Кощеева Игла
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Человека невозможно сделать инструментом, даже если очень стараться и хотеть. Жаль, что это понимается поздно.
|
Кощеева игла
Совместно с Михаилом Бобровым
Вот как в гражданскую, когда белизна снега вспухает грязью разрывов... Перекошенная кровать с температурным листом и именем пациента, свороченная ширма, на осколках кафеля расколотая надвое чугунная раковина, скромная кучка белых дощечек -- бывшая тумбочка; известковая метель в воздухе...
"Роман Булгарина "Разгром", -- подумала с иронией Дарья. Все же врачи -- самые циничные существа на свете.
Заведующая отделением возвышалась среди бедлама лермонтовским утесом. Халат на разменявшем пятый десяток теле был безукоризненно белым, шапочка венчала завитые в колечки желтые волосы. Серые глаза глядели сурово.
За спиной заведующей пряталась растерянная санитарка Сашенька. К ногам ее жалось опрокинутое ведро, по счастью, пустое. Страх рослой рыжей девицы раздражал куда больше, чем разгром в палате.
-- Успокойтесь, милочка, -- произнесла врачиха непреклонно и указательным пальцем вздернула кончик носа. -- Я заведую хирургическим отделением. Меня зовут Ратникова Дарья Логвиновна. Какие у вас претензии?
Величественная речь относилась вовсе не к Сашке, с этой Дарья бы не церемонилась.
"Хороша, -- думала врачиха о пациентке, -- как Клодтовские кони". Вспомнилась деревня; она сама, молодая, унимающая закапризившую кобылку: сначала дернуть вниз за недоуздок, потом огладить и морковку в зубы... Такую огладишь, пожалуй, откусит морковку вместе с рукой... Угораздило же Дарью взять на себя ответственность завершить путь великого учителя. И что теперь? По примеру Господа вдохнув жизнь в прах и глину? Тьфу... Надо, когда все кончится, сбегать в церковь поставить свечку великомученице Дарье. Врачиха, покачиваясь по-утиному, сделала шажок вперед. "А хороша! Вот только... -- Дарья еще раз поддернула кончик носа, вспомнила: это от Вресеня, муж так поправлял на носу очки, а она переняла... -- вот только у бабы в гневе легкие должны ходить мехами, распирая грудь, крылья носа дергаться, скулы алеть, глаза сверкать. Потом должна пахнуть. А у этой поза есть, брови нахмурены -- и только. Лицо каменное, в глазах чернота. Мертвяк". Это ж она сама, в прошлом деревенская девка Дашка, а нынче уважительно: Дарья Логвиновна, советский врач, завхирургией "Авиценновки", доктор медицины, а еще -- один из кнехтов Ордена, своими руками вынула мозг из коробки, что пялится на нее непроницаемой чернотой. Ужасно захотелось курить. Так вот и станешь Жорой Занд! "И если прежде к глазам шли нервные окончания, то чем глаза эти с мозгом, запрятанным в хрусталь, связаны сейчас? Ведь смотрят..." Дарья передернула плечами. Муж в своих заметках писал про энергетические стволы. Похоже, так, если тело, повинуясь отдаленному мозгу, движется... Дарья, набившая глаз на операциях -- она не то что блоху, тифозную бактерию подковать могла бы без микроскопа -- уловила шевеление кроватной ножки у бестии в руках. Но не столько испугалась, сколько восхитилась. Это ж какая силища, коли выдрала "с мясом" литую железку в руку толщиной! Сашка пискнула за плечами. "Молчи, дура!" Зря лысенковцы отвергают телепатию, есть некие флюиды: девочка заткнулась. Она чуткая сейчас, эта девчушка, после ареста Максима. И что лезет в голову! Дарья запоздало подумала, что надо было хоть лазейку оставить в несокрушимой броне, окружившей извлеченный из тела мозг. На всякий случай. Это ж не головы беспомощных собачек оживлять, чтоб потом демонстрировать писателям! Ведь пациентке еще серия уколов положена, а кожа просто выталкивает иглу. Процесс, так его! Дарья потерла занывший висок. Оставь лазейку -- и кой черт непобедимый ратник! Вытащат из врача пытками, где эта дыра и как использовать. Кому, как не ей, хирургу и физиологу, знать, насколько легко сломать человека. Царапнуть булавкой с особым составом, например... Они там, в их НКСУ, просто мясники и садисты, им интересен сам процесс. Максим там. Сколько продержится?
-- Меня зовут Ольга Корда, -- заговорила бестия звучно. -- Я хочу знать, по какому праву меня здесь держат.
Наконец-то... Воздух с шумом вышел из легких, Дарья снова обрела способность дышать.
-- Сашенька! -- обернулась она. -- Постелите на мой диван в ординаторской. Перейдем туда, пока приберут палату. И спокойно, -- врачиха сделала упор на это "спокойно", -- поговорим.
Не выходит управлять -- будем уговаривать. Ум -- в теле он или сам по себе -- все равно бабий. "Держись, Дашка!"
Она повернулась всем массивным телом -- легко:
-- Запахните халат, товарищ Корда. Неприлично, право.
Голем послушался.
Мебель в ординаторской была подстать хозяйке -- тяжела и надежна: шкаф с лекарствами, письменный стол, два стула. Монументальный кожаный диван с зеркалом в спинке и полочкой. На ней вместо семи мастодонтиков (и у врачей свои слабости) жила коробка с хорошим печеньем. Марлевые занавески на окне были задернуты. А за окном кирпичная стена -- этаж был подземным.
-- Ложитесь, -- велела Дарья голему и обессилено упала на скрипнувший стул. Нашарила в ящике курительную трубку, не зажигая, сунула в рот. Погрызла чубук.
-- Неуемная вы наша... Говорю же: ложитесь! Хватит прыгать.
Дождалась, пока Ольга хотя бы присядет. Сочла это маленькой победой. Улыбнулась, лицом слегка напоминая бульдога.
-- Вас доставили к нам в критическом состоянии. Надо понаблюдаться, сделать анализы...
-- Довольно! Я вам не верю.
Дарья Логвиновна сморщилась и потерла поясницу:
-- В конце концов... едва вы отсюда выйдете, вас немедленно арестуют.
-- Я хочу видеть начальство.
-- Я здесь главная.
-- Я хочу видеть начальство.
-- Нате вам! -- врачиха даже запнулась от подобной наглости. -- Вам что, председателя ВСНК позвать?
Раздраженно швырнула трубку в ящик:
-- Подождите, я должна позвонить.
Начальство Ордена явилось в образе высокого мужчины лет тридцати пяти на вид, с барственной внешностью британского дипломата из кино: седые виски, загорелое лицо с серыми умными глазами; широкие плечи, узкие бедра, летящие движения. Кожаный плащ-реглан, блестящие, не глядя на апрельскую слякоть, сапоги. Но это оттого, что приехал на машине. Повадки нарочито небрежные, что более эффектно, чем абсолютная подтянутость. И даже запах "Ипра" от его кожи не казался отвратительным. В свое время специалисты Ордена разработали несколько видов маскирующей внешности. Одну из этих разработок Дарья Логвиновна и лицезрела. Внешность не запоминалась абсолютно, и трепетали от нее разве что сердца глупых девчонок. Вон как Сашенька дребезжит за плечами. Дело и в том, отметила честно Дарья, что роковой красавец -- друг Сашкиного отца, и вот он здесь, а Максим в застенках НКСУ: смесь взрывоопасная.
Небрежным движением плеч начальство сбросило на руки зардевшейся девушки плащ, накинуло на плечи накрахмаленный халат и распахнуло дверь ординаторской, жестом велев женщинам оставаться снаружи.
Ольга сидела на покрытом желтоватой простыней диване, в застиранном халате поверх пижамы; пай-девочка, прилежная гимназистка: руки на коленях, глаза из-под рыжей челки смотрят на визитера. Гость незаметно передернул плечами, хмуро подумал: "Стреляй убийца в голову -- и нет проблемы. Нашли бы для эксперимента искреннего и фанатичного добровольца, пусть недалекого, зато преданного. Идиоты! Врачиха эта жирная..." Ну как объяснить настороженно подавшейся к нему женщине, что она умерла? Что она теперь -- оружие Ордена, нацеленное на Булата, и не более? "Черт всех возьми!"
Гость придвинул обитый клеенкой стул и сел, максимально скопировав позу голема. Посмотрел прямо в глаза, но без вызова:
-- Я -- Пузий Стоян Маркович.
Не дождавшись привычного смешка, удивленно приподнял ровные брови, но продолжил:
-- Я командор Москвы и Московской области. Магистр Ордена уполномочил меня вести переговоры. Вас удовлетворяет мой ранг?
Она слабо кивнула.
-- Вас я знаю, видел на последнем заседании политбюро.
Воспоминание оказалось неожиданно болезненным. Среди воинствующей серости, которой окружал себя генеральный секретарь и председатель ВСНК Яков Васильевич Булат, всех этих одетых в блеклые френчи и галифе невыразительных мужчин, красавица... гордая и умная... Настоящая новая женщина. И не скажешь, что была простой ткачихой. Стоян, перестав слушать докладчиков, потратил все время заседания, пробуя нарисовать в блокноте ее медальный профиль... И видеть Ольгу теперь... такой... такой мертвой... -- было тяжело.
-- По какому праву меня держат здесь? -- обертоны этого хриплого низкого голоса заставили Стояна вздрогнуть.
Он подался вперед, упирая руки в колени: поза, выражающая интерес и участие.
-- Товарищ Корда. Вот, прочтите...
Стоян извлек из кармана френча сложенную газету. Та была сегодняшней, но успела потереться на сгибах, тем не менее, текст, жирно набранный на рыхлой бумаге, читался разборчиво, и фотографии были четкими. Бил в глаза набранный аршинными буквами заголовок: "Наймит мировой буржуазии наносит удар". "Вчера в десять часов вечера в гостинице "Подолия" было совершено злодейское покушение на кандидата в члены политбюро, секретаря Санкт-Ленинградского обкома партии, члена ВЦИК..." Кожа на лице Ольги натянулась, резко обозначив скулы, губы сошлись в линию, а глаза смотрели так, точно женщина силилась и никак не могла вспомнить. Стоян подобрал уроненную газету. Взгляд выхватил строчки: "С самого раннего утра на место, где пролилась дорогая кровь, нескончаемым потоком идут и идут люди с цветами. Траурные..."
-- Ольга! -- окликнул он. -- С вами все в порядке?
И провалился в темный коридор, чуть тронутый лучом из-за полуоткрытой двери. Луч заслонил крепыш с чемоданчиком в руках:
-- Свет отключили... Лифты не работают.
И голос Ольги:
-- Идем по лестнице. Машина ждет.
-- Сейчас. Найду фонарик, -- в голосе крепыша звучало отчетливое сомнение. Пожав плечами, женщина двинулась вперед, легкий звук шагов утопал в ковре... Коридор перешел в зев лестницы, слабый свет уличных фонарей из окон делал темноту полосатой. Ольга спускалась наощупь, ведя ладонью по перилам. И вдруг оглушительный рев полуторки за стеной...
Пот стекал у Стояна по вискам, губа оказалась закушена, и хруст кости вовсе не померещился: запястье руки, которую только что выпустила Ольга, распухало на глазах. Кричал ли он, Стоян не помнил. Здоровой рукой он отправил за двери влетевших Дарью и Сашеньку. Стиснув зубы, расстегнул пуговицу на манжете.
-- Я... причинила вам боль?
Стоян прикрыл глаза. Бледность разливалась по лицу, но голос прозвучал намного искренней:
-- Пожалуйста, Ольга, -- командор впервые назвал ее по имени. -- Останьтесь здесь. Не стоит рисковать. Во-первых, пусть врачи обследуют вас. Убедятся, что с вами все в порядке.
Ольга подняла злополучную газету:
-- Это правда, что "раны, несовместимые с жизнью"?
Голова у Стояна кружилась, и легче было произнести "да", чем кивнуть.
-- А еще... товарищ Булат начал свою "охоту на ведьм". Избавление от неугодных, массовые казни, перетасовки в управляющем аппарате -- все то, что именуется абсолютной властью. Ему не хватало только спускового механизма, повода. И он вызывает вас в Москву... Представляете, что он почувствовал, когда тело исчезло?
Ольга жадно слушала, и Стоян, радуясь этому, забыл про собственную боль.
-- Сразу же начался негласный обыск клиник и моргов, а политбюро ночью споили до поросячьего визга: вдруг проболтаются... -- он вытер лицо.
-- Но как же он выкрутится?
-- Закрытый гроб уже выставлен в Колонном зале. Почетный караул, венки, траурные оркестры...
Ольга слабо улыбнулась:
-- Можно побывать на собственных похоронах... Но мерзко как! -- она отбросила скомканную газету и придавила пяткой, точно гадюку. -- Мерзко... Эта истерия, кликушество... "Все, как один", "благородная ярость"! Будто у мира нет цветов, кроме красного и белого!
Стоян побаюкал больную руку, застонал сквозь зубы и тут же усмехнулся:
-- Жаль, что вас не слышали командоры Ордена, затевая революцию. Вообще, самые грубые способы управлять толпой -- и наиболее действенные. Наш общий друг и товарищ Яков Васильевич Булат, обучаясь в орденской школе, прекрасно это усвоил. Удивлены?
Ольга пожала плечами:
-- Один ставленник Ордена против другого... Мне следовало догадаться. Не ловят мышей наши аналитики. Считалось, Булат планирует взрыв самолета, на котором я полечу.
Она опустила голову и долго разглядывала свои руки:
-- И что теперь?
-- Эндшпиль.
Стоян снова отер пот и, прикрыв глаза, заговорил.
...Прекраснодушия хватило до первой крови. Когда развязанная Орденом война добра со злом превратилась во всеобщую мясокрутку революции и гражданской, Орден сыграл отступление. Он принял и позорный мир с соседними державами, и союз с защитниками старого порядка. Не пошел лишь на сделку с теми, кто пожелал использовать его мощь в борьбе за личную власть.
Но живой человек - слишком ненадежный инструмент божьей справедливости.
И доктор Вресень делает свою лабораторию. Целью поставив -- ни много ни мало -- создание неуязвимого ратника.
-- Подозреваю, название возникло из-за Дарьи. Ей тогда было под тридцать, огонь! Ученый влюбился без памяти. За какой-то год они разработали технологию, провели опыты на мышах и собаках... А на пороге удачи их накрыло случайным артиллерийским залпом... А Максим -- отец вон той рыженькой, Сашки -- в двадцать седьмом оказался в Таврии и наткнулся на развалины лаборатории. Магистр дал добро, дело опять завертелось... Представь, где-то по Москве до сих пор летает бессмертная летучая мышь.
-- Я поняла, -- Ольга потерла грудь. -- Я тот самый неуязвимый ратник, на создание которого ушло столько усилий. Меня убили вчера?
Стоян молча кивнул.
-- Мне снился странный сон. Граненый хрустальный шар, висящий среди облаков. Иногда он делается планетой, иногда обращается в цветок. Я бегу к нему -- и не могу добежать.
Командор слушал, сдерживая дыхание. Ольга снова повертела рукой:
-- Вот ногти, гладкие... Невероятно, правда? Я же должна была их сломать, хватаясь за перила. А волосы -- щекочутся, я чувствую, как они растут, -- она тряхнула головой. -- Утром под ними был шрам. Мне что, распилили череп? А раны? Где они? Может, мне все снится?!
-- Наука имеет много гитик, -- произнес Стоян хрипло. Ольга не засмеялась.
Сирень была не отсюда.
Среди скользкой больничной белизны, среди каменных стен в масляной краске, на фоне резкого кафельного блеска, к которому прикасаться казалось холодно даже в мыслях -- сирень гляделась пришельцем из чужого мира. Лепестки нахально топорщились во все стороны, листья плевать хотели на больничные правила... Сирень пахла жизнью. Сирень была жизнью, рукой ранней весны, протянутой в подземный, секретный этаж "Авиценновки".
Вообще-то сирень предназначалась Дарье: за ускоренное исцеление сломанной руки. Но первой цветы увидела Сашенька. Ее серые глаза распахнулись и сделались в цвет букета: лиловыми. Губы приоткрылись, а дыхание сбилось. Не дать ей ветку после такого было бы грешно; Стоян щедро отделил и преподнес часть веника. Сашка тихо пискнула в восхищении и часто-часто заморгала, готовая для дарителя на все.
Дарья заканчивала операцию. Сашенька предложила открыть ординаторскую и оставить букет там. Стоян пожал плечами и сказал, что он, пожалуй, подождет заведующую. Заодно и с големом поговорит. Серьезно относясь к делу, он навещал Ольгу каждые три дня.
Девушка проворно извлекла из шкафчика его халат, вызвала подопытную из палаты и унеслась любоваться цветами так стремительно, что толстая коса, презирающая модные стрижки, металась за спиной, как вымпел или лисий хвост.
Стоян ожидал на диване, жевал печенье из Дарьиной коробки, наивно полагая, что за цветы ему это простят. Подойдя к открытой двери, Ольга прежде всего увидела легкомысленную летнюю рубашку по степной моде, с вышитым воротом и кисточками на расшитых манжетах. Из манжет выглядывали сильные жилистые кисти: левая нагло таскала печенье, правая как-то безнадежно склонила к полу роскошный цветочный веник. Голова сидящего скрывалась за шкафом.
-- Сирень...
Будучи человеком воспитанным, Стоян поднялся навстречу:
-- Это вам! -- и протянул букет.
Ольга отшатнулась.
-- Что такое? -- его глаза стали внимательными и встревоженными. -- Я вас чем-то обидел?
Ольга вздрогнула и обхватила руками плечи -- словно замерзла, чего не могло быть в принципе.
-- Что с вами? -- Стоян осторожно приблизился. Ольга молчала. Мужчина подумал, что сейчас бы она заплакала -- если бы голем это умел.
-- Я могу что-нибудь для вас сделать?
-- Да! -- совершенно неожиданно для командора Ольга схватила его за руки. Некстати подумалось: "Только-только вылечили, и опять перелом..." -- но Корда, похоже, многому научилась за три недели. Прикосновение было уверенным, сильным и мягким -- почти живым. Потом она резко отстранилась. Вцепилась в дверной косяк. Кости натянули кожу, и казалось, что за двери держится скелет.
-- Я больше не могу... Я живу, только когда вы приходите.
Стоян почувствовал неловкость и совершенно не представлял, как себя дальше вести.
-- Заберите меня отсюда! -- попросила Ольга отрывистым голосом. -- Я ненавижу здесь каждую пылинку! Меня испытывают, как будто я самолет или танк... Ломают, стреляют, гоняют по огню... Мне говорят, что я не должна чувствовать боли -- головой я ее и не чувствую. А страшно каждый раз! А теперь эти цветы... Самолету не дарят цветов! Так что же я такое? Заберите меня отсюда -- куда угодно! Пожалуйста...
-- Стыдно, товарищ Корда! -- знакомая каркающая интонация в речи Дарьи заставила Стояна вздрогнуть. -- Мы с вами находимся на аванпосту советской науки, на пороге величайшего открытия. И, право, в такой час, будто буржуйским дамочкам, впадать в мещанскую истерику? Где ваше мужество?!
Командор подавил в себе желание надавать гнусной тетке пощечин.
-- А вы-то, това-а-арищ Пузий... -- накинулась врачиха на него. -- Цветы нестерильны! И эта ваша рыжая носится с ними по этажу и сует всем в нос. А потом сенная лихорадка, внеочередная дезинфекция... -- и, противореча себе самой, наливала в колбу воду из крана, ставила сирень на стол... -- Пройдите в палату, товарищ Корда! -- велела отрывисто. -- Нам с товарищем нужно поговорить!
Ольга молча повернулась и исчезла в двери. Стоян несколько секунд тупо смотрел вслед. Дарья тщательно прикрыла дверь.
-- Присядьте, товарищ куратор, -- устало сказала она. -- Вижу, что вы думаете. Но, поймите же: она -- не человек. Совершенно! Вам кажется, что достаточно сунуть ей цветочный веник, и она станет счастливой?
Запустив руку под столешницу, Дарья извлекла толстенную тетрадь.
-- Вот, журнал наблюдений. Вот, пожалуйста! -- она яростно зашуршала страницами. -- Нечувствительность к ядам... Возможность усваивать электроток на клеточном уровне, как растения -- солнечный свет... Биохимия принципиально иная... Вы же сами читаете каждый раз! Последнее... Так, это пропустим, это неинтересно...
-- Нет, вот именно неинтересное и покажите! -- Стоян клещом вцепился в растрепанный том.
Дарья покраснела. Поводов к этому было несколько. Во-первых, жгучая, совершенно девчоночья обида из-за этой самой злополучной сирени: Сашка, пойманная на этаже, утверждала, что цветы предназначены Дарье, а командор преподнес их боевому механизму. И, кстати, посмел лезть в Дарьину вотчину, чего она никогда и никому не спускала. Ей нравилось, когда ее сравнивали с Екатериной Великой. Отрыжка царизма, конечно, но она в своей клинике царь и бог, а не какой-то Стоян. Брыли Дарьи сделались кирпичными:
-- Ну, если вы хотите сами истолковать ее ночные кошмары! Фрейдизм -- это мода, а не наука! Буржуазный пережиток!
Стоян фыркнул, но тетрадь не выпустил. Дарье пришлось уступить. Наблюдая, как ходят желваки под кожей читающего журнал куратора, врачиха не утерпела:
-- Вы, как любой уважающий себя мужчина, лезете в шкуру защитника и рыцаря... Не будьте наивны! От того, что произошло, защиты нет. Теперь она -- другая форма жизни, другая раса. Можете считать, что она -- с Марса.
Командор захлопнул тетрадь и посмотрел прямо в глаза хирургу:
-- Я ее забираю. Сейчас. Кого из ваших девочек вы можете дать ей сиделкой?
-- Во-от как... Я доложу об этом магистру!
-- Магистр не знал о вашем эксперименте и не обрадовался, увидев, как его обули... -- Стоян кривовато улыбнулся. -- В этой истории ни мне, ни вам он не сочувствует. Уж вы-то должны понимать, что я, как начальник, за действия своих людей несу ответственность полную и абсолютную... Было очень опрометчиво ставить опыт на человеке, тем паче, члене Ордена, без разрешения -- хотя бы моего, для начала... Но, коль скоро авантюра удалась, победителей не судят и все такое прочее, то Ольгу, скорее всего, просто передадут в боевой отдел. Так что... докладывайте! Наступите начальству на мозоль еще раз... Но сперва назначьте сиделку.
-- Далась она вам! -- обозлилась Дарья. -- К вашему сведению, голем не нуждается в питье, пище, не потеет и не, прошу извинения, испражняется. Так что способен обойтись самостоятельно. Но если вам нужна дармовая домработница... Хорошо! -- она выскочила в коридор:
-- Эй, Петровна! Найди-кась мне рыжую с сиренью! Пущай теперь по Москве побегает! -- и ядовито поинтересовалась:
-- Голую повезете? То, в чем ее на лестнице убили, мы давно сожгли... Кровищи было -- одежда стояла коробом.
-- Шофера пошлю в торгсин! -- огрызнулся Стоян. Дарья яростно фыркнула.
Ольга осталась стоять у двери, и в линии опущенных плеч, в прикрывших непроницаемый взгляд ресницах сквозила безнадежность.
-- Присаживайтесь!
Голем не шевельнулся. Стоян попросил настойчивее:
-- Выберите место и присядьте, пожалуйста! Иначе я тоже буду стоять.
Она села на то, что ближе -- на кровать. Кроме кровати в комнате было очень немного мебели. Стол с часами под прозрачным колпаком, гардероб, книжный шкаф со стеклянными дверцами. Высокое окно закрывали зеленые портьеры. На столе лежали газеты; над столом, как и положено, висел портрет товарища Булата. Середину коврика на стене над изголовьем кровати украшал пистолет. Судя по блестящей табличке, наградной.
Было слышно, как на кухне Сашка, напевая, звенит посудой.
Стоян с очевидным облегчением уселся на ту же кровать почти рядом с Ольгой.
-- Устал... -- отрешенно сказал он. -- Хотите чаю?
Она пожала плечами:
-- Все равно. Усталость... Это хорошо. Вас... никогда не убивали!
Стоян грустно улыбнулся:
-- Ого! Три раза я помню. Последний раз -- убивали с особенным удовольствием. Попался казакам... Но мне повезло: в сарае нашлась гнилая доска. И еще раз повезло: часового сморило на посту... А потом везение кончилось: в ноябре вода очень холодная... Когда меня выловили, тремя верстами ниже по течению, я даже "мама" сказать не мог. Потом... Крупозное воспаление легких, полгода по госпиталям... Ревматизм до сих пор. Тогда, кстати, я и решил заняться биологией...
Ольга обернулась настолько резко, что он не уловил движения:
-- Стоян, вы биолог?
Ее ожидание можно было потрогать рукой.
-- Биолог.
-- Стоян, скажите! Можно меня... обратно?
-- Это как? Человеком... Наверняка нет... К сожалению.
-- Тогда... -- Ольга скомкала одеяло. -- Тогда в могилу.
-- Господи, зачем?
-- Его нет! Если Он позволил такое. Скажите, Стоян -- где моя смерть?
Он вымученно улыбнулся:
-- Кощей Бессмертный... На дубе сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке игла... Я не знаю.
-- А кто знает?
-- Дарья -- наверняка.
-- Спросите ее! Пожалуйста!
-- Да уж... Железная дама. Вот кого бы охотно подвесил за ноги...
Ольга легонько хмыкнула.
Чтобы удержать проклюнувшееся веселье хоть за хвостик, Стоян принялся рассказывать. О том, как он оказался в Ордене. Об интеллигентском кружке отца в Санкт-Эльзбурге; про падающий за окном снег -- почему-то все собрания папиных друзей Стоян запомнил именно на фоне падающего снега. Про семейную газету. Ее Стоян с братьями рисовали каждую неделю, сосредоточенно, высунув языки, и вешали на видное место в зале...
Про историю Ордена, корни которой уходили к тем временам, когда рыцари осажденного турками Родоса отравили бейлер-бея и отразили вчетверо больший отряд. А потом, как обычно и бывает, оказывались все более ненужными со своими принципами и требованиями чести; но смогли сохранить почти неизменными Устав и организацию.
В какое-то мгновение Стоян понял, что говорит с Ольгой не как с големом, идеальной машиной для убийства -- как с человеком. Ольга слушала так, словно впитывала каждое произнесенное слово, внимание было полным и чистым, и Стоян, забыв про усталость, рассказывал и про мечты Ордена, когда тот поддержал революцию: власть меняют не ради развлечения, а ради установления нового миропорядка; Орден надеялся построить жизнь более чистую, чем при царе. Но лучшей жизни не получилось.
Зашла речь о Сашкином отце, с которым Стоян познакомился на штурме Перекопа, когда их отряд обходил Сельджукский Вал вброд, по грудь в ледяной воде... За тот ход конем комбриг получил первый орден Красного Знамени, а Стояна пожаловали серебряной шашкой... Он показал на гардероб, где ее держал: вешать шашку на виду отчего-то не хотелось.
Тяжело вздохнув, командор поведал, как провалилась очередная попытка вытащить Максима из НКСУ.
Заговорившись, они не заметили, что звяканье посуды и мурлыканье в кухне прекратились.
Ольга бережно провела ладонью по спине Стояна.
-- Вы очень быстро учитесь, -- похвалил он. -- Помнится, меня взрывной волной выкинуло из седла, пронесло на воздусях метров... чтобы не соврать... да, метров восемь. И вдобавок приложило о колесо мортиры. После этого я полгода учился чай в чашку наливать. Вы же в три недели взяли тело под контроль.
-- Я бы согласилась проливать чай каждый день -- только бы живой! -- закричала Ольга. И добавила тихо: -- Я ведь даже не человек. Неужели вам не противны мои прикосновения?
Неожиданно для себя Стоян обнял ее и крепко поцеловал в губы.
-- Солнышко мое, рыжее мое, не думай об этом!
В передней громко раскололась чашка. Или блюдечко.
-- Сашка, пойдем с нами! -- Стоян весело помахал билетами. Сашка недовольно выпрямилась во весь свой гвардейский рост:
-- Куда еще? У меня судак упреет!
-- Открытие первой линии метро! Раз в жизни бывает! Оставь судака, в ресторане пообедаем!
Сашенька смотрела на радостного Стояна и не могла понять: он искусно притворяется, или на самом деле сволочь? Его лучшего друга, может быть, в этот миг волокут с простреленной головой по коридору Ледянки, а Стоян улыбается... Женщин по ресторанам водит...
-- Спасибо. Нет, не пойду!
Стоян как будто понял что-то. Улыбка его пригасла, но лишь чуть-чуть и на краткий миг. Он бережно отделил от книжечки пропусков один -- выписанный на те имя и фамилию, под которыми Сашка жила после ареста отца. Положил на полку под зеркалом.
-- Багратионовский, возле конфетной. Передумаешь -- приходи!
И снова разулыбался; подхватил под руку Ольгу, одетую в свежее крепдешиновое платье... Хлопнула входная дверь.
Под раскрытыми окнами четвертого этажа весело махали нежно-зелеными, еще не пропитанными машинной гарью ветками молодые липы. Сашка проводила взглядом пару: дом располагался на том же Багратионовском, до места праздника пешком минут пятнадцать. Но Стоян с Ольгой вышли заранее -- погода располагала к прогулкам. Красные флаги и вымпелы над проспектом; льющаяся из динамиков песня. Демонстрации уже схлынули, свежевымытая мостовая блестела, и даже сквозь обиду на Стояна и тревогу за отца Сашку прихватывала лезущая изо всех щелей весенняя беззаботность -- как зеленая трава сквозь асфальт.
Саша решительно захлопнула окно в кухне и тщательно вытерла лицо. Судак перестал радовать. Девушка ушла в комнату поискать в шкафу порошок от головной боли.
За первой же дверцей, которую она открыла, обнаружился странный телефонный аппарат, совершенно не похожий на тот, что висел в прихожей, на стене. Имелись ручка, корпус и трубка -- не было диска для набора номера. "Старый", -- безразлично подумала Саша и вынула аппарат: нет ли за ним порошка от мигрени? Мужчины могут хранить лекарства в самых неожиданных местах.
За телефоном почему-то тянулся шнур. Шнур был новый, черный, блестящий; да и сам аппарат, как только сейчас заметила Сашенька, выглядел намного элегантней того, что в прихожей.
Дура! Это же "вертушка"! Стоян -- замнаркома. По биологическим исследованиям. Ему подчиняются все институты, кафедры и лаборатории, которые хоть чуть-чуть причастны к биологии. Он лично отвечает за разработку удобрений, лекарств от ящура... Ему по должности положена прямая связь... с кем?
"С кем надо, с тем и положена", -- сердито вздохнула Саша. Нет, порошков здесь нет!
Да и голова почему-то уже не болит...
Она облизнула пухлые губы.
Потом отважно сняла трубку.
Долгая тишина. Ни треска, ни гудков в линии. Сашенька разочарованно дунула в трубку и собралась уже вернуть ее обратно, как вдруг услыхала:
-- Булат у аппарата! Маркович? Почему молчишь?
-- Я Сашенька, -- пискнула она. И, боясь, что Яков Васильевич бросит трубку, зачастила:
-- У меня отца арестовали! Он не виноват, я же точно знаю!
По ту сторону слушали. Чтобы совсем не испугаться, Сашка продолжала кричать в трубку с пулеметной скоростью.
-- Э-э, павтарите, пожалуста, -- с резким неприятным акцентом попросил Булат, и по внезапно исказившейся речи Саша поняла, что его зацепило.
Она заговорила внятно: что покушение на вождя всех народов будет сегодня, в ходе митинга, когда станут открывать метрополитен. Что диверсант -- новейшая боевая машина в человеческом теле, неуязвимый для любого оружия голем. И что взамен за его имя она просит только одного: чтобы ее отца, Максима Щербакова, выпустили. Все, что Сашка говорит, правда. Потому что зовут голема Ольга Корда!!
Тут выдержка оставила Сашу, она уронила трубку прямо на пол, осела возле шкафчика и разрыдалась.
Когда она вновь пришла в себя, в трубке царила мертвая тишина. Сашенька вяло поднялась, прошла на кухню и выключила духовку. Судак дойдет. Взгляд девушки упал на полку под зеркалом -- на билет, который вместе с пропуском раздобыл для нее Стоян.
Стоян!
Вместе с этой сукой там ведь будет и Стоян! А она, дура, еще и звонила Булату с его вертушки!
Она отшвырнула фартук, сгребла в охапку билет и пропуск, сунула ноги в туфли и бегом бросилась из квартиры. За кого Булат теперь примет Стояна? Додумывала Саша, уже слетая по лестнице. Вызвать лифт ей даже в голову не пришло.
Музыка оглушала. Казалось, медь труб и литавр тяжеленными бравурными волнами выплескивает из черных тарелок и затопляет зал станции. Звука было так много, что сдавливало грудь, и люди двигались по-рыбьи: бесшумно, плавно преодолевая сопротивление загустевшего воздуха.
Молодцеватый лейтенант вел Стояна с Ольгой к указанному в билете месту и откровенно глазел по сторонам. Паренек наверняка был из далекой деревушки; но даже и горожанину, даже коренному москвичу здесь было на что посмотреть. Первая станция московского метро была отделана в старокняжеском стиле. Золоченые барельефы, алые шелковые знамена, драгоценные мозаичные картины на стенах, изображающие штурм Перекопа и взятие Бастилии; вождя всех народов, вручающего боевые награды; мирно пашущие трактора и крестьянок с тугими золотыми снопами в руках... Руки колхозниц художник сделал дочерна загорелыми, и Стоян словно бы слышал, как лейтенант НКСУ шепчет про себя: "Все правда! Все так и есть!" -- и безмерно восхищается великими достижениями трудового народа, а главное -- справедливостью новой власти, которая отделала место общего пользования, где каждый день будут ехать на работу и с работы хмурые работяги, с роскошью и красотой Грановитой палаты. В которой лейтенант никогда вообще не бывал.
Понемногу заполнялись указанные места. Вход на станцию был только с одной стороны: через два эскалатора, разделенные стеклянной стеной диспетчерской. По ним прибывали приглашенные: иностранные репортеры, несколько консулов, тройка дипломатов рангом пожиже; директора крупных предприятий с женами; сверкающие лампасами и бритыми головами комкоры; знаменитые артисты, пара депутатов -- классические чабаны с заоблачных стойбищ, на характерные бурки которых тотчас хищно нацелилась кинохроника, раскинувшая свое хозяйство вдоль обрамляющих зал колонн. Проходы между колоннами вели на перроны. Из левого тоннеля ожидался поезд с вождями, из правого -- первый поезд метро, набитый лучшими строителями, которым в ходе митинга сам товарищ Булат намеревался вручить наградные грамоты, медали и почетное красное знамя.
Вождь отсутствовал. Но для него задержаться было в обычае; а потому никто не встревожился. Собравшиеся восхищенно пялились по сторонам и на трибуну в дальнем конце неимоверно помпезной станции. Трибуна помаленьку заполнялась ответственными лицами.
Ждали самого.
Стоян подумал, что в толпе наверняка полно чекистов; да и переходы на запланированные поперечные линии заняты невидимыми до поры стрелками. Отогнав грустные мысли, склонился к уху спутницы:
-- Могла бы с вождями стоять. Не обидно? Тем более что Булат поскромничал: предлагали ему метрополитен его именем назвать, отказался. Тебе уступил. Видишь, там по центру панно с твоей биографией? А ниже, под простынкой, мемориальная доска. Откроют по ходу митинга.
Ольга хмыкнула. Как живая.
Восторженный гомон не утихал. Свет начал гаснуть; но все подумали, что так оно полагается по сценарию. Потом внезапно замолчали динамики. В обрушившейся тишине рокот дизеля и щелканье траков по мрамору прозвучали громом.
От эскалаторов к недоумевающим людям двигалась странная машина: плоский ящик на гусеницах, сверкающий жирным блеском бронестекла; поверх ящика толстая полупрозрачная колба, испускающая гнилостный желтовато-серый свет. Свет этот становился все заметнее по мере того, как лопались и хрупкими осколками сыпались на мраморный пол лампы роскошных люстр и киношные прожектора.
Кто-то неуверенно вскрикнул. Потом крик покатился по нарастающей. Машина наползала медленно, пожалуй, медленнее пешехода, но внушала такое омерзение, что ближайшие к ней ряды бросились врассыпную. Захлопали выстрелы: как и предполагал Стоян, в переходах оказались контролирующие платформы снайперы. Толпа заметалась.
Стоян рванул Ольгу за руку и укрылся под аркой, но на перрон не полез. Уселся прямо на каменный пол.
-- Сумку!
Ошеломленная Ольга подала ридикюль, Стоян вывернул его на колени. Схватил пудреницу; нетерпеливо отщелкнул крышку. Чихнул от сладкого запаха. Сдув пудру, выставив руку с зеркалом за угол, всмотрелся.
Похоже, они оказались в ловушке. Яков Васильевич вознамерился разом уничтожить всех соратников. А не попавших под расклад, соответственно, обвинить в их гибели. И тогда весь народ, как всегда, единым фронтом... Короче, еще один отличный повод сплясать на чужих костях.
-- Что это?
Стоян очнулся:
-- "Большая Ольга"!
-- Издеваешься?
В зеркальце было заметно, как празднично одетые люди мешками оседают на мрамор: чем ближе к страшной машине, тем быстрее. Стояну показалось: мелькнула рыжая голова Сашеньки. Он сглотнул комок тошноты.
-- Совпало. Вон то, на крыше -- инфразвуковой излучатель, а внутри пульт с оператором и водитель. Просто, -- в голове Стояна вихрем пронеслось все, что он знал о секретной разработке НКСУ: сначала облучаемый инфразвуком испытывает животный ужас, потом слабость. В толпе наверняка сейчас инфаркты. Сердце резонирует на шести герцах, мозг, кажется, на семнадцати. А после отказывают руки и ноги. Если мозг и сердце выдержат, человек все равно не сможет двинуться. Для разгона демонстраций самое оно.
-- Не только у Ордена лаборатории, -- фыркнула Ольга. -- И как ее остановить?
Стоян лихорадочно прокрутил в голове варианты. Стрелять? Не из чего! Разве у чекистов отобрать? Но если у оглушенных, сам попадешь в конус излучения. А прочие не подпустят. Гранату? Не смешно. Чем же застопорить бронированную коробку?
-- Контактный рельс! -- прохрипел он, сползая спиной на пол: -- Восемьсот вольт...
Пудреница выпала из разжавшихся пальцев и раскололась с неожиданно внятным звуком. Из некрасиво раскрывшегося рта потянулась цепочка слюны.
Ольга пружинисто вскочила и метнулась на правый перрон. Возможно, в нее стреляли. Возможно, ее накрыло загадочным конусом "Большой Ольги". Мозг пребывал неуязвимым в неизвестной дали... а сердца у нее попросту не было. Проскочив по самому краю платформы с такой скоростью, что для опешивших наблюдателей показалась полупрозрачным призраком, она добежала до сумеречной зоны. Справа за колоннами лязгала и хрипела "Большая Ольга".
Женщина спрыгнула с платформы и увидала на стене контактный рельс под оранжевой крышкой. Крышку в сторону. Рельс двумя руками на себя. Удар током. Бешеная короткая дрожь от макушки до пяток. Преобразованное тело жадно глотало энергию, которая сожгла бы обычного человека в доли секунды. Взлетев на платформу, Ольга решительно нырнула в ближайшую арку, рванулась к ползущему броневику. Толстенная шина контактного рельса волочилась вслед поливочным шлангом.
Ольга сунула рельс между катками, там, где наверняка должен быть металл. На мгновение звуки и краски пропали: такой силы были треск и вспышка. Затем наступила жуткая тишина: даже перепуганные охранники перестали стрелять. Голема отшвырнуло к колонне и ударило об ее ребро.
Обалдевший кинооператор размерено крутил ручку своего полуоплавленного аппарата. В той части станции, куда конус инфразвука еще не добрался, перед самой трибуной с залегшими, перепуганными до смерти вождями, горело несколько лампочек. В их свете было видно, что строители заслужили свое почетное знамя: на своде не возникло ни трещинки; из мозаики не выбило ни единого камушка.
Стоян очнулся почти сразу: ему досталось куда меньше, чем не успевшим спрятаться. Он миновал ослепленных вспышкой чекистов, подхватил оброненный кем-то наган, мельком пожалев, что в барабане всего три патрона. Потом стремглав бросился в темноту, где смутно рисовался гробоподобный силуэт, мерзко воняющий горелым маслом -- и мясом.
Стоян даже не представлял себе, что Ольга могла сделать. Лишь оглядевшись в жидком свете пары уцелевших лампочек, командор понял, что она попросту закоротила корпус машины контактным рельсом -- как он и сам сделал бы, если бы это вообще было в человеческих силах.
-- Стоян!!
Он удивленно обернулся: через освещенный пятачок мимо лесенок бежала Сашка.
-- Сашка, назад!! Назад!! -- заорал он, но опоздал. Кто-то выстрелил. Девушка остановилась, как бы ударившись о невидимую стену, и упала. Стоян до крови прикусил губу.
Наклонился, подобрал голема. Если и есть выход отсюда, то только через тоннель. Кольцо охраны, судя по их беспорядочной стрельбе и неподдельному ужасу, ничего не знало о "Большой Ольге". Пробегая мимо покореженной машины, Стоян увидел на лобовом стекле вплавленные в триплекс отпечатки ладоней.
"Остановила!" -- механически подумал он. -- "Такое чудовище остановила!" -- Стоян покрутил головой, испытывая одновременно боль от смерти Сашеньки и ужас перед той женщиной, которую нес на руках.
Застарелый запах табака пропитал кривые стены, заклеенные пожелтевшими газетами. Окна в потеках грязи, минимум мебели. Явочная квартира Ордена. После безумия в метро возвращаться домой было опасно. Может быть, Максима сломали. Сашка что-то пыталась сказать... Нет больше Сашки. Мысли текли вялые и неправильные; Стоян безвольно сидел в кресле у стены. Голем неподвижно лежал на железной кровати. Стоило хотя бы умыться: после бегства по туннелю и техническим коридорам выглядят они не лучшим образом. А в квартире имеется огромная, хоть и проржавевшая, ванна. Не хочется. Командор обхватил голову руками и почти неслышно стонал сквозь зубы. Однако нечеловеческий слух Ольги легко различал слова:
-- Как все... глупо... Максима сдали... Сашку жаль: молодая. Зря я... -- тут Стоян умолк, но Ольга достроила фразу в уме...
Она осторожно пошевелилась. Мужчина ничего не заметил: наверное, он был оглушенный, совершенно отупевший и полуживой от пережитого. Вся его воля и внимание сейчас уходили на то, чтобы держать себя в руках. Ольга выскользнула в коридор. Прошла к ванной и нарочно пустила воду при открытой двери. Оборвала и отбросила болтающийся лоскуток, бывший прежде рукавом-крылышком.
Открыла входную дверь.
Стоян ее боится. Сашеньку любил, а ее боится -- и винит в своей потере. Ну что ж, Ольга не станет стоять у него на дороге и отравлять ему жизнь. Побежит навстречу хрустальному шару, повисшему в облаках. А больно ей не будет: големы не чувствуют боли.
В отличие от проводящих над ними операции врачей.
Ноги промокли, и Стоян пришел в себя. Кинулся закрывать краны, больно ударился коленом о ванну и очнулся совершенно. Ольги не было. Нигде. Но куда бежать ей, не знающей в столице никого? Мстить Булату? Вот глупость! Как в темной воде, в омуте памяти увидел: встрепанная челка, легкие соразмерные движения. И робкое сияние в обращенных к нему глазах.
Тут Стоян вспомнил, что бормотал про себя, и ужаснулся. Ну да, он искренне горевал по Сашке. Но это же не повод... И только Дарья знает, где голему искать свою смерть. Дура! Тупо кольнуло в грудь, умрет -- и никуда бежать не надо.
Он проверил наган и кинулся через три ступеньки вниз, а сразу от подъезда -- на угол, где всегда можно поймать таксомотор.
На подземный ярус клиники вела обычная дверь. Теперь она, выбитая, валялась среди бочек с краской и "лесов" -- начинали ремонт фасада, -- и по одному этому было ясно, что голем прошел здесь. Стоян содрогнулся. Отхлестать Дарью по щекам за все ее подвиги -- пожалуй. Но с Ольги станется принять совет и в самом деле подвесить врачиху за ноги! Опять заболело колено. Он споткнулся и едва удержал равновесие.
И в котельной, и в виварии все было в порядке. Как и в окруженном лабораториями ярко освещенном пустом коридоре.
Зато дверь ординаторской снесло с петель. Диван отлетел в сторону, а там, где он стоял прежде, поверх растоптанной коробки с печеньем, валялась груда старых халатов... или?!
Дарья?
Она шевельнулась.
-- Ольга? Что она сделала?!
Стоян наклонился, напрягая слух.