и качнул головой. -- Нет, парень. Это тогда мы думали - закончилась, а теперь ясно - продолжается. Только на войне теперь вы.

-- Нет войны, дядя Саша, -- напомнила ему Кира, но старик лишь глянул на нее и посмотрел на мужчин: поняли ли они о чем речь? И по лицам прочел - понимают.

-- Если б мы знали тогда, что знаете вы. Если б понимали, что поняли позже, поняли лишь те, кто выжил не на фронте - в мирное время.

-- Вы о чем, дядя Саша? -- спросила Кира.

Мужчина молча развернулся и, грузно опираясь на палочку, поковылял к машине. Вася и Николай придерживали его - стар ведь совсем стал, но все равно, как в караул, как снова на фронт, звал долг - каждый год в день смерти друзей и в день Победы дед Саша приезжал на их могилу.

У маршрутки он остановился и уставился на Киру:

-- В тридцать втором в США была рецессия. В тридцать третьем пришел к власти Гитлер, неожиданно получив спонсорскую поддержку.

В сороковом в США началась очередная рецессия. В сорок первом началась Вторая мировая война. Политика стравливания, Кира, успешно применяется в мире и сейчас, а цель ее одна: регуляция финансов и населения. И никто не считает потери в людском ресурсе. Ведь главное удержать власть государства и стабилизировать экономику, получить деньги, хрустящие бумажки облитые кровью. Цена прошлой "регуляции" почти тридцать миллионов жизней. Тридцать миллионов, Кирочка! А ты говоришь - война закончилась.

Старик оглядел детей и внуков своих и самых близких ему людей, Леночки и Николая и тихо заметил:

-- В вас я уверен: не бросите винтовку, не уйдете с поля боя. А как другие?

Дрозд склонил голову и тяжело переставляя ноги, залез с помощью мужчин в машину, сел на сиденье, опершись на палочку. Взгляд старика был печален и устремлен на могилу друзей, одних из тех двадцати семи миллионов, что хоть и пришли с войны, но были перемолоты ею. Одна умерла от ран, другой от горя, но причины их смерти одна - война.

И, слава Богу, что умерли и не видят, что происходит сейчас. Умерли с осознанием выполненного долга перед Родиной и соотечественниками, уверенные, что выполнили свой долг, отстояли право на жизнь. Уверенные, что никогда больше фашизм не возродится, и то лихое время не вернется.

"Лежите спокойно Коля и Леночка.

Это очень хорошо, что вы не знаете, как по нашим улицам ходят детины со свастикой и читают "Майн Камф", хорошо, что не знаете, что нет уже советских людей, как нет звания человек - есть украинцы, белорусы, русские, таджики.

Хорошо, что вы никогда не узнаете, что сорок первый вернулся и снова одна нация пытается доказать другой, что выше и лучше, что как и тогда, Родину поливают грязью и топчут, давят святое, попирая все мыслимые человеческие законы. Что как тогда, одни идут в бой с голыми руками, стоят до последнего на своем рубеже, а другие верят фашисткой пропаганде и предают свою же Родину, свою землю и своих близких. Что есть уже и полицаи, и хиви, и гетто. Что на Украине собрались ставить памятник зверю Шухевичу, активно вырезавшему своих же соотечественников семьями, выжигавшему деревни, убившему сотни тысяч ни в чем неповинных людей: женщин, стариков, детей. Что Польша, встречавшая нас цветами, закрыла советскую экспозицию в концлагере, и тем плюнула в души замученных. Что в Прибалтике сносят памятники победителям, и называют нас захватчиками.

Хорошо, что вы не знаете, что "благодарные" потомки верят фашистским прихвостням больше, чем вам и сравнивают вас с землей, утюжат, как в сорок первом фашисты сравняли целый лес с раненными.

Хорошо, что не слышите, как ваша правнучка ругается с Валей за то, что та, как в годы войны, по привычке, все складирует запасы съестного, боясь голода, как боялась его все эти годы.

Хорошо, что вы не ведаете той горечи, что испытываю я, наблюдая за происходящим.

И, знаете, кажется мне"...

-- Дядя Саша? О чем задумался? -- коснулся его Антон, глядя точь-в-точь, как Николай, чуть исподлобья. И Дроздову на минуту показалось, что перед ним Санин - его самый близкий, самый верный друг, с которым они прошагали Полесье и пережили тяжкие послевоенные годы:

-- Мне часто кажется, что в те злые, жестокие годы мы и прожили свои жизни, Коля, все, без остатка. Сколько было отмеряно нам лет - уложились в те кровавые четыре года.

Все, что было до, лишь подготовка, стадия подобная митозу насекомого, готовящегося из куколки превратиться в бабочку. Все что после - анабиоз, в котором лишь сны о тех годах, лишь память об ушедших днях, павших товарищах, лютой ненависти и чистой любви, о верной дружбе. И самые высокие идеалы, и самые низкие пороки - там. Здесь лишь их фантомы, которым неважно наше уважение, как и не страшно презрение.

Для мертвых это уже не имеет значения, но живым необходимо вдвойне, нет - втройне: за них, за себя и за тех, кто будет после нас...

Вы только помните об этом, ребята...


14 сентября - 1 декабря 2008г


22 июня - день летнего солнцестояния. Или - равностояние.

В 1938, после репрессий 37 года, было принято постановление ЦК ВКП(б) о перегибах, после которого многих отпускали, восстанавливали в партии и на местах. Так, например, восстановили И. Ильичева, в дальнейшем начальника ГРУ, а над его доносчиками был устроен показательный процесс.

РУ РККА было преобразовано из ГШ КА в ГРУ в январе 1942. Тогда же и произошло разделение на две самостоятельные части: агентурную и войсковую разведку. РУ стала войсковой разведкой, ГРУ агентурной.


Вячеслав Михайлович Молотов - Наркомдел с 3 мая 1939 года и Председатель СНК СССР, родился в 1890 году в большой семье приказчика Михаила Прохоровича Скрябина, служившего в богатом доме купца. Кроме него у Скрябиных было еще девять детей, трое из которых умерли в раннем возрасте. Один из братьев Молотова, Николай, стал впоследствии известным композитором.


Как ни странно, но большинство комсостава ЗапОВО встретило войну, где угодно, но не на боевом посту. К. Симонов в то время добирался в Гродно для работы в газете политотдела 3-й армии: "В вагоне ехали главным образом командиры, возвращающиеся из отпусков. Судя по нашему вагону, половина ЗапОВО были в отпусках". Летние отпуска комсостава выиграли в тот роковой июнь злую шутку. В отпуске был: полковник Гришин - 2-я стрелковая дивизии, майор 8-й дивизии Светличный, генерал-майор артиллерии Дмитриев, полковник Иванов - 284 полк 86 стрелковой дивизии, военврач Шапиро 208 моторизированная дивизия. Его например по прибыли в Ленинград ждала телеграмма "Срочно вернитесь в часть", но это было 21 июня и понятно, вернуться из Ленинграда в Волковыск он просто не смог. Туда уже было не добраться.

На очередные экзамены в ленинградскую Артеллерийскую Академию убыли "студенты - заочники" - 248 и 383 полк, полковник Доватор попав весной во время учения под лед, лечился в Москве. Полковник Маслов - 148 танковый полк, уехал в Брест, чтобы встретить семью. Подполковник Могильный - 29 моторизированная дивизия - был в служебной командировке в Москве. Начштаба Усольцев был вызван в Минск на совещание.


Нападения Гитлера ждали со стороны Украины. Однако основные силы - армию "Центр" бросили на Белоруссию, которую заняли очень быстро, взяв к "котел" не одну дивизию. Немцы рвались к автостраде "Минск - Москва". 28 июня взяли Минск и вышли на прямую дорогу к Москве.


Переброска советских войск с Дальнего Востока началась в конце апреля 1941г.


Ганс, иди сюда.

Адольф, что случилось? Куда ты пропал?

Техническая реорганизация и реконструкция железнодорожного полотна в Западной Белоруссии, Украине и Прибалтике, началась в 1941 после назначения Нач Ген Штаба Жукова. Железнодорожные войска были брошены на Запад и интенсивно вели реорганизацию ж.д. полотен, одновременно со строительством автомобильных дорог.


Первый партизанский отряд на территории Беларуси появился 23 июня 41. К концу июня без учета стихийно организованных отрядов, действовало 35, в августе - 61. В числе первых партизанских отрядов был пинский (командир В.З. Корж), "Красный Октябрь" ( командир Т.П. Бумажков), которые начали свои операции в конце июня 41. Уже в июле 41 партизанское движение в Беларуси стало серьезной силой против захватчиков, и доставило им огромные неприятности, что подтверждало немецкое агентство "Трансокеан"

( так 20 июля оно сообщила о захвате белорусскими партизанами штаба 121 дивизии) и подтверждало Совинформбюро ( сводка от 24 июля 41). Бумажков и Павловский стали первыми из партизан удостоенными званий Героя Советского Союза ( приказ от 6 августа 41г)


Девушка желает стать подругой бравых солдат?

Иди сюда красавица.

ведьма

Все приведенные здесь и далее примеры основаны на реальных событиях и были повсеместны, что подтверждено свидетельскими показаниями, документами. Нюренбергский процесс.

На 22 июня 41 ЗапОВО состояла из 3-й и 10 армии, насчитывала фактически 19 дивизий, включая танковые, моторизированные, артполки, стрелковые корпуса. В резерве стояла 85-я Уральская ордена Ленина стрелковая дивизия в лагере Солы, вблизи Гродно.

Летний период армия традиционна перебазировалась для боевых учений в летние лагеря. За счет этого она теряла способность быстро собраться во едино, теряла связь меж подразделениями и свою монолитность. Так арт войска находились в одном месте, химвойска в другой, инженерные в третьем, стрелковые части рассредоточивались. Например 57 танковый полк оказался на стрельбах под Гродно, где не стрелял... а разгружал новые Т-34 и КВ. А вот в Червонном Бору севернее Ломжи наоборот произошло большое скопление советских частей армии и бронетехники. Арт полки, стрелковые, пехотные, гаубичные и т.д.


Исторический факт, как и все остальное.

19 Случилось возле северной Зельвы и Крокотки, где немцы взяли разрозненные части 10 армии в котел. 144 кавполк пошел за неимением патронов в атаку с шашками и полег. Весь. 48-й Кубанский кавполк напоролся на заслон южнее Зельвы и попал под жестокий огонь. Память о том неравном бое хранит разбитый храм на пригорке. А 22 августа 41 немцам сдастся 436 батальон во главе казака, майора полка И.Н Кононова. И с согласия немцев тот сформирует казачий эскадрон из перебежчиков и взятых в плен, посетив лагеря военнопленных под Могилевым, Смоленском, Бобруйском. К 19 сентябрю 41 полк будет сформирован из 77 офицеров и 1799 бойцов (60% казаков), и будет именоваться 120-м казачьим. После войны генерал - майор КОНР Кононов укроется в Австралии, которая не выдавала беглецов СССР. И 15 сентября 67 года погибнет в автокатастрофе при туманных обстоятельствах.


Еще 21 люди веселились, кто-то планировал, как проведет выходной - воскресенье 22 июня. Кто-то уехал на дачи, кто-то был на выпускном, что прошли 21 по всей стране. На границе 21 давали концерты в военных частях группы самодеятельности, показывали фильмы: "Валерий Чкалов", "Веселые ребята".

Из всего этого спокойствия и размеренность были вырваны миллионы и поставлены в жесткие условия стресса буквально за несколько часов.

Ночью на большинстве аэродромов не было летчиков и техников - разъехались по домам к семьям.

В Минске на пункте "ВЧ" - спец связи высокой частоты, был только дежурный - остальные спали домаязи высокой частоты, был только дежурные - остальные спали дома.

22 многие командиры еще возвращались из отпусков, кто-то не понимал, что делать, застигнутый врасплох налетами врага. Еще действовал приказ "не отвечать на провокации". Его не успели отменить, как не успели развести по частям красный конверт с планом "Гроза", кому-то просто не могли дозвониться - дома все были, с семьями.

Два дивизиона 27 дивизии вместе с гаубицами по приказу сверху дали марш в сторону Гродно 21. Отмахав 37 км, они получили приказ возвращаться. Так солдаты вступили в бой уставшие после 75 километрового марша. Многие боеприпасы просто не поступили в части - хранились закрытыми и люди не решались вскрыть арсеналы.

Сейчас много споров, почему СССР постигла катастрофа 41 года. И каждый оперирует цифрами у кого сколько и чего было, но почему-то не учитывается как психологическое состояние людей, не готовых к тому что произошло, так и действительное положение дел в армии, которое благодаря всем знакомой советской бюрократии сильно отличалось в деле от того, что было на бумаге. Одно учить убивать, учить сражаться, другое - применять на практике. После чистки в рядах Красной армии, больший костяк составляли молодые и неопытные офицеры. Лишь единицы имели опыт ведения боев в реальных условиях войны. А вот примеры бюрократических нестыковок в той же 4 и 10 армии ЗапОВО: 223 полк накануне войны получил матчасть артиллерии и должен был полностью перейти на мехтягу. На бумаге. Но на деле "ездовых" не было, да и тракторы для передислокации артиллерии поступили только в 3 дивизию, а 1 и 2 их получила только на бумаге. Устаревшие орудия 122-мм гаубицы образца 38 года сдали, а новые опять же приняли только на бумаге. 19 июня 41 с орудий 235 гаубичного артполка 75 дивизии 4 армии были сняты и увезены в Минск на проверку все оптические приборы: панорамы, буссоли, стереотрубы, теодолиты. Один танковый дивизион был без танков - они еще только шли. Эшелон на 22 был только в Лиде. Или были орудия, но не было снарядов. 71 танковый полк 75 дивизии был обеспечен бензином на 46 %, из числа приписанных к 147 стрелковой дивизии автомашин 33% требуют ремонта, из них 16 % капитального. Обеспеченность бензозаправкой и смазочными маслами выполнена всего на 5 и 6%. 33 -й зенитный имеет только 4 орудия, остальные матчасти не имеют. Одна танковая дивизия имеет 58 бронемашин и 66 танков, другая 118 танков и 72 бронемашины. Потребность в боекомплекте на июнь 41 - более 60% Или были организованы 3 противотанковых бригады, но ни одного трактора не имели, а лошади были уже не положены. Или авиация - за 70 МиГами закреплено 70 летчиков, но только 16 могли вести бой днем в простых метеоусловиях, но в простых условиях ночью - уже только 4. В 124 истребительный полк еще в марте 41 поступают новые МиГ, к июню они собраны, но к ведению боев еще не готовы. Пушки ШВАК на Илах имели слабый патрон, но оказались совершенно ненадежными и захлебывались после первой же очереди.

Еще один факт: к 29 июня Зап ОВО потерял 10 окружных и головных складов боеприпасов, более 25 000 ж-д вагонов опять же с боеприпасами.

То есть, номинально, на бумаге, войска имели полное обеспечение, а реально - часто вовсе никакого.

Если учесть, что воевать шашками и голыми руками можно, но сложно, то потери 41 становятся вполне понятны.


Исторический факт

После Гражданской войны осталось Донское, Кубанское казачество, Уральское же исчезло полностью. Уральские казаки единственные до последнего стояли за царя. Когда сопротивление стало невозможным, собрали семьи и обозами двинулись в Персию. Из трех тысяч дошла от силы сотня.

Реальные факты, свидетельства очевидцев.

Операция была проведена силами белорусской "службы порядка" под руководством Тараса Бульба - Боровца вокруг Мозыря.

Народное национальное партизанское движение, организованное сотрудником Абвера Владимиром Шавель.

Только в июле 42 партизанами было проведено 460 диверсий, крушение 222 поездов, 700 платформ, вагонов. С ноября 42 по март 43 было выведено из строя более 200 километров ж.д. полотна. Совершено

2, 5 тысячи диверсий.

Добровольцы из числа военнопленных. Работали сначала конюхами, поварами, санитарами, затем их переводили в жандармерию, формировали из них войска порядка.

С осени 41 от битвы под Москвой до осени 42 - битве под Сталинградом, был крайне сложный и неустойчивый период, не перелома, а неясности, кто же кого победит.

В 42 году фронт катался как мячик в среднем на 250 километров туда- сюда. Некоторые города и населенные пункты были взяты раз на пять то немецкими, то советскими войсками.

Все это напоминало армрестлинг меж Гитлером и Сталиным, у которых на тот момент оказалось почти равное соотношение сил. Потери 41 года в военно- техническом и людском плане для СССР были колоссальны. У Сталина были силы за счет оттока рабочей силы с Запада и переброски ее на Восток, за счет титанического, на уровне героического труда в тылу на заводах и полях. Там работали даже дети, не отходили от станков сутками. В это время у Гитлера за счет удачной летней компании оказалось в руках много техники, боеприпасов, заводов, людских и продовольственных ресурсов в оккупированных территориях. Многие заводы и стратегические пункты оказались в руках Гитлера из-за того, что не успели эвакуироваться. И в этой схватке в 42 году очень серьезную роль сыграло подполье, партизанское движение в тылу Гитлера, и мобилизация всех сил в тылу Сталина.

Гитлеровцы изначально шли с целью образования колоний на территории СССР, шли с уверенностью, что они высшая раса, все остальные недочеловеки. Если бы при оккупации Западных частей Украины и Белоруссии, как ожидало враждебно настроенное к большевикам население, только присоединенных республик, они проявляли лояльность, то партизанское движение не стало бы столь мощной и разрушающей изнутри врага силой. Однако своими зверствами с первых дней оккупации, немцы сами спровоцировали даже мирных жителей к войне с ними, стремительно изменив отношение к себе, и тем ослабили сами себя, дав движение саботажу, крушению поездов с техникой и частями армий, срыву операций. Если бы вся техника что была уничтожена на территории партизанской республики, все солдаты погибшие от диверсий дошли в 42 до фронта, то не факт, что война бы не затянулась не на четыре года, а на много больше лет. Тылы Гитлера подрывали силы фашизма изнутри, тылы Сталина сплачивались и мобилизировались, укрепляя борьбу против врага. Гитлер вынужден был увеличивать количество войск на оккупированных территорий для поддержания порядка, борьбы с партизанами, растрачивая людской ресурс, Сталин черпал живые ресурсы, минимум сил тратя на порядок в тылах. Из стратегических эшелонов до фронта советских войск доходили фактически все, из стратегических эшелонов со стороны немецких войск лишь 50%. Партизаны мало работали в координации в действиями фронтов, они фактически заставили образовать в тылу врага еще один фронт. Потери которые они нанесли гитлеровцам были очень значительны и сыграли значительную роль в перевесе сил в войне на сторону советского народа.

К затишью весны сорок третьего Красная армия "накопила жирок". Мало теперь у Советской армии был опыт ведения боя - снабжение впервые за два года было полным, как боеприпасами, так питанием. Произошла реорганизация восковых частей, появились погоны, за частями теперь стояли артиллерия и танковые войска, автоматы были не только у командиров, но и у солдат. Солдаты больше не голодали, не сражались голыми руками, санитарные потери значительно снизились. В то время как на стороне немецких войск дело обстояло значительно хуже. Если тыл СССР теперь на полную мощность снабжал своих бойцов, то рейх терял и терял в своем тылу за счет саботажей, партизанской войны. Силы гитлеровцев истощались, напряжение внутри Doichland росло.

В апреле 43 наступило беспрецедентное затишье на всей линии фронта, продлившееся до начала июля. Только на Кубани еще шли бои, на остальных участках наступило трехмесячное затишье.

Только за период с июня 41 по март 43 безвозвратные потери среди бойцов и командиров Красной армии составили минимум 7, 1 миллиона. По подсчетам ОКХ - 11 миллионов. По современным данным к марту 43 потери составляли 6, 7 - убитыми и 6, 9 - ранеными, контуженными, обмороженными. Потери в госпиталях составили 387 тысяч раненых командиров и красноармейцев. Это не считая мирного населения.

Современные допускают 5% личного состава. Иначе груз 200.

Только за период с 12 июля по 17 августа потери советских войск составили 430 тысяч ранеными и убитыми, 1014 самолетов, 2586 танков.

Летом 43 Гимлер издал указ: "ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного зернышка, ни одной железнодорожной линии, ни одного дома не оставлять большевикам". Тактика "выжженная земля" набирала обороты. Взрывались архитектурные памятники, сносились школы, театры, высшие учебные заведения, промышленные зоны.

В прифронтовых полосах фашисты организовали лагеря, куда насильственно "эвакуировали" население. Большинство было оборудовано наскоро и люди содержались под открытым небом и люди умирали от холода и голода.

Во время войны в Москву приехало более трех миллионов человек. Учитывая, что жилищное строительство не велось, заняты были все возможные помещения, включая не пригодные для жилья подвалы. Столица была перенаселена до предела.

Здесь и далее по послевоенной жизни: С. Экшут, ведущий научный сотрудник института всеобщей истории РАН. "1000 дней после Победы".

Гитлер: "Мы обязаны истреблять население. Нам придется развить технику истребления населения. Если меня спросят, что я подразумеваю под истреблением населении, я отвечу, что я имею ввиду уничтожение целых расовых единиц. Природа жестока, следовательно, мы тоже имеем право быть жестокими. Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, без малейшей жалости проливая драгоценную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви."


Потери только среди населения СССР составили 27 000 000 000 человек.

Зарплата в 45 году на заводах в Москве составляла 600 рублей при двенадцатичасовом рабочем дне. С переходом на восьмичасовой стала 270 рублей. При этом в добровольно-принудительном порядке продолжались делать вычеты из зарплат по Государственному Военному займу у населений. Ежегодно с 42 года рабочие подписывались на сумму равную месячной зарплате и больше. И должны были выплатить эту сумму в течении десяти месяцев государству. Офицеры иногда подписывались до 170% зарплаты. Хотя при переходе на 8-часовой рабочий день сократил существенно зарплату, выплаты по займу продолжались взиматься по старым расценкам, т.е. в среднем 600 рублей. Стоит прибавить к этому, что зарплата часто задерживалась или выдавалась с большим опозданием. А рабочие тех заводов, что переходили с военной продукции на выпуск промышленную, стали получать в три. А то и четыре раза меньше. Ситуация складывалась плачевная. Доходило до того, что многие не могли выкупить продукты по карточкам - денег не было. Магазины были пусты. Достать продукты питания можно было либо на черном рынке, где цены были втридорога, либо в коммерческих, которых было мало и воспринимались они больше, как насмешка. Одно пирожное в коммерческом стоила месячную зарплату рабочего. Выставленные в витрины деликатесы лишь разжигали злость и аппетит, ведь есть было нечего, а здесь есть что, но не купишь. Дети часто останавливались у витрин и голодными глазами рассматривали кондитерское изделие. Для них недоступно было даже мороженное, что продавали с лотков. Но стоило оно треть зарплаты рабочего, что тоже было невозможной тратой для кошелька гражданина.

Рабочие почти не получали соль, мыло, керосин. Карточка на ребенка до 12 лет составляла: 300 гр хлеба, 6г жиров, 3г сахара, 20г мясопродуктов, 20 круп. Прожить на это можно ровно день, а карточка рассчитывалась на месяц. Для взрослых вес продуктов был больше, но никто не получал по карточкам на мясо именно мясо, как правило отоваривали яичным порошком, овощи и картофель заменяли крупами. На 750 грамм нормы овощей и картофеля выдавали 130 г. пшена. Отпуск промышленных товаров вовсе был как насмешка. Например, за 3 метра материала на пальто, что было положено партийным работникам раз в год, он должен был заплатить 1200 - 1500 рублей, когда зарплата составляла 650 рублей. И это парт работники, а что говорить об обычных гражданских лицах, пришедших с войны солдатах? Все, что было ценного за четыре года войны было обменяно на продукты или продано, люди ходили в чем придется, некоторые из вернувшихся так два года и ходили в форме, не имея возможности переодеться - не во что было.

6 июля 45 вышел указ об отмене спец формы и введении общеармейских званий для офицеров и генералов.

Все жители сельской местности не получали карточек на продовольствие и промтовары. За инвентарем приходилось ездить в город и покупать на свои деньги. При этом колхозник обязан был уплачивать сельскохозяйственный налог, погасить ссуды и задолженности за прошлые года, внести в казну государства налоги и страховые платежи, выработать трудодни. За один трудодень колхозник получал 5 копеек или триста грамм хлеба. Если крестьянин этого не делал, его ждала уголовная ответственность до 8 лет лишения свободы. В итоге нищета колхозников доходила до абсурда и они не продавали излишки, а отрывали от себя, чтобы не попасть в тюрьму. Освобождены от налогов были только семьи инвалидов и погибших красноармейцев, но и эти льготы были отменены 16 октября 1945 года.

Из писем колхозников: "Замечали налоги. Земли дают 0,25 га, а налоги в тройном размере взимают. Я должна сдать 40 кг мяса, 7 масла, 150 штук яиц, 36 пудов картошки. А где все это взять? Хочу уехать из деревни."

"Колхоз за один центнер получает от государства 6 рублей, а покупает у государства хомут за 250 рублей, вилы за 10 рублей, узду за 30. Молока сдает 15 рублей центнер, а жмых покупает по 60 рублей центнер".

В итоге к 46 году все возможности сельского хозяйства были полностью исчерпаны.

Первая была сброшена 6 августа на Хиросиму.

Люди были в шоке, все думали, что война затянется и опять придется жить, как придется: "Еще не успели зажить раны, как снова начались наши мучения". "Когда услышала сообщение о войне с Японией - у меня ноги подкосились, встать не могла. Ведь мы без передышки четыре года впроголодь живем".

Осадное положение в Москве было отменено только 21 сентября 45 года.

21 августа 45 Наркомздрав СССР разрешил изготовлять и отпускать без рецептов средства от головной боли мигрофен, средство от кашля "пектол" и ряд желудочных лекарств.

Центральный дом работников искусства. Выставка открылась 15 октября 45 года.

13 ноября 45

Исторический факт. Цитирование документов архива.

На 45 год в столице обитало 3 759 563 человека. "Летопись Москва Сталинская".

Цены на продукты и промышленные товары по карточкам в простонародье называли пайковыми.

Факт. В январе 45 цены были снижены до 40 % на многие продукты и винно-водочные, табачные изделия. Только в Москве открылось 950 лоточных точек, с которых торговали мороженным, кондитерскими, хлебобулочными, табачными изделиями. Весной того же года появились первые бакалейные лавки.

За прогул или опоздание на 20 минут, работника ждало наказание в виде исправительно-трудовых работ до шести месяцев в 25% вычетом из зарплаты или заключением до четырех лет. Только с 26 40 по 26 декабря 41 по этому указу было осуждено свыше 7 миллионов человек. 41В 46 еще продолжал действовать указ от 26 июня 40 года. Он будет отменен только 31 мая 48 года.

Газета "Правда" от 11 марта 46 года.

11 июля 46 был введен в эксплуатацию магистральный газопровод. Началась массовая газификация кухонь.

С 3 мая 46 началась добровольно - принудительная подписка на Государственный заем восстановления и развития народного хозяйства.

16 сентября 46 в три раза повысили цены на пайки - продукты, приобретаемые по карточной системе. Одновременно повысили зарплату на 60 -100 рублей и снизили цены на 20% на некоторые продукты в коммерческих магазинах.

С 16 сентября ржаной хлеб стал стоить с 1.10 - 3 рубля 40, пшеничный 5 рублей при прежней цене 1 руб. 70 коп.

А 27 грянуло снижение норм по карточкам. Дети стали получать вместо 400 грамм хлеба - 300, а 23 миллиона вовсе лишились карточек. Рынок отреагировал мгновенно - повысились цены и там. Батон хлеба на рынке стоил 15 рублей, после 16 сентября стал стоить 40 рублей. При этом средняя зарплата с вычетами по займу составляла 25- - 300 рублей.

Эти дни стали настоящей трагедией для многих семей.

Из письма: "Ночи не сплю, все думаю как сохранить и продлить жизнь своим детям, но я уверен, что нужно умирать, пришел коней. Но помирать не хочется голодной смертью - это самая мучительная. Мои дети, а твои братья голодают, а мы помочь не можем", "Ты пишешь через год будем жить хорошо? А как этот год прожить, если есть нечего? Еле ноги таскаем. Картошка на базаре 10 рублей кило, купить ее могу раза два в месяц, а дальше хоть зубы на полку, чтобы не терлись", "Живем так плохо, что хуже быть не может. Маме теперь не стали давать рабочую карточку, она стала получать служащую. В общем, мы на двух карточках живем, у меня иждивенческая. Ты представить нашего положения не можешь. В школу идем голодные, приходим из школы голодные. Есть нечего - ложимся спать голодные. Что делать? Ведь нельзя же быть постоянно голодным?"

Официально до сих пор не признанно, что в 46-47 году в стране был голод.

Старший офицерский состав получал высокие оклады + большие пайки + денежную доплату за звание, причем плюсом к окладу за занимаемую должность. А после стали платить еще и за "звездочки" что увеличило общую зарплату вдвое. Лучше офицеров высшего звена тогда жили только научные сотрудники и имеющие ученые степени преподаватели вузов.


172