Аннотация: Дед старается для внучки изо всех сил - помогает ей обрести крылья, находит равного жениха. Вот только...
Баллада крыльев
Тускульская весенняя ярмарка всегда собирала море народу. Еще с предутренних сумерек, вздымая пыль, стекались по трактам вьючные звери и продавцы с корзинами на коромыслах. Над торговыми рядами висели терпкие запахи конского пота, корицы, иммортелей... Купить и выменять здесь можно было все, что угодно: табуны молочных альбасетских кобыл, пряности из Хабанеи, навсикайские самоцветы... Земляные люди йогатис торговали гранеными клинками и тяжелой медной и серебряной посудой. Дальше продавали белые лилии Поболотья, курумские дыни и виноград; ручных дракончиков с севера, волшебную пряжу паках, исцеляющую любые раны. Над огромным утоптанным полем разносились крики, разноязыкий гомон и смех; водометы выстреливали многоцветные благовония; громче людей вопили, пели и щебетали выставленные на торг птицы и звери, струились вымпелы и плащи. Изредка всплывал над толпой проезжающий высокородный совин со свитой. Трепетали накидки из дымчатых перьев, тускло блестело золото, и светились камни. В таких местах толпа закручивалась водоворотом, пялила глаза и рты, неохотно расступаясь перед широкой конской грудью.
-- Да жа этот кришталл!.. - шипел купец из Поболотья. Не оттого, что слишком уж злился: просто голос имел такой. Солнце уже припекало вовсю, и купцу то и дело приходилось омывать чешуйчатые руки в бочонке, стоящем подле. Покупатель паках холодно взирал на болотянина выпуклыми глазами, вертя в бледных, как подземные ростки, пальцах большой аметист. Было видно, что в конце концов они столкуются. Дева-ящерица за спиной паках, поправив на лысой головке ковровый плат, длинным взглядом проводила едущего на высоком коне совина с золотым венцом поверх лба, и издала шелестящий вздох.
К полудню ярмарка гомонила и ссорилась еще ожесточеннее, чем утром. Ветер с гор трепал цветные длинные вымпелы, ленты и пологи шатров.
Сквозь беспорядочную толпу пролагали путь пятеро. Впереди, вскинув голову -- высокий старый эолинг с длинными волосами и вислыми усами, одетый в серый, в тон крыльев, упланд, с золотой княжеской цепью на шее и мечом йогатисской работы под рукой. Его взгляд лучше любых понуканий освобождал проход. За эолингом семенили закутанная с головы до пят в белое покрывало горбунья и служанка с зеленой кожей болотных жителей. Служанка улыбалась во все стороны, казала остренькие зубки и стреляла глазами. На локте она несла аккуратную ивовую корзинку с крышкой. Замыкали отряд двое йогатис-телохранителей в кованых доспехах, с короткими копьями и рублеными чертами опытных вояк. С сына ветра не сводили глаз. Увидеть на ярмарке эолинга было так же невероятно, как снег посредине лета. По-своему интересна была и девушка. Вероятно, его родственница, выделявшаяся среди громогласных торговок и бойких покупательниц своей почти прозрачной хрупкостью и покорным взглядом длинных глаз над высокими скулами. У эолинки был высокий лоб, прямой нос, полускрытый покрывалом, кожа чистая и не тронутая загаром или румянцем. Вместе все это было скорее странным, чем красивым. Девушка шла потупясь, изредка спотыкаясь, и, похоже, очень хотела, чтобы все поскорее закончилось.
Около полудня отряд достиг своей цели - костяного цвета шатра с сине-белым флажком над ним. У шатра возле денежной палки одетый в холщовые штаны до колен и белый уккаль слуга громким голосом зазывал посетителей. Эолинг бросил колечко на его палку. Слуга обнажил в радостной ухмылке желтые зубы и освободил дорогу. Телохранители остались снаружи, скрестив перед входом копья; безмолвные и бесстрастные, с непроницаемыми глазами.
Хозяин шатра, раскинув руки, спешил к гостям. Вся его коренастая фигура излучала радость, светилась каждая морщинка на плоском, как луна, лице. Торговец принадлежал к странной расе, соединяющей все признаки остальных: он был коренаст и большерук, как йогатис, имел зеленоватую кожу болотянина, и пронзительный взгляд сына ветров. И в то же время эолинг, презирающий все другие менее древние народы, приветствовал его весьма почтительно.
Крепыш усадил князя на низкую черную скамеечку, инкрустированную золотой соломкой:
-- Какими ветрами к нам? Эолинги не любят странствовать...
-- Все не так, Сатор.
-- Верно. Кто мог представить, скажем, двадцать лет назад, что те же йогатис выйдут из земли?..
Ноздри эолинга дрогнули:
-- Это о моих, снаружи? Ну, они прекрасные воины. А ты все так же видишь сквозь стены?
Хозяин ухмыльнулся:
-- И вижу, и чувствую. Я весь внимание, князь Ивэйн.
Старик тряхнул седыми крыльями:
-- Сперва о награде.
Щелчком пальцев подозвал служанку. Девчонка низко присела. Откинув крышку, стала доставать из ивовой корзинки глиняные флаконы, расставляя на низком столике перед купцом. Сатор быстро сосчитал: семнадцать. Совершенно одинаковые, круглые, из обожженной черной глины; узкие горлышки, заткнуты каменными пробками. Луч солнца, проникая сквозь дымовое отверстие, заставил светиться изнутри кровавый рубин, винный аметист, дымчатый турмалин, халцедон, серебристый оникс, берилл с зелеными пузырьками... Это были чистейшие камни, сами по себе чудо. К тому же, они ни разу не повторялись, сходя по гамме от багряного к звездно-серому. Но внутри сосудов, Сатор знал, содержалась вещь вовсе бесценная - нектар Венисы, ее цветочная кровь. По знаку Ивэйна служанка откупорила флакон. Тягучий аромат цветущего шиповника пронизал воздух. Сосуд оставался открытым всего лишь мгновение, но запах сохранится на долгие дни. Через секунду к благоуханию шиповника приплелись ароматы жасмина, маттиолы, ночной фиалки, ландыша...
-- Хватит! - приказал эолинг. - Ты можешь выбрать любые три, почтенный Сатор, а потом я изложу свое желание.
На лице торговца отразилась растерянность:
-- Ты даришь мне целое состояние.
-- У тебя не было причин сомневаться во мне.
-- Но достанет ли умения отблагодарить?!
Зелено-желтый взгляд Ивэйна скрестился глубоким - Сатора. Этот поединок длился несколько секунд и не имел победителя. Купец вызвал слугу и указал флаконы. Остальные исчезли в пуху, устилавшем корзинку.
-- Я слушаю, -- произнес Сатор.
-- Подойди, Амрис, -- повелел князь.
Горбунья покорно приблизилась. Лицо ее, оттененное белым покрывалом, напоминало глиняную маску, на которой жили только глаза и губы. Сатор с любопытством глядел на девушку.
-- Ты знаешь, человек ниоткуда, у меня была дочь.
Купец кивнул.
-- Ее убили паках. Но из мертвого тела мы успели извлечь ребенка, девочку. В ночь Серебряных Облаков ей исполнилось тринадцать. И вот уже три месяца я жду, когда у нее прорежутся взрослые крылья. Она всегда была странным ребенком, но теперь я еще боюсь, что она останется бескрылой горбуньей.
Эолинг договорил и замолчал, но черты так и остались искажены: из-за раненой гордости и страха за свою кровь.
Сатор пожевал губами:
-- Дозволь мне осмотреть ее, княже.
Ивэйн проскрипел приказ. Служанка стала снимать с Амрис одежды. Сперва на пол упал плотный холст покрывала. За ним -- платье из золотой парчи с яшмовыми запонами. Три рубахи -- из лилового, желтого и зеленого газа. Золотые и вышитые синими цветами пояса, алый лиф в обрамлением бледно-розовых кружев. И, когда уже не осталось ничего, кроме жемчужной кисеи от бедер до щиколоток, Сатор жестом велел служанке остановиться. Амрис стояла, безучастно опустив худые руки, как статуя горных снегов, столь же холодная и белая, с покатыми плечами и девичьей неразвитой грудью. Сатор заставил служанку слить ему на руки благовонную воду и стал мять и ощупывать девичье тело. Оно оказалось заключенным в панцирь, без единой жилки и вмятинки.
-- Нож, княже Ивэйн.
Девушка не шевельнулась, только чуть поплыли зрачки. Сатор ударил ножом ей в грудь, клинок отскочил, согнувшись, не оставив на коже даже царапины.
-- Вы лечили ее?
-- Мы испробовали все мази и притирания, все снадобья и настои, ведомые в Венисе. Если бы они помогли, я бы не привез ее сюда.
-- Оденьте ее. Ей неловко.
Пока болотянка занималась Амрис, купец хлопком вызвал слугу и бросил ему несколько слов. Раздул в жаровне угли. Взвилось синее, странно пахнущее пламя. Сатор поставил на угли высокий сосуд. Когда вода в сосуде начала закипать, в нее были брошены горсти трав, которые подавал в шкатулке слуга, какие-то ягоды и порошки. Ивэйн не отводил упорного взгляда.
Отвар в сосуде кипел и благоухал: лес, болото, море - все странно перемешалось в этом запахе, он волновал и кружил головы. Сатор улыбнулся, плеснул в сосуд молока, а потом, резанув жилу, добавил ровно три капли крови. Снял сосуд с углей, перелил отвар в толстостенную чашу и протянул Амрис:
-- Пей!
Она, обжигаясь, проглотила тягучую жидкость и согнулась, прижав руки к груди.
-- Быстрее, -- обратился Сатор к эолингу. - Отведите ее в ближайший дом и оставьте до заката. Торопитесь!!
Из груди Амрис исторгся стон. На них стали оглядываться. Князь жестом отдал приказ, телохранители подхватили девушку и понесли. Толпа поспешно расступалась перед ними. В первой же господе Амрис внесли наверх. Она встала, пошатываясь, держась за горло, и впервые за все время позволила себе заговорить.
-- Меня... отравили?!
Но столь велико было доверие ее деда к купцу-колдуну, что он без слова вышел, запер двери и ушел до заката, как и было сказано. Стражи замерли снаружи. Служанка, позабытая и напуганная, жалась у стены.
Солнечный сноп, проникая в желтое окошко, медленно скользил по полу. Словно разбуженная им, надеясь таким образом прекратить страдания, рванула княжна на себе одежды. Драгоценные ткани полетели мятыми обрывками, из-под ногтей показалась кровь. Служанка метнулась к двери, испуская вопли, стала колотиться в нее, потом забилась в угол и замерла.
На Амрис опять не было ничего, кроме кисейной юбки, схваченной золотой цепочкой на бедрах. Эолинка рухнула на колени, упираясь ладонями в пол, выгнутая, как тетива, и время от времени коротко, глухо стонала. Напрягалась, как в муках рождения. В ужасе зажав рот ладонями, близкая к помешательству, служанка глядела на эту агонию. Свет солнца из желтого стал кровавым. И тогда девчонка увидела, как трескается панцирь госпожи: так отпадает засохшая формовочная глина. Длинная щель прорезала горб, и из нее поползло измятое, синее. Хрустнуло еще раз, и тут лилово-синее благовонное облако вырвалось, поднялось волной, упало. И с последним, мучительным стоном Амрис распростерлась на полу под ним.
Служанка подползла, боязливо тронула этот синий шелк, и поняла, что это крылья.
...Зубчатая крыша башни вынырнула из густой уже по-летнему листвы. На ней пела, приветствуя хозяев, эолова арфа.
В башню не было хода с земли, а где-то на уровне тополиных вершин на разной высоте располагались окна-двери. Они не были заперты ставнями и решетками, приглашая любого войти невозбранно. Внутри скрещивались солнечные снопы с дрожащими в них пылинками, балки железного дерева; уводили вниз прерывистые и воздушные винтовые лестницы. В пролете могло быть и три ступеньки, и пятнадцать; они обрывались так внезапно, что в детстве Амрис набила немало синяков и шишек, бегая и летая над ними. Зато лестницы научили ее владеть своим телом, и умение это осталось в девушке навсегда. И теперь эолинка, сложив крылья, рванулась в бездну, а потом, расправив их настолько, чтобы не задеть за стены, но прервать падение, плавно, как лист, коснулась нижних ступеней. Дед опустился следом. Они вошли в залу, стены которой были завешены зеленью, посередине, стекая в каменную чашу, бил фонтан. Позавтракали молоком и лепешками на меду. Амрис радовалась, что вернулась домой.
Вечером, когда солнце ушло, и засветился на стенах мох, Ивэйн вошел к внучке с белой ароматной ярко горящей свечой.
-- Идем, я выберу тебе брачные одежды.
По крутой лестнице спустились они в круглый низкий зал, свод которого подпирали могучие, как дубы, колонны. Зал был очень древен и холоден, стены в нем не светились. Княжна разглядывала паутину и грубые валуны кладки, завернувшись в крылья.
По всей окружности зала стояли огромные сундуки и ларцы, частью составленные в пирамиды. Амрис было боязно и любопытно, прежде дед не показывал ей этого места. Задумавшись ненадолго, Ивэйн шагнул к одному из сундуков. Небольшой ларец из липы, стоящий на нем, сразу отдал в руки внучке, а крышку поднял не без труда: сундук лет сто не открывали, и вечко успело прирасти. Из сундука пахнуло тленом и сладостью розы. Амрис чихнула и испугалась -- так звучно отдалось эхо.
Дед доставал и складывал возле сундука древние уборы из тяжелой зеленой парчи, золотых цепей и каменьев. Амрис вздрогнула, подумав, что свеча сейчас догорит, и они останутся в темноте рядом с этим мертвым великолепием, и поплотней запахнулась в крылья. Но дед уже выбрал, что ему хотелось, и велел ей лететь наверх.
Амрис стояла в густой пахучей траве. Над головой плыли круглые облака. Облака отражались в таком же круглом отполированном бронзовом зеркале, откинутом на подставке. Вокруг были стены башни, прогретые солнцем. Эолова арфа пела высоко вверху, сливаясь с шелестом крон. Летнее солнце заставляло травы исходить зноем, и от их запаха кружилась голова.
Дед торжественно сошел по лестнице и приблизился к Амрис, неся на руках зеленое, золотое и дымно-голубое. Взглянул на солнце. Потом острым ножом распорол на внучке одежду. Девушка стыдливо заслонилась руками и крыльями. Дед сурово нахмурился:
-- Перестань.
Она послушалась, но румянец залил лицо и шею. Между тем дед поднял высокий медный кувшин и вылил на внучку всю воду, что в нем была. Амрис взвизгнула, закашлялась и ожесточенно затрясла крыльями и волосами. Дед досуха вытер ее полотенцем и, как опытная служанка, стал расчесывать и укладывать ей волосы, оплетая золотыми цепочками и бусами алой калины. Амрис повиновалась беспрекословно, молчаливая и нагая. Дед вынул из-за пояса флакон с рубиновой пробкой, открыл. В ноздри Амрис ударил запах рябины. Она слегка качнулась. Дед вытряхнул на ладонь несколько тягучих капель, провел пальцем под левой грудью Амрис, по белой линии живота и внутренней стороне бедер, с сильным нажимом втирая в кожу, и в этих местах кожа загорелась и покраснела. Амрис сдавленно охнула, а дед, не обращая внимания на ее испуг, стал разбирать принесенные одежды.
Амрис знобило, горячий холод поднимался от живота к сердцу, крылья нервно вздрагивали. Ивэйн с доброй усмешкой смотрел на нее.
Аккуратно расправив каждую складочку, надел на Амрис юбку из голубого муслина с серебряными блестками и серебряной каймой. Обмотал ей живот и грудь тончайшим льном, застегнул ремешки золотого лифа, закрепил грудные чаши, и под металлом еще сильней загорелось тело.
Завязал пояс вышитой ирисами плахты, спустив между ног золотые кисти; на шею надел низки калины и янтаря, вертя Амрис, как куклу. Растворил ларец из липы, достал оттуда маску листового золота и прикрыл внучке лицо. Украсил руки браслетами и кольцами, уши серьгами - такими старыми, что и сам не помнил их лет, и солнце заиграло на них, оживляя древний тусклый металл.
Пока дед обряжал Амрис, солнце уже успело спуститься, и воздух делался холодным, пьяно кричали в траве кузнечики. Дед взял девушку за запястье. Заставил расправить усталые крылья. Она летела неловко и тяжело, сама не своя, и когда дед перестал поддерживать, упала на перекрестке дорог. Ей казалось, она заболела, но, почитая деда, Амрис не осмелилась в этом признаться. Ей хотелось снять драгоценные уборы и забиться в свою постель, в одрину, просто в траву. На западном крае неба повисла лиловая звезда, которую лелеял в своей лодочке месяц. Дед усмехнулся Амрис и оставил ее одну.
Огненный шар солнца погрузился в леса, в густых кронах старых ольх кричали вороны. Полуобморочная девушка сидела на обочине, держась руками за грудь. В голове мутилось, и позванивали колокольчики. Амрис решила бы, что ее опоили, если б хоть что-нибудь выпила в этот день. Вдруг ее накрыл нестерпимый запах цветущей рябины, точь-в-точь такой, как втирал в ее тело дед. Метнулись перед глазами алые крылья, их цвет резанул глаза, точно вдруг обрушилось солнце. Горло перехватило. Амрис хотела крикнуть и не могла. Нестерпимое желание, слитое с запахом рябины, вдруг ударило изнутри. Кто-то был с ней, грудные чаши отлетели в сторону, и этот кто-то, источающий рябиновый аромат, ласкал Амрис грудь, и синие крылья смешались с алыми. Амрис не видела его лица в надвигающейся ночи, только повиновалась ему и сама подымала свои зеленые и голубые одежды. Поцелуи были раскаленными. Она не могла вырваться из морока, да и не хотела. Через минуту она должны была стать чьей-то женой. И как она любила его!
Но сквозь бездну огня, каким-то уголком разума, где она еще оставалась самой собой, понимала Амрис, что лишь вениское зелье принуждает ее трепетать и повиноваться, и это было так нестерпимо, несправедливо, больно!!, что она скинула наваждение. Сине-золотой стрелой взмыла она в ночь, преданная, проданная дедом, Венисой, собственным телом. Жених так растерялся, что не успел взлететь за ней, а когда погнался, было уже поздно. Аромат шиповника развеялся в ночи.