Ракитина Ника Дмитриевна. Берегите лес от пожара

Ника Ракитина

Берегите лес от пожара

Если любовь переплавить в ненависть...

И при жизни бомж благоухал не розами, а уж после... Но полицейский доктор безо всякой брезгливости оттянул на кадыкастой шее драное кашне и пальцем свободной руки, желтым от никотина и с обкусанным ногтем, ткнул в дыру на серой коже.

-- Патологоанатом, конечно, даст свое заключение, но уже сейчас я могу утверждать, что преставился он не от цирроза печени.

"Патологоанатом, я, он... кто, на хрен, преставился?.." За сорок лет работы в райотделе Роман Андреевич привык к полицейскому косноязычию, и к разным типам ранений, "не совместимых с жизнью", тоже привык. Но вид пробитой стрелою шеи почему-то не давал спокойно дышать. Капитан отошел в сторону и плюхнулся на кособокую скамейку с неровно шелушащейся краской. Похоже, в пожарный цвет их красили одновременно -- эту скамейку и древние буквы, на ржавой проволоке наискось повисшие над проселком: "Берегите лес от пожара". Берегите, стало быть, лес... Роман Андреевич ослабил шарф на шее и вздохнул. Воздух пах папиросным дымом и ноябрем. В тумане вязли голоса оперативников.

-- Мистика, Андреич, верно? -- лейтенант Олег Чуднов по кличке Чудо грохнулся на конец скамьи всеми девяноста киллограммами, заставив подскочить второй конец с тоже не легоньким капитаном. Роману Андреевичу показалось, он слышит скрип выходящих из досок ржавых гвоздей. Капитан схватился за край скамьи ладонями.

-- Третьего бомжару срезнем упокоили.

-- Второго, -- поправил начальник ядовито. -- А мистика была бы, если бы отделению дали новый электромобиль. Или, хотя бы, аккумулятор. Чем, ты сказал, его?

-- Срезнем, -- не поддался на подначку Олег. -- Плоским наконечником без зазубрин. Зазубренный так просто не выдернешь, тут либо насквозь прокалывай, либо с мясом рви. А от бронебойного ранка круглая. Говорю: срезень. С такими хорошо на уток ходить.

-- Ага, -- капитан с ненавистью покосился на простирающийся за спиною лес. Лесом эту хилую рощу можно было назвать лишь спьяну. Так, скопище деревьев, за пять минут пройдешь из конца в конец. С севера, где город, и с востока -- железная дорога. С запада -- давно не ремонтированное шоссе. На юге в просветы между соснами скалится кирпичная кладка психушки для виртуалов. Убогий лесок до сих пор не оправился от соседства с автозаправкой и нефтепроводом и вряд ли когда оправится. Любимое место отдыха горожан -- тире -- свалка. Бурелом, кострища, груды битых стекол, пластика и фольги, которые никогда никто не уберет. Наоборот, с каждым выходным и праздником прибавляются новые. И драки тут периодически случаются. Спилить бы его к свинячьей матери или вывести по бумагам за городскую черту, чтобы голова не болела.

А началось все почти с анекдота. Бабка с дедкой отправились по грибы.

Роман Андреевич скривил одутловатое лицо. Щас! Как говорит внук Артемка, "не смешите мои копыта". Может, маразм у них. А может, наливались с утра. Только заблудились и орали под сосной. Пока не вышел на их крики длинный парень в сером плаще и с рюкзаком. Древним таким рюкзаком, без прибабахов: две широкие лямки да пара кармашков. "Сидор" называется. Да еще лук у него на плече висел. И спрашивает дедку с бабкой: "Чего голосите, добрые люди?" А они ему: "Да вот, сынок. Станцию ищем". Паренек взял да к железке их вывел. А оглянулись старички: и нет никого.

Посмеяться да забыть -- если б не бомжи, убитые стрелами.

Лес дохнул в затылок стынью -- точно прицеливался. Капитан сердито поерзал, будто отгонял наваждение. Скамья протяжно застонала под весом. Равалится, так-перетак. Роман Андреевич встал.

Подошел, заслоняя огонек спички ладонью и прикуривая, эксперт:

-- Висяк.

Группа сворачивалась и грузилась в служебную машину. Роман Андреевич с переднего сиденья -- места для покойника -- бездумно пялился, как "дворники" развозят муть на стекле.

...Дальше -- больше.

Было утро -- сырое и стылое, вот как сейчас -- когда хрупнув массивной дверью, выбив из стены изрядный кусок штукатурки, вломился в участок и упал брюхом на стойку перед дежурным здоровяк в куртке из натуральной кожи и клепаных джинсах -- на такие пришлось бы месяца два сбрасываться всем отделением. Если не есть, не пить и бросить курить заодно.

Аж трясло мужика. Но ни спиртным, ни дурью от него не воняло. Зато штаны были в беспорядке, а на рукаве имелся характерный разрез. Из разреза этого сеялся пух. Выглядело все так, точно насильника снесло с жертвы выстрелом, и он побежал жаловаться в полицию. Вот тогда капитан впервые услышал от Чуднова это слово "срезень". Бизнесмен, закончив матюкаться, но продолжая трястись, выразился проще: "стрела". И ни с какой бабы его стрелой не сбивали. Ни с добровольной, ни с принудительной. Он просто из машины вышел под кустик отлить.

А все вечное наше бескультурье гребаное и жадность! Заплати пять рублей -- и сиди себе в тепле и покое, с цветочками китайскими на кафеле и мягкой бумажкой в руце. Так нет. Ну и получил срезнем в рукав. Хорошо, что не в голову. Похоже, профессионал стрелял, пугал только. Или тренировался. Мужик выскочил из рощи, как ошпаренный, в машину -- со своими розовыми кроликами на трусах, не застегивая ширинки -- и оттуда в отделение. И бабу ему после этого случая не скоро захочется.

Роман Андреевич протокол прочитал, бизнесмена заверил, что разберется. Направил патрульных в лес. Они нашли там полузадохшийся костер, остатки чьей-то неопрятной трапезы и банку от пива с натоптанными бычками. От банки воняло дерьмовым куревом. Патруль прочесал территорию от психушки до железной дороги. Лес был прозрачен насквозь, и никого там не было. Капитан подумал бы, что мужику примерещилось, но пух гагачий из простреленной куртки еще два дня витал по отделению, забивался в нос и заразил насморком всех. На гагар у нас аллергия...

Роман Андреевич сломал несколько спичек, пока шофер, сжалившись, не поднес ему зажигалку. Капитан высунулся в окно машины и жадно затянувшись, сплюнул. Голова начинала болеть -- верно, к перемене погоды.

...Баба в материалах дела появилась тоже. То ли девушка, а то ли виденье. Каким чудом Чуднову удалось разыскать этого велосипедиста, история умалчивает. Как и о том, какой леший велосипедиста ближе к ночи в лесок занес. Может, засиделся мужик у поехавшего на DOOMе родственника. Или так воздухом дышал... Но солнце уже заходило, когда он, мерно крутя педали, увидел на тропе перед собой девушку в сером плащике и с распущенными по плечам, длинными, как у русалки, волосами. Мужик поднажал... запнулся за корягу... у него слетела цепь...

-- Девушка! -- велосипедист замахал руками. Должно быть, надеялся, что пока он займется ремонтом, неземная красавица поддержит велосипед.

Красавица продолжала мирно удаляться.

-- Девушка!!.. Темно! Опасно! Волки! Хулиганы!

Насчет волков, мужик, конечно, загнул. Но желание познакомиться с хорошенькой "телкой" вполне понятно. Они бы и познакомились, если бы из кустов не вылезли двое в кольчугах и шлемах с личинами и в таких же, как у виденья, серых плащах. И не объяснили бы мужику популярно, куда и с какой скоростью тому желательно катить.

Тут велосипедист в показаниях здорово запутался. Постеснялся огласить все, что ему высказали. Кстати, оказался мужик покладистым. Поглядел на качков в средневековых прикидах, на огрузившие их пояса мечи, оценил длину луков и стрел... и ушел, волоча за собой велосипед. Не оглядываясь. Потому и выжил...

Машина стронулась, шурша шинами, спотыкаясь на камушках и выстреливая их из-под колес. Роман Андреевич "прислушался" к кислому вкусу на языке и, чтобы перебить его, закурил снова. Велосипедист -- это цветочки. А ягодки созрели под приезд в город очередного высокого начальства.

Телефонный звонок выдернул капитана из постели. Был сумрак перед рассветом. Ледяной туман кашлем продирал горло. Лучи ручных фонарей метались и дергались. И вместе с ними дергались таинственные тени. А вдоль опушки проклятой рощицы бастионами высились мусорные груды, и каждую из них венчал человеческий череп с торчащей из глазницы стрелой. Совершенно одинаковые, жуткие в своем безмолвии расстреляные черепа.

Была у великого русского художника Верещагина картина: "Апофеоз войны". Основательная такая горка, сложенная из черепов. Вроде, на заднем плане поле и вороны. А это -- апофеоз свалки?

Первым порывом Андреевича было тогда вызвать саперов. Мерещилась проволока, уходящая из черепов в пирамиды хлама: задень стрелу -- и все взлетит на воздух. Рецепт взрывчатки в Сети отыскать -- не проблема. Тут Олежка стрелу и дернул. Капитан по-заячьи завизжал "Ложись!" и сам первым грохнулся в грязь. А после целые сутки чувствовал себя дураком. Чуднов же снял с древка распечатку. Компьютерную подделку под округлый детский почерк: "Чисто там, где не сорят". Черепа, как видно, служили предупреждением.

-- Это они кладбище раскопали, -- Чуднов, точно Гамлет "бедного Йорика", покатал в руках заплесневелую "адамову голову". -- Тут близко старое кладбище.

-- Старое? -- переспросил Капитан ядовито.

-- Так на новом один колумбарий, -- наивно улыбнулся подчиненный.

Кладбище они проверили. Могилы действительно вскрывали, но потом заделали аккуратно, почти без следов. На сатанистов не похоже. Скорее, новая церковь святого Дракулы. Эти захоронения чтят.

Виновных тогда так и не нашли. Черепа скоренько убрали, мусор вывезли.

Кстати, лесок "кладбищенские дизайнеры" вылизали идеально. Патрульные не смогли отыскать там даже "бычка". Это нервировало. Опрос местных показал, что и у этих нервы на пределе. О стрелках они были наслышаны и рощицу старались по возможности обходить.

Чуднов все горевал потом: "Эх, для чужих не повесили знак. Хотя бы "Острожно! Радиация!" Роман Андреевич знал, что за самоуправную расстановку подобных знаков по голове начальство не погладит. А, с другой стороны, тогда бы и трупов не было...

...Капитан закурил снова, пуская дым в приоткрытое окно. Электромобиль, оставив мистику за задним бампером, выезжал на улицу Ильича...

***

Лаки -- означает: счастливчик. Только с чего полагать счастливчиком сироту при алкоголике отце, которому однажды еще приспичило во второй раз жениться. И кого бы нашел еще -- жирную азиатку-беженку с базара. "Подайте, кто сколько может. Сами мы не местные..." Войн не было, зато всплывали время от времени то контейнер с радиоактивными отходами, то выплевывал в сточные воды какую-то гадость очередной химкомбинат, и тогда люди снимались с мест и бежали, только вот, как готы, не писали на копьях "Вперед" и "Назад".

Неизвестно, на что бы Лаки решился, если бы не два друга -- Феликс и Генка, затащившие его в бард-группу "Бэньши". Звали они Лаки давно, но он все отговаривался, придумывал несуществующие дела. А тут припекло: дома не посидишь, и по городу неприятно шляться в лютый мороз. Он пришел в полуподвал и остался.

Музыканты сперва показались Лаки немного сумасшедшими, отвязными, а еще веселыми, отважными -- он так не мог.

Катерина сидела на стуле и в черной куртке, накинутой на плечи, со свесившимися рукавами, походила на нахохленного вороненка. А никак не на руководителя и довольно известного в городе барда. Вот гитара у нее была роскошная. Концертный "Хонер" с чуть потертым лаком корпуса, закругленным грифом и позолоченными колками. И голоса были похожи: и Катёнка, и ее гитары. Лаки признаться себе не мог, что заслушался, что остался именно из-за того, как она пела. Что пела -- сперва не имело значения.

Белобрысый, незаметный, худой, Лаки сидел в углу и молчал. Самое странное, что его не прогоняли. Катишка объяснила потом, что когда на тебя смотрят такими глазами, стоит творить и жить.

Отец женился и съехался с новой супругой, а Лаки достался от нее дом -- деревянный, без удобств, зато свой собственный. Отец не спорил, и Лаки поселился там с Тамагочи -- собакой, которую сделал из железок и электронного хлама. Собака оказалась чокнутая, вредная, норовила цапнуть вставными челюстями за штаны и воем пугала соседей. Это и к лучшему -- непрошеные гости Лаки не навещали.

Но в клуб парень все равно ходить продолжал. Даже научился на гитаре бренькать кое-как. И однажды, настраивая инструмент, услышал звонкое:

-- Люди, хватит. Вылезаем из подвала. Весна!

Оказалось, город вовсе не похож на тот, к которому они привыкли. Волшебный, он насквозь был пронизан голубоватым весенним ветром, солнцем и цветением. Катерина таскала молодых музыкантов по почти деревенским уличкам. Многие даже не подозревали, что в городе такие есть. Затем провела узкой тропой среди свежего бурьяна, заполонившего недостроенные гаражи -- в треугольный тупичок, обозначенный по центру синей колонкой водозабора. Над тупичком возвышались ограды и деревянные домики, выше -- изысканно переплетенные ветви, а совсем высоко, прокалывая недосягаемую глубину весеннего неба с серебряными искрами голубей, внаклон стояла телевышка. Словно плыла в теплом воздухе.

-- Это место зовется Кирит-Унгол.

-- Почему? -- черноглазая пухленькая Маринка перебросила через плечо длинную косу, похожую на драконий хвост.

Катерина указала рукой на высокий дом.

С улицы -- совершенно обыкновенный, прячущий за кирпичным забором свою истинную стать, отсюда, снизу, дом был похож на крепость, зубцы которой заросли поганками спутниковых антенн. Дом нависал над тупиком и казался выхваченным из чужого мира.

Какое-то время все стояли то ли подавленные, то ли зачарованные тяжелой мощью. А потом, после прогулки, долго не могли разойтись. Застряли на углу, на потрескавшихся плитках, смотрели на дома, на небо, на деревья, смеялись и говорили ни о чем.

-- Почему мы стоим? -- не выдержал Генка, прикрывая длинными светлыми кудрями лопушастые уши. Словно от ветра.

-- Потому что тут Мертвая Точка.

-- Но мы же позавчера вон там стояли...

-- Так она ползает, -- лукавая улыбка пробежала по Катёнкиному лицу. -- Или это дао: быть здесь и сейчас.

У нее за спиной легким звоном отозвалась гитара в матерчатом чехле.

Хриплый родной голос под гитару. Голос остался, а Катёнка нет.

Как Катерина злилась на этого "Катёнка"! Говорила, что, во-первых котенок пишется через "о", а во-вторых она давным давно драная, все повидавшая кошка. А Лаки было плевать. Имели значение только лезущая сквозь щели в неровно покрашенных горбылях сирень, и гитара, и голос.

А в конце мая вышла очередная поправка к Конституции: "О дополнениях и изменениях в законе о гарантированном сроке жизни граждан в связи с их общественной полезностью".

-- Сань, тебя не затруднит всех обзвонить, что репетиций больше не будет?

-- Почему?

Они сидели на щелястом крыльце его дома, небо наверху было синее, и маленькая вертикальная радуга повисла среди перистых облаков.

Катерина сунула ему повестку, а после, когда прочитал, вынула из Лакиных ослабевших пальцев, сложила корабликом и запустила в лужу под крыльцом.

-- Но... может, можно убежать?

Женщина потерла ладонь -- то место, куда сразу после рождения вшивался электронный паспорт.

И оказалось, что мир этот насквозь прозрачный и совершенно маленький, и бежать в нем некуда.

Утром ее забрали в хоспис -- на законное месячное пребывание. Лаки кинулся к друзьям.

-- Ну, убежите вы... -- рассудительно, как он один это мог, вещал Феля, почесывая удлиненную голову. Дергал худыми пальцами, то переплетая их, то пряча в острые колени. -- Ее мгновенно отыщут через имплант, и тогда насильственное прерывание жизни на месте в связи с преступным бегством. Отключить?! Ты такой крутой электронщик? Да он с рождением вживляется, считай, что встраивается в геном. Чуть что не так -- та же смерть, или сделаешь ее растением. Можно поискать спеца на черном рынке...

Спец заломил столько, что всех их лет законного проживания и всего имущества, сложенного вместе, на операцию не хватило бы.

-- А так целый месяц... -- утешал Феля. -- Можно счет открыть, к людям обратиться, вообще действовать цивильно и законно... Свои годы ей отдать! Нам не жалко, скинемся, кто сколько может, кто старше 18 лет...

Только вот Катерина и слушать об этом не захотела.

...Лаки ходить в хоспис не препятствовали, и он бегал к Катишке, как на работу, каждый день. И по два раза. А ночами висел в Сети, советовался, что еще можно сделать в подобных случаях, стучался на все официальные форумы и на "мыло" лазил по сто раз на дню -- все ожидал, что приговор будет отменен. Электронные письма доходят почти мгновенно, разослали их, еще когда Катерину забирали, день в день... Ну что ж они тянут кота за хвост?

Лаки побывал везде: у мэра, губернатора области, даже в региональной службе предела. Везде его встречали очень вежливо, обещали разобраться и принять меры -- и не делали ничего.

Потом корректные секретари с каменными лицами стали просто вычеркивать его из списков на прием. И в кассах не продали билет до столицы -- существует распоряжение минобраза, что когда идет учебный год, все поездки от места учебы для студентов и школьников запрещены.

За неделю до эвтаназии Лаки зашел к Катёнку и в третий раз -- вечером. Дома стеречь и ругаться некому, дома один чокнутый Тамагочи -- отличная защита от назойливых соседей. Чтобы в чужой огород не лазали и под окнами не подслушивали.

-- Ну, что? -- спросил Лаки с порога. Катька помотала головой. В русых волосах прибавилось несколько серебряных -- почти незаметных. Женщина махнула молчаливой соседке и за руку потянула Лаки из палаты в вылизанный, длинный, ярко освещенный и почти пустой коридор. Завела за поворот, прислонилась к скользкой бежевой стене.

-- Давай тут постоим.

-- Может, в парке прогуляемся?

Вечер был теплый, нежный. Опаловый закат уплывал за черепичные крыши. Зажигались фигурные фонари. По гладким дорожкам под ними чинно гуляли пациенты и посетители, отдыхали на скамейках с литыми чугунными ножками.

Катишка замотала растрепанной головой:

-- Не хочется... Там камеры на каждом дереве, и деревья ненастоящие.

Он показал на белую кожаную банкетку у стены:

-- Тогда садись.

-- Сидеть больно. Мне колют дигиталис, -- объяснила она. -- Говорят, от сердца. Можно подумать, не все равно. От чего умереть...

-- А ты... ко мне на колени садись.

Глаза Катишки от удивления стали огромными, и Лаки наконец отважился. Наклонился. Слизнул горький вкус с ее губ. Катёнок потянулась к Лаки, тепло выдохнула в ухо:

-- Вокзал, третья ячейка, год рождения Саньки Македонского.

Только Катёнок смела звать "Санькой" и великого полководца, и Лаки.

Он кивнул. Женщина глубоко вздохнула. И продолжала, доверчиво сжимая в руках его ладонь:

-- Ты... не дергайся так... мне приговор показали. Там кроме стандартного "творчество имярек интереса для общества не представляет" еще меленько было курсивом "чуждая нам эскапистская идеология". Так что апелляцию просто вытерли, а адреса поставили в "черный список".

Сжала ладони, чтобы Лаки действительно не дергался, подняла глаза к потолку:

-- Сань, пусть слушают, все равно уже. Ты... меня им не оставляй, когда сожгут, -- и пальцы -- холодные, как у лягушки? Нет, теплые, горячие -- медленно скользнули от его запястья вверх под рукавом. -- И пепел не закапывай. Ты в Лесу развей, ладно? Где мы в эльфов играли. Это кому-то кажется, что так нехорошо, что только врагов развеивали. А я наоборот...

Лаки кивнул. Слова не шли на язык, да и мысли в голове стали вязкими, никчемушными совсем.

-- Кать, ты им не сдавайся, -- шептал Лаки в ее волосы. -- Я на самый верх пойду, к самому их главному хрену, мы все пойдем. Я уже пробовал. Я Сеть на уши поставил. Мы сможем!

Ее щека дернулась:

-- "Никогда и ничего не проси", слышишь?

"Но не дадут же сами, и не предложат!" -- хотелось заорать. Может, на руки ее подхватить, пронести мимо охраны, мимо видеокамер и прочей ерунды; что-то кому-то доказывать, протестовать, не стоять с идиотским видом, выслушивая ее завещание! А она распахнула карие свои глазищи с золотыми искорками:

-- А я рада! Мне всегда было жалко наших бабушек, которые идут согнутые и всего боятся, и не знают, когда служба предела к ним придет. И как. А мне-то известно! -- она словно бросала вызов. Смотрела в игольчатую морду нацеленной на них следящей камеры, точно язык показывала.

И Лаки оставался в хосписе до девяти вечера -- пока его не стали выгонять, почти силой.

Дома Лаки сунулся в справочник.

"Наперстянка пурпуровая -- Digitalis purpurea: многолетнее травянистое растение... превышение дозы может вызвать токсикоз вплоть до остановки сердца"...

Он стукнул по столу так, что заболели кулаки. Лаки стиснул зубы. Надо... надо будет Катёнку завтра сказать, чтобы отказалась. Ее право.

Парень резко поднялся. Накинул куртку. Вышел из дому.

Прошел насквозь их с Катишкой аллею с худосочными кленами, зализанную ветром, сметающим бумажки, пакетики от чипсов и презервативы; гоняющим пластиковые бутылки по растресканному асфальту. Уходил в тень от патрулей. Обошел старинное здание вокзала со статуями рабочего и крестьянки в нишах, заглянул в платный туалет, потом сделал круг по путям между тоннелем и пешеходным мостом. Убедился, что не следят. И спустился в камеру хранения.

В ячейке были диски в пластиковом пакете, ровно три. Лаки слушал их по дороге домой, качество записи было никакое, он с трудом разбирал слова. Вернувшись, Лаки засел за комп, мучил аудиопрограммы, микшировал, чистил звук, лепил так и сяк дорожки для гитары и голоса, глотал слезы, глаза покраснели и болели, но он досидел до рассвета. Два раза приходил Тамагочи, требовал зарядить аккумуляторы. Лаки гонял его от розетки и работал, работал, склеивал звук, картинки, кадры старых фотографий. А когда закончил, щелкнул мышкой и плюхнулся на диван, привычно задрав на поручень ноги и сунув в уши холодные ракушки наушников.

"Я на звезды смотрю,

паутины сплетаю кружево...

Каковы они --

Сны мальчишки в семнадцать лет?

Сны -- цветные фонарики,

Листья в осенних лужах.

Запрокинулся в небо Лес.

А города нет".

Снов Лаки не видел -- ни черно-белых, ни цветных. Но сквозь беспамятство думал, что все люди, все одинаково теряют, это повторяется, это кажется похожим снаружи, но на деле выходит, что для каждого его боль -- самая самая. Одна единственная, не сравнимая ни с чем.

А утром ему сказали, что Катёнка нет.

-- Прах выдаем только родственникам.

Движение "мышки" -- и тот год, который Катерина никак не хотела взять для себя, переписан в досье девицы с выдачи. А жестяная банка с наклейкой у Лаки в руках. И ни малейшей уверенности, что прах действительно Катькин.

Пепел Лаки развеял -- как она просила, а банку похоронил возле Леса, на заброшенном кладбище, прикопал под чьим-то камнем со стертым именем. Немного бесформенным, но приметным. Там даже ржавая скамейка была, да несколько свечных огарков, прилепленных к надгробию расплавленным воском. И очень выразительная черта между непонятными датами. Та, которой ничто не вместить. Которой...

"Я все реже смеюсь во сне

и все чаще плачу

я забываю

что же

приснилось мне

а это смеется и дергает ухом

зайчик

солнечный зайчик

на белой больничной стене

годы мои на твои

ничуть не похожи

как не похожа сирень

на весенний гром

грозы ушли

мы однажды уходим тоже

но -- пока я жива --

я не верю,

что мы уйдем"

***

Кулачки выбивали дробь по стеклу -- совсем не похожую на дробь дождя. Лаки сполз с дивана и пошел открывать. За дверью переминалась на пороге совершенно мокрая Юлька в желтом плаще. Внучка мэра. Юлька была похожа на героиню анимэ или на русалку: длинные распущенные волосы, лицо сердечком, худое гибкое тело. Она была похожа на русалку из золотой соломы. Вот только круги под глазами, как ни крути, не подходят русалке, даже соломенной. А еще Юлька громко, со всхлипом, дышала. "Она же сердечница... Хотя, кажется, среди нас совсем здоровых нет. Те самые обещанные чернобыльские мутанты".

-- Лаки! Я подслушала! Лаки, дед сказал, они сожгут Лес!

Парень повернул голову. Надо было отвечать -- или Юлька повиснет на нем и станет трясти.

-- Заходи. Я поставлю чай.

-- Ты что, меня не слышал?!

Без разговоров он за тонкое запястье втащил русалку в дом и хлопнул дверью. Все так же не расставаясь с плеером, прошлепал на кухню, включил плитку, поставил чайник. Юля села на табурет у стола, подперла щеку пальчиками.

-- Лаки, что нам делать?

Он вынул ракушку наушника из левого уха.

-- Плащ сними. Тапки возьми под вешалкой. Наследила...

-- Лаки!

-- Восемнадцать лет Лаки. Скажи хоть что новое для разнообразия.

Юлька постучала согнутым пальцем по лбу. На щеки возвращался румянец. Согретый им аромат духов разбежался по дому, как лисий хвост.

-- Ты что, и вправду веришь, что в твоего Тамагочи вселился дух срубленного тополя? Что в Лесу живут эльфы, а когда наклоняется телевышка, открывается портал в параллельные миры?!..

-- Не кричи.

-- Я не кричу.

-- Нет, ты кричишь. Ты орешь.

-- Я тебя ненавижу.

"...им позволят

явиться два раза на год,

и не больше...

...и, когда уходили, то им

и не обещали..."

Лаки приглушил в плеере звук, стащил с Юльки плащик, отжал в раковине и отнес на вешалку. Вернулся в зал. Тамагочи, стуча когтями по линолеуму, с тапками в зубах трусил следом. Юля тапки отобрала и сердито шваркнула ими о край стола.

-- Да им наплевать на то, что не потрогаешь, что можно сдуть дыханием! Им насрать! Им насрать, -- с наслаждением повторила Юлька.

Лаки вздернулся, словно пружина.

-- Это тебе твой дед сказал? И тебе -- тоже?..

-- Мне нет.

Поцелуи были сродни укусам. Из пухлых губ брызгала кровь. Юлька вцепилась ногтями Лаки в спину. Сперва любовники катались по дивану, потом сползли на плюшевую медвежью шкуру, заставив Тамагочи, что пытался сунуть хвост в розетку, метнуться вон. И распались, лишь когда подошвы заскребли о железку на крыльце.

Их было немного, кто остался в "Бэньши". Но они пришли.

Маринка, отдернув гардину, уселась с ногами на подоконник, смотрела на дождь, грызла кончик тощей косы...

Закопался в диски возле компа долговязый Артем...

Тимка и Димка, вредные конопатые близнецы, отбирали друг у друга гитару...

Хозяйственный Феликс полировал наждачкой березовый меч...

Ушастый белобрысый Генка отобрал у Лаки один из наушников и тут же уронил, бледнея...

"...ни парадных знамен, ни венков,

ни слез, ни улыбок...

Я стою, затерявшись на площади Трех вокзалов,

Жду,

Когда выйдут навстречу мне те, кто ушел,

Когда..."

Лаки нажал кнопку "выкл".

А завтра -- точно так же -- кто-то отдаст приказ, и уже не будет Леса. Где Катёнкин пепел развеян между соснами. Где живут эльфы. Где стучат деревянные мечи. И хотя бы в игре можно быть самим собой. Не стыдясь ни героизма, ни слез.

Мы любим. И мы уходим в сказку -- воздушный замок, построенный на песке.

-- Разве мы люди тогда, если даже такой маленький лес не можем защитить?

-- Понимаешь ли, -- Феля длинными пальцами потер переносицу. -- Сказка сказкой, но существует закон...

-- А закон существует для тех, кто пьянствует? Гадит? Уничтожает лес, мир вокруг до пепла?.. Почему на них смотрят сквозь пальцы? Почему они имеют право на жизнь, а мы -- нет?!

Грустно захихикала русалка Юлька.

Генка прижал к ушам блондинистые кудри -- хотя никакого ветра в доме, конечно, не было.

И тогда Лаки нарушил всехний договор: слушать Катёнкины песни в одиночку, украдкой, стыдясь себя и совести, -- и включил проигрыватель на полную громкость.

***

Роману Андреевичу не хотелось идти на закрытое заседание мэрии. До судорог, до почечной колики и дрожи в коленях. А с другой стороны, не денешься никуда. Вытирая о коврик перед парадной дверью тяжелые от налипшей грязи ботинки, капитан почему-то вспомнил себя маленького. Как едет у отца на шее, срывая листья над головой, а отец -- несмотря на немалый свой вес и упитанное брюшко -- ретиво подпрыгивает и кричит на всю улицу: "Давай, дери, сынок, давай!" К чему бы это?..

Старинный танцевальный зал приспособили под комнату заседаний. Поставили овальный стол под орех с дырой посередине, вдоль него ряд изогнутых стульев, монументальных, как в Кремле: пластик, похожий на дерево, в цвет стола, гобеленовая обивка мягких сидений и спинок.

Высокие потолки с лепниной, окна, забранные маркизами, хрусталь люстр и жирандолей под старину. В простенках портреты, разделенные багетовыми границами: деятели науки, искусства, партийные чины за последние двести лет. Стены просторные -- всем места хватило. И галунному шитью, и звездочкам трудового героизма. Дубовый реализм изображения, похоронные тона, деловой стиль в костюмах и квадратность в лицах.

Мэр с таким же квадратным лицом восседал спиной к двери, квадратными плечами заслонял изящные часы восемнадцатого века с фарфоровыми пастушками. Красивая вещица, жалко, подумал Роман Андреевич, жене бы показать. Или так в квартиру поставить для красоты. Хотя они каминные, а у него, полицейского капитана, камина нет и никогда не будет. Может, внуку повезет.

Мэр был тучен, мрачен, красен. Даже болезненно багров. Оттого на щеках выделялась недобритая щетина. Великий человек -- и на тебе, толком не побрился. Даже это одно свидетельствовало о серьезности ситуации. По левую руку мэра восседал начальник городского полицейского управления Игошин И. Е. Он был хорошо знаком Роману Андреевичу -- за столько-то лет совместной службы, и, раскрывая перед собой черную пластиковую папку, дружелюбно капитану подмигнул. Рядом с Игошиным, оттянув стул, уселась суховатая бабенка в темных очках и синей форме: СП, служба предела, надзирающая за тем, чтобы граждане не пережили установленный им государством срок. А ведь аббревиатура, как у союза писателей. Роман Андреевич икнул от нервного смеха. Порадовался, что никто на него не смотрит.

По правую руку Серафима Серафимовича, Сим Симыча, как называли мэра свои, умостился с такой же, как у Игошина, папкой начальник государственной конторы спокойствия и умиротворения; вот интересно, государств нет, а контора осталась... Сразу за ним сидел полковник внутренних войск Лагутенко в серой шинели с красными знаками различия. Дальше рассаживались чины помельче, их Роман Андреевич и вовсе не знал.

-- Ну! -- лязгнул начальственнм басом Сим Симыч. -- Как вы это объясните, господа? -- в длани мэр брезгливо и, казалось, с опаской, держал кусок исцарапанной бересты.

-- Непонятное что-то, -- Игошин поправил очки в тонкой оправе.

-- Руны, -- сказал начальник ГКСУ, по должности ему было положено все знать. К руническому тексту был вежливо приложен перевод.

-- Господа, все читали? -- поинтересовался секретарь. -- Можно, я не стану повторяться, Серафим Серафимович?

Сборище зашумело. Кто-то объявлял, что читал, кто-то просил повторить.

-- А это, господа, нам ультиматум, -- мэр поджал отвислые губы. -- От молодых каких-то засранцев, севших в нашем лесу. На вашей, -- ткнул он пальцем в Романа Андреевича, -- территории.

Капитан выругался про себя, подготовили же референты служебную записку с упоминанием его скромной персоны. Не пережить.

-- Эти субчики, если коротенько так, объявляют лес независимой эльфийской республикой и обещают уничтожить всякого нарушителя границы. Вы поняли? -- наливаясь начальственным гневом, заревел он. -- А я не понял! А знаете, откуда это идет? Жил в позапрошлом веке некий Рональд Руэл, так его растак. Профессор, филоложеством занимался, на нашу задницу. А веком позже еще кино сняли, аж три серии. Для тех, кто читать не умеет. И игрушку выпустили, да не одну. "Властелин колец" называется, я верно говорю? Руки б тем создателям пообрывать! Да чтоб ихнего профессора, как вентилятор, в гробу крутило!

Референт испуганно кивнул прилизанной головой. Даже если и не был согласен -- все равно бы кивнул, подумал Роман Андреевич.

-- Так может, там компьютерные торчки озоруют?

-- Проверяли, -- зарычал Иван Елисеевич, -- сколько раз проверяли! Невозможно. У них там охрана, как в службе Предела.

Дама приподняла змеиную голову, но промолчала, глаз за очками не было видно.

Мэр ткнул острым "паркером" в сторону зама по идеологии:

-- А вы? На кой х... я вам... народ вам зарплату платит? Все эти "Бэньши", "Кружева", культ Вампиров... Бля..., куда смотрят церковь и школа, на х... Распустили мудачье! Мы им разумное, доброе, вечное... самое лучшее этим говнюкам, понимаете, а они нам ультиматумы всучивают! Прочесать лес и выловить всех к хренячьей матери!! В Сибирь, дрова рубить, которые еще остались! Живо дурь повыветрится. Эльфы...

-- Я своих людей на убой не поведу, -- сказал Игошин хмуро. -- У этих "эльфов" костюмы-хамелеоны. А луки стреляют бесшумно.

Сим Симыч, багровея и задыхаясь, уставился на начальника городского отдела, но тот привык к начальственному гневу и выдержал взгляд.

-- Я, Серафим Серафимович, в мистику не верю. В той рощице муравей не спрячется -- без специального снаряжения. А у Николая Ростиславыча, -- кивок в сторону полковника ВВ, -- такое снаряжение было... убыло.

Полковник Лагутенко тоже побагровел, но постарался держать себя в руках.

-- Это как? -- удивился Сим Симыч.

-- Хищение произошло, -- прошелестела дама из СП. -- 8 мая прапорщик Ванин вынес за пределы N-ской части десять плащей модификации "Хамелеон". Прапорщик был взят, но снаряжения при нем уже не было, кроме того, его накачали героином, и ничего путного он сказать не мог. Наказан по нашей линии конфискацией, десять лет жизни плюс принудительное лечение от наркозависимости.

Полковник скрипнул зубами.

-- Спасибо, -- с дамой из СП мэр держался предельно вежливо. -- Лагутенко, так как это понимать?! Костюмы воруют, понимаешь ли... Что это за костюмы?

-- Мы проводим служебное расследование. А "хамелеоны" защищают от всех типов сканирования, даже от пеленга по электронному паспорту, делают обладателя практически невидимым.

-- Ого!! -- не выдержал кто-то. -- И сколько плащей пропало?

-- Десять, говорили уже. К делу!

-- Ладно, о вас мы после поговорим, -- мэр растоптал взглядом полковника. -- "Бессмертников" выжгли, цветочки, мать их, чтоб за продление жизни не протестовали -- и с этими управимся! Надеюсь, -- спросил мэр полковника, -- в оцеплении вы постоять сумеете? План следующий...

***

Роман Андреевич нелепо крутил шеей в тесном вороте формы, озираясь. Опять было холодно. Капли мороси падали на шинель, застревали в ворсе. Небо тяжело повисло на верхушках деревьев. Еще миг -- и, проколотое ими, сдуется и рухнет, придавив собой землю. Но, кроме капитана, этого, казалось, было некому замечать. Группа ответственных товарищей (тех самых, что и на закрытом заседании мэрии) стояла у насыпи. Переминаясь в раскисшей грязи, кто с любопытством, кто со скукой поглядывая в сторону леса. Дирижабль из столицы не явился -- якобы, по случаю нелетной погоды, хотя все отлично понимали, что Сим Симычу просто не хотелось доводить здешние неприятности до слуха большого начальства. А победителей не судят. Точка.

Кольчатый червь бронепоезда растянулся на рельсах, выдувая гудки и время от времени заволакиваясь белым паром. На платформах расчехляли орудия. Суетились расчеты, масляно блестели стволы. Двери теплушек отодвинули. Выгружалось оцепление. Закамуфлированные парни в кевларовых бронежилетах, затемненных шлемах, с прямоугольными пластиковыми щитами -- небрежно, даже изящно спрыгивали, съезжали по насыпи, увлекая щебенку шнуроваными кожаными ботинками на толстой подошве. Твердо становились на земле, плотно смыкая строй. По громкой связи звучали команды, и спугнутые ими вороны метались над людьми, оглушая карканьем. Голивуду раздолье -- кино снимать. Кстати, и корреспонденты явились...

-- Алена Хиросима, "Интерфакс". Пару слов для нашего издания. Как вы оцениваете...

Была журналистка едва ли не плотнее мэра, рыжие волосы, серые глаза; в треугольном вырезе меховой куртки лоскуток черного платья, за который Сим Симыч тут же полез взглядом, и было на что посмотреть... Ах, налетели падальщики! Местных, своих, прижать можно, а эту не пошлешь, как и двух матерых мужиков с "CNN", расчехлявших камеры.

-- Подойдите к моему пресс-секретарю, -- Сим Симыч обаятельно улыбнулся, -- он вам передаст флеш-чип. Там все. А подробнее обсудим завтра, о времени с ним же... Все, все, без комментариев!

Он заслонился рукой в кожаной перчатке от лилового глаза объектива.

На какое-то время случилось затишье -- как перед грозой. Все, что нужно, сделано, места заняты согласно боевому расписанию. И в наступившей тишине только вороны орут да шипит, вырываясь из паровозных клапанов, пар.

Ответственные товарищи переглянулись. Сим Симыч потянул ко рту усилитель:

-- Мы в последний раз предлагаем вам выйти и сдаться властям! Вас будут судить по закону!..

Лес молчал.

Мэр махнул рукой полковнику Лагутенко. Тот буднично произнес в мобильник: "Огонь".

С противным свистом -- как у фейерверка -- зажигательный снаряд пронесся над головами и разбился о стволы. Пламя лениво облизало мшистые серые подножия. Занялись почти одновременно -- сосновые лапы... скамейка... Лопнула ржавая проволока. Горящие буквы "Берегите лес от пожара" посыпались на песок.

Комментарии: 79, последний от 07/04/2010. © Copyright Ракитина Ника Дмитриевна (kot44@yandex.ru) Размещен: 07/02/2007, изменен: 17/03/2011. 40k. Статистика. Рассказ: Фантастика Мир предела		Оценка: *5.269** Ваша оценка:
Аннотация: если любовь переплавить в ненависть

Ракитина Ника Дмитриевна: другие произведения.

Берегите лес от пожара