Рашевский Михаил Владимирович: другие произведения.

По кругу (в написании, пополняется)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Первый роман в "сознательно графоманской" жизни. Фэнтези. Будет пополняться.
    Завязка романа: судьба сводит на пограничной заставе нескольких изгоев и вообще странных существ и личностей. По ту сторону границы - ненавистные враги, но корней ненависти никто не помнит. По эту - свои, но кое-кто из них хуже врага.
    Главный герой сослан на заставу отбывать кару, и он совсем не догадывается, какой ценой и через что нужно будет пройти, чтобы заслужить право быть прощённым.

По кругу

  

Глава 1

  
   - Вина! - Язень требовательно протянул руку сквозь решётку. - Мурша, ради всех святых и проклятых, стань святым или я тебя прокляну! Вина!
   Оборванный на полуслове общественный защитник Мурша, а среди своих - просто Толстяк - угрюмо засопел. Потом скрипнул медью по камню пододвигаемый кувшин, широкий и не пролезающий сквозь прутья. С водой.
   - Сначала ты меня выслушаешь, Язень. Выслушаешь и...
   - Прокляну!
   -... и когда я убедюсь... убежусь... тьфу ты, ырзы, - ругнулся Мурша. Промокнул вспотевший лоб полой мантии. Бледное лицо скривила гримаса боли: Толстяк, как и Язень, мучился похмельем после вчерашней гульбы.
   Да-а-а, славно повеселилась давеча их компания. Всего и не упомнишь. А то, что выкидывает на поверхность замутнённое сознание, настолько пошло и омерзительно, что заставляет каждый раз вздрагивать. Как зажали в подворотне молодую семейную пару и, угрожая ножами, заставили девушку прыгать по мужу - было. Что там кричал муж? "Вы нелюди!" Как бились об заклад, кто больше кур передавит, предварительно заперев их продавца в стойле с хищным булумбяком - было. Они так визжали!.. Как Чёлка охмурила старичка, и тот сиганул к её ногам с третьего этажа - было. Пришлось отмываться на Сиреневой, а там... Этот паланкин, сброшенный в реку, а потом бегство. Сидели в кабаке. Кого-то били. От кого-то получали. Весело...
   - Ой, ну что такое, Толст...
   - Мурша! - прошипел общественный защитник, нервно оглядываясь. - Не надо меня ещё в это...
   - Ой, отстань, - вальяжно махнул рукой заключённый. Этому жесту он у своих друзей Высокоуважаемых научился. Очень похоже, кстати, выходило. - В первый раз, что ли? Вытаскивай меня отсюда быстрей!
   - Ты вообще, понимаешь, во что влип? - вновь прервал Язеня Мурша.
   - Я?
   - Ты, Шустряк, ты, - защитник назвал Язеня принятым среди своих прозвищем.
   - Встрял? - всё ещё не мог сосредоточиться заключённый. Мысли терялись в винных парах, до сих пор туманящих разум.
   - Зря ты, Язень тот паланкин трогал. Ой, зря.
   - Пхе! Можно подумать, я один, - Язеня этот разговор уже порядком утомил. - Да нас там...
   - А рядом с тобой больше никого и не было, - оскалился одним уголком рта Толстяк.
   - То есть как - никого? А Шушпа? Чердык? Баккардз... ырзы, ох и имечко, этот, как его, Костлявый? Сопляк? Чёлка? - перешёл уже на прозвища. - Они что, в стороне стояли? А ты? Тебя тоже у Сиреневой не наблюдалось? Нет, нет-нет-нет, ты смеёшься, да? Ты шутишь, да, Толстяк? Ну скажи, что шутишь. Скажи. А сейчас откроются двери - и войдут наши побратимы и принесут ви... Что?
   Мурша угрюмо покачал головой.
   - Никого не было с тобой вчера, когда ты, пьяный, наткнулся на паланкин Его Милейшества Маанаакина. Компания молодых людей и девушек стали свидетелями твоего припадка, когда ты перевернул паланкин в воду Сиреневой. Они успели как раз вовремя, чтобы спасти Его Милейшество. Они даже попытались схватить преступника, но, к сожалению, ты уже убежал.
   - О-па-па!.. Ах ты ж! - Язень рухнул на топчан. Мысли неслись пьяным хороводом. - Не понимаю. Ну паланкин крытый, не видно, кто там и оттуда тоже не видно, но... носильщики? Охрана?
   Толстяк болезненно хмыкнул - и вновь припал к горлышку медного кувшина, скривился от тухлого запаха.
   - Высокоуважаемые Шушпа, сын Ловеля Меднолицего, и Баккардзвыхон, ох и имечко, сын Вогума Семигорского (со всеми составляющими родовое имя "ыр", "ым" и "ыс"), кинулись за тобой, дабы пресечь и задержать, но ты столь умело скрылся в подворотнях... в общем, Шустряк, мне это... очень жаль. И только по дружбе и по замолвленному высокоуважаемыми слову... в общем, смертная казнь тебя обошла стороной.
   - Смерть... к... казнь? Казнь??? Ох, м-м-м, - Новые сведения нагрузили и без того больную голову.
   Ох и удружили, ох и сел в лужу! Как же так? Ведь они - лучшие друзья?! Не зря же он с ними уже три года. Не за просто так. Или всё блеф? Как гордился он, мелкий дворянчик, сын полунищего виконта, что сумел завоевать доверие самых что ни на есть Высокоуважаемых! Какая там академия? Как на втором курсе они познакомились, так и покатилось всё под откос. Какие уроки? Так, пару раз появлялись в альма-матер исключительно ради того, чтобы похвастать и напомнить профессорам, что они-де всё же числятся студиоузами. А так всё время то в кабаке пили вино, то устраивали скачки по берегу Сиреневой, то шалили. Шалили... Дошалились. Вот вам и друг, и "мы из одного теста слеплены", и... Шалили вместе, а виноват - он. Ырзы!
   - Мурша, - позвал Язень друга, - ты же был там? Ты же рядом со мной!..
   Язень оборвал свой крик на полуслове. Просто заметил презрительное выражение на лице Толстяка.
   Они тяжело посмотрели друг другу в глаза.
   - Значит, так? - Язень сжал решётку до побеления костяшек пальцев. - Значит, вот как получается, да?
   - А ты как думал? - Мурша скривился уже издевательски. Шустряк вновь рухнул на топчан. - Это... брат, - словно выплюнул это слово, - жизнь.
   Язень зашипел от боли, схватился за голову.
   Толстяк всё бубнил, бубнил. О судебном процессе за закрытыми дверьми, о своих заслугах, о якобы заступничестве Шушпы, о "дворянском послаблении", о каком-то забытом богами пограничном посёлке со смешным названием, о "всего лишь семи годах ссылки". Искупления вины. Их вины! Их общей!
   Да, это жизнь, и надо жить. Поломали? Всё, закончилась? Да чёрта с два! Будем, ырзы, жить!
   - Вина мне, вина-а-а! - Закричал страшным голосом Язень, и хриплое эхо раздробилось в коридорах тюремных подвалов.
  
   * * *
  
   -... ворота будут для вас закрыты, - громко говорил церемониально одетый Малый Палач. Чёрная шапка-колпак, символизировавшая чёрные мысли провинившихся и ныне изгоняемых. Светло-зеленые штаны, светло-коричневый камзол, символизирующие поля и горы, по которым нынче придётся идти изгоняемым. Серый, словно вылинявший на солнце, плащ и серые же сапоги, словно покрытые дорожной пылью. На поясе у него висел длинный кинжал с простой неказистой рукоятью. А в руках - посох из почерневшего от времени дерева.
   Так же как и Малый Палач, были одеты и полтора десятка мужчин и женщин. Все они стояли на площади у восточных ворот. Их плотной толпой обступили зеваки, родственники, приятели изгоняемых. Стражники, те, что не были заняты досмотром въезжающих в столицу, неспешно прогуливались по деревянным галереям крепостной стены. Надо же, даже маг решил повременить с делами - завис в нескольких метрах от земли, наблюдая за происходящим. Дух воздуха осторожно баюкал мага, иногда дыханием-ветерком теребя длинные волосы своего хозяина.
   Их изгоняли из города. Утром был вынесен приговор, и изгнанникам маги Наказующих наложили печати. Кому-то - красную, дорожную. А кому-то - синюю, отворотную.
   С красной печатью изгнанник должен был прийти на определённое место, туда, куда приписывалось. В далёкий храм, дабы замолить грехи; в артель дорожников, прокладывающих тракт, чтобы тяжёлым трудом отбыть наказание; а может и в морской порт, чтобы обычным матросом долгими годами отработать свой проступок...
   С синей печатью изгнанник оставался неприкаянным и неприкосновенным на долгий, долгий срок. Возможно, и до конца жизни. Впрочем, такие долго и не жили. Печать не позволяла им больше, чем на три дня оставаться на одном месте, побуждая идти, идти, невзирая на погоду, на изношенность одежды, на болезни и немощность. Немощность. Каким бы ты ни был сильным и умелым до кары, после наложения синей печати, ты превращался в пустышку, оболочку, немощь. В такого словно вселяли терзающую душу вину. И лишь постоянный поиск истины, самопознание, самоистязание и отречение от всех пороков могли со временем ослабить печать, а в очень редких случаях - и сбросить.
   У Язеня была красная печать. Ему предстоит протопать половину страны, к самой границе с Великой Кнутью. Ещё повезло, что пограничная застава, на которой придётся отбывать помощником лекаря семь лет, стоит по эту сторону горного кряжа Серпа. Иначе пришлось бы долго и нудно объезжать кручи, названные как-то по-крестьянски. Что жнёт этот исполинский серп? И что там жать, на этих исполинских склонах? Что там выращивать? Кто там может жить? Разве что чокнутые "сердечники". Укрытое неприступными горами, запертое на дорогах заставами, доступное только магам и Приближённым к Владыке, Сердце, страна в горах, до сих пор оставалась непостижимой, загадочной... и никому не нужной.
   Кто-то из изгоняемых плакал. Один всё пытался вымолить прощение: бухнулся на колени и воздел руки к небу. На него заулюлюкали, забранились, бросили огрызок. Цепочка стражников, сдерживающих толпу, угрожающе стукнула мечами по щитам: не замай! Не тебе наказывать.
   Язень стоял прямо, расправив плечи и заносчиво подняв голову. Он своей больше нелепой, чем гордой позой как бы говорил всем: "Мне нечего стыдиться! Пусть стыдно будет тем, за кого я буду страдать долгих, долгих семь лет! Да, я принял кару, но я чист... по крайней мере, перед собой", - Шустряк споткнулся о свои же мысли, нос его дрогнул и опустился, "смотря" теперь в землю. Не хотелось вспоминать, да постоянно всплывало в памяти те унижения, через которые довелось пройти. Даже в детстве он не ел такой бурды, какой его потчевали за решёткой. Вот опять ветер принёс откуда-то запах свежей выпечки - и рот наполнился слюной. Даже в детстве, в доме бедного виконта, своего отца, он не спал на таком вонючем топчане, полном насекомых. В последние три года приходилось просыпаться в местах и поужасней, но то ведь просыпаться... А запахи!
   - ...Лишь после искупления этих людей можно будет считать полноправными гражданами Зееновии, - продолжал тем временем Малый Палач. - Они смогут входить в столицу Барамак, им откроются Великие Храмы, им вновь будет дозволено иметь семью, доход и влияние. Лишь тогда! А пока они - изгои. Я данной мне властью прогоняю вас! Пошёл прочь! - Малый Палач несильно ткнул в спину одного из изгнанников, направляя к воротам. Тот вздрогнул всем телом и, смотря себе под ноги, медленно побрёл из города. - Пошёл прочь! - ещё один изгой, поправив дорожную суму, зашагал вслед за первым. - Пошёл прочь! - а этот свалился в пыль и заревел:
   - Не-е-ет, не хочу, не хочу-у-у! - детина был дородный, и явно привык к мягкой постели и сытному ужину, а тут - такая напасть. В толпе заголосила женщина, видать, мать. Палач коротко ткнул пальцем на детину и на ворота. Тут же пара стражников подхватила изгоя под руки и бесцеремонно потащила к выходу из столицы. Вышвырнут - и весь сказ. Назад до истечения срока наказания детина никак вернуться не сможет: печать не даст.
   - Пошёл прочь! - ритуал шёл полным ходом. Вот вёрткий малый с наглой и презрительной улыбкой увильнул от шеста Палача и скользящей походкой опытного вора-карманника решительно направился к воротам. На ходу помахал кому-то в толпе рукой. Там взвизгнули девичьи голоса, вылетел маленький кошелёк с монетами, который малый ловко поймал.
   Палач приближался к Шустряку, и тот уже было открыл рот, чтобы рявкнуть представителю закона что-то гордо-презрительное, но тут за близкой крепостной стеной раздался шум, словно вскричала сотня человек. Крик был исполнен злорадства и почему-то испугал Язеня. Он так и стоял с открытым ртом, пока коротко, но ощутимо в Язеня не ткнулся острый конец шеста.
   - Пошёл прочь! - Парень дёрнулся всем телом, чуть не упал, опомнился, сделал первый такой тяжёлый шаг, второй. Оглянулся по сторонам, пытаясь найти знакомых, друзей. Но не было их. От однокашников он после первого курса, когда связался с компанией Высокоуважаемых Шушпы и Баккардзвыхона, отвернулся сам. А сейчас и вся компания тех, кого он искренне считал друзьями, разом отвернулась от него. Правда, Толстяк до последнего поддерживал с ним какое-то подобие отношений. Например, продал всё его школярское и накопленное с щедрых подачек Шушпы имущество. Принёс ему перед "опечатыванием" пузатенький мешочек с монетами. А так больше никто и не пришёл к нему в застенок и не сказал просто "спасибо". Никто.
   Короткая тень от крепостной стены - солнце стояло почти в зените - упала на лицо Язеня. Ворота пугающе быстро приближались. А ведь и не сбежишь - стражники стоят цепочкой до самых ворот, зорко следя за каждым шагом изгнанных. Упадёшь от бессилия - ноги от страха не держат - подхватят и понесут, как того толстяка.
   За стеной вновь торжествующе взвыла толпа. Да что же там такое?
   "Ну вот и всё, - подумал Язень, останавливаясь у самых ворот и оглядываясь на город. Вдохнул полной грудью дикую смесь из запахов навоза, свежей сдобы, соломы, кожи и рыбьих потрохов. - Сколько весёлых лет здесь прожито! Сколько весёлых ночей..."
   - Пшёл! - грубо прервал его мысли стражник, ткнув древком копья в бок. А потом, не церемонясь, его подхватили под руки уже двое - и потащили по проходу через всю крепостную стену.
   Гул приближался, приближался, и вот, вышвырнутый наружу, Шустряк угодил прямо в толпу людей. Его появление отметили таким же яростно-радостным воплем, как и прежних изгнанников. Именно этот ор слышал Язень, будучи ещё в самом Барамаке.
   Его схватил за грудки дородный дядька, встряхнул хорошенько - и кинул в сторону.
   - Эй! - возмутился было Язень, но увидел, что это за толпа и начал догадываться, зачем она здесь. Мужчины, женщины, дети и старики. Крестьяне, ремесленники, студиоузы, даже мелкие дворяне!
   Неужели?..
   Оплеуха "прилетела" откуда-то сбоку. Язень, прикусив кончик языка, утробно взвыл, валясь на брусчатку. Его тут же подхватили под мышки, поставили на ноги. Ещё один подзатыльник встряхнул голову.
   - Да как вы шмеете?! - взвизгнул Шустряк. - Вы, быдло!
   Ох, зря он это сказал. Тычки, пощёчины, смыканья в разные стороны, дёрганья за волосы. Толпа единым организмом пережёвывала отбросы общества. А может, тут собрались те, кого изгнанники в своё время обидели. Пришли вернуть должок.
   По плечу саданули палкой, потом кто-то кулаком по темечку как кувалдой приложил, аж искры с глаз сыпанули.
   Язеню стало жутко. Внутри его что-то оборвалось, он понял что - всё, пришёл его конец. Эти его живым отсюда не выпустят. Он упал на колени, содрогаясь от ударов, завизжал:
   -Что вы делаете, вы, нелюди!
   Что-то смутное всплыло в голове, словно где-то он совсем недавно слышал эту фразу.
   - Не бить! - взревел кто-то прямо над ним. - Не убивать! Нельзя!
   Спас Шустряка, правда, не этот крик. Толпа взвыла очередному изгнаннику, вышвырнутому из ворот, на мгновение замерла - и Язень использовал этот шанс. Всхлипнув, он вскинулся и, усиленно заработав локтями, просто ввинтился в плотную массу тел. Успел схлопотать по спине палкой, отбил готовые вцепиться в ворот руки - и через несколько мгновений был на свободе.
   Ноги понесли его прочь, слабые от страха и от страха же сильные. Так быстро бегал Язень разве что мальчишкой. За мгновения, уворачиваясь от подвод крестьян, везущих в Барамак репу и солому, он пролетел длинный подъёмный мост.
   Ещё успел удивиться босоногому мальчугану, сидящему на целой горе репы и заливающемуся весёлым смехом. Потом проследил, куда тыкал палец мальца, увидел выползающего из крепостного рва выброшенного толпой изгнанника... и влетел в квартал таверн и кабаков, традиционно теснящихся у ворот. О, тут ему приходилось бывать не раз. Свернул. Ещё свернул, протиснулся в малозаметный лаз и с шумом привалился к ограде. Справляющий тут же малую нужду изрядно пьяный мужичок лишь взглянул на него, хмыкнул и отвернулся.
   Шустряк поправил чудом не сорванную котомку, похлопал по кинжалу, не обнаружил баклажку с водой и только сейчас заметил, что дорожный посох в давке тоже кто-то позаимствовал.
   "Ну, главное, что жив остался, - вздохнул Язень. - Нет, звери какие, а? Я их ещё найду, когда вернусь. О-о-о, как они пожалеют! Они ещё... Впрочем, это будет потом. А сейчас..."
   Охая и хромая на обе ноги, он пошёл к ближайшей закусочной.
  
  

Глава 2

  
   Кое-как струсив пыль с одежды, Шустряк осторожно выглянул из-за угла.
   Обычная кабацкая публика, обычный день у городских ворот. Правда, недалеко всё так же гудит рассерженным роем толпа. Вот, вновь кого-то встретили разудалым воем. А здесь, всего лишь в сотне метров от крепостного рва, всё мирно и спокойно. Вон дерут друг друга за чубы заезжие крестьяне. Вон мальчишка граблями расчёсывает гриву ездового чача. Прошёл солдат, но это не патруль. Скорее, стражник, прибежал за холодным элем.
   Можно выходить?
   Шустряк осторожно отлепился от стены и, постоянно оглядываясь по сторонам, подошёл к крыльцу. В нерешительности остановился. В этом трактире они частенько засиживались допоздна, до самого закрытия врат. И хозяин, и вышибала знали всю их компанию. Ещё бы не знать Высокоуважаемых... и их собачек. Потому не очень-то хотелось показываться именно здесь... таким вот, каким он стал. А с другой стороны, вдруг они внутри? Шушпа, Костлявый... Чёлка, к которой Шустряк неровно дышит. "И что? Что ты им скажешь? Они тебя теперь и знать не знают. Был и пропал. Преступник, который покушался на жизнь самого Его Милейшества Маанаакина! О том, что переворачивали паланкин в воды Сиреневой все вместе, никто уж и не вспомнит. Так что зря всё это. Только настроение себе ещё больше испакостишь".
   Он повернул к другому заведению, благо, таверн тут было с избытком. Ага, вот и подходящий трактир. Помнится, прежде их компания избегала его, так как тут в основном останавливались мелкие купцы, крестьяне, посыльные и поштари. В общем, мелковата для них забегаловка казалась. То ли дело сейчас.
   Гул в кабаке не смолк ни на секунду, когда в двери вошёл новый посетитель. Сам путник, было видно, тоже не особо хотел афишировать свою персону: тут же отошёл в тень.
   Несмотря на скверные ожидания, внутри оказалось опрятно и аккуратно. Видать, хозяин на короткой ноге с духом семейного очага, а тот незримо для людей ночью снимает копоть с потолочных балок и окон, собирает сор из углов. Сейчас же, днём, его присутствие ощущалось разве что по умиротворению, разливающемуся по каждому посетителю.
   Много столов оказалось свободными, но взгляд Язеня упал на серый плащ, светло-коричневый сюртук - и ноги сами понесли его к такому же изгнаннику, как и он сам. Это оказался тот ловкач с повадками вора, которому поклонницы кидали мешочек с деньгами. Сейчас парень не выглядел таким уж бравым, каким казался на площади. Плечи поникли, брови нахмурены, невидящий взгляд остановился на кружке эля. Плащ надорван, волосы растрёпаны, на подбородке - свежая ссадина.
   - Можно присесть? - негромко спросил Язень.
   Ловкач дёрнулся. Настороженно, а потом и удивлённо смерил взглядом вопрошающего, заметно расслабился, почти незаметно пожал плечами и кивнул на лавку напротив, мол, садись. Потом быстро обежал глазами трактир: никто особо не заинтересовался посетителем? После толпы у ворот Шустряк его понимал.
   Язень не знал, зачем он вообще подошёл. Наверное, просто тянуло к собрату по несчастью. Хотя, нет. Скорее, искал поддержки, даже защиты. Один человек - никто. Двое уже могут стать спина к спине. Это он ещё давно понял, с тех пор, как внезапно попал в компанию молодых и богатых бездельников. Ох, что они тогда творили! Но никогда - в одиночку.
   Шустряк не спрашивал, и даже не собирался спрашивать, за что этого ловкача изгнали. Раз изгнали, значит, было за что, да и повадки парня на то указывали.
   К столу подошёл мужичок в переднике, смахнул несуществующую пыль со столешницы. Смерил взглядом Язеня, поджал губы, но, видать, пересилив себя, мрачно буркнул:
   - Что будем есть? Пить? Желаете похлёбку? Сегодня с говяжьей требухой.
   Шустряк скривился. Похлёбка с требухой? Вздор! Хотел было просто махнуть рукой этому хаму и сказать что-то вроде "Что-нибудь сытное, но главное - вкусное. Мясо. И эль", но получил под столом ощутимый пинок от ловкача, поперхнулся на полуслове.
   - Пожалуйста, ещё одну миску похлёбки и, и если на то будет ваша милость, кружку эля, - подобострастно сказал бывший вор.
   "Что? Да как он смеет?" - Язень подумал было возмутиться, но выразительный взгляд ловкача забил резкие слова обратно в глотку.
   Работник таверны тем временем неспешно удалился, по пути ловко собирая грязную посуду на деревянный поднос.
   - Что такое, ты? - нагнувшись над столешницей, гневным шёпотом спросил Язень. - Какая, ырзы, требуха?
   - Ты снова хочешь получить по горбу? - тихо ответил ловкач. - Сейчас это запросто. И тебе, и мне за компанию отвесят. Молчи!
   Над столом вновь повисла тишина: ловкач не горел желанием заводить знакомство, начатое так нелепо, а Язень, раздражённый, не знал, что и спросить. То есть, что спросить первым. Наконец, когда решился потрясти воздух какой-то банальностью, к ним, не спрашивая и не церемонясь, подсел третий в сером плаще и светло-коричневом сюртуке. Тот самый толстяк, которого из города просто вышвырнули. С его одежд капало, под глазом налился синяк.
   - Я ничего не делал такого страшного, чтобы меня на три года в Хийяльские леса в скит отправлять! - то ли оправдываясь, то ли жалуясь, громко вскрикнул толстяк. - Это так... несправедливо! - он всхлипнул и шумно сморкнулся прямо на пол.
   - Ой, дура-а-ак! - ловкач схватился за голову, потом быстро взял свои вещи. И вовремя. Лавки, на которых сидела их компания изгнанников, сверкнули и... промаршировали к выходу из Таверны. Причём те, кто на них сидел, как ни смыкались, слезть с лавок не могли. Вступили в действие чары порядка, приобретаемые хозяином таверны у магов. Пусть на небольшой срок, дорогие, но окупающиеся всего за пару недель. С этими заклятиями и вышибала не нужен: дебоширов вытолкает за порог сама мебель. Правда, если посетитель ничего не должен.
   Оказалось, что они не должны: под смех и приветствия завсегдатаев таверны троица в серых плащах была вышвырнута аккурат в грязь.
   - Тьфу ты, напасть, - всплеснул руками толстяк. - Я только из грязи выбрался - и нате!
   - Это неслыханно! - ярился Язень.
   - Пошли, быстро, придурки! - зашипел ловкач, увлекая за собой новых знакомых. А, как только под смех и улюлюканье прохожих, завернули за угол, добавил: - Ырзы, идиоты! Вы до сих пор не понимаете, во что вляпались!
   - А ты понимаешь? - обиженно засопел толстяк. У него, помимо котомки, был ещё увесистый мешок, набитый чем-то тяжёлым. Толстяк пыхтел и шумно переводил дух, еле поспевая за собратьями по несчастью.
   Ловкач ему не ответил, только зыркнул зло исподлобья.
   - Ага. Этот, помнится, ничего так, - высмотрел вор очередную таверну, уверенно направился к ней. У дверей стоял дородный детина, поигрывал здоровенной дубиной. Явный вышибала. Он скользнул взглядом по приближающимся посетителям, сморщился от их вида, но ничего не сказал, даже посторонился чуток.
   Вдруг, когда до крыльца оставалось несколько шагов, случилось что-то непонятное: сначала у толстяка из-под камзола выбились красные лучи, потом у Язеня, да и как сильно, а напоследок синим "засветился" вор.
   - Ырзы! - одновременно гаркнули все четверо: кто от испуга, кто от досады, а кто от неожиданности.
   - Валим! - вор что было сил побежал прочь. Язень, не задумываясь, рванул за ним следом: сказались годы шалостей и пробежек по городу в случае неудачных шуток. А вот толстяк, видать, ничего не понял. Он всё ещё стоял и смотрел на грудь, откуда у него брызнуло красным светом и заметил вышибалу, уже поднявшего дубину, чуть ли не в последний момент. Надо отдать изгнаннику должное: при таком дородном теле, как у него, бегать с той скоростью, какую он развил за несколько секунд, могут единицы из тысяч. Впрочем, жить захочешь - и не так побежишь.
   Троица понеслась по подворотням этого квартала кабаков, а далеко сзади слышался рёв разъярённого вышибалы. Наконец, свернув в какую-то совсем уж тёмную улочку, остановились отдышаться.
   - Я не понял, - схаркивая на дорогу, выдавил из себя толстяк. - Что мы ему сделали? Он такой... страшный!
   - Да! - поддержал собрата по несчастью Язень. - Какого?! И почему печати...
   - В том и дело, - прошептал выглядывающий за угол ловкач. - Печати. Я знаю о них... кое-что. Но это хорошо, что они уже проверили. Теперь часа два будут молчать, - сказал он совсем уж непонятное. - По свободе замотайте их, эти печати, чем-нибудь поплотнее. А я, дурак, подзабыл уже, не успел. В общем, братва, давай зайдём, эля выпьем. А уж потом я расскажу о тех штукенциях, что у нас на груди.
   Они ввалились в маленькую захудалую таверну, переживающую явно не лучшие времена. В полумраке цвета их одежды видно были слабо, и потому вряд ли их вычислили.
   Выпили эля, наконец, перевели дух и успокоились.
   - А никто из вас, уважаемые, не направляется к Хийяльским лесам? - с надеждой спросил толстяк у собеседников. Те исподлобья глянули на него, потом друг на друга - и, наконец, разговорились.
   Язень поведал, с большими, правда, сокращениями, свою историю. Толстяк - свою. Увальню едва минуло двадцать, и он, как стало ясно из общения, действительно был маменьким сынком, привыкшим к завтраку в постель и послеобеденному сну на веранде. Помимо дорожной котомки, выданной каждому изгнаннику, у него была немаленькая сума, набитая снедью и одеждами. Детина всё жаловался, что ему запретили под страхом наказания взять слугу, чтоб тот таскал тяжести; что вот уже день, а он даже второго завтрака не ел; что этот кинжал на поясе, цепляющийся за всё - такая неудобная штука, что он бы его бросил. Даже здесь! С этими словами Толстяк, как начал про себя прозывать его Язень, начал расстегивать пояс, чтобы стащить ножны с кинжалом, но доселе молчавший Ловкач, наконец, отреагировал:
   - Я бы на твоём месте этого не делал.
   - Почему? - тонким бабьим голосом спросил Толстяк. - Я всё равно не умею...
   - Посмотри на рукоять. - Перебил его Ловкач. Как-то привычно, быстро вытащил свой кинжал. - Видишь?
   На рукояти был выгравирован почти незаметный знак.
   - Если этим вот коснёшься печати, она проявится.
   - А... зачем её проявлять? - спросил Язень, но Ловкач не успел ответить.
   - Нет! Не делай этого, - зло шикнул вор толстяку, да поздно.
   Любопытный и всё ещё большой ребёнок-переросток тут же решил проверить действие кинжала. Он рванул на груди камзол и прислонил к безволосой груди рукоять. Сквозь нижнюю рубаху пробился красный свет, сверкнул - и медленно угас. Это проступила печать! Заревом полыхнуло по стенам, и все, кто был в кабаке, повернулись к ним.
   Через мгновение каким-то чудом рядом с ними оказался вышибала.
   - Всё нормально? - спросил тихо, но так, что слышно было в самом дальнем углу. Шум в таверне стих моментально. Вышибала был низенький, но широкоплечий. Под плотной рубахой мышцы даже не угадывались, но Язень, да и Ловкач узнали, с кем имеют дело. Не раз встречались с такими. Уже пожилой, но всё ещё смертельно опасный мастер боя мог легко и очень быстро скрутить смутьянов, за секунды переломать им все кости или просто - убить. В вышибалы уходили только увечные, и у этого тоже одна нога опиралась на пол деревянным костылём.
   - Нормально, - ответил за всех Язень. - Нет никаких проблем.
   - Ребятки, вы...
   - Мы уже уходим, - Ловкач бросил на стол пару монет и засуетился, вылезая из-за стола.
   Вышибала коротко кивнул - и постучал деревяшкой прочь. Странно, а как приближался - никто и не услышал. Троица под угрюмыми взглядами посетителей трусила вслед за мастером боя. А как у двери он сделал шаг в сторону - так и вылетели наружу. Ловкач жестами показал, мол, "тихо" и "за мной". Они успели нырнуть в воняющие мочой кусты, как дверь таверны вновь распахнулась - и на крыльцо колобками выкатились несколько разбойного вида мужиков с кинжалами наперевес.
   - Убить - не убьют. Не посмеют, - прошептал Ловкач. - Иначе Наказующие их тотчас почикают. Но ограбить - могут.
   - Это почему же они нас убить не посмеют? - так же шёпотом спросил Язень.
   - Кара должна быть исполнена! - неожиданно как-то аж даже по-книжному сказал вор. - Тот, кто сократит наказание, сам понесёт его. Да ещё и в двойном размере.
   Изгои не стали ждать, пока их найдут - и вновь дали стрекача.
   ... Через полчаса они сидели на задворках какого-то совсем уж захудалого трактира, в дровяном сарае. Трактирщик за щедрую плату натаскал им снеди и эля, что они и поглощали с, наконец-то, явным спокойствием, а потому и удовольствием.
   - Так фто там ф печатями? - прошамкал набитым ртом Толстяк.
   Вор допил очередную кружку пива, отвалил от импровизированного стола и, наконец, удовлетворил их любопытство:
   - В любом трактире тебе положена горячая похлёбка и кусок хлеба. Без платы. Любой крестьянин не откажет тебе в том, чтобы подвезти на телеге. По твоей просьбе - просто обязан. Хотя я не советую... Все знают, что подделать печать невозможно. Правда, благодаря печатям маги Наказующих следят за изгнанниками. Тогда, у кабака с вышибалой, помните?
   - Ух ты! - Толстяк снова приложил свой нож к груди. Проступила круглая красная печать. По ободу её пробежали символы, буквы, цифры - и, сверкнув напоследок, красный знак потух, спрятался.
   Язень тоже попробовал. Прикосновение рукоятки исправно вызвало появление печати. Насколько смог увидеть Шустряк, буквы и символы были другими. Ну так и преступление его было тоже другим. И срок, и место искупления.
   - Одежда истлеет, её можно подделать, - продолжил невозмутимо Ловкач. - Но печать можно вырвать только с душой. Когда придёт время - её снимут. Если до того времени не сдохнешь.
   Толстяк подпрыгнул.
   - Как это? Я не хочу! Меня не предупредили! Я не согласен!
   - Слушай, толстый, - вор вдруг резко нагнулся к увальню, схватил того за затылок и дёрнул к себе. Их глаза оказались друг напротив друга. - Ты уже замучил своим нытьём! Ты привыкай давай. Всё уже, сопляк, забудь о мамочках и вторых завтраках. Не сдохнешь по дороге - повезло! Значит, сдохнешь на месте. Ты смари, - скривился презрительно, - какой... - не договорил, откинул от себя испуганного и взъерошенного Толстяка.
   Язень понятливо улыбнулся вору, брезгливо поморщился на толстяка. Даже сейчас он жил той ещё жизнью, до-печатной. Не скоро, видать, получится себя изменить. Да и надо ли?
   - Ладно, братва, - решил разрядить обстановку Ловкач. - Один раз живём. Эй, хозяин! - крикнул он громко. - Эля! Много!
   Никаких тостов. Поначалу. Потом эль развязал языки. Мрачный вор скоро уже не так зло смотрел на собеседников. Толстый быстро захмелел и уже не обращал внимания на то, что ветчина не нарезана, и ему самому приходится орудовать ножом. Иногда он прикладывал рукоять к груди и смеялся, словно ребёнок, когда проявлялась печать. Язень после четвёртой кружки вновь начал рассказывать, какая же сволочь все эти Шушпы, Мурши и прочие Баккардз... ырзы, ох и имечко! От него не отставал толстяк и жаловался, что его выдернули чуть ли не с постели за то, что он открыл недавно найденную в чулане книгу. В древнем фолианте, оставшемся ещё от прадеда, было много непонятных карт, изображающих вроде бы и Зееновию, но вроде и нет: границы государств совсем не походили на нынешние. Главное - там было много картинок! Не успел Толстяк как следует рассмотреть лесную бесстыжую ведьму, как двери его опочивальни снесло с петель, а на пороге появились Наказующие и стража. Оказывается, книга была запрещена, а всех, кто владел книгой, заключали в тюрьму. Но разве он знал?! Только Ловкач ничего о себе не рассказывал, сколь не выспрашивал его толстяк-балабол. Лишь ухмылялся презрительно и подливал в опустевшие кружки эль.
   Деньги были у всех, уходить никуда не хотелось. Никто не горел желанием отдаляться от столицы, в которой провели всю жизнь. Время от времени их печати вспыхивали красным и синим, что вызывало лишь смех и тосты.
   И кто его знает, может, и продолжалась бы их попойка до ночи, но вдруг жизнь внесла коррективы.
   Сначала Язень не придал значения жжению, которое появилось в груди. Может, душа болит, кто его знает. Но жжение усиливалось. Вот и толстый почесал грудь, и снова, и снова. Выпил одним махом кружку эля, но не помогло. Растирал грудь, но всё равно пекло.
   - О-о-о, ребята, всё. Валите отсюда и побыстрее, - Ловкач мерзко улыбнулся. - На ваши печати наложили ещё и зарок перемещения.
   - Это что за штука? - скривился от боли в груди Язень.
   - Со мной так же делали, когда во второй раз красную ставили, - неожиданно без намёков признался о прошлом вор. - Идите, пока не поздно! Вы должны пройти в день... не знаю, сколько. Может, лишь милю. А может и все пять. А то будет жечь, да-да. Что? Почему у меня такого нет? Ну я же "синий".
   Страх охватил Толстяка и Язеня. В сказанное поверили сразу и без сомнения. Они, лишь махнув на прощание рукой такому скоротечному знакомому, рванули в ночь. Чуть не заблудились в лабиринте кабаков, но выбежали на дорогу. Домчали до перекрёстка с дорожным указателем. А он развёл их в разные стороны.
   Толстяк как-то порывисто обнял Язеня, заплетающимся языком прокричал какие-то напутственные слова - и, подвывая от боли и страха, побежал по дороге, ведущей на восток. Путь Шустряка лежал на север.
   Какое-то время Язень ещё слышал громкие причитания толстяка, но потом смолкли и они. Остались лишь шелест травы от ночного ветра, далёкий крик дозорного на уплывающих за горизонт крепостных стенах Барамака и трели соловьёв.
  
  

Глава 3

  
   Сначала была только боль, дорога и темнота. Язень бежал, а когда выбивался из сил, то шумно переводил дух, шёл. И вновь срывался на бег. Через полмили, а может, и целую милю он понял, что выбился из сил окончательно и бесповоротно. Годы попоек и праздного образа жизни начисто вышибли из него здоровый дух. Бывало, раньше он мог ехать на лошади весь день, а на следующий - ехать столько же! И ничего, терпимо. Или вот как они с отцом ходили на охоту, и три дня лазили по горам. Шишки, синяки, усталость, но обратно они шли, нагруженные добычей, шли! А тут неполная миля за плечами - а уже и шага не сделать.
   Язень бежал, страдал и делал то, что при страдании получается лучше всего: он жалел себя. "Как несправедлив мир! - думал Шустряк, шумно переводя дух. - А ко мне он несправедлив ещё больше! Вот, например, получил рекомендацию от местного мага Указующего к поступлению в магический университет - и перед экзаменом новоявленные друзья опоили настолько, что наутро ещё и лыка не вязал! Ну не был я знаком со столичными нравами, и то, что пить с будущими конкурентами на вступительных экзаменах - глупо! И что в результате? Баллов едва на знахарский факультет хватило. Несправедливо? Ещё как! Может, моё место - среди военных магов?! Или вот можно было переэкзаменовку через полгода сделать. Ну, записался, ну, готовился. И что? В ночь на испытание пришло известие, что отец при смерти. Конечно, помчался в родовое поместье. И всё равно не успел... Вдруг удалось дослужиться до самих Наказующих?! Несправедливо? Не то слово! А потом уже ещё через полгода последний шанс сменить факультет. Два дня до испытания. И что? Познакомился в кабаке с Шушпой. На неделю пропал вообще из академии. А потом связи Высокоуважаемых, их жизнь... моя жизнь. Я думал - мы одинаковы. Но оказалось, что я - просто тупица! Жизнь несправедлива, да, но каков хороший урок они мне преподали! Каждый сам за себя! Все люди - одиночки, и в стаи их сводит только общие интересы. Выживать помогает жертва из самых слабых. Или самых ненужных".
   Но что это? Боль-то утихла, вот как получается. Не до конца, но уже не так остро печёт. Можно идти, не особо напрягаясь. Бежать-то он и не сможет: аж ноги трясутся!
   А вокруг - поля, степь и вольные хлеба. Темнота, иногда нарушаемая вечными светочами придорожных маленьких святилищ местных божков. Где-то там, на северо-востоке, угадывается громадина Серпа: звёздную россыпь у земли словно кто-то тряпкой стёр. Время от времени от тракта ответвлялись дороги, заканчивающиеся где-то у горизонта огоньком дозорной вышки у каждого селения.
   Уставший и отрешённый от всего, Шустряк шёл чуть ли не посередине дороги. Он совсем не смотрел по сторонам, занятый совершенно правильным, с его точки зрения, делом: жалел себя. Дорога шла в гору на небольшой холм, и что там, за холмом, было не видать. В ушах от усталости шумело. Язень как раз нагнулся поправить сапог, как вдруг руки его окрасились в оранжевое, стали видны мелкие камешки и придорожные кусты: что-то его осветило. Шустряк в недоумении посмотрел наверх и оторопел: из-за холма медленно, очень медленно, но так неотвратимо вылетало двуглавое чудище. У чудища были отростки с чем-то блестящим, с чем-то светящим, а шкура чудища отливала кроваво-красным. Прямо за первой страшилой на холм взлетало второе: у этого была косматая грива и блестящий глаз. Через пару мгновений чудовища оказались так рядом, что скорченный Язень мог бы дотронуться до чешуйчатой шкуры первого монстра. Вот прозвучал резкий окрик - и брюхо этого чудища повлекло вверх, прямо над ним. Это было так... страшно и очаровательно одновременно, что Язень залюбовался... пока не получил по голове хвостом. Тут же ход времени убыстрился до нормального, он покатился по дороге, считая рёбрами все выбоины, которые до того уже успел промаршировать. Небо и земля несколько раз поменялись местами, но пока вертушкой менялась эта круговерть, кто-то рядом отдавал быстрые отрывистые приказы. Язень различил только: "Рассыпались, рассыпались!" Потом быстрая трель дудки, шуршание кустов, топот, шипение факелов и фырканье лошадей.
   "Да это же ночная стража!" - дошло до Язеня. Он хотел было вскочить на ноги и должным образом поприветствовать военных, но не сумел: его крепко приложило о землю, в рот попала пыль, и как только он вдохнул поглубже, переводя дух, как согнулся в кашле. Впрочем, выплюнуть всю грязь изо рта ему так и не дали: чуть ли не в лицо сунули факелом, стукнули в плечо древком копья:
   - Кто таков? - крикнул кто-то хрипло, но громко. Шустряк затравленно сдвинул на затылок сбившуюся при падении шапку, чтобы лучше видеть. В глазах от попавшей туда пыли слезилось, и он никак не мог разобрать, два ли человека ему в грудь наставили копья, или все десять. Его, охающего, обступила ночная стража. Острия копий сверкали в свете факелов. Пляшущие тени превращали лица в ужасные маски. За спешенными воинами на том самом чудище сидел коренастый воин. Теперь было видно, что это совсем не монстр, а баргрыз. Разгорячённый скачкой, он всё норовил встать на дыбы. Чешуйчатый хвост со свистом рассекал воздух.
   От страха и неожиданности Язень растерялся.
   - Я этот... я как бы... я свой! - он закрыл руками голову, даже не пытаясь подняться с колен. Каждое мгновение ожидал удара копьём в спину, или мечом по шее, или булавой по темечку. А то и зубов баргрыза, впивающихся в бок. Как представил - взвыл от страха.
   - Никого! - крикнул кто-то издалека. Стража была на взводе, они, видать, устроили скачки по пустынной дороге, дабы проверить, кто быстрее у них в отряде - боевой конь или баргрыз. Ну, или что-то ещё в том же духе. Но то, что прозевали живого прямо на пути отряда - это непростительно, а в иных случаях и смертельно. Сейчас, наверное, охранными заклятиями проверяли окрестности, не ловушка ли, не засланец ли этот странный человек, идущий по ночной дороге. Вдруг он специально остановил дозор, а в придорожных кустах и деревьях засели подельники с луками наизготовку? Какой смысл нападать на стражу? Оружие, лошади, броня. Как обычно. Баргрыза вот, правда, не приручишь. Он вместе с хозяином бьётся до конца. А после конца хозяина - над его телом.
   - Кто таков? - опять рявкнул стражник. - И какого ты, ырзы, ночью по дорогам шастаешь? - Стражник, успокаиваясь, витиевато выругался. - Ну-ка, кинжал вынь да положь на землю. Медленно, медленно, я сказал.
   Тут, наконец, Язеня озарило. Он рванул на груди камзол. С треском лопнула ткань.
   - Стоять! - крикнул кто-то, заскрипела тетива...
   - Тихо все! - рявкнул главный. - И ты, человече, тихо... вот так...
   Как зачарованный, Язень смотрел на наконечник копья, направленного ему прямо в горло и медленно, очень медленно прислонил рукоять кинжала к оголённой груди. Уже привычно всплыла красная печать.
   - Твою ж! Ырзы! Факня! - ругнулись стражники.
   - Идиот! - рявкнул на Язеня главный. - Ты какого рожна ночью по дорогам шастаешь, ты, отброс? Тварь! Скотина!
   Он соскочил с баргрыза и решительно подошёл к Шустряку. Ох, как был зол стражник!
   - Да ты понимаешь своими куриными мозгами, что ты!.. - ярость не двавала ему говорить. Главный даже замахнулся, чтобы съездить от души Язеню кулаком, но пересилил себя и... отвесил пощёчину, да такую, что Шустряк повалился снова в пыль. - Вмиг бы стрелами истыкали! А потом перед Наказующими отвечать?! Из-за, факня, такого урода никчёмного, как ты?! А и вы хороши, - напустился он на подчинённых. - Где контроль? Где внимание? Где поиск?
   Стражники, уже стянувшиеся к ним после проверки окрестностей, благоразумно помалкивали. Лишь рычал баргрыз, фыркали лошади да звякала сбруя.
   - Расслабились, олухи! Мастер Бурбунь! - обратился он к кому-то. - Собловоли... Соблаго... короче, глянь, что у него там?
   Язеня лёгким ударом ноги опрокинули на спину, потом над ним согнулся кто-то злой и остроносый, провёл над изгнанником рукой. Печать послушно блеснула.
   - Преднамеренное нападение на Его Милейшество, - стражники присвистнули. - Смягчающие обстоятельства. Семь лет каторги. Погранзастава Юф-ди-пуфс, - с трудом прочёл он. Стражники хохотнули. - Что за Юфдипуфс? Смешное название. Помощником лекаря.
   - То есть военный объект, - главный стал в надменную позу. - А на военном объекте действуют армейские приказы. В сотрудничестве с Наказующими, конечно, - поспешно добавил он. - А как на военном объекте наказывается преднамеренное нападение? - и сам же на вопрос ответил: - Смертная казнь! Попытка покушения на вышестоящего по званию? Смертная казнь! Ты понял, факня? Смертная казнь! Всё, щенок, начинай жить заново! Игрушки кончились, изгой, - последнее слово он выплюнул с нескрываемым презрением.
   Главный ткнул сапогом в Язеня, да так, что Шустряка отбросило аж на обочину.
   - Марш! Марш! Марш! - крикнул он, уже вскочив в седло баргрыза.
   Заржали лошади, взрыкнул страшный "конь" главного стражника, застучали подковы. Вдруг что-то свистнуло - и на плечи скорчившегося Язеня опустилась плеть. Ай, как больно, как обжигающе! Шустряк всхлипнул, дёрнулся, пополз в кусты. Потом ещё успел отхватить пару раз древком копья по спине, тоже сильно, наверняка останутся синяки. И напоследок кто-то приложился сапогом, крикнул:
   - Иди по краю дороги, дуралей!
   И всё. Прогремели подковы, стихли вдали.
   Язень, дёргаясь от каждого шороха, приподнял голову. Несмело огляделся. Стражники ускакали в ночь. Вдалеке ещё виднелись россыпь огоньков факелов в руках стражи. Как он их не услышал? Всё было бы не так... унизительно! Язень ещё трясся от страха, но в нём уже закипала злость. Просто жесточайшая обида от унижения. До слёз!
   Возле Шустряка лежал брошенный кем-то из стражи самодельный факел. Изгой поднял маленький светоч - и, даже не отряхиваясь, понуро побрёл дальше.
   Жалко себя было просто не передать как! Разве мог он предположить ещё неделю назад, что будет топтать пыльную дорогу ырзы знает где, да ещё и ночью, избитый, униженный... Неделю назад он бы ни за что не подумал, что будет не в тёплой компании верных друзей. Например, они могли сейчас распевать неприличные песни под окнами частного пансиона ухажёрок. Будь всё как прежде, он, может, уже лежал в обнимку с одной из этих ухажёрок, сбежавших из пансиона в ночь, в порок, в негу. Он теребил бы её золотистые локоны, а она мантрой влечения, которым обучают в пансионе, возбуждала бы ещё сильнее их временный союз, превращая желание во всепоглощающую страсть. Или, может, они наняли бы погонщика уххлюзов, потом выбрали самого величественного уххлюза из стада, заняли места в притороченном на его спине паланкине - и полетали всласть над столицей, с удовольствием поливая её сверху вином. Эх, как всё было замечательно неделю назад!
   Теперь нет друзей, более того - друзья его предали, сняли маски, явив истинные лица. Ему предстоит отработать целых семь лет в богами забытом захолустье. Семь лет! Ему тогда будет... страшно даже сказать, сколько! Целых три десятка лет! Вся жизнь насмарку... Юфдипуфс. Что за идиотское название!
   Хорошо ещё, что лишь помощником лекаря. Даром что четыре курса закончил и по-хорошему должен быть хорошим целителем, раз уж с боевым магом так и не повезло стать. Если бы не связался с компанией Шушпы, то его звание нынче звучало бы "Магистр целительства". Ведь у него всё получалось! Вот, кровь затворяющие мантры петь научился, да вспомнишь ли теперь? Целительные настойки лучше всех в их классе удавались, а потоки живительной силы в человеке даже видеть доводилось. Видеть - и направлять! Теперь же... всё, всё забыл. "А чему обучали на втором годе обучения? На третьем? Не знаю, не ведаю, отстаньте!.. Да, хорошо, что только помощник".
   От усталости заплетались ноги, спать хотелось неимоверно, но по пути не попадалось ни корчмы, ни деревни. Наконец, путнику надоело высматривать в ночи огоньки жилища, и Язень свернул с дороги в придорожную рощицу.
   "Найду себе полянку с мягкой-премягкой травой, - мысли были такие же усталые и заплетающиеся, как и ноги. - И буду спать до... до обеда!"
   Чёрные деревья бросали резкие тени, кусты выстроились непроходимой стеной, и сквозь них приходилось буквально продираться. Пару раз ощутимо треснул цепляющийся за ветви плащ, так что пришлось его снять и запихнуть в суму. Вдруг послышалось журчание ручейка, и Язень понял, как сильно хочет пить. Он мало того, что бежал больше мили и не пил, потому что не было из чего, так ещё и наглотался дорожной пыли. К тому же испытывал первые признаки опохмела. Так что пить хотелось страшно!
   Вновь кусты, осклизлый берег ручья, предательски подставившая подножку коряга - и Язень с плёском и руганью влетел в необычно глубокий и столь же необычно холодный ручей. Листья склонившихся над неудачником деревьев затрепетали от смеха (или от стыда), услышав ругательства, вырвавшиеся изо рта изгнанника. Потом ещё, содрогаясь под порывами незнамо как пробирающегося в такие дебри ветра, ждать, пока вода унесёт поднятый его вторжением ил, а уж только потом пить, пить, пить.
   И только когда в животе начало булькать и квакать от выпитого, словно он с водой проглотил лягушку, Язень отполз от ручья. Так хотелось спать! Но вдруг в свете вырвавшейся из-за облаков луны изгнанник увидел белёсые стены какого-то сооружения, оплетённого ветвями растущих вокруг деревьев. Присмотрелся. Забытый всеми, заброшенный, укрытый ветвями и корнями, в чаще спрятался маленький храм. Белый камень давно стал от времени серым, но всё же выделялся на фоне паутины сухих ветвей.
   Язень, сам не понимая, зачем это делает, перепрыгнул с разбегу ручей и, ломая сухостой, с большим трудом продрался к храму. Жаль, факел успел потухнуть, и вообще давно выброшен. Свет тут не помешал бы. Кому был возведён храм? А главное - когда? Отец рассказывал, что их род ведёт свою историю от первых поселенцев Зееновии, показывал фамильное генеалогическое древо в тридцать поколений. Но этот храм - явно старше. Богиня, это была богиня, судя по грудям у двух статуй у заваленного входа. Хотя, может быть, они просто охранницы?
   Это не Айяйя, богиня плодородия и мать всех богов. У неё в руках изображали колосья пшеницы и серп. Когда-то, обронённый ею, серп стал горами, опоясывающими Сердце.
   Это не Шамихша, богиня радости и семейного очага. Её всегда изображали с большим животом. То ли беременной, то ли просто полной. Надо полагать, от хорошей жизни.
   Не Биртайтмамуха, богиня мести и победы. Не... не...
   Впрочем, Язень не был уверен, что знает всех богов и богинь. Их в Зееновии было больше, чем достаточно. Каждый молился тому, кому хотел и почитал остальных.
   Вот и сейчас изгнанник поклонился двум статуям у входа, прочитал короткую молитву-на-все-случаи-жизни, присмотрелся. Богиня была коротко стрижена, её крутые бёдра опоясывала набедренная повязка, единственно, что на ней вообще надето. В левой руке - круг, похожий на гончарный. Или на щит. В правой - посох. А может, и копьё, не разобрать. Наверное, всё же стражницы. Или богини войны.
   Неважно. Важно то, что по листьям началась капель ночного дождика, а вход в храм, пусть и заваленный, но был чуть утоплен вовнутрь. Как раз хватит, чтобы переночевать под крышей и не намокнуть. Дать отдых измученным ногам, расслабить избитую спину.
   Язень вновь низко поклонился изваяниям, попросил изъявления входа, сделал первый шаг... Плохих знамений не последовало, даже гром пробубнил далеко отсюда. А значит, богиня не гневается.
   И ладушки.
   Спать, спать, только спа...
  

***

  
   Сто десять миль на восход и полторы мили вверх от спящего Язеня тучный человек, тяжело опираясь на дорожный посох, взбирался по совсем неразличимой в темноте тропинке на перевал. Сильный ветер хватал полы его плаща и силился задержать путника, но тот упорно карабкался по скрипящим осколками камням. Звёзд совсем не было видно, но багровую темень нет-нет, да прорезали беззвучные ветвистые молнии.
   Человек тяжело дышал, в его веке совсем не рекомендовались такие вот пешие прогулки. Да некуда деваться: возле Полога, отделяющего Серп от Сердцевины, творить волшбу не то что нельзя - опасно! Слишком большое скопище изменённых и искривлённых заклятий, осколков их, и древних чар скрутились пусть в незримый, но донельзя опасный клубок. Вот так вот захочешь, чтобы дух воздуха донёс тебя до Полога, а он возьмёт - и превратится в баргрыза с крыльями бабочки. Или хуже того - нальётся каменной плотью, впаяв в себя седока. Или... не стоит, в общем.
   Но вот и перевал, и Полог предстал во всей красе. Незримый для простого человеческого зрения, он во взгляде магическом дрожал водянистым маревом, иногда выпячиваясь, выгибаясь или выпуская из себя рой искр.
   Опасное место. Скорей бы решить дело - и прочь отсюда, прочь!
   Слава всем богам, тот, к кому он шёл, был уже на месте. Зыбкая, искривляемая Пологом фигура человека с таким же посохом и таким же плащом, сидела на валуне.
   Они оба встали друг против друга. Их разделяли каких-то сто метров и Полог. Развели руки в стороны. Опустили. А потом тот, что за Пологом, поднял посох. Опустил. Поднял. Опустил. И так всего пять раз.
   "Пять? - удивился человек по эту сторону Полога. - Нет, не может быть. Может, он ошибся?"
   Человек развёл руки в сторону, прося повторить. И вновь тот, что за Пологом, медленно поднял посох пять раз. Потом медленно развернулся - и побрёл прочь.
   "И всё-таки пять! Так мало осталось! Нужно спешить, нельзя терять времени зря", - и тучный человек с охами и кряхтением побрёл прочь, скрипя осколками камней и стуча дорожным посохом.
  
  

Глава 4

  
   Мутная пелена перед глазами медленно, нехотя, но всё же рассеивалась. Вот цветные пятна перестали дрожать, взбираться друг на друга и пропадать. Неспешно, искря по краям, расползлись во все стороны. Затем сквозь пятна проступили контуры, оформились во что-то непонятное... смутно угадываемое... в потолок. Деревянный потолок. Балки и настил, только вот почему-то побеленные. И ни паутинки в щелях, ни копоти. Странный потолок, не похож на гостиничный.
   "Да где же я?"
   Язень даже не пытался встать или просто сесть. Тело, натренированное за годы попоек, само знало, что, как и когда делать. Шустряк скосил глаза, зажмурился: солнечный зайчик, пляшущий у века, радостно прыгнул в глаз, саданул-таки по черепушке похмельным набатом. Отвернулся в другую сторону, еле унял кузнечный перестук в висках, вновь открыл глаза. Заорал благим матом и сверзился с лавки, на которой и лежал: к нему тянул руки скелет!
   - Изыди! - заорал Язень, отмахнулся рукой, ногой, о что-то зацепился, это "что-то" с грохотом и треском завалилось на пол, осыпая орущего изгоя мерзко гладкими костями. Череп грохнулся прямо напротив Шустряка, нагло разулыбался. Ещё и смеётся, гад такой! Язень уже понял, что похмелье сыграло с ним очередную шутку, и обычный костяк привиделся восставшим из могилы неупокоенным. Фу, мерзость!
   Что ж, теперь обратно залезать на лавку и досыпать нет никакого смысла. С шипением вновь затолкав боль куда подальше, изгой встал на дрожащие ноги, постоял, приходя в себя. Постепенно дурнота ушла, а потом и вовсе спряталась, когда Язень выпил кувшин кислого кваса, заботливо оставленного кем-то на столе.
   Пришла пора оглядеться, куда его занесла нелёгкая. Маленькая комнатка с невысокими потолками. Широкая лавка с одеялом, на котором и лежал Язень, стол, пара табуретов и шкафы, забитые пузырьками, пузырями и пузырищщами. Нижние полки - за занавесками, скрывающими содержимое от солнечного света. Верхние же отливали всеми цветами радуги, смотря что было внутри крутобоких и почему-то пыльных стеклянных пузырях. На каждом пришпилена бумажная наклейка. Язень прищурился, но так и не разглядел, что там написано. Кажись, даже не по-зееновски. У шкафов, прячась за тяжёлой занавеской, притаился ещё один стол, а на нём - целая лаборатория. Язень присвистнул: такая сложная мастерская по изготовлению настоев и пилюль ему встречалась только в академии. Эта была... даже сложнее. Он что, у мага какого-то?
   Из комнаты, в которой лежал Язень, вела единственная дверь. А там что? Шустряк всё ещё нетвёрдой походкой, хрустя костями разваленного скелета, прошлёпал к выходу. Коридор. Длинный и такой же побеленный. Несколько проёмов, в которых вместо дверей были лёгкие, но плотные занавески, пропускали в коридор дневной свет.
   В первой комнате доски пола пристелили легко моющейся плёнкой. Там стояли два стола и пристенные шкафы. Один стол был накрыт лёгкой тканью, зато на втором, окрашенном, резко выделялись кожаные петли, пять штук. Зачем? Это... пыточная? Язень откинул полог на втором столе и отшатнулся в испуге. Солнечные зайчики с удовольствием устроили чехарду на сверкающих серебристых и медных ручках, на тонкой проволоке и острых лезвиях. Вот круто изогнутый нож для ампутаций. Вот изящная филигранная ручка пилы. Вот жёлтая от времени костяная ручка "камнеудалителя". А этим отсекают миндалины... брр. Кляп с резьбой. Щипцы, вырывающие "горловые яблоки". Чуть заржавевший круговой резак для черепа... Или это не ржавчина, а..?
   Нет, это были не пыточные инструменты, хотя как сказать... в его руках сейчас точно превратятся в пыточные. Это были хирургические инструменты, а он, получается, ночевал нынче в лазарете.
   Губы Язеня расползлись в довольной улыбке, которая тут же сменилась на болезненный оскал.
   Он дошёл!
   Ха!
   Дошёл!
   Он - в лазарете Юфдипуфса, ну до чего же название смешное! Шустряк думал было возликовать в голос, но вовремя вспомнил, к чему могут привести сейчас прыжки или крики. Врагу не пожелаешь.
   "Как же я здесь оказался? - удивился самому себе Язень. - Ничего не помню! Хотя, стой... - выловить в мутном сознании что-то реально произошедшее, а не придуманное или приснившееся, оказалось чрезвычайно сложно. - Так. Два стражника, ворота, мальцы какие-то на обочине... смеются так, что на землю падают. С чего бы это? А, с меня и смеются. Ой, и что ж меня так мотало? Ага, пьяный в... очень, в общем. А почему пьяный?.. Маркитанты или бродяги какие-то, фургон. Пью с ними. Они на скрипке, а я, понимаешь, пляшу. И не один, а с женщиной какой-то. И не только пляшу, но и... ой йо-о-о... ой, кошмар какой! И даже не стеснялся. Бросаю пить, бросаю... А у них-то как оказался? Ага, вспомнил, подобрали по дороге. Напросился. До Юфдипуфса оставалось ещё двадцать вёрст, в кармане - ни гроша. Стоп. Ни гроша? Ах, да, тот крестьянин... Ох, не зря предупреждал вор, что не нужно печать показывать всякой швали. А вилами, кстати, он мог преспокойно и убить! Обобрал как липку, быдло! Кстати о печатях. Сняли уже, нет?"
   Ножа на поясе не было. Забрали. Значит, не нужен уже? Ура! Сразу стало дышать свободней. Когда снимают оковы, чувствуешь себя лёгким и готовым улететь. Даже если находишься в клетке. "Ха! Теперь-то мне ничего не помешает... ну... хотя бы теоретически... смыться. Наказующие, правда, рады не будут. Да и бежать по большому счёту некуда. Ладно, посмотрим".
   В следующих двух комнатах стояли кровати. В первой комнате - одинарные, широкие. Ширмы, тумбы у каждого лежака. Печь даже есть. И зеркало. Видать, это офицерская палата. В зеркале появился бледный всклокоченный молодой человек с чёрными кругами вокруг глаз. Брр, до чего он себя довёл!
   Вторая палата была больше, кровати - в два яруса. Никаких тебе ширм, разве что отгорожено место в углу, где стояла "отхожая бадья".
   Предпоследнюю комнату можно было бы назвать "Приёмный покой". Здесь, скорее всего, врачеватель принимал посетителей, делал первый осмотр. Кушетка, стол, шкаф с набором жгутов, кляпов, самых необходимых и "срочных" инструментов, как то дымовая клизма или щипцы для вытягивания наконечников стрел. А ещё набор филигранных клещей для удаления зубов. Ну до чего же запасливый тут доктор!
   Кстати, где же Его Медичество? Во всём лазарете - ни души. Ни самого врачевателя, ни лекарок-знахарок, ни даже бабы, что полы моет. Тишина.
   Последняя дверь в коридоре оказалась как раз с дверью. Скорее всего, тут и жил Его Медичество.
   "Как, ырзы, неудобно: даже имени его не знаю", - Язень поднял руку, посмотрел на дрожащие пальцы, сокрушённо вздохнул - и постучал... Ещё раз постучал. Тишина.
   - Ваше Медичество! - но за дверью всё та же тишь.
   "Видать, по делам ушёл. А мне что делать-то? Не сидеть же здесь, пока он не вернётся?! - Язень прошлёпал обратно в "комнату с настойками". Глянул вокруг, не оставили ли ему сообщений каких-то? Вместо записки нашёл и суму свою и, хм, кинжал изгоя. - Ну-ка, ну-ка, - он приложил рукоять к груди. Красного свечения не было! Ура!.. Но почему-то появилось зелёное. - Нет! Не может быть!"
   Шустряк метнулся в "господскую" палату, где разглядел зеркало. Снова рукоять-грудь-печать. Печать медленно проявилась. Нежно-зелёного цвета. Всё те же бегущие по ободу символы, а вот изменились они, нет - не разобрать. "Да что ж это такое-то? - Ноги Язеня подкосились, он опустился на топчан. - Стоп, а может не всё так плохо? Просто не сняли печать-то! Дошёл до места - она только цвет и изменила, мол, изгой там, где нужно. Ха! А всё равно как-то неуютно чувствовать себя с такой вот... штуковиной на груди. Надо идти, снимать". Язень решительно (уже в стороны не бросало, и хоть голова болела, но тошнить перестало) вернулся на место ночёвки, подхватил суму, повесил на пояс кинжал - и направился к выходной двери. Такая в коридоре была одна, та, что не вела в комнаты.
   Шустряк думал было уже толкнуть дверь, да услышал снаружи голоса. Кто-то хрипло, не торопясь, выговаривал слова:
   - ... появляется, значит, и к нам. Ну, я Меченому грю, слышь, грю, гля. Идёт это чудо, шатается, и всё норовит в пляс пуститься. Хлоп себя по сапогу рукой, хлоп - и тут же в траву придорожную валится. За ним шантрапа сиротская увязалась, подначивают его, ржут, приплясывают, а он вместе с ними. Хлоп - и хрясь! Так и катился к нам аж с деревни!
   - Хе-хе, - поддакнул кто-то другой. - Хотел бы я на это посмотреть. Ржали, небось?
   - Ну не без этого, конешно. Уж слишком потешно пришлый коленца выделывал. А тут как на грех проходил у ворот этот язва Усердный. Глянул только на нас, да как зарычит, мол, што ж вы, грит, тут ржёте, как кобылы под баргрызами! А вдруг это засланец кнутский? Ну, мы тут жа всё честь по чести: в башнях на самострелы встали, один на доску заклинательскую смотрит, не пустили ли на нас каку волшбу. А я, значит, с Усердным навстречу Приблуде двинул. Тот как нас узрел - хлоп в пыль - и кинжал тащит. Застрял, а он всё равно тянет. Так и повалился с ним в канаву. Думал я было повязать эту пришлую пьянь, да Усердный Сурено не дал. Грит, пожжи. Грит, смари, грит. А и в самделе: вытащил тот кинжал - да и в грудь себя саданул. Хорошо, с пьяни перепутал и не остриём пырнул, а ручкой. Я тут кинжал-то выбил, а от человека того красное сияние исходит! Ну, думаю, амба. Щас как жахнет! Смарю - не жахнуло. И Наказующий мне такой, хапай, грит, и неси, грит, сюда. А встанет когда - то к Почтенному Вурдаю проводи.
   Тут уж Язеню надоело под дверью торчать. Толкнул скрипящее полотно - и шагнул наружу. Возле двери столпилось с полдесятка ратников. Все они были воинами, на это указывала форма. Правда, у каждого в чём-то отличалась от других: каждый был одет по-своему, и в то же время всех их без колебаний можно было отнести к одному отряду.
   Вот стражник, который встречал Язеня у ворот и нынче охранял его покой у дверей лазарета. Поверх полотняной рубахи и штанов - кожаный жилет, на голове - даже не шапка, а повседневный колпак. Видно, что стражник не в дозоре, а выполняет поручение не дозорного и не военного, потому и одет простецки. И в то же время на плече - нашивки и эмблемы. А плащ - стандартный, военного образца. Уж их-то Язень перевидал в Барамаке!
   А вот воин в полном доспехе. Видать, только с дозора вернулся: сам запылённый, сапоги грязные. Шлем в руках, а на лице - отпечаток его: там, где прикрывал, относительно чисто, пылью не припорошено. И тоже нашивки, эмблемы, а на груди - накидка поверх панциря. На накидке - флаг и герб Зееновии. На большущее копьё опирается, бунчук развивается на ветре. Вот ещё один боец, а одет совсем по-другому: плотные штаны с кожаными потёртыми вставками. Тоже, видать, с дежурства: видны белёсые соляные разводы от высохшего пота. На поясе - короткая трубка-самострел, несколько кинжалов, а за спиной - тугой лук со спущенной тетивой. Те же нашивки, эмблемы.
   Третий, четвёртый... Видно, что принадлежат к разному роду войск, но всех связывает одна часть. Пограничная застава Юфдипуфс.
   Почему же они здесь все собрались, и вместо того, чтобы идти отдыхать, слушали россказни стражника? У них что, настолько всё застоялось, что появление даже самого простого человека вызывает такой интерес?
   Воины, как только он вышел, подтянулись. Встали хоть и не по стойке "смирно", но прямо и ровно. Честь не отдали: Язень ведь не воин, но благорасположение в их глазах видно было явное. Казалось, с его появлением на заставе связывают какие-то особые надежды... но какие? Воины пытливо смотрели на Язеня.
   - Добрый... день, - выдавил из себя Шустряк. - Мир вашим семьям! - поприветствовал он стандартно.
   Ратники зашумели, приветствуя каждый по-своему Язеня.
   - Выспались, Ваше Медичество? - бодро спросил изгоя его охранник.
   Язень думал было возразить, что, мол, он никакое не "Медичество", не дорос даже до степени "Знахарь", но, ырзы, это было необычно и приятно, да и воины смотрели так выжидающе. Ответ застрял где-то в горле, вырвавшись наружу каким-то непонятным хрипом. Шустряк судорожно кивнул, мол, да, выспался.
   - Вот и ладненько! А мне, вашмедство, как раз приказано сопроводить вас к начальнику заставы, то бишь Почтенному Вурдаю Кунья. Так этсамое, пойдём тогда?
   Язень вновь судорожно кивнул, желая только одного - избавиться от этого назойливого и непонятного внимания со стороны вооружённых суровых мужиков.
   Шустряк мышиным хвостиком пристроился за ратником, да так близко, что когда воин притормозил перед лужей, желая предупредить медика, тот немедля влип в его спину.
   - Вашмедство, а вы зубы дерёте? - крикнул им вслед кто-то из оставшихся.
   Язень не драл, этому обучали на третьем курсе, который прошёл, как и предыдущие два - в пьяном угаре. Но отрицать не посмел. Кивнул. Воины удовлетворённо крякнули. Кто-то тоже решился что-то для себя узнать:
   - Доктор, а шишки у меня в заднице уберёте? А то страсть как мешают, когда в седле!
   Шустряк про себя взвыл: геморрой удалять учили уже на втором курсе, который прошёл... и дальше по списку. И снова кивнул.
   Воины вновь удовлетворительно загомонили.
   - А у меня палец не чувствует! Глаз слабину дал! Доктор, дайте порошок, чтобы женщину того-этого, а то жалуется: мало! Выправьте мне судьбу! - ну, понеслось во весь опор. Благо, они как раз свернули за угол, и Язень шумно перевёл дух.
   - А что, взаправду есть такой порошок, чтоб бабу... того-этого?
   - Конечно! - буркнул в ответ Язень. - Только у него побочный эффект есть.
   - Это какой такой эффект?
   - Он настолько силён, что ты не только бабу захочешь "того-этого", а и вообще всё, что к "тому-этому" приспособлено. Увидишь вот хавронью, - кивнул Шустряк на млевшую под солнцем хрюшку, развалившуюся за хлипким штакетником в обыкновенно смердящей луже, - её захочешь. Куру увидишь - и за ней гоняться начнёшь. А уж коли на беду другого мужика на пути встретишь...
   - Ой-йой! - впечатлился бредням воин. - И что, вот так вот аж хочется?
   - Не то слово! Звереешь! Зато бабам нравится!
   - И долго...
   - Два дня.
   - А служба как же?
   - Зато весу на себе таскать меньше можно будет.
   - Это как же?
   - А копьё брать без надобности.
   - Коп... га-га-га, - оценил шутку воин. - Копьё! Надо нашему знаменосцу посоветовать, уж он-то жалуется вечно, га-га-га, что штандарт из рук вырывает, когда скачет. Так с этим порошком и древка не надо! Га-га-га, ох, вашмедство, ох, шутник.
   Они шли, а Язень по сторонам поглядывал.
   Можно было сказать, что застава - это небольшой посёлок, а, скорее, городок, так как была ограждена высоким деревянным частоколом. Столбы деревянной стены, как было видно, склёпаны между собой железными скобами, упрочнены подпорками. По галерее там-сям видны фигуры бдительных часовых.
   "Гляди ты, - подумал Язень, - а не так уж заброшена дисциплина в этом богами забытом месте: охрана есть, охранение ведётся. Ещё и, небось, исправно патрулирование кордона проводится".
   А вон и вход-выход из заставы: торчат рядом две башни, а меж ними - ворота. Смотрят наружу большущие, с человека, самострелы на треногах. Развевается флаг Зееновии.
   "Интересно, эта дорога через ворота ведёт в Кнуть или же к селению Юфдипуфс?"
   Дома на заставе добротные, приземистые. Окна, правда, узкие, всё больше на бойницы похожи, да и те - с заслонками. Крыша в два наката, упрочнена. "Интересно, зачем? Чтобы в случае чего можно было бегать поверху и потчевать супостата стрелами? Так и вражина то же самое сможет делать. И зачем почти вся крыша шипами усыпана? От лазутчиков? Или от их уххлюзанов?" - неожиданно для себя Язеню это стало интересно. Последние пять лет он провёл в столице, вокруг себя почти всегда видел только стены, улицы, камень, сточные канавы... город! А здесь - деревня. Военное поселение, в котором ему придётся жить целых семь лет! Семь лет! Проклятое число, несчастное. Вот и смотрел по сторонам Язень, уже намётывая ориентиры, стараясь выцепить особенности. Когда они компанией с Шушпой "шалили", всегда примечал особенности оград, домов, подворотен. Так было проще ориентироваться, когда приходилось стремглав убегать.
   Язень хотел было спросить о шипах на кровле домов, даже открыл было рот, но не сумел втиснуться в скороговорку его провожатого. Тому, видать, нечасто выпадало вот так вот сопровождать нового человека по заставе, а рассказать хотелось о многом... обо всём сразу! Вот рот у него и не закрывался:
   - А туточки у нас... не, нельзя вам, вашмедство, это говорить, вы ещё присягу того-этого. Ну ладно, всё равно вы уже наш и никуда не денетесь. Ну так вот, значь-ся, туточки у нас арсенал, только не магический, нет-нет. Всякий там колдовской, ну, заряды для магомёта или эти... как их... усилки ударные, а мы меж собой их кличем "жахалки", бо напялишь на руку и кааак жахнешь! И другие причандалы... ну так вот - они у Его Магичества в его доме и содержатся. Под охраной, да-да. О, привет, Жорбан! Вот, видишь, Его Медичество у нас теперь... а? Вашмедство, а вы того-этого, вы взор проясняете, чтоб, значь-ся, четше? Ой, как хорошо! А тут у нас всяческий склад для продуктов...
   И так далее, и тому подобное.
   "А запах-то какой чистый! Аж голова кружится! - Язень вдохнул полной грудью, но, ырзы, как раз в этот момент они завернули на улочку, идущую рядом со стойлами. Запах свежего навоза как кувалдой шибанул по носу, отрезвляя. - Ох, ладно, хватит вообще думать! Много думать - вредно!" - вывел для себя "Его Медичество".
   Попадающиеся по пути люди носили на себе печать порубежья. Плотные, всегда готовые к действию, фигуры. Хмурые, сосредоточенные лица. Цепкий оценивающий взгляд. При себе хоть какое-то оружие, но есть и приспособлено так, чтобы достать его можно быстро. Даже у женщин и то: либо маленькая гирька на кожаном шнурке на поясе приторочена, либо рукоять засапожника торчит из обувки Мягкая стелящаяся походка, даже у грузных на вид мужиков. И нет никакого праздношатания. Все чем-то заняты, а если куда и идут, то по делу. Наверное, та пятёрка у дверей лазарета - очень редкое зрелище для Юфдипуфса.
   Они вышли на небольшую площадь, стиснутую со всех сторон домами, и в то же время на эту площадь со всех сторон сбегались улочки и тропинки. Одно здание, полутораэтажное, а, скорее, с крышей, со всех сторон защищённой стенами (чтобы, видать, вести круговую оборону даже когда враг будет внутри городка), выделялось широким парадным входом. Впрочем, двойная дверь была заперта, отворена лишь маленькая узкая калитка. Толщина калитки внушала. Дверь явно делали такую, что не сразу и тараном вышибешь. У входа прислонился к коновязи стражник. Он, как увидел Язеня с провожатым, вскочил, подобрался, поудобнее перехватил внушительного вида секиру.
   - К Почтенному Вурдаю Его Медичество... - тут провожатый замешкался, - как там вас, вашмедство?
   - Язень Киръянглиса, - так необычно для самого Шустряка прозвучало его полное, почти забытое, имя, что он хмыкнул со всеми разом.
   - Подтверждение? - охранник и не думал пропускать! Причём, чего он хочет на самом деле, Язень не мог понять. Воин нетерпеливо переступил с ноги на ногу, почти незаметно сместил центр тяжести тела, словно готовясь к нападению. Это заметили все, и провожатый Шустряка встрепенулся:
   - Понко, што ты?! Эт ж я! А эт новый наш вашмедство! Ну, Кирьян... Язев! Есть бумага, или там что там в дорогу дают, ну, чтобы подтвердить, што ты - енто ты? - провожатый заметно оробел, частил. Видать, было отчего. Тут Шустряк вспомнил о печати, но, слава всем богам, не тотчас же рванул из ножен кинжал, а прежде показал на него охраннику, потом медленно освободил грудь, очень медленно вынул кинжал - и явил печать.
   - Во! Видал? - провожатый заметно облегчённо хохотнул, даже поднял было руку, чтобы хлопнуть ею по плечу "вашмедству", да вовремя остановился. Непотребно!
   Стражник внимательно присмотрелся к печати, видать, что-то высмотрел для себя знаковое - и тут же сместился в сторону, открывая дорогу посетителю.
   "Что-то тут слишком уж серьёзно", - пробормотал про себя Язень. Но делать нечего. К Почтенному - так к Почтенному. Калитка была низковата для не особо и высокого Язеня, так что пришлось пригнуться, входя вовнутрь. Звуки снаружи разом стали глуше, словно он нырнул в невидимую пелену. Напутственный крик провожатого ("Ырзы, даже имени его не спросил!") так и остался не расслышан.
  
  

Глава 5

  
   Язень оказался в тесноватой прихожей, из которой вели сразу три двери. Выбирать, которая из них приведёт к Почтенному Вурдаю, не пришлось: во-первых, рядом с нужной на маленьком топчане сидел посыльный, а посыльный не будет ждать у ненужной двери; во-вторых, эта дверь была сколь богато отделана резьбой по дереву, столь и массивна по сравнению с двумя другими; ну и в-третьих, она была наполовину отворена. К проёму как раз подходил человек, он нёс в руках тубу, в которую обычно укладываются важные послания. Скорее всего, это и был Почтенный Вурдай. Во всяком случае, посыльный принял из его рук тубу с подобающим по этикету поклоном. Приняв же, без слов направился прочь, ловко разминувшись с застывшим у входа Шустряком.
   Вурдай несколько секунд осматривал Язеня, потом коротко кивнул и сделал приглашающий жест, мол, прошу в кабинет. Изгой совсем не был в курсе армейского этикета, хоть не раз и наблюдал, как раскланиваются друг с другом или, наоборот, презрительно игнорируют друг друга военные. Он просто вошёл в комнату и остановился на подобающем, как он думал, расстоянии от стола Почтенного. Тот отошёл к окну-бойнице, выглянул наружу. За стул с высокой спинкой он и не думал садиться.
   - Язень Киръянглиса, медик, сослан на семь лет помощником Его Медичеству сюда... в Юфдипуфс, - сумбурно отрапортовался изгой.
   Почтенный внимательно посмотрел на Язеня. Его взгляд изгою совсем не понравился: острый, цепкий, злой, и в то же время какой-то маслянистый, подобострастный. Такими взглядами иногда "награждали" Высокоуважаемого Шушпу мелкие дворянчики и клерки, стараясь чем-то угодить, чтобы заслужить поощрение. И в то же время - Язень знал - все эти льстецы ненавидели их компанию люто. Неужели и Вурдай такой? Но... за что? Может, они уже встречались в Барамаке, и эта встреча закончилась неудачно? Или он просто не любит столичных хлыщей? А может, они все тут такие, на границе?
   - Вы любите курак? - неожиданно спросил Почтенный. Вот так вот, без всяких политесов, без официальных речей... странно, конечно, но опять же - граница так влияет, что ли?
   - Нет, Почтенный, невместно мне, - а у самого горло пересохло вдруг, ну так захотелось этого хмельного напитка. Особенно любил Язень курак "Апасран Вирнигдийский". Варили и настаивали его монахи бога счастливого случая Апасрана, что на южном Серпе. Видать, очень благодарен был им небожитель за их службу, раз их курак получался таким вкусным и крепким, что ценился во всей Зееновии. Благодаря этому напитку вообще люди знали, что у них есть бог счастливого случая. Впрочем, был ещё один сорт, называемый просто "Имперский курак", который поставляли непосредственно на стол Верховного Правителя Зееновии, и однажды довелось его попробовать... ммм, непередаваемые впечатления. Язень помнил до сих пор тот божественный вкус. И как выглядела бутылка, до сих пор помнил. Узкое горлышко, золотистая кайма донышка... ну точь-в-точь, как на бутылке, вынутой Почтенным из ящика стола.
   Не может быть! Неужели?!
   - Точно не будете? - лукаво сощурился Вурдай.
   Язень не долго смог с собой бороться.
   -Ну... разве... самую малость... исключительно ради... - Язень смешался.
   - Вот и славно. За здоровье Императора! - Почтенный ткнул своей кружкой в кружку Шустряка.
   Через пару десятков минут уже наполовину опорожнённая бутылка стояла между сидящими за одним столом Почтенным и изгоем. Лёгкий хмель выдавливал улыбку, в ушах чуть шумело, и Вурдай уже не казался скрытным или опасным. Наоборот - милейший человек! Говорили они сначала, конечно, о кураке. Потом - о кураках вообще. О столице. Об Императоре. Об императорских дворе и дворце. Потом Язень вспомнил Высокоуважемых Шушпу и Баккардзвыхона, и неожиданно упоминание этих бездельников обратило весь разговор на их молодёжную компанию. Вурдай живо заинтересовался связями между изгоем и высокородными лоботрясами. Глаза его потеряли маслянистость, наоборот, в них появился горячечный блеск. Щёки зарумянились, и руки, в очередной раз поднося бутыль к кружке Шустряка, заметно подрагивали. Язень заметил волнение начальника заставы, почувствовал, что и сам неожиданно для обеих приобрёл в глазах Вурдая ощутимый вес. Более того - почувствовал, что в компании Почтенного он может чувствовать себя совершенно по-столичному, что они с Почтенным - одного поля ягоды. И словно стержень, сковывавший движения, убрали. Стало как-то невообразимо легко и свободно, из груди вырвался тяжёлый расслабляющий выдох. Изгой... нет, уже не совсем изгой, уже - приятель, да-да, приятель этого удивительно милого во всех отношениях и своего человека - менялся на глазах. Тело из напряжённого подчинённого положения неуловимо перетекло в компанейское, небрежное. Он отвалился на спинку своего стула, скособочился. Выражение лица из почтительно-внимательного стало презрительно-насмешливым. Кто бы увидел их, сидящих за одним столом, и ни за что не сказал бы, что сидят начальник и подчинённый. Он сказал бы, что пьют курак двое давних знакомых, причём старший знакомый, вполне возможно, зависит от младшего: он позволяет младшему сидеть невместно его положению. Позволяет - и ведёт себя невместно положению своему! Если бы это были начальник и подчинённый, то сидящий за креслом Почтенного не позволил бы себе столь подобострастных улыбок, столь пренебрежительного выражения лица подчинённого, столь развязного тона.
   - Да что там Баккардз... ырзы, ох и имечко! Что там этот горец! Вот мы не единожды компанией веселились с самим принцем крови! Да-да, славно веселились тогда. Ах, столица-столица, порт трижды трёх рек и пристанище пяти сотен святилищ! - Язень жестом показал, мол, кружка пуста. Вурдай тут же наклонил горлышко. - Когда народ собирается на дворцовой площади, а случается это всегда утром, то он криком своим приветствует выход Императора и славит небо за то, что даровало им такого мудрого правителя.
   - А на улицах, лучами расходящихся от дворца, сияют денно и нощно магические светочи. И вьются вокруг них ароматные мотыльки, чья пыльца при вдыхании её вызывает прилив сил и радость, - подхватил Почтенный, аккомпанируя себе кружкой.
   - Верно, - Язень удивился вдруг мечтательному выражению лица начальника заставы.
   - В зелёных же садах дворца посетителя встретят ручные булумбяки и баргрызы, а специальные люди на уххлюзах всегда готовы показать гостям столицы красоту и величие столицы Империи! - продолжал тем временем Вурдай.
   - Не столь радужно, но опять же - всё так и есть! Вы так говорите, будто вспоминаете. Бывали в Барамаке?
   - Нет, - тут же стушевался и поник Почтенный. И добавил тихо, - Но буду. Так или иначе.
   - О-о-о, я вам уже заранее завидую! Увидеть впервые красоту имперской столицы - это... это...
   - За Императора! - прервал ступор Язеня начальник заставы.
   Стукнулись кружки, зашипел газами курак.
   - А как вы нынче поддерживаете связь с Высокоуважаемыми? - сменил тему Вурдай. - Небось, через почтовые медальоны общаетесь? Наш маг мог бы зарядить при надобности. В государственных интересах!
   "Ага, держи карман шире, - раздражённо подумал Язень. - Такие амулеты только у высокопоставленных чиновников есть. Или у очень богатых людей. Или у любовниц очень богатых людей. Или у любовников... что-о-о?" Неожиданное окончание мысли рассердило до отрезвления. Язень вскинулся было, бешено зыркнул на начальника заставы, даже привстал, чтобы гаркнуть что-то злое и обидное, но натолкнулся на оценивающе-ожидающий взгляд Вурдая. Он ждал! Он ждал реакции изгоя, он дождался её, и удовлетворился ей.
   - А если и более традиционными способами переписываетесь, то и почтовые жуки-жальники у нас имеются, а как же. И чача-посыльный раз в неделю в столицу отбывает.
   Совсем не хотелось Язеню говорить, что с Высокоуважаемыми он уже не знается, что вообще для них он - никто. К тому же столь вкусный курак уже заканчивался, едва ли на палец его в бутылке оставалось. В общем, пора и честь знать.
   Шустряк неопределённо покрутил в воздухе рукой, мол, спасибо за информацию, учту. Грузно опёрся на подлокотники стула, намереваясь подняться и раскланяться. Вообще, разговор какой-то странный получился. Не знакомство, а ырзы непонятное. Выпили бутылку дорогущего курака, поговорили о столице... и всё. Странные нравы здесь на границе.
   Вурдай увидел желание Язеня удалиться, и в свою очередь поспешил свернуть разговор:
   - В общем, по любому вопросу обращайтесь, Ваше Медичество, помогу чем смогу. А там, глядишь, через год-полтора выговорю вам разрешение посетить Барамак. Да... год-полтора, - Вурдай словно на стену налетел. - Там и познакомишь... те с Высокоуваж... не смею задерживать! - сказал он, правда, уже в спину выходящего изгоя. Тот, кивнув, уже было затворил за собой дверь, но в последнее мгновение обернулся:
   - Почтенный Вурдай, а почему вы меня, да и не только вы, величаете Его Медичеством? Ведь я только помощник его. Увы, не встретил в лазарете, где-то отлучился, видать.
   - Почему "помощник"? Совсем не... то есть как, вам ещё не сказали? Так... умер он.
   - Что-о-о? - сорвался таки на крик Язень. - То есть как это - умер?
   - От старости, - пожал плечами Вурдай. - Известное дело. Было-то Слоту Шалдуньяку, Его Медичеству пограничного городка Юфдипуфс, уж сто тринадцать годков. Ах, какой лекарь был! Ну до чего искусный! Отменную после себя славу оставил.
   - Но как же? Меня ж... помощником... мне так сказали.
   - Официальный запрос был действительно на помощника. Долго отказывался Слот от, так сказать, наследника таланта. У вас что, тоже врачебные тайны и так далее? Иначе просто не пойму, почему... Ну так вот, отказывался-отказывался, а потом и сам попросил помощника. Пять месяцев тому. Не дождался... Вот ведь как бывает: на восходную границу Зееновии распределяют самых лучших, а сюда, на заход, даже помощников не дозовёшься.
   - Так значит, я, - начал Язень.
   - Его Медичество пограничного городка Юфдипуфс! - закончил за него Вурдай. Он с улыбкой отвесил почтительный поклон остолбеневшему от неожиданности изгою-недоучке. Новые сведения словно мешком по голове огрели, вышибая остатки хмеля. Шустряк, не говоря ни слова, повернулся идти.
   - А вечером, как пробьют ночную стражу, непременно пожалуйте ко мне! Надо будет вас с местным обществом знакомить. Жить-то нам вместе семь лет. Да-да, - улыбнулся совсем невесело Вурдай. И повторил: - Семь лет.
   Язень тщательно запер за собой дверь и, мало что видя вокруг себя, вышел из дома начальника. Мысли его путались, да что там "путались" - лихорадочно метались внутри черепушки, сталкиваясь, цепляясь хвостами, ускользая.
   "Как это - самим "Его Медичество"? - думал изгой. - То есть на мне теперь вся застава? Все, кто вокруг? Ко мне припрутся все эти люди? Тому зуб лечи, тому - глаз, а тому - "выправьте мне судьбу"?! Это... быдло? Этот скот? И так все семь лет? Не, не, не, я не могу! Я не могу, я не знаю! Я ведь не знаю ничего... почти ничего не знаю, совсем не... Бежать, немедленно бежать! Прочь отсюда куда подальше. Печать! Совсем забыл спросить! Может, уже можно? Может, уже отпустит? Ой, она же горит, они же все узнают, где я, этот, как его, говорил, что они могут выследить по печати. Да и сами они, и без печати смогут. Следопыты, болотники, лесовики. Итак, продержаться, пока снимут? А когда снимут? Ещё, ырзы, будут просить сделать то, или то, или иное что. Кровь там затворить или наоборот, отворить. Шишки, говорит, в заднице, а у того глаз видеть стал хуже, а тому ноги сделай быстрее, а этому... Быдло, быдло, но с оружием, опасное. А ну как не сделаю, могут и пырнуть! Могут? Осмелятся? Не, сейчас - нет, ибо я - Его Медичество! И пока они думают, что я - он и есть, то... а когда узнают - пырнут. Они такие. Наверное. Пограничье! Вот влип!"
   Очнулся он от истошного крика, раздавшегося прямо над головой. Прозвучал он так неожиданно, что Язень от страха чуть не кинулся в канаву, отделявшую дорожку от загона. Точно, загона! Вон и баргрыз, взрыкнув, впился зубами во что-то кровавое и костистое. Невдалеке от него кони, недовольно помахивая гривами, пьют из бадьи воду. А вон и уххлюз разметавшись на подстилке из травы, подставил солнцу пузо. Человек жёсткой щёткой чистит шкуру этого летающего животного, а оно ворчит от удовольствия. Аж язык высунуло. "А сверху-то кто? Тьфу ты, факня!" Язень так близко их никогда не видел. Пуньо, эти вислоухие гибкие "живые стрелы" - приручить их было очень и очень сложно. Даже рождённых и выращенных в неволе. Такие вот свободолюбивые твари. Их можно было удержать только заботой и любовью. Зато и платили они сполна: быстрее их в полёте были разве что духи воздуха. Язень видел как-то на военном параде, как щеголеватые Славные из личной гвардии Императора кружились в танце на пуньо прямо над головами восторженных горожан. Помнится, и тогда эти гибкие пушистики вот так же звонко вопили. Разговаривают они так или просто восторгаются полётом - то было ведомо только тем, кто их приручил. Вот и сейчас: смотрит на тебя как на красивый цветок: с любовью, с ожиданием. Голубые глазищи сочатся то ли радостью, то ли с озорством. Что ждёт, чего хочет? "Что бы такого сделать, чтобы отлетел и не нападал? Если они нападают. Ырзы, что же делать?"
   Пуньо снова что-то прокричал, свистнул. Изогнулся толстой пушистой змеёй, опустился ещё ниже. Теперь их глаза были на одном уровне. А и близко как - руку протяни! Язень и протянул. Ему вдруг вот так вот ни с того ни с сего пришла в голову мысль, что пуньо нужно почесать и непременно над левой бровью. Пальцы коснулись мягкой шерсти летающего пушистика. По ним прошло покалывание, быстро, впрочем, пропавшее. Оно, это покалывание, всегда возникало при прикосновении к уххлюзу, например. А тем паче - к уххлюзану. Магия полёта, которой обладали все летающие твари, таким образом давала о себе знать. О, сколько магов сломали себе головы, пытаясь вычленить принципы этой недоступной человеку силы. Сколько погибло животных на хирургических столах - вообще никто не считал. Всё тщетно. Люди сами не могли летать. А вот пуньо - могли. Сейчас одно из них зажмурилось от удовольствия, пока Язень чесал его надбровье. Так животине нравилось это дело, что оно разулыбалось во весь рот, явив миру клыки длиной с ладонь. Шустряк испуганно отдёрнул руку. Пуньо испуганно отлетел в сторону. Тут и хозяин, наконец, пожаловал:
   - Эй, ты кто такой?! - закричал на Язеня какой-то хромоногий старик, споро идущий через загон. - Ты что пугаешь мою малышку?! А ну пшёл отседава! Ходють тут, понимаешь!
   Спорить и ссориться у Шустряка не было никакого охоты, да и "пожелание" старика совпало с планами самого Язеня, так что он поспешил по тропе дальше.
   Шёл он быстро, куда - и сам не знал. Дорогу с лазарета не запомнил: слишком часто отвлекался на новое для себя, потому не расставлял памятных маячков. Так, только общее направление помнил. Когда шли к Вурдаю, солнце светило в правый глаз. Нынче должно было освещать лоб слева.
   Пока рассуждал о том, о сём, выбрался на широкий тракт, разрезающий заставу надвое. Шёл тот от ворот к воротам, а ровно посредине главная площадь раздвинула дома в стороны. Наверное, главная, раз самая большая из тех, что здесь пока встречались. Ни травинки, ни камешка лишнего, ни даже лужи! Всё утоптано. На длинном шесте полощется флаг Зееновии. Вокруг флага ходит стайка кур во главе со строгим петухом.
   - Па-а-астаранись! - ну что такое, вновь подкрались незаметно, вновь чуть ли не над ухом рявкнули. С ними и заиками можно стать! Язень поспешно отскочил в сторону, но снова ему крикнули сзади: - Па-а-астаранись!
   Пришлось пластаться по стене ближайшего сруба и смотреть, как степенно проезжают на мохнатых чача строгие воины со смешинками в глазах. "Идиоты! - подумал Шустряк. - Скоты! Что, нельзя было издалека предупредить?"
   Не успел перевести дух, как перед ним непонятно как очутилось что-то нереальное. Ромбом. Нет, он, конечно, о них тоже слышал, и однажды видел мёртвого. Одного из них. Одного из одного из них. А вот так, вживую - никогда!
   Пять валунов... да, именно так и можно было наиболее точно описать ромбома. Пять валунов, почти круглых, довольно крупных: размером по колено взрослому человеку. Один с другим никак не сцеплены, но неотделимы. Всюду вместе. "Пятеро, связанные единым духом", - так о них говорил случайно подслушанный в трактире маг. Как это возможно и почему пятеро, а не, скажем, три или десять - про то людям пока не было известно. Более того - не было известно никогда!
   - Это он? - спросил самый средний валун. Язень мог бы поклясться, что вопрос именно прозвучал, но он мог так же поклясться, что в среднем валуне не образовывалось ни рта, ни вообще какой-то щели. Так как же прозвучал вопрос?
   - Он, точно он, - ответил один из валунов справа. - Говорят, с дома бывшего хозяина вышел.
   - Преемник?
   - Наследник?
   Ромбом зашевелился, валуны съехались и вновь разъехались, образовав вокруг Язеня полукруг. Тот смотрел на них со смесью страха и удивления.
   - Приветствуем тебя, о... как тебя зовут? - спросил опять-таки средний валун. Тот самый это был камень, который задавал первый вопрос или уже другой, Шустряк вряд ли смог различить. Правда, ему начало казаться, что у валунов есть глаза и ноздри, уши и нос. Так выпирали из них выросты и так образовывались впадины, что тени придавали валунам вид каменных грубо отёсанных голов.
   - Яз... Язень... нь, - неожиданно раззаикался изгой.
   - Странное имя: Язязеньнь.
   - Да дебильное вообще! - басом отрезал крайний справа валун.
   - Как у всех людей.
   - Да, как у всех.
   - Кроме Хозяина.
   - Да, кроме бывшего Хозяина.
   - То ли дело наше имя.
   - Рамамбаррр!!! - рявкнули все разом, да так громко, что Язень подпрыгнул. Он затравленно огляделся вокруг: разве никого не заботит, что шайка валунов прижала Его, понимаешь, Медичество, к стенке?! Эта, понимаешь, банда каменных беспредельщиков! Но - никто! Никто, кроме нескольких мальчишек, стайкой выпорхнувших на площадь. Взрослые, если и появлялись там, сям, но - не останавливались, спешили по своим делам. Кажись, вид ромбома вокруг человека их мало заботил. Мальчишки шушукались, потом один изобразил пьяного человека, сделал попытку сплясать - и рухнул в пыль. Пацаны заржали, показывая пальцами на Язеня.
   - Кто-нибудь чувствует его, братья? - спросил опять средний.
   - Пусто. Пустышка. Пустой. Нет, - ответили остальные.
   - Вот и я... а так надеялся. Что ж, не судьба, - и ромбом один за другим покатил прочь, легко обкатывая препятствия. Мальчишки с улюлюканьем кинулись за ним, размахивая прутиками. Пробегая рядом с Язенем, они корчили испуганные рожи, перекривляя Шустряка.
   - Рамамбар своих не обижает, чужак, - кинул ему последний пацан, скрываясь в подворотне.
   - Да откуда мне было знать! - раздражённо воскликнул изгой, нервно приглаживая встопорщившиеся от страха волосы. - Факня, ырзы, инкресувча! Замучили! Где этот лазарет, ырзы!
   Он дёргано пересёк площадь, кинулся в одну сторону, в другую, вконец заблудился. Потом его вынесло к самой внешней стене. Язень раздражённо что было сил ударил кулаком по бревну и тут же взвыл от боли. Казалось, не дерево это вовсе, а гранит: кулак отбросило, словно ударил он каменную стену. К раздражению прибавилась злость и боль. Шустряк увидел вблизи лестницу, ведущую на забороло - галерею вдоль верха всей крепостной стены. По ней тут же и взобрался на площадку.
   И ему открылся весь городок, а по ту сторону стены - граничащая с Кнутью земля. Без труда отыскал Язень лазарет: вытянутый барак почти прилепился к внешней стене меньше чем в полусотне шагов от того места, где он стоял на стене. А вон и главная площадь, и флаг полощется на ветру. Два пуньо играются над загоном. Ещё один флаг на мачте, это уже резиденция Вурдая. Не так всё и далеко друг от друга. Как он умудрился заплутать?
   Но что по ту сторону стены?
   Шустряк нетерпеливо обернулся, чуть не налетев при этом на охранника с длинным копьём, непонятно каким образом очутившимся рядом с самим изгоем. Суровый дядька грозно посмотрел на незнакомца на забороле - и неспешно пошагал прочь. Конечно, страж уже знал, кто это перед ним, иначе давно бы уже наслаждался корчами Язеня на кончике копья. Такой вот был взгляд у дядьки. Ушёл.
   Язень невольно проследил его путь - вдоль крепостной стены. Основная стена вскоре заворачивала, опоясывая городок. Но другая стена, не в два бревна толщиной, как городская, а всего лишь в одно, хоть и не тоненькое, всё так же неровной линией шла прямо. И тоже забороло, лестницы, бойницы. Оканчивалась она башней, а за ней - болотная топь. Язень оглянулся - то же самое и в другую сторону, только стена упиралась в начинающийся горный кряж, а башня пристроена была на скалистом склоне. Словно птица в полёте - так растопырились стены от городка. И не без причины! По правую руку начинались горы, причём сразу и - ввысь. По левую до горизонта уходили болота, блестящие проплешинами воды, укрытые туманом. А прямо перед Юфдипуфсом - рыжая степь, перемежающаяся редкими группками деревьев. Кое-где виднелись зелёные ленты кустов и колонны ив - там пробились ручьи. Трава вымахала высокой, впрочем, у самой крепостной стены и на полёт стрелы её выкосили и вывезли, дабы не подобрался незамеченным враг. Ярко выделялись змейки тропинок - по ним пограничники отправлялись в дозоры. Далеко, но не так далеко, как хотелось, виден был редут великокнутьевцев. Такая же крепостица, только вот флагов всяко побольше. Язень с удивлением увидел в небе фигуру улетающего вглубь Великой Кнути уххлюза. У них что, такие же животные приручены?
   Ну да ладно, с ними разберёмся потом. Семь лет ведь дышать этим смрадом с болот и "любоваться" коричневыми скалами.
   Язень вновь нашёл лазарет и проследил к нему путь. "Что ж, пора познакомиться с комнатой Его Медичества поближе, - Язень аж задрожал в предчувствии того, что может обнаружить в комнате Слота. Взгляд его остановился на чем-то знакомом. Неужели? - Впрочем, не мешает заглянуть и в это строение. Если мне не изменяет обоняние, это общественная уборная. Надо же, самый привычный запах столицы!"
   И действительно, приземистое строение с длинным рядом дверей напротив, надо полагать, казармы, не могло быть ничем иным, кроме уборных. Такие Шустряк видел и в Барамаке. Правда, столице их всё же не хватало.
   Рядом с казармами на плоском длинном валуне с блестящей отполированной верхушкой пристроилось несколько воинов. Они отдыхали, видать, перед сменой... или вахтой, как оно у них там зовётся? Язень сдержанно кивнул. Пересилил себя, надо же привыкать, что ли. Семь лет... Пусть быдло и чернь, но всё же. Воины так же сдержанно - всё-таки для них новый человек - кивнули в ответ. А потом - Шустряк был неуверен, но, кажется, не успел он войти в необычайно аккуратную и чистую уборную, как сидевшие на камне тут же сдвинулись головами, что-то горячо обсуждая и споря шёпотом.
   ... Через десять секунд Язень вылетел пулей из уборной, на ходу натягивая штаны. Глаза его широко раскрылись от испуга, руки дрожали, рот искривился в страхе. Он, чуть не упав, подскочил к воинам на завалинке и ткнул пальцем в уборную:
   - Там! Там чудовище! Внизу! Оно блестит глазами - во! И... и чавкает!
   Реакция ратников удивила:
   - Ха-а! - воскликнул один из них. - Я выиграл!
   Двое остальных сплеснули руками.
   - Эх, что ж вы, вашмедство, не сказали, что Вонюка песни поёт, - сокрушённо вздохнул второй.
   - Или про то, что оно "благодарит"! - поддержал третий.
   - Песни? Благ... я не слышал. Оно - благодарит? Да какая мне разница! Вежливое, ты смотри! Оно меня напугало до... сильно, в общем. "Благодарит". Что оно вообще такое? - Язень не мог понять, над ним смеются или просто разыгрывают.
   - Дык кто ж его... Водян ото как сделал Вонюку шутки ради лет пять назад - так с тех пор и не опорожняли яму-то. Жрёть Вонюка всё ото наше... вот!
   - Вонюка?
   - Ага. Вежливая. У ей больше всего марши получаются. Бывало, сядешь так, а снизу...
   - Спасибо! - прервал его Язень и поспешил прочь. "Очуметь! У них в уборных водится монстр, который жрёт... гм. И благодарит при этом. Да ещё и песни поёт! Марши, ты смотри! Очуметь!"
   В смятённых чувствах Язень обогнул казармы, свернул, ещё свернул, подумал, что снова заблудился, но тут же упёрся носом в лазарет. Облегчённо вздохнул. Он даже и подумать не мог, что так будет рад месту работы. Впрочем, привлекала его не только чувство защищённости ("это мой дом!"), но и чувство наживы. "Что же мне оставил Слот кроме того, что уже видел? - задумался Шустряк, осторожно ощупывая дверь в покои предшественника на предмет скрытых ловушек. - Свои личные вещи, если их, конечно, не затворили каким-то охранным заклинанием, какие они? Может, деньги? Не помешало бы. Или драгоценности? Ещё лучше".
   Язеню надоело ощупывать дверь и он, глубоко вздохнув, отворил. Лишь потом задумался, что если бы его утыкало сейчас кинжалами, то, во-первых, его никто так и не спас бы, ибо Его Медичество - теперь он и есть. А во-вторых, даже заткнуть раны было бы некому, ведь в лазарете он сейчас один, а что он туда входил, никто не видел.
   " Вот она, дверь в личные покои Слота! Здравствуй, сокровищница! - Язень и не думал вот так вот просто переступать порог комнаты. А ну как рванёт сейчас? Или тварь какая-то рогатая из-за портьеры вылезет?"
   Он даже сбегал в ту комнату, где очнулся утром, подхватил там замеченную ранее швабру. Вот так и переступил порог, заблаговременно тыкая во все стороны и в пол держаком. Что ловушек может и не быть - этой мысли он даже не допускал. Приличные люди при жизни всегда заботятся о дополнительной охране. А тем более, если есть секреты. Сто тринадцать лет - срок немалый, за столько лет можно было сделать множество собственных маленьких открытий и изобрести уйму хитростей. Да таких, что конкурент не остановится перед шпионажем. Вот против шпионов и устраивали ловушки.
   Однако Слот или безгранично доверял местным аборигенам, или не допускал мысли, что кто-то будет охотиться за его секретами, особенно после собственной смерти. Ловушек не было! На первый взгляд. Что не исключало их внезапного проявления через полчаса. Или минуту.
   Не теряя бдительности, Язень начал обходить комнату по часовой стрелке...
   Через три часа он всё ещё не дошёл до входной двери, сделав круг. Слишком много было всего, и это "всё" крало время очень даже успешно. Только над коллекцией "Пугающих своим видом умерших младенцев" в пузатых банках Шустряк задержался минут на сорок. А эксклюзивно сделанные именные инструменты в коробочках с бархатной подстилкой? Система шлифованных зеркал в специальном держаке, посмотрев через которые, можно было увидеть мельчайшую ворсинку на коже? Сундук редчайших трав и порошков, хранящийся под кроватью? Искусно сделанный портрет прежнего Его Медичества улыбался со стены. Содержание громадного шкафа-бюро так же будоражило воображение обильностью и необычностью. В ящиках ему ещё лазить и лазить! Что самое интересное, пыли не было: её периодически стирали. Бельё на кровати тоже меняли. Под ложем даже стояла "ночная ваза". А вот она была запылена.
   Наконец, у двери пристроился большущий книжный шкаф, буквально заваленный потрёпанными, часто используемыми книгами, ворохами анатомических атласов и даже свёрнутыми в свитки пергаментами. Большинство потрёпанных книг были, как и ожидалось, трудами по медицине, хирургии, практические пособия, справочниками по биологии, зоологии, магиковедению, аптекарским зельям. Почти все учебники, по которым учился в своё время Язень, правда, не в методически-пособном виде, а в полном, развёрнутом, без редактуры.
   Тут встречались такие раритетные издания, которые в академии были, может быть, только у ректора. И совсем специализированные.
   А что самое интересное: все, исключительно все книги были исчёрканы пометками, дополнениями, а то и опровержениями пропечатанных истин. Видно, Слот не упускал возможности добавить к известным фактам свои наблюдения. В иных гримуарах сзади прилагались обширные дополнения, бывало, с рисунками. Вот эти-то записи и являлись самым настоящим сокровищем. Для прилежного медика. Язень к таким не принадлежал. Он искал, искал деньги или драгоценности, да, видать, тщетно. Ну кто в незапертой комнате такое держать будет? Видать, у Вурдая они давно.
   Окончательно убедился в тщете поисков Язень, обойдя во второй раз комнату и облазив всё с верху до низу. Правда, обнаружил в столе ранее не замеченную стопку листов. Это была рукопись. Черновая, с кучей пометок, вставок и исправлений, даже не законченная ещё. Но уже с названием. На первой странице аккуратным почерком было выведено: "Физиологический и умственные способности ромбомов. Их места обитания, быт, культура, интересы. Как приручить ромбома. Практическое руководство и настоятельные рекомендации, сделанные Его Медичеством Слотом Шалдуньяком с собственных слов и действий". Руководство пугало толщиной, но внушало уважение.
   Впрочем, всякие руководства совсем не интересовали Язеня. А вот то, что интересовало, тут не было.
   Не успел новоявленный Его Медичество всерьёз огорчиться, как в лазарет, было слышно, вошёл человек. Это оказался посланный Вурдаем стражник. Посланный с целью препроводить его Медичество "на скромный ужин". Ужин? Действительно, за окном смеркалось. Как-то быстро и сумбурно прошёл первый день на заставе.
   Впрочем, он даже ещё не закончился.
  
  

Глава 6

  
   Уже узнаваемый путь. Хоть и в сумерках, но силуэты домов на тёмно-синем небе казались кое-где знакомыми. Местами висели бледные, но разгорающиеся к ночи магические светочи. Вот он, явный плюс от магов. Дёшево и просто, а главное - ещё как работает! В столице даже в трущобах горят кое-где такие фонари. Кое-где, а раньше было - на каждом углу. Уничтожить их было очень сложно, хоть возможно, как показали те же трущобы.
   Яркий белый свет горел и перед крыльцом Вурдая, а вот внутри дома тени плясали на стенах и потолке: начальник заставы предпочитал более человечный, что ли, обычный свет. Несколько свечек там-сям горели ровно, трескуче, дружно танцевали огоньками от токов воздуха.
   В приёмном покое начальника заставы за наполовину накрытым столом сидело трое: сам начальник, один смутно знакомый тип и совсем незнакомый.
   - О-о-о, а вот и Его Медичество! - поприветствовал Шустряка начальник заставы прям с порога. - Проходите, присаживайтесь, - зачастил он. - Господа, прошу познакомиться с нашим новым Его Медичеством Язенем Киръянглисой, - без заминки сказал он трудную фамилию изгоя. Видать, тренировался наедине.
   Вурдай вскочил, пошёл навстречу Язеню, подхватил его под локоток и подвёл к столу, к тому самому смутно знакомому типу.
   - Усердный Сурено Балг, - представил начальник. И тут Язень понял, почему этот мужчина заведомо внушал ему отвращение. Усердный. Средняя ступень Наказующих. Те, кто упекли его сюда. Тот, кто будет надсмотрщиком все эти семь лет. Конечно, Наказующий должен быть на заставе, ведь и таможня, и разведка тоже на них. В крупном поселении их было бы как минимум пятеро, а тут ограничились одним. Одним? Странно. Или, он просто главный?
   Сурено на вид было лет тридцать пять-сорок. Жёсткое волевое лицо уже испещрили морщины, а складка между бровями придавала взгляду хмурую суровость. Потому даже когда он натянуто улыбнулся и, привстав, пожал руку Язеню, улыбка у Наказующего показалась коварной и приклеенной. Ладонь его почему-то обдала жаром, а само пожатие оказалось неожиданно жёстким и цепким.
   - Уже слегка знакомы, - хриплым басом сказал Сурено, и Шустряк вспомнил этот голос. Кажется, хотя нет, уже не "кажется", уже точно - этот человек перехватил его на входе в заставу. Именно об этом человеке рассказывал стражник утром. Язень непроизвольно скопировал улыбку Наказующего и пробормотал что-то вроде "оченьприятноспасибопожалуйста". Расцепили руки они с явным облегчением. Для обеих.
   - Господин Шелкан, наш интендант, - представил Вурдай второго мужчину.
   С этим Язень просто раскланялся. Интендант вскочил со стула, на котором сидел, и как-то дёргано, нелепо и неправильно дёрнул головой вниз-вверх. Язень же церемониально и очень правильно отвесил поклон, чуть ли не преподав урок этикета.
   Раз уж назвали Шелкана только одним именем, без родового, то и по статусу человек не из благородных. Интендант, а особенно хваткий, запасливый и заботливый интендант - очень нужная фигура в любом военном поселении, и потому его присутствие среди "сильных этого маленького закрытого мира" не подвергалось сомнению. Но не благородный благородному руку не жмёт. Если он сам гордится своей благородностью. Сурено, кстати, этот факт отметил и едва слышно хмыкнул, то ли осуждая, то ли, наоборот, поддерживая.
   Интенданту было на вид под пятьдесят. Короткая куцая борода задиристо топорщилась во все стороны, а вот злые глазёнки почему-то не торопились встретиться взглядом с собеседником: смотрели куда угодно, только не на Язеня. Видать, было что скрывать Шелкану, не чист он на руку. Впрочем, как и всякий интендант.
   - Да што там "господин", - тот резко махнул рукой. - Совсем даже не "господин" даже никакой. Шелкан - и всё тут. Так и обращайтесь, значься, вашмедство, да, так и обращайтеся. Ну, если там што надо, и если это ещё и положено, то я даже и завсегда. И всё у меня честь по чести, так что не надо, а просто...
   Интендант совсем запутался, стушевался и так же резко сел на стул, нервно оперев руки на колени. Видать, нечасто он сидит в обществе и присутствии господ благородных.
   - Мы тут собираемся обсудить текущие дела на заставе, - подключился Вурдай. - Да и вас, Язень, нужно представить совету Юфдипуфса. Удачно, видите как, сложилось? - Здесь Сурено снова хмыкнул. - Вскоре должны подойти также наши Славные и Звериный Знахарь. Там и начнём. К сожалению, маг нынче не на заставе, будет к утру. Правда, Сурено?
   - Да шляются, как всегда, по болотам. Ловят болотных духов, - скривился Усердный. - Делать им нечего. А я всё же настаиваю на дисциплинарном взыскании! - сорвался на крик Наказующий.
   - Тише, тише, - как-то даже виновато улыбнулся начальник заставы и в защитном жесте приподнял руки, мол, сдаюсь. - Не стоит оно того, Усердный. Сам же знаешь, как отреагируют на твой запрос в Шьёле.
   - А вот пусть не важничает! - разгорячился Сурено, грозил пальцем кому-то в стену. - Ты смотри, а?! По уставу маг обязан быть всегда на заставе! Во избежание, так сказать, нападения. Особенно сейчас! Особенно в такое время! - "такое" он выделил особо.
   - Ой! - досадно махнул руками Вурдай. - У тебя "такое время", - перекривил он Наказующего, - вот уже года полтора. "Грядёт, грядёт!", - видать, опять перекривил Усердного начзаставы. - А у меня уже от твоих запретов воины ропщут!
   - И пусть...
   - В самовольные отлучки сбегают! Вот придут Славные, сам у них спроси, скольких они на вечерней поверке не досчитались. По очереди в корчму ходят! Дело ли?
   - А то я не знаю, - сник Усердный.
   Язень сидел на лавке и старательно делал вид, что не слишком удивлён этой перепалке. А удивляться было чему. Тут тебе и смелость гражданского, по сути, лица в виде Вурдая в открытом неповиновении Наказующему Сурено. Такой в Барамаке на свободе не прожил бы и часа: сразу же уволокли в тюрьму. Тут и тот факт, что Усердный-то по сути понимал, что ему перечат и, более того, принимал это как должное. И совсем неописуемое - шёл на уступки. Был каким-то... человечным, что ли. Неправильным. Все Наказующие, кого до сей поры видел и с кем был знаком Язень, казались такими надменными и презрительными, что у него (да и не только у него) сложилось стойкое впечатление о касте высокомерных ублюдков. Но, смотри-ка, не все такие.
   - Ну, представь себе, что вынесли мы положительный вердикт на запрос о дисциплинарном взыскании мага. Ты отсылаешь его в Шьёль, - спокойно продолжил Вурдай. - А оттуда и приходит максимум. Не выговор, а - максимум. Сколько там максимум? Пятьдесят?
   - Сто, - буркнул Сурено. Язень понял, что они говорят о максимальном наказании - сто ударов палкой.
   - Да хоть и двадцать! И что? Пришлось бы тебе исполнять. Ну, не тебе, не тебе. Но - тебе по сути. Лучше стало бы на заставе? Простил бы он тебя когда-нибудь? А придёт вдруг (во что я не особо верю) это самое "такое время", кого первым испепелит Водян? Тебя. А вторым? Меня. За то, что допустил такой позор. Его, - показал на Шелкана, - за то, что в совете и проголосовал. Его вот тоже, - указал он на Язеня. - За то же самое.
   - Да понимаю я всё, - сморщился Сурено. - Но..., - не нашёл, что сказать, махнул рукой, - наливай же, ырзы!
   - Никуда он не денется, - мягко закруглил щекотливую тему Вурдай.
   - Это точно, - зло усмехнулся Усердный. - Никуда...
   Тут входная дверь с грохотом стукнула о стену, в горнице стало шумно от громкого разговора, потом в дверь несколько раз сильно стукнуло - и она резко распахнулась. Внутрь вошли двое мужчин.
   Один из них был так огромен, что входил в проём двери боком: ширина плеч не позволяла. Да и верхний косяк двери взъерошил его светлые волосы: не наклонись он, стукнулся бы лбом. В комнате сразу стало тесновато.
   Второй человек казался по сравнению с первым просто карликом. Впрочем, это лишь в сравнении.
   Если у первого черты лица походили на юношу-переростка, то второго, казалось, изрядно потрепала жизнь. Первый потрясал горой мускул - у второго вздулись толстые жгуты жил, спрятав мускулы. Первый ерошил короткие курчавые волосы - второй заплёл свои длинные прямые космы в косичку. Первый обрядился в просторные рубаху и порты, подпоясался широким поясом - второй предпочитал ходить в плотном костюме с кожаными вставками.
   Впрочем, было у них одно, что их роднило: взгляд. Внимательный и оценивающий. Выискивающий оружие. Намечающий пути возможного нападения и отхода.
   Они были воины. Это были те Славные, о которых упоминал Вурдай. И точно:
   - Здравия всему честному братству! - по-воински гаркнул здоровань и пошёл по кругу, пожимая руки. Наверное, виделись они все сегодня впервые, раз приветствовали друг друга. Или это только ради нового лица в их тесном кругу. "Ручкался" богатырь чётко и в то же время осторожно, как будто стрелы из колчана доставал: согнул в локте руку, выпрямил, подавая знакомому, осторожно пожал, снова согнул руку в локте. Дошёл до незнакомого ему Язеня, подал руку, представляясь одновременно:
   - Юрхо. Юрхо Мумчуг. Но можно просто Юрхо.
   - Язень Киръянглиса, можно просто Язень, - ответил Шустряк.
   Они подчёркнуто вежливо кивнули друг другу - и разошлись в стороны. Тут и второй из пришедших подоспел. Этот здоровался на горский манер: брал руку приятеля обеими своими и кланялся подчёркнуто уважительно.
   - Бырштун ыш Былуг, - мягко и тихо сказал Славный.
   "Ага, дворянин! - подумал Язень. - Не такой и высокородный, конечно, но всё же. "Ыш" - это же, кажется, село? Города, вроде бы, "ыр", посёлки - "ым", сёла - "ыш", а хутора - "ыс". Тот же Баккардзвыхон, сын Вогума Семигорского, на самом деле Баккардзвыхон ыр Шлумбыр ым Чордык ыс Лискач и так далее с перечислением всех подвластных сёл, которые никак не запомнишь. Этот, вроде, небогатый на владения. Но замок, должно быть, есть. Как же он, высокородный горский дворянин, очутился в таком захолустье?"
   - Язень Киръянглиса, - Шустряк отвесил более чем вежливый поклон. Мило улыбаясь, расцепили руки.
   - Ну что, вроде, все собрались? Вот и Нячко, заходи, заходи, дорогой, - начальник поманил застывшего в дверях мужика. Тот, даже не поздоровавшись со всеми, прохромал к лавке и тяжело опустился, не спрашивая дозвола. Изгой узнал в нём того старика, который накинулся на него у загона. - Нячко, это Его Медичество Язень, он прибыл на смену Слоту. Язень, а это Нячко, наш Звериный Знахарь. В ваше отсутствие основную работу по врачеванию людей он как раз и выполнял.
   Видно было, что старик не особо гордился этим фактом. Казалось, он заведомо за что-то зол на Шустряка. Впрочем, впоследствии стало ясно, что так строг Нячко не только к Язеню, а и ко всем. Для него не существовало авторитетов, он просто делал своё дело, и делал хорошо. Он даже не встал с лавки и не поклонился. Смерил хмурым взглядом нового в их компании - и повернулся к Вурдаю:
   - Ну и каков он? Намного хуже Слота?
   Язень вспыхнул от такой наглости. Как? Так бестактно спрашивать о профессиональных качествах даже не у самого при этом присутствующего человека, а у кого-то постороннего. Это... нагло! Это... это просто неприемлемо! Хам! Наглец!
   Впрочем, кроме Язеня, такое поведение "какого-то там Знахаря" совсем не покоробило. Наверное, Нячко высказал вслух вопрос, который волновал всех собравшихся. К тому же, видать, привыкли к такой прямоте юфдипуфцы. Особенно не хотели обращать внимание на наглость простолюдина, если Знахарь был толковым: всё же от здоровья и ухоженности зверей погранзаставы зависело очень и очень многое. Вурдай взглянул на покрасневшего Язеня, виновато развёл руками, извиняясь за бестактность подчинённого, ответил:
   - Откуда же мне знать, Нячко? Надеюсь, не хуже. Впрочем, это мы ещё узнаем, а пока: присаживайтесь все! Эй! - крикнул он в горницу. - Неси!
   Не успели усесться все к столу, как на пустующие до этого места на столе расторопные слуги водрузили парующее горячее мясо. Бутылки поставил сам Вурдай. Все как на подбор коллекционные, запылённые, небось, двадцатилетней выдержки.
   Видно было, что подобные попойки у начальника заставы проводятся очень нечасто, но всё же проводятся. По тому, что есть и пить начали без особого приглашения, тоже можно было сделать выводы, правда неоднозначные: или подчинённые невысокого мнения о Вурдае, или у них такие взаимоотношения, что особых политесов уже не требуется. Впрочем, к самому Язеню обращались подчёркнуто вежливо.
   - Вкусно ты нас тут кормишь, Вурдай, - Юрхо кинул кость в груду уже обглоданных и потянулся к кружке с вином. - Благодарствую. А вот моих "длинножалых", да и "стальноруких" так кормить не хочешь. А?!
   Все присутствующие к начавшемуся разговору хоть и прислушались, да без особого интереса. Видать, обсуждаемые вопросы - явление частое, так что все успели привыкнуть, а может вопрос и вовсе внимания не стоил.
   Вурдай молча развёл руками и ткнул в сторону Шелкана, мол, у него спрашивай.
   Дальше этот разговор скатился в скучные темы поставок, финансов, препон, норм, прожорливости и так далее, и тому подобное. Но главное - был дан старт неофициальной части собрания. Бырштун обратился к Язеню, выспрашивая, а не тот ли этот Киръянглиса, что проживает в долине Бозай. Оказалось, не тот, но дальний родственник. Разговор закрутился вокруг гор, местечек и курака. А там Сурено насел на Нячко, мол, посыльные жуки какие-то вялые, и что с ними, и как решить эту проблему. Через несколько минут гвалт прервался на "За Императора!" - дружно выпили, поменялись собеседниками, темами и пошло по новой.
   И вновь: "За славную Зееновию!" Разговоры, темы, собеседники. Курак, вино - рекой, мясо, снедь - исчезают пугающе быстро. Время течёт незаметно.
   - А вот если вот туточки ещё засеку сделать?..
   - Прихожу, эдак, к той вдовой молодухе, мол, молочка не продашь...
   - А всё же я утверждаю, что дисциплинарное взыскание - это самый верный способ...
   - Дык а я чиво - против? Я же завсегда за, только вот не на што, да и не достать тут, это в Шьёль ехать надо.
   - У него, понимаешь, там закрутилося загогулиной, от того и страдал всю жизнь. Всю жизнь! Ты представляешь, Бырштун? Это ж какую боль ему приходилось терпеть. А я, значит... о! А ну-кась. Его, этсамое, Медичество! А ну-ка, помоги мне!
   - Да?
   - Я вот хочу проверить, правильно ли я сделал. Ты же в академии своей учил, этсамое, звериное всякое там устройство? Ну, должны были же на первых курсах. Знаю, знаю, учил, - махнул рукой Нячко.
   - Ну д-да, - неуверенно протянул Язень. Сурено снова хмыкнул, на этот раз как-то озабоченно. "Вот же надоедливый тип! - с горечью подумал Шустряк. - Ну куда он лезет?"
   - У меня пуньо один есть. Да ты видел его, он к тебе там у загородки приставал, ты уж прости, накричал я на тебя тогда. Так вот. Пуньо. Долго я его обхаживал. А он не летает. Вот как взлетит - так и падает, а сам от боли кричит. Мучался очень. Уж и Водян его смотрел, да в ихней магии полёта, сам знаешь, не особо кто и понимает. Сказал только, что от здорового пуньо ничем в магии отличия нет. Ну и вот. Может, думал, от внутрянки что-то? Но нет. И так, и эдак, и то, и сё - а ничего! Здоров он - и всё. А летать не могёт. Только в полёт - тут же в крик. Я даже животоки все его проверил, все до единого. Вот как думаешь, что там могло быть?
   Все разговоры как-то вдруг стихли, и люди выжидающе посмотрели на Язеня.
   У того в голове крутились только ругательства, проклятия, потом он усилием воли отодвинул подальше раздражение и даже отчаяние, попытался сконцентрироваться. Конечно, он не учил ни анатомию основных животных Зееновии, ни углубленную взаимосвязь животоков и самочувствия в существах: такое проходят аж на третьем годе обучения. И конечно они сейчас его проверяли. "Да к инкресувоче! И пусть что хотят, то и... дожить бы, выжить! А что они мне?.. В полёт - и кричит? Падает? Это как садовник у нас тогда потянул спину, скрутило его. Потянется за чем-то, кричит и чуть не падает. Что же у него там было? Вспоминай, вспоминай. Хватит уже на меня так смотреть! А! Нерв! Нерв застудил. Ну-ка, а что если тут нерв? Говоришь, не от внутрянки? Говоришь, магия в порядке? Говоришь, животоки проверил - и ничего? Значит, нервы, сухожилия, мышцы! Ну чего, чего ухмыляешься, сволочь?! Так, ещё секунду, секунду ещё. Не мышцы, нет, а - нерв. Защемление нерва. Где? А что у него за тело вообще? Короткие лапы, голова, гибкое червячное пушист... Позвоночник! Точно!"
   - Защемление нерва в средней части позвоночника! - веско сказал Язень, обрывая готовое сорваться с уст, несомненно, едкое замечание Нячко. Тот аж поперхнулся, удивлённо и, кажись, даже одобрительно уставился на "оппонента" и спустя несколько очень длинных мгновений выдавил из себя:
   - Верно!
   Вся честная компания разразилась восклицаниями и хмыканьями. Юрхо показал большой палец. Вурдай подмигнул. Только Сурено с сомнением покачал головой. А Шустряк как можно незаметнее выпустил из себя воздух. Он и сам не заметил, что в ожидании реакции затаил дыхание. Напрягшееся тело резко расслабилось. Язень махнул разом целый бокал курака, тот ухнул в желудок и тут же брызнул по всему телу, опьяняя. "Да ну вас всех в пень, проверяльщики факнявые", - устало, но совсем не зло подумал Язень, и вновь подналяг на курак.
   А разговоры всё вертелись вокруг противостояния Зееновии и Великой Кнути, вокруг обеспечения заставы маслом и фуражом, мясом и железными заготовками. Вокруг того, что нужно согнать воедино всю скотину в пограничном городке, а то почитай у каждого дома по загону, где валяется то хавронья, то куры бродят. Непорядок. Про преимущества и недостатки тисовых и дубовых копий. Кто-то рассказывал любовное приключение, но это приключение для Шустряка звучало жалко, бледно, совершенно недостойно тех шалостей, что творили в столице их компания. Скучно, скучно!
   Язень сначала сдерживался, кривился, пил прекрасный курак, ел непрожаренное мясо, но тоска глодала его всё больше, бурлила в нём невысказанностью, раздражением. И вот с ними ему семь лет тут торчать? Вот они-то - самые образованные и благородные в этом городке? Как это всё... уныло!
   Шустряк маялся, пил, пытался поддерживать разговор, потом даже не пытался. Нет, присутствующие были и вежливы, и уже благорасположены к новому члену их сообщества, и предупредительны. Но... донельзя тоскливы. В груди изгоя нарастало раздражение, он чувствовал себя в компании всё так же лишним, ибо ни с одним из них, ни с одним из руководства погранзаставы, он чувствовал, что не сойдётся. А значит оставшееся время до побега (а уверенность в том, что сбежит, росла не по часам, а по минутам) ему придётся терпеть все эти... рожи, все эти унылые разговоры и мелочные проблемы... мрак!
   В комнате было душно, громогласно и суетливо. Язень почувствовал, что ещё несколько мгновений - и он взвоет от тоски. Он резко встал, чтобы идти на выход, на свежий воздух, прочь, куда-нибудь прочь.
   - Чего-нибудь не хватает? - тут же отреагировал Вурдай. Подобострастно улыбнулся, склонив голову набок. Аж скукожился весь, так ему хотелось угодить почему-то для него ценному человеку.
   И тут Язеня прорвало.
   - Не хватает? - ответил он резче и громче, чем требовалось. Лицо Шустряка исказила гримаса, искривив улыбку в презрительную улыбку. - Да, не хватает. Мне не хватает здесь... всего!
   Разговоры как-то само собой стихли, и юфдипуфцы как один уставились на Язеня. Интересно, что скажет подвыпивший молодой человек? Ведь в таком возбуждённом кураком состоянии сам не понимаешь, почему говоришь то, что скопилось на душе. Когда язык ещё не заплетается, а слова рвутся, рвутся несдерживаемым потоком наружу. Ну-ка, ну-ка.
   - Мне не хватает здесь прекрасных девушек.
   - Так, - всплеснул руками Вурдай. - чего же? Я мигом! - но тут его за рукав дёрнул Юрхо, усаживая на лавку, зашипев что-то на ухо. Язень этого возгласа, кажись, и вовсе не заметил.
   - Мне не хватает здесь прекрасного столичного общества. Мне не хватает здесь вонючих улиц и занюханных кабаков, прекрасных балов с цветом общества и мягких перин. Мне не хватает подворотен и блеска вынимаемых из ножен кинжалов. Не хватает душных садов у школ магичек и стонущих кустов. Мне не хватает жизни! Да! Жизни! Тут разве жизнь? Тут разве можно жить?
   Вся компания смотрела на молодого человека, не перебивая. Сломался столичный хлыщ, что ли? Не прошло и суток, слабак! Меж тем тот продолжал, сам себя накручивая:
   - Зачем? Зачем вы вообще все здесь? Зачем эта погранзастава? Кого защищать? От кого? Это быдло? От другого быдла?
   Вновь вскинулись было местные Нячко и даже Шелкан, которому курак дал смелости, но их так же вовремя усмирили Юрхо и Сурено.
   - Это противостояние... эта блажь! Живут одни, живут другие. Зачем все эти стены, крепости, ловушки? Все эти копья, луки, увечья! Надо жить и радоваться жизни, надо любить и быть любимым, надо жить! Жить! А тут все готовы не жить, а умирать. Сумасшедший дом! И вы все здесь сумасшедшие! Все, все до единого! Я не пробыл тут и дня, а увидел, насколько всё здесь... не так! Здесь не могут жить нормальные люди. Здесь какие-то болота, горы, какая-то неестественная вонища, здесь бродят монстры в отхожих местах, поют тебе песни и говорят "спасибо"! Здесь одни чудища летают, а другие норовят задавить, и никому до этого дела нет. Радуются, считают за "своих" эти... ошибки природы, а людей за своих не считают. Нет, нет, это не место для столичного человека! Здесь могут жить только ненормальные люди! Которые привыкли жить в таком ненормальном месте, или которых сослали, как меня, на каторгу! Увечные, увечные телом (Он глянул на Нячко) и духом (Почему-то глаз остановился на самом Вурдае), отбросы общества, отвергнутые им, сосланные, бедные и никому не нужные (Он хотел глянуть на Шелкана, но по пути к интенданту взгляд пересёкся с горящим взглядом Бырштуна. Тот вспыхнул и... отвёл взор. Почему?)! Годами, десятками лет сидеть в этом захолустье; находить радость в пересчёте свиней; мечтать вырваться в столицу; хоть как-то шевелить сознание, хоть и мелкой враждой со своими же (Он глянул на Сурено, но не увидел его взгляда - тот смотрел на что-то, что держал в руках, смотрел очень внимательно); мечтать, да-да, мечтать о войне; пить от безысходности... Нет, это не моё! Моё место, место первоклассного специалиста (Язеня уже несло, он даже не смотрел на присутствующих, а то увидел бы, как удивлённо поднялись брови у Наказующего) - в столице! Моё призвание - врачевать людей, я умею это делать, и умею это делать хорошо! (Что было правдой, а что - мечтой, он уже не различал) Но - в Барамаке! А не в этой... дыре. То, что я здесь - это просто чудовищная ошибка!
   Он говорил всё тише, успокаиваясь. Выдохся. Присутствующие не проронили ни слова, хотя сказать в ответ было ох как много всего.
   Шустряк махнул обречённо рукой, схватил со стола начатую бутыль курака - и метнулся прочь. Вурдай вскинулся было бежать за ним, да Сурено придержал. Хлопнула входная дверь. Его Медичество ушёл в ночь. Из пограничного городка ему, конечно, не выйти: на ночь запирали ворота. Не доберётся сам до лазарета, так доведут стражники: их патрули ходят всю ночь по улицам заставы.
   Тишина над столом была нарушена Юрхо.
   - А? Как вам Язень?! Я чёт совсем не понял. И чего он вскинулся, га?! Горячий какой, а?! Наш мужик, наш?
   - Никакой он не "мужик". Мальчишка он, - негромко возразил ему хмурый Бырштун. - Своенравный и глупый.
   - К тому же изрядный врун! - добавил Сурено. Наказующий показал всем небольшой медальон. - Правдник. Вы знаете, что это. Ой, да ладно, Нячко. Что, ни разу я тебе ещё не рассказывал? Ну, смотри: Нячко - девочка. Нячко - мужик. Видел, как цвет изменялся. Неправду показывает. В общем, интересная картина у нас тут вырисовалась. Знаете, где он соврал, наше Наше Медичество, а?
   - Про то, что тут хотят войны? - несмело предположил Шелкан, за что был награждён насмешливыми взглядами Славных. - Ну, не знаю тогда. Когда о "дыре" говорил?
   Тут уже на Шелкана как на идиота посмотрели все.
   - Я тут всю жизнь живу! - вскинулся интендант. - Какая, ырзы, тут "дыра"? А посёлок, а дороги? Водопады, ложбины, озёра? Тут же красота неописуемая! - в волнении Шелкан даже забыл все свои словечки-прилипалы. - Видали бы вы восход с перевальных скал! А, ну вас всех! - он изрядно огорчился, тут же влил в себя курак.
   - Шелкан, он действительно верил, что тут дыра. Но вот что не смог скрыть, где он - опять же - действительно соврал, так это то, что он - профессионал. Что он хороший врачеватель. На самом деле - никакой не "первоклассный". Боюсь, с его стремлениями, с его мечтами, что лекарь из нашего "медства" весьма и весьма посредственный.
   - Вот же факня! - стукнул кулаком по столу Юрхо. - А я так надеялся! Так надеялся, что теперь-то уж точно лошадиные доли обезболивающего, прости, Нячко, и "тпру" при вправлении кости сменятся нормальным человеческим лечением!
   - А приехал... сослали к нам обычного столичного барчука, - снова тихо, но так, что услышали все, сказал Славный Бырштун. - Ещё одним изгоем больше.
   Над столом повисла неловкая тишина.
   - Значит, так, - прихлопнул по столу Сурено. - Нам прислали неуча. Наверное. Это ещё предстоит выяснить. Но если неуча, тогда... тогда ему предстоит выучиться на Его Медичество! Другого нам взять негде. Прости, Нячко, но некоторое время тебе ещё предстоит врачевать и людей. От Слота - вот же настоящий лекарь был! - остались, я смотрел, учебники. Вот пусть по ним и учит! И срок дадим - четыре... а, пусть будет пять месяцев. Если не выучит как следует, если не станет самым что ни на есть Его Медичеством... Я даже в Шьёль запрос подавать не буду. По армейским законам невыполнение приказа Наказующего карается...
   -... смертью, - закончил за него Вурдай. В его глазах билось непонятное отчаяние.
   - Вот и познакомились, - хохотнул Нячко. - Так познакомились, что тут же и приговорили. Ну что, братья "не нужные", как говорил этот хлыщ, давайте же выпьем.
   И они невесело чокнулись кружками.
  
  

Глава 7

  
   "Гуп! Гуп! Гуп!" - ворвалось в сон Язеня, полного хмурых взглядов, зловонных челюстей и бега на месте. С облегчением Шустряк вывалился из забытья в реальность, и не сразу понял, что это уже произошло: окружающая обстановка попервой показалась абсолютно незнакомой. Но несколько мгновений, наполненных лихорадочными попытками сфокусировать расплывающийся взгляд, закончились. На смену растерянности пришло узнавание. Он вспомнил это место. Комната предшественника.
   "А как я тут?.. И кто стучит?" - Язень подхватился на ноги, его повело. - "Ох, не нужно было смешивать курак с настойкой для обеззараживания инструмента. Мало ему показалось, ты смотри. А теперь что?"
   - Иду уже, и... - дверь растворилась с грохотом, в проём умудрилось втиснуться одновременно трое человек.
   - Вашмедство! Вашмедство! Помощь нужна! Срочно! Раненый у нас! Вашмедство! Воды принести? Вашмедство? Ты в порядке? - солдатня не церемонилась, да и не ждал от них Язень вежливого обращения. - Ох и разит!
   Шустряк не успел даже придумать ответ, адекватный этой непонятной ситуации, как его, не церемонясь, подхватили под руки, буквально вытащили из комнаты, быстро проволокли по коридору - и втиснули в приёмный покой. Тут тоже было полно солдат. С первого взгляда - ползаставы, со второго - чуть меньше. Галдели они, правда, за всю. Напряжённые спины, красные обветренные лица, раззявленные в крике рты - и общий гвалт, набатом бьющий по ушам. "Да что, ырзы, тут происходит?!?"
   Язень вырвал руки из уже не держащих, а поддерживающих лап воинов, возмущённо отряхнул пыльную одежду и открыл уже рот, чтобы праведно возмутиться, как на него сбоку налетел какой-то совсем молодой воин. По русым прямым волосам и голубоглазому взгляду было понятно, что он совершенно точно - с Серпа. Впрочем, у горцев далеко не всегда, а наоборот - очень редко такая тревога в глазах встречается. Он не дал и слова сказать, заткнул готовый вырваться крик своим возгласом:
   - Вашмедство! Вашмедство!!! Спасите, спасите его! Его надо, надо спасти! Обязательно надо! А то он рассердится, да-да, ууу, как он рассердится! Не надо, не надо его злить!
   - Да что такое, ырзы, тут творится??? - наконец, прорвало Язеня. Ему было плохо, он ничего не понимал, на него насели со всех сторон. Хотелось убежать и забиться где-нибудь в норе. Отстаньте все!
   Наконец, услышали и поняли. Раздались в стороны, и Шустряк узрел на кушетке дородное тело мужика. Заляпанное чем-то вонючим, а ещё красным, оно извивалось на кушетке. Четверо держали за руки и ноги, напрягаясь. Видать, корёжило мужика от боли изрядно. Или не от боли: раненый был в бреду. Саму рану искать совсем не нужно. Она тут же бросалась в глаза. Вспухшая, сочащаяся сукровицей, посиневшая. Прямо над коленом. А уж воняло от неё! Словно неделю гнила. Язеня замутило от одного только вида, а запах доконал. Всё не переваренное со вчера запросилось наружу. Еле успел отвернуться от тела, но выбрал совсем неудачное направление для облегчения: исторг всё на медицинские инструменты, привёв их, само собой, на некоторое время в полную негодность. К вони раны, пота, болота добавилась ещё и шустряковая. Гвалту меньше не стало, наоборот, он только усилился.
   Раздражало всё неимоверно! Вся эта солдатня, весь этот шум, сутолока, непочтительность, смрад. Плюс добавился стыд от сотворённого беспорядка и собственной слабости. Он ничего не понимал, не знал, что ему делать. Он вообще не имел понятия, что это у солдата и как ему помочь! Плюс этот горец всё зудел, зудел над ухом:
   - Вашмедство! Вашмедство! Обязательно надо вот сейчас спасать! Это же шаклгрызовы жуки куснули! Аж час назад! Торопиться надо, надо спешить! Вашмедство! А то совсем осерчает, да-да, а он в гневе буйный, ой, буйный! Вашмедство!
   Со всех сторон ему поддакивали:
   - Шрам, он такой! Его нельзя не спасти. А то плохо будет, ой, плохо!
   Язень сунулся было наружу, да стеной стали воины. Не то что не выпускали, а просто не понимали, что надо расступиться, что в такую минуту лекарь может бежать прочь, а не врачевать. "Глупое быдло! Пошли все вон! О, как мне плохо! Хоть бы заткнулись".
   - Что? - кто-то участливо заглянул в глаза. - Бинтов? Али микстуру каку? Ты, вашмедство тока скажи - мы мигом!
   - Заткнитесь все! - сорвался на ор Язень. Удалось перекричать всех. - Заткнитесь! Рты всем закрыть! Все - прочь отсюда! И окна настежь! Воздуха! Воздуха!
   Никто, кажись, не догадался, что эти рекомендации даны не заботы ради раненного, а ради собственного блага. Повалили прочь гурьбой, правда, дальше коридора не вышли, столпились возле проёма, загалдели, впрочем, на порядок тише. Четверо всё так же держали раненого, а надоедливый горец ни на шаг не отступал от метающегося Язеня:
   - Вашмедство! Вашмедство! Мы же все как один! Мы же за вас! За него! Ооо, а Шрама надо вылечить, надо, ой, вашмедство, надо! Он же если его не вылечить, он же порвёт на куски. Да-да, он такой.
   - Да-да, он такой, - поддакивали от дверей, что успокоения, конечно, не добавляло.
   Мысли лихорадочно бились в больной черепушке Язеня:
   "Что делать? Что делать??? Бросить всё и убечь не получится. Не выпустят. А и выпустят - и куда? Мне тут с этим быдлом жить и жить, и терпеть их. Нельзя сплоховать. Нужно этого... вылечить. Но как? Не помню, совсем не помню. Да что там "не помню" - не знаю! Просто не знаю! Кто или что такое "шаклгрызовы жуки"? Спросить? Да меня растерзают тут же! И как же этот малец достал!"
   "Мальцу" лет было ничуть не меньше, чем самому Шустряку, но горец оказался не по годам доставучим. Зудел, мешал, лез под руку. Видно было, что не из вредности он такой, а действительно переживает за друга. Так переживает, что готов прибить каждого, кто неудачно под руку попадётся.
   "Надо что-то делать, а то мне конец!" - в отчаянии подумал Язень.
   - Замолчи! - кинул в лицо горцу. - Замолчи, мне нужно сконцентрироваться!
   Похоже, даже это "мальца" не убедило, но тут его за шкирку схватили воины и просто запихнули в рот простыню. Стало гораздо тише. Только мычание горца, стоны раненного и сопение изрядно уже выдохшихся стражей, удерживающих вырывающееся тело.
   "Попробую", - обречённо вздохнул Шустряк. Он усилием воли, преобразовавшимся тут же в головную боль, отмёл в сторону всё окружающее и происходящее. Не сразу, но получилось. Вошёл в первый из тонких слоёв. Пусть глаза Язеня были закрыты, но животоки видеть на первом курсе всё же научили. Они брызнули отовсюду всё объясняющими цветами и линиями. В смысле, будь Шустряк тем самым "первоклассным специалистом", каким себя пытался выставить, то вся картина тут же стала понятна лекарю. Но увы, сейчас он мог только то, что научился делать на начальном курсе. Да что там! Чудом было вообще то, что он что-то помнит! Ну вот они, эти линии, цвета, а что тут не так? Что исправлять? Как?
   "Думай, Шустряк, думай! Вспоминай!.. Ага, вот и рана: животоки закрутились тут тугой узел, пульсируют болью, топорщатся мукой. Выправить надо! А как? Не помню, совсем не помню! Ну-ка, поверхностный слой тонких пространств. Ух ты! Вот она, зараза! - Тонкой сетью растекался яд от раны. Он и сейчас двигался, расширяясь, ворочаясь, увеличиваясь. Заражение. - Но как его оттуда вытащить? Ослабить надо. Дать... да, дать выход закупоренной дурноте".
   Язень не понял, что вообще он сделал, но Шрам взрыкнул, выгнулся, из раны тугой струёй ударила чёрная дурно пахнущая кровь, испятнала потолок. Все замерли... но вот мужик шевельнулся и опять забился в муке, правда, уже не так сильно. От входа закричало несколько голосов:
   - Вашмедство, давай! Даваааай! Взрежь эту гадину!
   "Ага. Взрежь. А как?", - Язень не знал, что делать дальше. Выброс дурной ядовитой крови ни к чему существенному не привёл, разве что заражение замедлилось. Как вывести яд? Как обеззаразить тело? Как выправить животоки?.. Постой-постой, есть одна мантра выведения заразы... Помнится, учил её выпускник, с которым отмечали его защиту. Я её даже почти помню. Почти. Так-так-так... Ну же! А, плевать, в процессе вспомню. Не останавливаться!"
   Язень простёр руки над раной, замычал нараспев мантру погружения, потом, не останавливаясь - нужную мантру выведения. Он не знал, поможет ли она вообще, ведь эта мантра может вытравить лишь алкоголь из крови. А что есть алкоголь, как не яд? Значит, и теперь должно получиться!
   На удивление, даже всё пошло так, как планировалось. Более того - он видел, как яд приостановил своё триумфальное шествие по кровотокам Шрама. Застыл в нерешительности... а потом медленно, очень медленно стал ползти обратно. Оставалось пропеть ещё треть мантры, но... но её-то Язень и не помнил! Решил, что и так сойдёт, да и деваться некуда было. Замолчал.
   Но тут же услышал изумлённый, даже испуганный вскрик нескольких глоток. Открыл глаза - и сам обомлел.
   На ране появился... гриб. С сине-фиолетовой с чёрными прожилками шляпкой и лоснящейся слизью ножкой. Откуда? Каким образом? Что он такого сделал?
   - Вот теперь, вашмедство, Шрам вас точно убьёт! - промямлил в тишине ошарашенный горец.
   Это было всё. Надо было срочно посылать за Нячко. Но в таком случае Язеню можно спокойно ставить крест на жизни на погранзаставе в общем и в лазарете в частности. Эти и шагу ступить не дадут. Первое знакомство - и первый же провал. Оглушительный.
   "А вдруг разорвут? Эх, до чего же ситуация факня!"
   Вдруг снова - всеобщий вздох, вскрики. Язень затравлено дёрнулся, сжался, ожидая худшего, но... взгляд его упал на рану Шрама. Гриб напрочь исчез, опухоль на глазах спадала, синь отравленных кровотоков сменялась красно-телесным цветом. Всё приходило в норму!
   Через несколько мгновений у воина была уже не жуткая синюшная опухоль, а всего лишь пусть ужасная на вид, но нормальная рана.
   "Как это?! Это же не я!"
   Воины дружно выдохнули, раздались одиночные смешки и восклицания. Язень затравлено взглянул на толпу ратников у входа и ещё успел заметить чей-то ускользающий за спины очень внимательный и серьёзный взгляд. Кто это? Это он помог? Как? Нячко? Нет, вряд ли. Но кто?
   - Спасибо, вашмедство! - вот самое лестное, что услышал в свой адрес Шустряк. Даже горец, пусть смотрящий с недоверием, но всё же лишь пожал руку ничего не понимающему Язеню. Пожал - и вышел, разминувшись с двумя женщинами, протискивающимся сквозь толпу воинов. Да не просто так протискивающимся, а с восклицаниями, с руганью.
   Женщины как бы давали понять, что им тут быть можно и нужно, а вот всем присутствующим - наоборот. Они, одетые в чистые белые передники, толчками в спину выпихнули последних воинов, а потом, на ходу лишь кивнув так и стоящему столбом Язеню, метнулись к Шраму.
   - Лийка, - сказала одна, взглядом лишь скользнув по раненному. Вторая, не задавая никаких вопросов, молча полезла в шкаф, достала оттуда иглы, нити, мигом вдела нить в иглу, подала первой.
   "Похоже, это санитарки, - устало и обалдело подумал Язень. - Наверное, тут и без меня справятся".
   Он медленно вышел из приёмного покоя, вернулся в комнату Слота... нет, уже свою комнату, присел на край кровати.
   "Что вообще происходит?" - Шустряк со стоном схватился за голову, заболевшую вдруг необычайно сильно. Совсем недалеко, всего в нескольких метрах, женщины устраивали раненого. Слышно было, как шелестит разворачиваемое одеяло; как звенят металлические инструменты, ссыпаемые в казан; что-то приглушенно приговаривают мужику санитарки, а может просто общаются меж собой. Спокойная жизнь в лазарете. Любой доктор бы радовался этим звукам. Но Язеню почему-то стало тошно.
   "Не я вылечил того бедолагу! Я вообще его чуть не угробил. Но... кто? Воины говорили "спасибо", когда уходили, а вызнай они, что произошло на самом деле... а что, собственно, произошло? Что они видели? Я вылечил ратника. Не знаю, как, но вылечил. Это увидели все, кто был. Ох, как болит голова! Так, тихо, тихо... сейчас уберём... тонкий слой, животоки. Ага, вот узелки. Не торопись, спокойно, расправим, распушим. Другое дело... Итак, вылечил. Выудил заразу. Кстати, а куда она делась? Может, под столом там валяется? А и ырзы с ней! Ну, ладно, сегодня, то есть вот сейчас прокатило. А завтра или через час принесут какого-то бедолагу со стрелой в подмышке. Или с магической гадостью какой-то в паху. Или с чёрной сыпью на спине. Или... тысячу ситуаций можно представить. А я... головную боль им буду снимать? Грибочки во рту выращивать?.. Кстати, идея. Или как цирюльники в Барамаке - кровь пускать, пока у больного кричать и охать сил не будет хватать? Я же ничего не знаю, ни-че-го! Эти пограничники - народ горячий. И вооружённый. Так что бежать надо, бежать, пока возможность есть! Не мешкая!"
   Цель появилась, решительности было не занимать - и Шустряк начал действовать. Сначала он, притворив дверь, тщательно осмотрелся. Нашёл свою дорожную котомку, неведомо кем притащенную в комнату Слота. Запихнул в неё всю нехитрую снедь, что, накрытая чистым рушником, стояла на столе. Наверное, санитарки постарались. Основательно опорожнил ящик со снадобьями, сгребая все сильнодействующие болеутоляющие, магорассасывающие, обеззараживающие и так далее. Туда же, в котомку аккуратно сложил несколько небольших коробочек с хирургическими особо тонкими инструментами. Такие на чёрном рынке стоят просто немыслимые деньги! А одну коробочку - со скальпелем - сунул за пазуху. Свой нож он где-то ночью задевал, искать его по углам было совсем некогда.
   Так. Теперь бы незаметно скрыться отсюда... Прислушаться... Тихо. Выглянуть. Никого. Ох ты, дверь наружу какая скрипучая! Удача! И тут никого. Ну, помогите все боги!
   Язень быстро зашёл за угол лазарета, едва успел прыснуть обратно: в конце переулка оказалась одна из санитарок. Попетлял по переходам, чудом ни с кем не столкнулся, вышел прямо к воротам, выводящим к посёлку. Глубоко вздохнул и, глядя в дорожную пыль, быстро пошёл прочь, каждую секунду ожидая окрика стражей. Мало ли? А вдруг новый лекарь решил разведать округу на предмет, так сказать, лечебных растений? Стражи небрежно - он почувствовал взгляды - посмотрели на него и вернулись к беседе с какой-то молодухой. Вновь удача, да ещё какая! Обливаясь потом, Шустряк, стараясь не сорваться на бег, быстро шёл к посёлку. Свернул в первый же переулок, обессилено привалился к плетню. Страх вперемежку с восторгом бились в нём, выискивая пути наружу. Язень поспешил сунуть в рот ремень котомки, чтобы криком не всполошить округу. Ходу, ходу! Но дальше куда? А, неважно, главное - быстрее, пока не спохватились!
   И изгой, шарахаясь от каждой тени, переходами и переулками выбрался из посёлка. Кажется, никто его не видел. Вообще, как-то маловато народу было. Наверное, все в делах и заботах. Даже вездесущие мальчишки - было слышно - плещутся на речке. Жарко.
   Лощины, ложбины, рощи, канавы и овраги. Главное - не по дороге. Не сейчас. Чтобы не видели, куда пошёл, кто пошёл, как выглядит.
   Так Язень и пробирался на юг и юго-запад, туда, где, как он думал, была столица. Солнце взобралось в зенит, потом медленно начало заваливаться к горизонту. Шустряк сбил себе ноги и руки, неоднократно падая нарочно или оскальзываясь. Тысячу раз он успел себя обругать, что забыл бурдюк или баклагу с водой. Пришлось даже вспомнить мантру отрешения. Воистину, правду люди говорят: "не счастье - так несчастье помогло". Пусть ненадолго, но жажда, голод и усталость забывались.
   А когда тени уже удлинились на треть, солнце с "дня" перевалило на "вечер", и Язень начал внутренне ликовать, что всё у него получилось, всё и закончилось. Опять, как в первую ночь после изгнания, пришло жжение в груди. Оно нарастало с каждым шагом, и когда стало невыносимым, изгой остановился. Что такое? Отошёл чуть назад - полегчало. Двинул вновь вперёд - жжёт! Пошёл по кривой, наблюдая, где боль больше, где - меньше. Получилось, круг. А центр круга, если проследить, получался где-то в районе Юфдипуфса. Да что такое?
   Язень рванул на груди рубаху. И точно. Печать налилась кроваво красным, пульсировала в такт биению его сердца. Источала боль. Повязали! Не уйти! Вот ведь гады!
   Лекарь-недоучка со стоном опустился на удачно подвернувшийся валун.
   Тщетно. Всё тщетно. Не уйти.
   Стало так горько на душе, что захотелось плакать. Он и заревел, содрогаясь всем телом, не сдерживая рвущихся наружу воплей, благо, вокруг никого не было.
   Может, потому Язень и не сразу заметил точку на небосводе, постепенно увеличивающуюся в размерах. А когда заметил и присмотрелся, понял, что это. То есть - кто это может быть. Человек на уххлюзане! Язень спешно стёр со щёк водяные дорожки и, пригнувшись, трусцой кинулся в каменный распадок, притаился под выступом большущего валуна. Не должен был тот на уххлюзане заметить! И не заметит! Надо только переждать.
   Некоторое время только ветер гудел, выдувая песчинки из камней, да шелестели жёлтые травы, передавая друг другу перекати-поле. Но вот скрипнул мелкий камешек под подошвой человека, да близко!
   - Вылезай, Ваше Медичество! - крикнул кто-то смутно знакомым голосом. Язень затаил голос, стараясь даже дыханием не выдать своего убежище. Хотя и прекрасно знал, что всё, провал. - Вылезай, хватит прятаться. Я тебя на маг-доске вижу. ("Вот! Опять! - подумал Язень. - Что это за доска такая? Никогда такую штуку не видел!") Или ты хочешь, чтобы я тебя оттуда за шкирку вытащил?
   В ложбину, где спрятался Язень, влетел большой камень, громко прокатился по валунам.
   "Вот невезение!" - устало подумал Шустряк и медленно, оттягивая неминуемое наказание, полез на склон ложбины. Кто-то подал ему руку, Шустряк машинально ухватился. Сухая, цепкая, горячая. Ну конечно, Наказующий. Кто же ещё?
   Сурено то ли насмешливо, толи презрительно, а, скорее, его взгляд сочетал и то, и другое, посмотрел на неудачливого беглеца. Потом он рывком вытащил из-за голенища нож изгоя, неуловимым движением очутился рядом с Язенем, толкнул его в грудь. Шустряк не успел понять, что произошло, пребольно ударился о камни. В то же мгновение кожу на горле обожгло холодом железа: Наказующий приставил к нему нож. Глаза Сурено поймали затравленный, жутко испуганный взгляд Язеня.
   - Никогда больше, - выдавил из себя Наказующий. - Даже не пытайся.
   Холодный, ничего не выражающий взгляд. О него, словно волны о берег, разбивались всё то отчаянье и покорность, которые выплёскивались из поверженного изгоя. Губы Сурено дёрнулись, казалось, он сейчас просто плюнет в лицо Язеню. А Шустряк - он чувствовал это! - потом просто вытрется, ни слова против не скажет и по гроб будет благодарен этому плевку. Но Наказующий ограничился взглядом. Медленно, очень медленно он поднялся, отступил на шаг, бросил нож к ногам Шустряка и отвернулся.
   "Вот он, шанс! - подумал изгой. В его голове боролись две мысли, два пути: ничего не делать, плыть по течению, смирившись. И схватить вот сейчас нож, броситься на Наказующего, прирезать его. А потом - на уххлюзана и ходу, ходу! Ведь печать завязана на Сурено?! Должна быть на нём. Хотя... Раз она есть, то, получается, её просто не сняли. На Юфдипуфсе завязана печать. На месте назначения. И на Сурено. На человеке, который печать эту имеет право снять. Напрасно. Всё напрасно".
   Наказующий медленно обернулся. Не поймёшь, что в его взгляде было больше: разочарования или удовлетворения. Он, оказывается, ждал! Ждал, что Язень подхватит нож - и... И что тогда? И тогда он сможет смачно врезать присланному выскочке? Да ведь он и так может. Измена, побег - что ещё нужно? Убить? Вот это вряд ли. Хотя...
   - Даже на это ты не способен, - процедил сквозь зубы Наказующий, невольно подтверждая самые худшие опасения изгоя. - Такой же рохля, как и... И шлют их сюда, и шлют. И сюда только. Не в Шьёль, не на побережье, а - сюда! Почему?! - Сурено уже орал на Шустряка, нависнув над ним, скорченным и вздрагивающим от каждого окрика. - Почему сюда? Я же узнавал, я специально делал запрос, сколько вас таких на заставы присылают. Так вот там одного, двух за пять лет, а к нам!.. Самую дыру нашли, ырзы, и шлют сюда! Через одного! А попробуй уследить! Тот по болотам шастает, тот в посёлке схоронился, эти к кнутьевцам перебежать хотели. Хотели. Они что, сюда на ликвидацию вас всех шлют? Так развязали бы руки! А то запросы делай, да коллегиально приговор принимай, да ещё запрет на пытки. И это в такое время! Все эти набеги, это странное нашествие шаклгрызов на Сиреневую Заставу. Диверсии! Нападения! Похищения! И с каждым месяцем всё хуже! И что они теперь делают? Они присылают какого-то сосунка, который нихрена не умеет, зато пырхает. Пьянь столичная, барчук, пустышка, он уже на второй день рассказывает, какие кнутьевцы хорошие, а на третий даёт дёру, умыкнув половину таких нужных на заставе лекарств! Шваль! Голь перекатная! Инкресувоча падальная! И вот такого "лекаря" нам прислали на замену великому Слоту?
   Сурено презрительно сплюнул. Потом раздражённо попинал валуны, успокаиваясь.
   - Значит, так, Язень, - Наказующий нацелился пальцем в печального, хмурого изгоя. - Срок мы тебе отвели вчера - пять месяцев. Но после твоей сегодняшней попытки я сокращаю на месяц. Четыре месяца! Если через четыре месяца ты не станешь тем самым "первоклассным специалистом", каким себя лживо называл, то вступает в силу Закон Военного Поселения, в котором за саботаж и обман есть только одно наказание, а вот для него как раз никаких запросов делать не нужно. Догадываешься, что за наказание, а? Эй, Вашмедство, догадываешься?
   - Д-да, - выдавил из себя дрожащий Шустряк.
   - Так вот я его для тебя в лучшем виде устрою! Жуть я как вашего сосланного брата ненавижу!
   - А чего ждать? - неожиданно спросил изгой, позеленев от собственной глупой смелости. Да просто надоело! И недодавленный барчук внутри взрыкнул. - Мы одни, у тебя оружие, я - беглец. Зачем?
   - Экий ты, Вашмедство, - выплюнул Сурено, - прыткий. Нет уж. Это когда ещё на твою замену кого-то пришлют! Мы тебя пять месяцев ждали. Ждали, ырзы, надеялись, а пришло... Да и потом: убить легко, быстро. Мне не подходит. Я из тебя за четыре месяца Медичество таки выколочу. Или сам сдохнешь - раньше!
   Язень с ненавистью исподлобья глянул на Наказующего. Тот заметил.
   - Так-то лучше. И ещё несколько новостей тебе. Так, на заметку. Дорожная красная печать с тебя снята. На замену поставлена зелёная, местечковая. Радиус действия в Зееновии ты уже выяснил, я смотрю. В Великую Кнуть бежать не советую. Не добежишь. Ставил печать я. Я же и сниму, когда придёт срок. Или иной Наказующий. Всё понятно?
   Шустряк пересилил себя, кивнул.
   - Ну и всё пока. А теперь назад на заставу. Я с тобой целый час потерял уже.
   Возвращение в Юфдипуфс было унизительным. Уххлюзан домчал их до посёлка за каких-то четверть часа, и все эти четверть часа Язень, вцепившись в пояс, несомненно, теперь врага, шептал про себя ему проклятия. Мысли насчёт "вытащить кинжал - и..." уже не возникало. Дело даже не в том, что ему отмерили целых четыре месяца жизни, и зачем же их сокращать: при убийстве Наказующего его ждала бы неминуемая казнь. А в том, что перед полётом Сурено его предупредил, что, мол, печать не даст ни свести счёты с жизнью, ни прирезать того, кто печать эту наложил. Значит, поворачиваясь недавно к нему спиной, Наказующий ждал ещё большего унижения, чем было... да не дождался. Зато сейчас Язень просто сгорал от смеси стыда и ненависти.
   Уххлюзан приземлился на центральной площади заставы. Язень тут же кинулся в лазарет. Но все, кто встречался на пути, казалось, уже всё знали о побеге Шустряка и о том, что изгой с собой захватил такие нужные лекарства. Столько холодного презрения сразу от встреченных ратников Язеню ещё не доводилось испытывать. Лишь дверь лазарета отсекла от его спины горящие злостью взгляды. А может, ему просто казалось.
   Откинув подальше жгущую руки сумку, Язень упал на кровать, зарылся в подушку - и закричал. Злость и обида, отчаяние и жалость к самому себе смешались в этом вопле. Пух подушки приглушил крик, да, видать, не до конца: в дверь постучали.
   - Да что вам всем надо? - простонал Шустряк. - Оставьте меня в покое!
   Дверь чуть приоткрылась, но внутрь никто не вошёл.
   - Ваше Медичество, - робко прозвучал женский едва слышный голос. - Вам ничего не нать? Али сделать шось?
   "Селянский говор, робость в действиях... Так это же одна из тех, что под конец операции появились! - догадался Язень. - А ну-ка, посмотрим на этих женщин.
   - Зайди! - властно сказал медик.
   Дверь дёрнулась, закрываясь, потом нерешительно распахнулась настолько, чтобы впустить ожидавшую за порогом. Низенькая, сухонькая, с ничего не выражающем выражением на непримечательном лице. Средних лет. Может, тридцать, а может и все сорок. Излишне аккуратная одёжка. Серая, как шёрстка на мышке. Даже как-то кощунственно видеть на белом переднике пятнышко крови. Видать, от того раненного брызги прилетели. Стоит, покорно в пол смотрит, руки вдоль тела протянуты. Сама кротость.
   "А вот посмотрим!" - Язеня вдруг обуяла непонятная злоба. Перед ним стояла не женщина, которая ничего ему, по сути, не сделала. Перед ним стоял человек, который - он чувствовал - не будет делать все те неприятные вещи, которые позволяли себе делать другие. Она не схватит его за руки, не потащит куда-то помимо его воли, не будет угрожать и давить со всех сторон. Не будет вынуждать совершать необдуманные поступки, ставить в зависимость. Она - будет выполнять его приказы! Да-да, будет выполнять!
   - Имя? - резко спросил Язень.
   - Лийка, - едва слышно прошептала женщина. Голос её был мягкий, с едва заметной хрипотцой.
   - Не слышу! - прикрикнул Шустряк.
   - Лийка, Ваше Медичество. Меня кличут Лийка, - чуть громче произнесла женщина. Уши её покраснели, а пальцы задрожали. Санитарка спрятала руки за спину.
   - Ты что тут делаешь? А? Кто ты такая? - рявкнул Язень. Ишь ты, мышка какая. Забавная. Тихоня. То, что нужно.
   - Я...
   - Сумку видишь? Там лекарства, инструменты. Разобрать! Что нужно - прокипятить! Быстро!
   О, как ему нравилось то, что сейчас происходило. Мерзкий Юфдипуфс, мерзкий лазарет, вся та грязь, что тут скопилась и вылилась на него сегодня - он мстил этой грязи! Пусть, возможно, и самому безобидному существу во всём посёлке, но всё же. Важно то, что, наконец-то, выполняют его - его! - приказы. И выполняют беспрекословно. И будут выполнять. Что он ни прикажет!
   "А что, если?.. Не такая уж она и страшненькая. А у меня женщины сто лет не было. Переключиться на ласку? К чёрту!"
   Язень встал за спиной присевшей у сумки санитарки и набрал было воздуха, чтобы рявкнуть приказ ложиться на кровать, как вдруг распахнувшаяся от мощного удара дверь пребольно саданула его по пяткам.
   - Какого?! Ай! - аж подпрыгнул Шустряк. Он крутнулся вокруг себя, чтобы посмотреть, кто это посмел ввалиться без стука в теперь уже его личные покои. И уткнулся носом в мощную женскую грудь. Грудь сдвинулась вверх - её обладательница вздохнула. Монолитно так, титанически.
   - Прощения просим, вашмедство, - пророкотало сверху. - Но я подумала, что ты зовёшь.
   Обладательница внушительного бюста и не менее внушительного голоса была... колоссальна. Бабища за два метра ростом (и как только он это не отметил, когда видел её в первый раз?), какая-то несуразная, нескладная. Волосы сплетены в косу до пояса, на кончике которой поблёскивал метал. Видать, гирьку вплела. Мотнёт при надобности головой - и привет, Костлявая! Ручищи длиннющие: до колен. В одной ладони обе язеневы поместятся. Всё в этой женщине было большим. Исполинским.
   - Вот, - пролепетал Шустряк. Робость его быстро проходила, особенно когда он встретился взглядом с бабищей. Во взгляде не было угрозы, наоборот, желание помочь, услужить. - Лекарства надо распределить. Помоги ей! Быстро!
   Последнее слово лекарь выкрикнул, воинственно выдвинул подбородок вперёд. И тут же пожалел об этом. Нет, санитарка не сделала угрожающих жестов. Но вот взгляд её изменился. Теперь взгляд колол и бил праведным гневом, да так, что Язень отшатнулся.
   - А ты не пырхай раньше времени, господин хороший, - звонко выкрикнула гигантша. - Мы тебе не подневольные рабыни, даже не вольнонаёмные. Мы по зову сердца приходим. Слот, батюшка наш родимый, очень нас за это благодарил. А ты с криков начинаешь?! Лийка!
   - Ванава, - тут же отозвалась "мышка".
   - Лийка, сколько раз я тебе говорила, чтобы... а-а, - махнула санитарка рукой. - С тебя как с гуся вода. Значит так, вашмедство, - бабища уставила палец на застывшего столбом Язеня, - ты ведь не хочешь за больными и ранетыми убирать? Повязки менять? Утку выносить? А? Не хочешь?
   - Нет, - Язень с отвращением заметил, что его голос дрожит. Он что, испугался? Или это от злости? Нет. От обиды. От вырванного счастья.
   - Ну тогда не смей с нами так больше гутарить! Не смей! Услышу, что ты на эту тихоню кричишь, али трогать её непотребно осмелишься - возьму её за руку и уведу отсель! И прослежу, штоб не верталася! Ишь ты! Кричать он вздумал?! Ишь! Уважать людёв надо. А не кричать на них. Лийка!
   - Ванава.
   - Пошли инструменты кипятить.
   Санитарки ретировались.
   Язень схватился за голову.
   Хотелось что-то сломать. Кого-то ударить. Кому-то причинить боль. Или просто выкричаться. Шустряк с размаху саданул ногой по косяку двери, попав большим пальцем аккурат на не заглаженный сучок. Боль немного отрезвила, но ещё больше разозлила.
   Четыре месяца? Семь лет? Да он тут и недели не продержится!
   В бессилии Язень зарылся головой в подушку и, уже не сдерживаясь, заорал.
  
  

Глава 8

  
   Утро уже привычно началось с качающегося потолка и разламывающихся висков.
   "О боги, да что ж я вчера такого в себя влил? Настойку. Помню. Обеззараживающую смесь развёл водой - и тоже... всю... всю? Пхе, какой мерзкий во рту вкус. И запах такой кислый тут стоит, пхе. Но что потом? Ах да, ходил по лазарету... куда? Зачем? Песни пел. Зашёл к раненому. Ванава там была, ага, точно. Что она ночью тут, кстати, делала? Сволочь эта троллеподобная. Я ещё покажу ей! Я отыграюсь! У-у-у, шкафина! Выпроводила. Мол, покой нужен больному. Мол, спать чтоб шёл. Больно она знает! Большуха. А потом..."
   Тут рассеянный взгляд Шустряка упал на коллекцию "Пугающих своим видом умерших младенцев". Две банки с отвратительным содержимым были перевёрнуты, но не разбиты и не протекли. Но одна банка лишилась пробки и стояла наполовину пустая. Двухголовый младенец внутри неё презрительно уставился невидящими глазами на перекошенное стремительно трезвеющее лицо Язеня. Несколько капель бальзамирующего раствора оставили на столешнице белёсые разводы. Но всего лишь несколько капель. А куда делось полбанки?
   - Это что - я..? Я что - пил это вот самое? Вот же ыр...
   Не договорил. Вывернуло наизнанку в заботливо кем-то оставленную у кровати лохань.
   И снова, и снова. Пока в желудке совсем ничего не осталось.
   Страх перед тем, что он свершил и что теперь с ним будет; ужас перед тем, как кощунственно он поступил и плюс к этому всему жуткое похмелье - всё это смешалось в Язене, бросая то в жар, то в холод. То он порывался бухнуться на колени и просить прощения перед этим невинным двухголовым младенцем, то пытался ползти отсюда прочь. Зарывался в подушки, искал воду, кричал бессвязные проклятия и извинения.
   Пока в дверь снова не постучали.
   - Войди, войди! - чуть ли не в бреду крикнул Шустряк. И лишь показалась мышиная ряса Лийки, как он кинулся к женщине, бухнулся на колени, прижался к ногам порядком струхнувшей санитарке.
   - Лийка! Лийка! - как заведённый, твердил он. Он не знал, что ещё сказать, он хотел только одного - чтобы всё это вокруг убрали, чтобы всё это исчезло, исчезло вплоть до вчера, до всего того, что он тут творил. Ему ото всех, от всего было плохо, и только эта невинная смирная добрая женщина могла спасти, оградить, успокоить. Как мама. Язень вспомнил как он, маленький ещё, как нашкодит дома - так и бежит к маме. Прижмётся к ней, а она гладит так по голове, и шепчет что-то успокаивающее. Вот прям как Лийка сейчас. Тёплая рука гладит по всклокоченным волосам, она что-то говорит, что-то незапоминающееся, но нужное, такое нужное сейчас.
   - Ох-х, - среди отчаяния и страха, что окутал Язеня, вдруг появилась такая маленькая, но такая нужная отдушина. Лийка. Руки. Шёпот.
   А потом вдруг топот, чья-то тяжёлая рука хватает его за шкирку, и рык врывается в его уши:
   - Я же сказала: не трогай её, вашмедство! Говорила или нет?
   Язень даже и не пытался вырваться из железных тисков лапищи второй санитарки. Руки не поднял. Только всхлипывал и смотрел грустно-грустно.
   - Ванава! - крикнула Лийка. - Ванава, стой! Это я. Я сама.
   - Что-о-о?!
   - Он же совсем скатился, Ванава. Заблудился. Посмотри на него.
   Вторая санитарка перестала трясти Язеня. Лишь смотрел на неё, и из глаз его текли слёзы. На гнев или сопротивление не осталось сил. Да и не было этого гнева. Улетучился куда-то. Ушёл вместе со слезами в лийкин подол. Ванава осторожно опустила лекаря на пол... и вдруг единым порывом облапила "вашмедство". Язень потонул в горе плоти, зарывшись носом между воистину холмами грудей.
   - Ну, ништо, - рокотала Ванава. - Ништо, вашмедство. Ох ты болезный. Ну, поплачь, поплачь, легшее станет.
   И Язень вдруг почувствовал, что на него снова нахлынула та смесь жалости к самому себе, обиды за несправедливость, что с ним творилась и отчаяния, как всё плохо для него складывается. Он заревел пуще прежнего, трясясь всем телом, выдавливая из себя стоны, не сдерживаясь.
   А когда тело перестало содрогаться от всхлипов и схлынуло отчаяние, он чуть не упал: его охватила слабость, да такая, что не устоять на ногах. Ванава играючи подняла его на руки и усадила на кровать. Там он и сидел, безучастно наблюдая, как санитарки копошатся вокруг, убирая, вытирая, вымывая, собирая осколки, расставляя всё на свои места. Они ещё и говорили при этом, не затихая ни на секунду. Ровно, гладко, как бы успокаивающе. Потом Лийка принесла парующий бульон и заставила его выпить мелкими глотками. Язень было отнекивался, потом согласился, еле выдержал эту пытку, сражаясь сам с собой, пытаясь удержать бульон внутри себя. Удалось.
   Он чувствовал что-то странное в себе. Эти две женщины... Они для него были никто, даже больше чем никто - Ванава для него стала угрозой, той, от кого он хотел быть подальше. Раньше. Теперь же эти две женщины стали для него роднее всех, кто встречался на жизненном пути. После мамы с папой, конечно. Те, кому он смог доверить свою боль. Те, кто эту боль поняли, приняли и растворили в себе. Да, конечно, можно было подумать, что отчаяние сыграло с ним злую шутку, и Шустряк в каждом, в ком нашёл бы сочувствие, увидел бы спасителя его души, но... Но он чувствовал, что Лийка с Ванавой - всегда такие, со всеми такие, без принуждения или снисхождения. Что они действительно жалеют его - его! Подлеца и вора, пьянь и мразь. Жалеют. Искренне так. От души.
   Язень прочистил горло, хотел выдавить из себя "Спасибо!", но не получилось. Ещё не получалось. Не привык ещё. Не умел.
   Рассердился на себя, сконфузился ещё больше. Шмыгнул носом.
   - Пойду я, - пробормотал Шустряк. - Посмотрю, как там наш... раненый.
   - Так ушёл он, - пробасила Ванава.
   - Как? - не понял Язень.
   - Ногами, - пожала плечами санитарка.
   - Я не про то. Я... почему ушёл-то? Ему ж лежать и лежать, вона как раскроили-то его!
   - Да кто ж его? - пожала плечами Ванава. - Рамм - он такой.
   - Рамм?
   - Ну да, кличут его так. Хотя больше, конечно, Шрамом зовут. Их вона сколько на нём. И всё за новыми охотится, скаженный! Со Слотом дружили они оченно. Бывало, вместе ходили за всякими там травами на болота, или зверюку какусь ужасную подстрелить для обследованиев ихних... Не знаю. Очень он Слота уважал. Горевал сильно, когда Его Медичество представиться изволил. А как узнал, что ты, вашмедство, его лечил, то сильно разозлился - и ушёл. "Ни ногой, даже если буду на пороге смерти, не ступлю в лазарет!" - говорил. А чего он так - не знаю я. Може, никого, кроме Слота не признаёт. А може, кто-то из служивых ему про гриб тот синий рассказал.
   - О нет!
   - Дык чево? Вся застава и так знает.
   - О, боги! - Язень схватился за голову. - Весёленькая жизнь нынче настанет.
   - С кем не бывает, - пробурчала санитарка. - Слот вот помнится... - она задумалась, наморщила лоб, пошевелила губами. Потом пожала плечами, выдавила из себя: - Нда. Что-то не припомню ничего такого.
   Язеню вдруг стало нестерпимо стыдно и уже снова - зло. Вновь возвращалось привычное состояние брезгливости и мнимого превосходства, но странное дело - он сам не хотел, чтобы эти чувства вернулись. Во всяком случае, не к Ванаве, не к одной из "слезливых мам", как прозвал их про себя Шустряк.
   - Мне надо, - заторопился он. - По делам.
   И, не слушая окрика Лийки, мол, куда, да ещё полежите, да отдохните - сбежал наружу. На чистый воздух. На пропитанный навозом, пылью, сгнившими яблоками воздух. Подальше от кислого смрада, пропитавшего его коморку.
   Очень скоро он пожалел, что вышел - каждый встречный, казалось, смотрел на него брезгливо или осуждающе. Хотя, скорее всего, это было просто его воображение. Язень хотел скрыться от надоедливых людей, от осуждающих глаз, от презрительных сплёвываний за его спиной. Тыкался, мыкался из стороны в сторону, пока нелёгкая не вынесла его к воротам и дороге, ведущим в посёлок. Решение созрело внезапно, и Шустряк решительно направился наружу.
   - Сегодня без припасов, вашмедство? - осклабился один из стражников. Его напарники с готовностью поддержали издёвку. Язень буркнул в ответ что-то неразборчивое и, заливаясь краской стыда и гнева, поспешил быстрым шагом по дороге.
   Вон переулок, в который он вчера бросился, вырвавшись с заставы. Но сегодня - не вчера, сегодня уже не нужно никуда бежать, скрываться. Уже не нужно. Уже зря. Так что идём дальше!
   Язень с удивлением и интересом смотрел по сторонам. Тут он ещё не бывал. Вернее, был, да в таком невменяемом состоянии, что не запомнил ничего. Так что не в счёт.
   Достаточно широкая улица - оно и понятно, военный тракт ведь! - вела к центру посёлка. По обеим сторонам улицы высились крепко сбитые заборы где из плотно подогнанных друг к другу плахт, а где - из цельных тонких брёвен. В некоторых заборах виднелись бойницы. Люди кто спешил по своим делам, а кто праздно болтал со знакомыми. У колодца стайка баб что-то обсуждали и делились сплетнями. Увидели Язеня - зашушукались пуще прежнего. Шустряк поспешил скрыться с их глаз. Вон управа, видать. Реет флаг Зееновии, у двухэтажного дома - коновязь. А рядом, судя по уличному колоколу, маленькой кирхе, узелковому дереву и всяким другим идолам и специальным местам, здешний Храм Всех Богов. И точно, вот и служитель с прихожанином. Служитель - бородатый муж, скрывающий под мантией дородное тело - благословлял сухонькую женщину, приговаривая:
   - Да будет Айяйя милостива к твоим посевам и твоим виноградникам. И да ниспошлёт благодать на твою скотину за трёхлитровую баклагу вина!
   - А может она ниспошлёт благодать за двухлитровую баклагу? - заискивающе улыбнулась прихожанка.
   Служитель задумался, потом решительно махнул посохом со священными бунчуками на нём:
   - Да ниспошлёт она благодать за двухлитровую баклагу вина и свиной окорок. Или не ниспошлёт вообще, - добавил он вполголоса тоном, не терпящим возражений.
   Чем закончился священный торг, Язень не дослушал, лишь сделал для себя вывод: священники что в столице, что в глубинке - везде одинаковы. Разве что аппетиты разнятся да покладистости на границе всё же побольше будет.
   Ага. Вот и торговая площадь, а рядом с ней - то, что искал Шустряк. Кабак. Его новоявленное Медичество решительно помаршировал к крепкому дому со скрипучей шатающейся вывеской и не раз залатанными окнами.
   Язень уже почти дошёл до крыльца кабака, как хорошо смазанная входная дверь отворилась - и наружу быстрым шагом вышел Вурдай. Вообще-то ничего в этом необычного не было: начальник заставы - такой же человек, как и другие, но... У него - большущая коллекция редких и дорогих кураков и вин, а горло промочить он ходит в обычный кабак. Странно? Впрочем, а почему бы и нет? С нужными людьми он пьёт марочный курак, а для души - обычный дешёвый эль. Ну а вдруг тут подают что-то невероятно изысканное, такое, что приятственно утончённому вкусу начальника заставы? Вот и бутыль большую с собой тащит. Не иначе как купил что-то в свою коллекцию. Интересно, что? В рот Язеня чуть ли не водопадом хлынула слюна: так захотелось попробовать, несомненно, чудесного напитка, несомого Вурдаем. Он даже не заметил, как его руки протянулись к бутыли.
   Начальник заставы как раз попрощался с кем-то в кабаке и развернулся лицом к Шустряку. Увидел тянущегося к нему Язеня - и с криком отпрыгнул, пряча бутыль за спину. Они в страхе отшатнулись друг от друга. Лишь спустя несколько мгновений Вурдай разглядел Шустряка. Странно, но узнавание его ничуть не успокоило, а, наоборот, разволновало ещё больше. Нач.погранзаставы нервно и как-то дёргано улыбнулся, резко кивнул головой и, отодвинув подальше от стоящего столбом Язеня курак, обошёл Его Медичество по дуге, а потом широко зашагал прочь, крепко вцепившись в бутыль и закупорившую её бумажную пробку. Шустряк так и стоял на том же месте, изумлённо глядя на уменьшающуюся фигуру Вурдая. "Это же надо так сходить с ума от курака, чтобы вести себя так нервно и даже вызывающе?!" - подумал Язень, потом пожал плечами - и поспешил внутрь кабака.
   Несмотря на дневной час, половина столиков была занята. Чисто, опрятно и уютно. Правда, несколько тесновато. Кажется, это помещение и не предназначалось для кабака, его переделали под питейное заведение не так давно. Впрочем, за барной стойкой крутобоко выпячивались большущие бочки, а из проёма, ведущего явно на кухню, долетал будоражащий и вкуснейший аромат. Сойдёт!
   Язень бухнулся за маленький - на двоих - столик в самом что ни на есть углу кабака. Неспешно огляделся. Большинство посетителей были явно селяне или вообще пришлые, но пару столиков занимали, судя по нашивкам, ратники Юфдипуфса. Да ещё вот в противоположном изрядно затенённом углу сидел неразличимый "кто-то".
   Тут перед ним поставили деревянный жбан с пенной шапкой эля. Язень даже не взглянул на девку, заметил только крепкие загорелые руки. В следующее мгновение глаза его закатились от блаженства: эль был не только правильно охлаждён, но и вкусен донельзя!
   - Што кушать изволите, господин хороший? - звонкий голос вырвал Язеня из блаженства. Он поморщился на глупую девку, думал было махнуть рукой и рявкнуть что-то типа "Жареное мясо и эль, живо!", но вдруг осознал то, что он совершенно, абсолютно нищ. Ещё не переступил порог Юфдипуфса, а в кармане не осталось ни гроша. Здесь же за два дня потрясений и беспробудного пьянства ни от кого платы или пени он не получал. Так от чего он решил, что может вот так вот запереться в кабак и от души повеселиться?! Привычка, верно. "Пора бы уже начать искоренять, или хотя бы до получки забыть, - пробурчал про себя Язень. - Тут же бывают получки? Даже для таких, как я? С печатями, сосланными... Должны быть. А сейчас что делать? Придётся допивать - и тащиться обратно".
   - Ступай пока! Я позову, - неопределённо помахал в воздухе рукой.
   - Мила, принеси нам, пожалуйста, домашней колбаски пару кружков, хлеб, сыр, эль. Ну, ты сама всё знаешь, - сказал кто-то чётко, чуть ли не побуквенно выговаривая каждое слово.
   Язень изумлённо уставился на своего неожиданного добродетеля. Тот не стал размениваться на приветствия и, поправ всякий этикет, уселся на стул рядом с Шустряком. Глухо стукнул своим жбаном с элем по столешнице.
   - Ну, здрав-буди, Язень Киръянглиса, - обратился он к нахмурившемуся Его Медичеству. Сероглазый мужчина с когда-то густыми, а теперь опаленными бровями, сошедшимися на переносице; цепкий оценивающий взгляд; плотно сжатые губы, кончик одной презрительно или насмешливо приподнят.
   - А... мы знакомы? - Язень силился вспомнить, видел ли он где этого нагловатого типа, но что-то не вспоминалось.
   - Это вряд ли. Я закончил академию Барамака на пять лет раньше твоего там первого появления.
   "Вот так вот, - ошарашено подумал Язень. - Тут все всё про меня знают. А этот тип, видать, шпик Наказующих. Наверное, вербовать будет. Соглашаться, нет? Думай, Шустряк, думай!" А сам выдавил из себя улыбку и подчёркнуто вежливо сказал привычное для студенческой братии Академии Барамака, славящейся своим бунтарским духом:
   - Булумбяка красноплащнику в штаны!
   "Красноплащниками" называли Наказующих за то, что обязательным атрибутом их главных был красный плащ. Если собеседник ответит правильно, то... это ещё ничего не упрощает, просто выявит - фанатик перед ним или всё же более-менее... Наказующий.
   - Пусть накажет их под корень! - улыбнулся в ответ его собеседник, вспомнив, видать, эту речёвку.
   Они стукнулись бокалами, как положено после таких слов в студенческом братстве.
   - Водян, - представился собеседник. - Водян Сартинфингон. Маг здешний.
   - Моё имя ты, как я убедился, знаешь, - Язень и не думал расслабляться. - А я, получается, здешний лекарь теперь буду.
   - Отрадно. Давно ждём! Лекарь, да ещё и экспериментирующий - в наше время это большая редкость.
   И тут Язень вспомнил этот взгляд и эти глаза. Вспомнил отчаяние, накрывшее его при виде синего гриба, а потом всеобщее ликование - и исчезающий за спинами ратников силуэт. Человек с очень внимательным и строгим взглядом. Так это он был?! Так вот он кому обязан своим спасением!
   "Ну и как, скажите мне, к нему теперь обращаться? Спаситель? Благодетель? И тем самым признать, что я от него завишу? Не хочу! Маг... ырзышный прихвостень Наказующих! Не дождётся!"
   Видать у Язеня всё, что в душе происходило, отражалось на лице, раз у Водяна сначала брови удивлённо вскинулись, а потом он весь как-то понимающе усмехнулся и поёжился.
   - Я знаю про пять месяцев, - маг тяжело опёрся на стол, задумчиво цедил эль.
   - Четыре! - вызывающе бросил в лицо Шустряк.
   Снова дёрнулись, нахмурились брови. Тяжёлый вздох.
   - И про четыре месяца тоже знаю.
   - Как? - перехватило горло у Язеня.
   - Ну, - Водян пошевелил пальцами. - У меня свои методы. Так сказать.
   - И что? - Его, как ни смешно это звучит, Медичество скрестил руки на груди, "закрываясь" от собеседника.
   Тут как раз кабацкая девка принесла и быстро расставила на столе парующую и ещё шкворчащую снедь, ещё по жбану эля. Чуть испуганно покосилась на молчащих и, казалось, вздорящих мужчин - и поспешила убраться восвояси. Разгневанный маг - это не шутки. Кто-то, видать, сумел заметить взгляды беседующих, а Водяна тут, конечно же, знали. Люди насторожились, но уходить не спешили. Значит, Его Магичество - не буйный, что уже радует.
   Но хитрый. Взгляд, по крайней мере, у него был плутовской. С изрядной долей надменности. Или скептицизма. И эти брови. Взлетели-нахмурились.
   - Это не у меня спрашивать надо. У себя. И что же ты теперь делать будешь, Язень?
   Шустряк хотел было нагрубить, послать подальше мага, плюнуть на такую умопомрачительную колбасу - и гордо удалиться. Или схватить мага за грудки - и... И очнуться поросёнком? Попытаться найти в другой части городка оторванные руки? Получить по горбу лавкой от громилы за стойкой? "Нетушки. Нужно держать себя в руках. Они все быдло, а я - над ними. Но маг опасен. Да и кто он вообще?! Наглец. Что ж, и мы не лыком шиты".
   Язень по-хозяйски сграбастал со сковородки кружок пахнущей колбаски, с удовольствием вгрызся в сыр, поспешно набил рот, конечно, обжёгся, залил всё элем, с трудом проглотил.
   - А зачем ты меня спрашиваешь? - вопросом на вопрос ответил Шустряк. - Жить буду.
   - Четыре месяца? - усмехнулся маг.
   - Мало, что ли? Не беспокойся, не доживу. Не дадут.
   Маг вдруг скривился как от зубной боли, воздел очи горе и покачал головой. Видно было, как сильно он обескуражен. Как не удовлетворён реакцией Язеня. Похоже, он - но почему? - ищет выход из ситуации.
   "Такой же, - думал в то же время Водян. - Даже хуже. У меня-то такого уххлюзовского прессинга не было. Но так же, помнится, пал духом. А этот - он что, духом пал? Вона как жрёт, аж слёзы на глазах выступили. Разжёвывай тщательней, дуралей! Не, пал, пал, ерепенится только. Ну, сейчас выясним, на что тебя можно подцепить".
   - Может, и не дадут. Если доведёшь людей до ручки бездействием.
   - Слушай, дядя...
   - Или хамством.
   - Прошу прощения, о, Ваше, тудыть его, Магичество! Но я что-то не помню, чтобы я просил мне наставления давать, как мне жить!
   Язень не смог сдержать раздражение и даже гнев. Он понимал, что поступает совсем уж глупо и неблагодарно. Водян его в своё время очень выручил и не требовал никакой благодарности себе. Так что же не так? Может, дело в том, что мага изгой связал с Наказующими - с теми, от кого все эти беды с ним и идут?! Да ещё и вкупе со всем окружающим: собственная нищета, "подачка" из рук мага и эти вот наставительные речи... Да пошёл он! Язень не отдавал себе отчёт, что его, действительно, хамство, может привести к чему-то ну очень болезненному и неприятному. Его просто несло! Правда, сознание иногда вытворяло с ним знатные штуки. Вот и сейчас, почувствовав явный перебор, помимо воли заставило наколоть на вилку кусок пожирнее - и им затолкать вовнутрь спешащие на волю совсем уж мерзкие слова.
   Его собеседник на вид как бы даже и не обиделся на его вызывающее поведение.
   "Какой же он всё-таки ещё мальчик! - думал в то же время маг. - И жалко его, и совсем не жалко. Ладно, поиграю ещё в строгого дядю, а потом его же оружием..."
   - Парень.
   - Для тебя - Его Медич...
   - Парень, я пока не вижу оснований твоего вызывающего поведения и поверь мне, выискивать не собираюсь. Видать, есть у тебя на него причины. Но будь на моём месте, скажем, Шрам, ты бы сейчас кишки пытался затолкать обратно в распанаханое пузо. Хотя, нет, убить не убил бы, а вот зубы все выбил. Все. Учить я тебя не собираюсь, кто я такой, чтобы тебя учить? Жизнь научит. Захочешь сдохнуть - сдыхай. Тут по тебе никто не заплачет, поверь.
   Язень угрюмо засопел. Не привык он ещё к такому обращению к себе, ну не привык ещё! И понимал же, что правду говорит Водян, но принимать её не хотелось ну нисколечки!
   - Тогда зачем вот это вот, - Шустряк показал на стол, - всё?
   - Да мне не жалко, - пожал плечами Водян. - Смотрю, человек несколько поиздержался, надо помочь. Тут каждый, ну, практически каждый сжалится над тобой и купит тебе сытную похлёбку, не переживай. С голоду в наших краях никто не подыхал. А вот эль - тут уж, братец, извини. Эль наливают тем, кого уважают.
   Язень криво усмехнулся. Водян правильно истолковал его реакцию:
   - Честно подкупаю тебя, да-да, задабриваю.
   - Это зачем ещё?
   - У меня на твой счёт планы имеются.
   - И ты мне вот так вот открыто это говоришь?
   - У других - у всех! - на твой счёт тоже планы имеются, да вот не говорят. Так честнее, думаешь?
   Язень хмуро кинул взгляд на присутствующих. А ведь действительно! От него ждут... его работы ждут, просто-напросто. Что он сумеет им помочь, когда они в этом нуждаются. Как он надеется на "работу" стражника, когда кричит "Караул! Грабят!" Как нуждается в работе трактирщика, наполняющего его бокал чудесным элем. Его же дело - не гулять с Шушпой по улицам Барамака, правильно? Его работа - врачевать, и не их вина, что он облачён в фальшивые одежды. Возразить опять было нечем, и Шустряк продолжил угрюмо сопеть. Эль пить как-то совсем расхотелось.
   - Так ты меня задабриваешь...
   - По трём причинам.
   - Ого!
   - Ну, так получилось. Первая из них: Слот был гениальным лекарем, и мне приходилось частенько у него штопаться. Да-да, я в курсе, что тебя уже все замучили таким несправедливым сравнением и постоянной толкотнёй в величие предшественника. Увы, никуда от этого не денешься. Пока, так скажем, не переборешь славу Слота, всегда вас будут ставить на чаши весов и ещё долго будет слотова чаша перевешивать. Ну так вот. Лечился я у него, да и вообще, сотрудничали мы тесно: я для него для зелий добывал всякие там растения, звериные части. Было... удобно. Познавательно. И выгодно. Я бы очень хотел, чтобы ты стал пусть не лучше, пусть не таким же, но всё же... надёжным, что ли. Чтобы без грибов, но с правильными пассами, мантрами, порошками. Это - от тебя зависит, и это не мой приказ, даже не просьба. Так, мечта.
   Язень не нашёлся, что ответить. Вертелось на языке "А что я с этого буду иметь?", но он вовремя понял, насколько глупо будет выглядеть в глазах Его Магичества. Не о выгоде тут речь, она очевидна: чем профессиональней ты станешь, тем больший почёт, уважение и - плата, карьера, судьба! Ну да, высокопарно звучат чаяния мага, но он действительно ничего скрытого не сказал. Так просто, озвучил ситуацию, завязанную на Язене. Шустряк молча пил эль и ждал продолжения.
   - Второй интерес у меня к тебе состоит в личной, пусть шутовской, но мести. Уж больно хочется насолить Сурено.
   Язень поперхнулся элем, закашлялся. "Что за разборки между Наказующими? Ещё и меня туда втянуть хотят?"
   - Понимаешь, у нас с Сурено отношения... скажем так... не очень. Он меня недолюбливает, и я к нему особо дружеских отношений не испытываю. Вечно с ним пикируемся. То он меня обяжет присутствовать тогда-то и тогда-то, зная, факня (Язень вновь поперхнулся. Как-то неожиданно прозвучало ругательство из уст благородного на вид мага), что именно тогда на болотах распускается колдовской шлямбостус... впрочем, неважно. То я ему пакость какую-нибудь сделаю. В общем, души друг в друге не чаем! Не то чтобы сильно уж враждовали - от этого может пострадать и собственная репутация, и пошатнуться безопасность Юфдипуфса и всей страны в целом. Каким образом - сам додумаешь. Вот и хочу я, и опять, заметь, это не приказ и даже не пожелание, опять это - мечта. Хочу ,чтобы ты - победил! Чтобы у тебя получилось за четыре месяца освоить то, что ты должен был за четыре года пройти в академии. Хочу посмотреть в недовольную рожу Наказующего и улыбнуться торжествующе.
   Язень набрал в рот эля, чтобы не ляпнуть что-то в его же стиле. Сам сделал жест, мол, продолжай, я внимательно слушаю.
   - Ну и третье, - не заставил себя ждать Водян. - Третье - совсем банальное. Тут... скучно. Да-да, скучно, Язень. Поговорить толком не с кем. Да, ссылают сюда многих, и даже за вольные мысли, и очень умных. Но глупых. Бегут, понимаешь, в Кнуть. Гибнут, конечно. На моих, кстати, ловушках гибнут. А другие совсем не те, за кого ты их воспринимаешь. Третьи - полные инкресувочи. Да что ж ты всё кашляешь когда ни попадя! Постучать? Не? Ну, смотри. Вот и получается, Его, понимаешь, Медичество, что не с кем парой слов переброситься. Не придворным барамакским штилем изъясняться. Не про отличие заточки копья подсерповой от заточки хийяльской. И так далее. Да, хватает у нас тут и умных, и образованных, а посидеть с бочонком эля и поговорить о жизни - не с кем. Вот был Слот... всё, всё, молчу, не смотри на меня так.
   - И тоже - лишь мечта?
   - А что ж ещё?!
   - Экий ты, вашмагство, мечтательный.
   - А что тут остаётся делать? Иногда лишь мечтами и спасаюсь. О том, например, что рассмотрят в Маг-Совете мои рекомендации к... неважно, к чему. Или о том, как бы где-то тут поблизости началась крупная заварушка, чтобы посмотреть на действие новых разработанных мною заклятий и контрмер. Или о том, как бы разгадать тайну заброшенного в болотах города. Или... много, в общем. Вот и одно из мечтаний у меня - иметь тут, в Юфдипуфсе, собеседника, который понимал бы меня, смог бы понять, что я говорю, зачем. И отвечал бы в том же духе. А то скучно тут, Язень. Тоскливо.
   "Да-а-а. Дела-а-а, - подумал Шустряк. - Вон оно как получается. Маг от одиночества духовного на стенку лезет. От нечего делать воюет с Наказующим и мечтает угробить пол страны, чтобы проверить эффективность собственных заклятий. Что за маньяк?! Только вот... нравится он мне, что ли?"
   Язень ещё не знал, как реагировать на вдруг зарождающееся внутри чувство и чтобы как-то скрыть смущение, спросил:
   - Ты говорил, "многих ссылают"?
   - Да, почитай, все, кто на заставе - из ссыльных. Кроме тех, что местные. Вот возьми любого. Вурдай? Этого не сослали, правда, назначили на должность, но это назначение сродни ссылке. Уж слишком рьяно пробивал дорогу богатенький мелкий дворянчик ко двору Императора. Кому-то не тому наступил на мозоль - и его сюда сослали, сказав, что "по истечение определённого срока рассмотрят вариант возможности исполнения..." и так далее. Вот он и пытается теперь всеми правдами и неправдами сдружиться с влиятельными мира сего, дабы аки паки и так дальше.
   Бырштун? Этот свершил кровную месть, отомстив соседу за то, что похитил его девушку. Впрочем, тот даже не похитил, а... Ну такова уж природа бывает у некоторых людей: больше всего любят они деньги, дорогие подарки и роскошь. Вот и была та девушка с такой вот мерзкой душонкой. В общем, всё окончилось плохо. Для всех. Но по закону Серпа, ты в курсе, раз сам оттуда, некоторые случаи оправданы. Бырштун палку слегка перегнул - и его сослали сюда. Навечно.
   Юрхо? Этот слишком уж правильный. Не захотел исполнить приказ, посылая своих солдат на усмирение бунта. Мол, зря погубит и тех, и, возможно, своих. Нашёл кому отказывать - родственнику самого Императора. Еле спасли его от трибунала, заменили казнь ссылкой на сюда.
   Кто ещё?
   - Ты, - коротко бросил Язень.
   - Ну и я не исключение. И ты, - не стал вдаваться в подробности Водян. - Про солдат молчу, там каждый второй сюда залетел не по своей воле. Юфдипуфс - застава проклятых. Это можешь услышать тут часто от кого хочешь. Так что проклятые, ссыльные - мы держимся друг друга. Потому что назло всем мы должны выжить. А уж будешь ты с нами, или всё же решишь сойти на обочину - ты решай сам. Я тебе помогу чем смогу эти месяцы. А не захочешь - гуляй. Догуливай. Помнишь, как в старой сказке "Давным-давно, когда все реки текли на север, жили-были муравей да стрекоза..."
   Язень молчал. Думал. Слишком много всего на него свалилось враз. Слишком много нужно было осмыслить и переварить. Водян это понял. Поднялся из-за стола.
   - Не буду мешать. Если что, ты знаешь, где мой дом на заставе?
   Язень задумчиво кивнул.
   - Заходи - гостем будешь! Только осторожно заходи, внимательно. По инструкциям, что на заборе. Кстати, эль я попросил заменить, так что ешь, пей, думай.
   И ушёл.
   А Язень ещё долго сидел. Думал.
  
  

Глава 9

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Михаил Владимирович Рашевский "По кругу"
  
  
  
  
   50
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"