Рейнеке Патрик: другие произведения.

Ловцы человеков

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    про Питер конца 1980-х (оммаж Житинскому) ко Дню охоты за тайной в "Заповеднике сказок" (опубликовано в сборнике избранного 2013 г.)


   Темно и страшно зимой в городе Питере. Приходится вставать по будильнику и, спросонья вперившись в циферблат, твердить себе, что семь часов - это утро. Электрический свет режет глаза. За окном стоит ночь, давящая сквозь стекло в комнату темнотой. В домах один за другим начинают зажигаться разноцветные фонарики окон, как будто не верящих самим себе, что уже пора отсчитывать новый день. По пути в школу небо начинает менять цвет и улицы окутывают мерзкие липкие сумерки. Они гуще или бледнее в зависимости от дня и названия месяца, но язык не поворачивается назвать это время суток рассветом. Одно время я даже думал, что рассвет с розовеющим небом и полукругом солнца, встающим над горизонтом - это такая же выдумка писателей и художников, как замки, драконы и волшебники. В то, что где-то на юге в дальних краях прямо из земли растут пальмы, и то было легче поверить.
   Время, которое приходится на занятия в школе, проводишь под моргающими и жужащими лампами "дневного света". Их не выключают практически весь день, потому что настоящий дневной свет, едва просачивающийся через стекла, настолько тускл и бледен, что его все равно не хватает. В этом неверном смешении мутной серости дня за окном и холодного мерцания гудящих трубок проходят уроки и часы дополнительных занятий. Когда приходит время идти домой, на улице снова начинает темнеть. Зажигаются фонари, и в их лучах неестественные цвета блестящих зимних курток выглядят еще более неестественными. Город на глазах теряет объем, превращаясь в детскую аппликацию с черными силуэтами домов на фоне темно-синего неба, с золотой и серебряной фольгой окон.
   В более светлое время у тебя есть час, а если повезет, то и два - на то, чтобы после уроков успеть застать световой день. Но обычно, пообедав и наскоро сделав уроки, гуляешь уже в надвигающихся сумерках. Домой к ужину возвращаешься уже в полной темноте.
   Я стою в глубине двора, со всех сторон меня окружают нависшие стены с рядами золотистых или же темных окон. Цвет стен в темноте не разгадать, но я и по памяти не могу сказать, какой он при дневном свете - коричневый, коричнево-розовый, грязно-желтый, или какой другой. Почти все дворы вокруг такого же непонятного цвета. Но в своем я знаю наизусть каждую трещину, каждое пятно отвалившейся штукатурки, каждый обломанный у карниза кирпич. Разбуди меня кто ночью и спроси, сколько окон в ряду вдоль самой длинной стороны, и, ни секунды не размышляя, я отвечу: "Пять". И еще по одному половинному окну слева - впритык к боковой стенке. Сколько окон по самой короткой стороне двора? Три. Два в каждом ряду смотрят прямо во двор и одно окно - на скошенной стенке, упирается прямо в глухой брандмауэр. Два из этих трех на четвертом этаже - наши. То, что у брандмауэра - кухня, слева от него - в середине ряда - комната.
   На кухне под потолком горит лампа. Я вижу желтое пятно света на покрытом пятнами сырости брандмауэре и, сделав еще шаг вглубь двора, могу видеть, что происходит внутри. Впрочем, мне даже не нужно видеть, я и так знаю - могу назвать всю последовательность ее действий, ориентируясь по теням на брандмауэре. Вот она открывает настенный шкафчик, чтобы достать тарелки... Вот выдвигает ящик стола, чтобы приготовить столовые приборы. Вот подходит к холодильнику, и становится на цыпочки, чтобы сделать потише радио... Сейчас... сейчас это начнется...
   - Илю-у-у-уша-а-а!
   Она даже не подходит к окну. Просто обходит с тарелками в руке стол, чуть повернув голову в сторону открытой форточки.
   "Нет", - яростно шепчу я. Непослушными, дрожащими от холода пальцами, лезу в нагрудный карман куртки за часами. Они вспыхивают желтым блеском в свете фонаря, и я инстинктивно оглядываю окна - не видел ли кто. Всматриваюсь в циферблат, так и есть - без трех минут семь. Я могу еще только подходить по улице к дому. Можно ненадолго расслабиться... Часы до невозможности женские - с корпусом в форме сердечка и на блестящей цепочке в виде золотых листиков. Когда мои собственные полгода назад украли во время урока физкультуры, она отдала мне свои старые - чтобы я всегда был дома вовремя. Я понимаю, что механизм не виноват, но все равно жутко стесняюсь их. И стараюсь без необходимости их не доставать. От одной мысли, что их можно надеть на руку, меня передергивает.
   Я убираю часы обратно в карман и безуспешно пытаюсь его застегнуть - пальцы совсем онемели, и пуговица, как на зло, не поддается. В этот момент раздается второй крик, еще более пронзительный.
   "Еще рано! Зачем так кричать?" Стоять без движения холодно. Ноги в промокших сапогах так и сводит, особенно в правом - в том, которым зачерпнул воды, когда провалился под верхний слой льда у опоры. Дико хочется в туалет. Я начинаю прохаживаться, все больше забирая в сторону подъезда. Там у самого входа в углу вот уже три дня лежит мертвый крысенок. Вчера и позавчера я жалел его, сегодня я ему почти что завидую. Подумать только, для него все кончилось! Не надо безуспешно стараться быть лучше, не надо соответствовать ничьим ожиданиям, не надо больше оправдывать ничьих надежд - особенно когда тебе никто не говорит, в чем они состоят. Не надо отвечать на вопросы, на которые у тебя нет ответа, не надо мучительно выдумывать, кем станешь, когда вырастешь, и куда пойдешь для этого учиться. А главное, никто уже больше не будет на него кричать. И орать на весь двор так громко, что хочется от стыда провалиться сквозь землю.
   - И-и-илю-у-у-уша-а-а!
   Ненавижу это имя. Когда вырасту, от всех буду требовать, чтобы меня звали по имени-отчеству. Именно так, непременно с отчеством. Фамилию она мне записала свою, но уж отчество-то у меня - свое собственное. И плевать, что про отца я знаю только то, что он негодяй и она не может о нем слышать. И никому, никому не позволю называть меня "безотцовщиной"!... А-а-а... как же все-таки хочется в туалет...
   И снова:
   - И-и-илю-у-у-у-у-у-уша-а-а-а-а-а!
   Ну ведь рано же!... Видеть меня она не может, такое впечатление, будто она и так знает, что я здесь. "У тебя нет надо мной власти... у тебя нет надо мной власти", - словно заклинание, повторяю я про себя. Но повторять я могу все что угодно, а правда в том, что я уже стою во дворе и сейчас подойду к двери в подъезд, поднимусь по темной лестнице на четвертый этаж, на ощупь отыскивая перила и считая ступеньки, и позвоню в дверь... Можно опоздать, можно забыть, к какому часу пообещал вернуться, но вообще не явиться домой - невозможно. Ей это прекрасно известно: за то время, что мы живем вдвоем, не только я выучил все ее типичные поступки, но и она - мои. Поднимусь, позвоню в дверь (когда дверь закрыта изнутри на задвижку, открыть ее своим ключом невозможно)... она откроет мне, и ей даже не надо будет пропускать меня в прихожую и зажигать свет - она и так поймет, что случилось.
   - И-лю-ша! Иди ужинать!
   Нет, нет, и еще раз - нет... У тебя нет надо мной власти... И я пойду домой тогда, когда сам захочу, а не тогда, когда ты мне скажешь... и я... А-а-а-а.... срочно в туалет!
   - Илюша! Домой!
   Не в силах больше терпеть и уже сознавая свое полное поражение, я всхлипываю: "Сейчас!" и кидаюсь к подъезду. Ответа от меня никто не ждет, и от этого мое поражение и моя покорность выглядят еще более жалкими и противными.
   - Илюша! Быстро домой!
   - Да сейчас же! - сквозь слезы жалким голосом кричу я у самого подъезда, хотя она уже не может меня слышать. В этот момент я уже презираю себя настолько сильно, что грозящий скандал начинает казаться почти желанным...
   Когда все заканчивается, наступает блаженный покой. Мама еще сидит какое-то время в комнате, скрючившись на стуле в дальнем углу. Молчит, отвернувшись в сторону, глядя в темноту за окном. Она сидит, чуть покачиваясь, обняв себя руками, и время от времени зябко ежится - приходит в себя, как она сама это называет. Иногда ее рука поднимается и смахивает остатки слез. Я тихо всхлипываю, по самый нос зарывшись под одеяло и изо всех сил стараясь не привлекать внимания. Наконец, она успокаивается, подходит к моей кровати и целует меня. И по тому, как она это делает, я понимаю, что я отвратительно себя вел, что извинить мои поступки невозможно, но она - хорошая мать, и как всякая хорошая мать, выполняет свой материнский долг - целует своего ребенка на ночь. В то время как сам я только и делаю, что своим сыновним долгом пренебрегаю, не оправдываю ее ожиданий и рушу ее надежды. Я понимаю все это по ее походке, по тому, как она наклоняется ко мне, как прикасается к моему лбу своими тонкими сухими губами. Я это понимаю - хочу я того или нет, и мне от этого понимания никуда не деться, как бы я ни вжимался в подушку. И оправдаться я уже не могу - как можно оправдаться, когда тебе ничего даже не говорят?
   Она уходит из комнаты, а я продолжаю всхлипывать под одеялом, стараясь делать это как можно тише. "Мама, мамочка... - мысленно кричу я сквозь стену. - Я очень тебя люблю! Очень-очень... Но пожалуйста!... Очень тебя прошу, не надо так больше делать! Никогда не надо так больше делать!..." Слова клокочут у меня в горле, но я знаю, что они никогда не выйдут наружу. Хотя бы потому, что именно так, такими словами говорят дети в разных слащавых фильмах, где мамы всегда им тепло улыбаются, обнимают их привычными уверенными движениями, уютно прижимают к себе и сами в ответ несут такую же слащавую чепуху. Терпеть не могу, когда изображают или показывают то, чего не бывает, да еще выдают это за обычное положение вещей... Но не смотря на это, я все равно ощущаю себя бессильным и бессловесным. Дело ведь не в конкретных выражениях. Просто я ничего не могу сказать или сделать такого, чтобы она поняла. Ничего...
   Я понимаю, как ей тяжело. Она совсем одна, кроме меня у нее никого нет. Из-за меня у нее и так вся жизнь поломана. Если бы не я, она бы еще могла найти хорошего человека, и может быть, даже выйти замуж. Я мужчина, она - женщина, и поэтому я должен о ней заботиться. Но я же... как же вам это объяснить?.. я же ничего не могу. Готовить и стирать она мне сама не разрешает, говорит, я все делаю неправильно. Когда я делаю уборку, всегда что-то происходит не так, и она ругается, говорит: "Попросишь мужика, а потом самой переделывать!" Деньги зарабатывать я не могу, потому что еще ребенок.
   В прошлом году я пытался с другими мальчишками протирать стекла автомобилей на переходах, но об этом стало известно в школе. Маму вызвали к завучу, и она дала мне подзатыльник прямо на выходе из здания - так что ребята из окон гардероба все видели. Оказалось, что подрабатывать на переходах нехорошо, этим занимаются только дети дворников и алкашей, а мы приличная семья, и я ее тем самым позорю перед всей школой. Я мог бы сказать в свое оправдание, что многие ребята из класса, из гораздо более обеспеченных семей, зарабатывают таким образом себе на кино и на жвачку, но понял, что тем самым только вызову подозрение, будто мне нужны для чего-то карманные деньги. Самое же ужасное в этой истории было то, что я так ничего и не заработал в свой первый и единственный день и при этом остался должен Ваське Сабанееву за тряпку и баллончик протирочной жидкости. Потом мне пришлось полгода делать за него домашку по математике, но к моему счастью, его все-таки оставили на второй год.
   Ужасно тяжело быть ребенком: претензии и требования к тебе, как к большому, а прав, которыми так гордятся взрослые, у тебя никаких. Хуже того, у тебя зачастую нет даже возможностей для элементарного выполнения предъявляемых к тебе требований...
   Разумеется, на утро оказывается, что я заболел. Больным ребенком быть все-таки проще, чем здоровым. Крику столько же, но теперь по причине поднявшейся температуры у меня хотя бы есть право не отвечать. Ибо хоть убейте, я уже вообще не в состоянии вспомнить, зачем меня понесло под Лазаревский мост. Помню только, что внезапно осознанная возможность уйти под лед в темную холодную воду не так страшила меня, как возможная порча купленных "по случаю" сапог. Да и порча сапог страшила не сама по себе, а скорее своей расплатой, вторую порцию которой я получаю этим утром. Но обо всем об этом опять-таки не расскажешь... В какой-то момент жалость и идея о том, что больному нужен покой, все-таки берут верх надо всеми этими бесконечными "Я же тебе говорила! А тебе как об стенку горох!" или "Так и знай, больничный ради тебя брать не буду!", и меня, наконец-то оставляют одного. И вот тогда-то - ровно в тот момент, когда я слышу, как в дверях поворачивается ключ - само собой вдруг распахивается окно и на фоне предутренней тьмы я впервые вижу Лиль-и-Тина...
  
  
   У него бледная, как будто светящаяся лунным светом, кожа и огромная грива таких же белых слабо светящихся волос, больше всего похожих на полосы серебристых облаков, размытые по ночному небу. Он примерно с меня ростом, но никто по нему не скажет, что это ребенок. На нем черная короткая туника без рукавов, поверх которой у него надето ожерелье из слез. Больше на нем как будто ничего нет - он босиком, с голыми ногами и руками. С собой у него старинный серебряный фонарь на цепи, за стеклом которого, словно рыбки в аквариуме, туда-сюда снуют голубые огоньки.
   У него огромные лиловые глаза. И еще у него нет рта. Просто от носа до подбородка у него на лице ровное место, без всякого намека на губы. По его печальному, почти умоляющему взгляду сразу становится ясно, что он очень одинок. Поэтому он и пришел ко мне, что у него тоже нет друзей, - понимаю я.
   Он машет мне рукой, и я как-то сразу догадываюсь, чего он хочет. Я вылезаю вслед за ним на подоконник, и по водосточной трубе мы поднимаемся на крышу. Это оказывается совсем не сложно. А самое главное, я больше не боюсь высоты и не чувствую холода. Прямо в одной пижаме и носках я легко следую за моим провожатым по самому коньку крыши. В какой-то момент он останавливается и садится спиной к остову старой печной трубы, обняв руками колени. Я, не задавая вопросов, сажусь с ним рядом. Ясно, что мы чего-то ждем.
   Окружающая город тьма постепенно рассеивается, липкие сырые сумерки становятся все более жидкими, и вдруг часть неба за телебашней светлеет, брандмауэр соседнего дома позади меня окрашивается розовым, и... я впервые в своей сознательной жизни вижу настоящий рассвет. Как только солнце поднимается над крышами, Лиль-и-Тин встает и также беззвучно ведет меня за собой к окну моей комнаты.
   С этого дня он приходит ко мне каждую ночь. Мама спит на диване в кухне, но она почему-то никогда не слышит, как мы открываем окно. Лиль-и-Тин умеет все делать бесшумно. Мы вылезаем наверх и сидим на покрытой слоем льда и снега крыше моего дома. Или же отправляемся путешествовать по крышам соседних домов, заглядывая сверху в колодцы дворов и проходя по проводам через пропасти улиц. Иногда мне кажется, что он вообще не очень замечает мое присутствие, просто идет себе и идет, куда глаза глядят, а я только следую за ним, словно его тень. Но странное дело: когда мы гуляем, ветер, весь день завывавший в трубах, смолкает, метель, с утра кружившая у самых стекол, затихает, а тучи, стягивавшие собою видимый из моей комнаты крохотный прямоугольник неба, расступаются. Над головами у нас всегда ясное звездное небо, что в Питере даже летом большая редкость. И лишь иногда идет легкий пушистый снег, ложащийся нам на плечи и волосы крупными хлопьями.
   Ночная тьма, вопреки ожиданию, полна жизни. Внизу перемещаются короткими перебежками от одного тайного убежища к другому скрытные жители. Иногда я слышу, как доносится снизу их неразборчивая тарабарщина и невнятная ругань, служащая у них вместо приветствий. Силуэты церквей и соборов вдруг начинают оживать и громады зданий судорожно колеблются - это вздыхают или меняют принятую во сне неудобную позу дремлющие на месте покинутых святилищ тролли. Один раз я как будто даже слышу звон медных подков по асфальтовой мостовой, - а люди потом удивляются, почему в таком состоянии дороги и тротуары. Иногда он спешивается со своего скакуна, и ищет кабак, чтобы выпить пива с голландскими матросами. Поэтому в городе всегда должен быть хотя бы один моряк из Нидерландов, чтобы самодержец не впадал лишний раз в ярость. Великая Катерина тоже порой сходит со своего пьедестала и шествует в сопровождении своей свиты по улицам, тяжелой мантией сметая все на своем пути или же круша скипетром. Палками и тростями с огромными набалдашниками засидевшиеся за день без дела фавориты довершают начатое разрушение, - а наутро удивленные горожане обнаруживают перевернутые урны и разбросанные по тротуарам коробки, сорванные почтовые ящики и разбитые телефонные будки. Вообще, памятники не любят долго стоять на месте и при первой же возможности отправляются поразмять затекшие каменные, медные или гипсовые мускулы.
   Встречаются среди обитателей ночи и заезжие гости - те, кого я ну никак не ожидал здесь увидеть. Однажды, когда мы сидели на крыше, хлопья падающего снега вдруг обернулись снежным вихрем и по темному небу промчалась Дикая охота. Каким-то особым зрением я увидел ее всю одновременно - и дам в рогатых шляпах с развевающимися шлейфами вуалей, и кавалеров в блестящих рыцарских доспехах, и борзых с вывороченными языками и налитые кровью глаза скакунов с клочьями летящей из-под узды пены. Инстинктивно я дернулся в сторону, но тут же на моем запястье сжались цепкие пальцы Лиль-и-Тина. И вправду, ночная погоня опасна только тому путнику, которому не повезет оказаться на ее пути. Здесь же, под сетью проводов, среди леса труб и антенн, мы в безопасности.
   Точно то же самое происходит, когда мимо нас в морозной вышине проносятся белые, словно высеченные изо льда сани, запряженные серыми конями с белыми хвостами и гривами. В одно и то же мгновение я вижу и саму повозку, и ее закутанного в белые меха седока, и обращенный ко мне взгляд сверкающих ледяным блеском голубых глаз. Зрачки их черны и бездонны, как та вода под опорами Лазаревского моста. В полузабытьи я делаю шаг в направлении исчезающего в снежной пыли санного следа. И снова мое запястье охватывают холодные пальцы Лиль-и-Тина. Погоди, она ведь охотится только за маленькими глупыми мальчиками, а ведь ты уже почти взрослый...
   Простуда моя с каждым днем становится все привычнее и привычнее: когда и так кашляешь все время, то рано или поздно кашель перестаешь замечать. Температура уже не беспокоит, но на то, чтобы начать делать дома уроки, сил и желания все равно нет. Я исправно звоню кому-то из класса, узнать, что проходили в школе и что задали на дом, но только для того, чтобы, лежа в кровати, вяло перелистать учебник, а потом снова начать фантазировать в предвкушении очередной прогулки по ночным крышам. В один из дней после визита врача мама, прочитав оставленную ей записку, начинает засыпать меня вопросами больше обычного, и наталкиваясь на мое "полное безразличие", как всегда в таких случаях, в несколько минут доходит до крика, слез и - напряженного молчания в скрюченной позе на стуле. За окнами уже темно, и я только и жду, когда она, наконец, оставит меня одного, чтобы снова увидеться с Лиль-и-Тином. Я почти не слушаю ее, и до меня из ее причитаний доносятся лишь отдельные слова: "проворонили", "воспаление", "антибиотики". Раньше я бы чувствовал себя виноватым из-за того, что расстроил ее. Но сегодня мне все равно. Наверное, потому что теперь в моей жизни есть Лиль-и-Тин.
   Я все время спрашиваю себя, что ему до меня и почему он пришел именно ко мне. В обществе Лиль-и-Тина мне легко и свободно. Он не задает вопросов, не смеется надо мной, не подбивает меня на разные шалости. Оно и понятно, раз он вообще не может говорить. Наверное, думаю я, только я и способен с ним общаться. Не каждый же будет водиться с таким вот безротым. Его даже чаем не напоить, не то что мороженное напополам съесть или жвачкой поделиться. А я столько размышлял о своей неспособности выразить свои мысли и чувства, чтобы добиться понимания, что, похоже, вполне научился обходиться без слов. Да нам и не требуются никакие слова, когда мы вместе. Наверное, таким и должна быть настоящая дружба. Мне очень хочется сделать ему какой-нибудь подарок. Но чем можно порадовать лунного человечка? И однажды я решаюсь прямо спросить его об этом.
   Мы стоим на коньке крыши моего дома. Наступила оттепель, и во дворе раздается то "хлюп", то "бум" от срывающихся с карнизов капель. В окне нашей кухни приоткрыта форточка, и я слышу, как там тихо играет радио. Мама успокаивает нервы после очередного "разговора" со мной.
   - Ты столько значишь для меня, Лиль-и-Тин, - говорю я. - Ты даже не представляешь, сколько! Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал? Только намекни мне, и я все что угодно для тебя сделаю. Только дай знать...
   И тут я вижу, как на его лице появляется улыбка. Словно трещина пробегает по старой штукатурке, все расширяясь и расширяясь.
   - Лиль-и-Тин! - вскрикиваю я от неожиданности.
   Края трещины внезапно расходятся.
   - Или-Ты... - поправляет он меня голосом, звучащим как треск крошащегося кирпича.
   Черная пропасть между краями трещины становится все шире... И это последнее, что я вижу.
  

* * *

  
   Нас много в этом городе, где зимой большую часть суток царит темнота, а летом вместо ночи наступают прозрачные сумерки и люди лишаются сна. Заложив город на зыбких почвах полных испарений болот, Всадник навеки обеспечил себе забаву: здесь всегда будет в избытке тех, кто повредился рассудком, и тех, кто подобно загнанному зайцу напрасно будет убегать от него по прямым "першпективам", слыша за спиной грохот медных копыт. Да и нам, простым ловцам, озабоченным своим мелким промыслом, всегда найдется, чем поживиться в этих обширных охотничьих угодьях.
   Я один из охотников, Ловец теней. Мое любимое время года - зима. Ведь зимой так длинны ночи. У каждого человека не одна тень, как принято думать, а несколько. Под каждый источник освящения - своя. Но зимними холодными ночами, когда люди поневоле начинают беречь огонь, газ и электрический свет, все тени сжимаются в одну. Она разрастается по мере уменьшения света, а когда наступает полная темнота, эта многослойная тень окутывает всего человека с ног до головы. И вот тогда-то наступает самая пора для охоты - когда одним ударом можно забрать у человека сразу несколько его обычных дневных теней. Лишенный даже одной или двух из них, человек чувствует себя уязвимым и незащищенным, он начинает нервничать, становится невыносим для себя и других, некоторые могут даже от этого заболеть. Это называется стресс. Считается, что к нему приводит жизнь в городских условиях. На самом деле, к нему приводит не жизнь, а смерть. Смерть парочки прозрачных человеческих оболочек, именуемых тенями, на острие моего двузубца.
   Я предпочитаю охотиться на детские тени. Кто-то скажет, что дети - легкая добыча. Но это не так. Дети чувствуют нас еще издали. Именно поэтому они инстинктивно боятся темноты. И стоит такому ребенку громко вскрикнуть, позвать маму, чтобы на этот крик откликнулся кто-то из взрослых - не важно какой, главное чтобы откликнулся всем сердцем, обнял, прижал к себе, и сказал что-нибудь вроде: "Не бойся! Все хорошо!" - тогда, считай, добыча упущена. Против тепла человеческого сердца ни у кого из охотников за тенями нет оружия. Но город растет. Чем больше людей, тем больше из них тех, к кому никто не придет на крик о помощи. Чем больше среди взрослых таких, кто лишился в свое время части теней, тем меньше внимания они обращают на "пустые детские страхи". Тем обильнее будет моя добыча.
   Почему я избрал себе такой промысел? Не думаю, что у меня был выбор. Когда сам - всего лишь тень, нужно же чем-то питаться. Жалко ли мне своих жертв? Иногда да, иногда - не очень, но со временем я становлюсь все более циничным. Если я могу лишить человека тени, то, значит, я в праве это сделать. Я ни перед кем не отчитываюсь, у меня нет ни перед кем никаких обязательств, никто ничего не спросит с меня. Я сам себе хозяин. Наверное, когда-то я этого очень хотел. Но об этом времени у меня совсем не осталось воспоминаний.
   Есть на Петроградской стороне, на бывшем Березовом острове, одно время и место, куда я неизменно возвращаюсь, после всякой тяжелой неудачи. Каковые случаются, впрочем, все реже и реже. Это двор-колодец, прямоугольный провал неправильной формы: по длинной стороне пять с половиной окон, по короткой - три. Я стою посередине двора и всматриваюсь в пятно света на брандмауэре, падающее из крайнего окна на четвертом этаже. Некая женщина накрывает на стол к ужину. Я не знаю, кто она, не могу вспомнить, кого она ждет. У нее явный недостаток собственных теней - для того, чтобы понять это, мне достаточно одного взгляда на ее нервенные движения. Но почему-то следить за ними, наблюдать за последовательностью ее действий - почему-то это меня успокаивает.
   В тот раз я гнал чумазого татарчонка по Городскому острову, и уже у самого кронверка он с размаху налетел лбом на черный ботфорт красавца-кирасира. Тому бы пинком отогнать от себя нечестивца, да огреть его палашом в ножнах, как и подобает русскому воину, а тот возьми, да и прояви человечность: "Эх, пострел! Никак обидел кто? Ступай-ступай, малой, не бойся! Никого тут нет. Ступай, к мамке!" Огорченный сверх всякой меры, я отправился на другую сторону острова, но на два с половиной столетия вперед - в тот самый двор с неопределенного цвета стенами, с мертвым крысенком у самого подъезда.
   К своему удивлению я встретил там одного из своих давних знакомцев - Пожирателя снов. Промысел не хуже любого другого. Вот только если выманить у человека все его сны - как прошлые, так и будущие - душа его иссякнет без пищи, и сам он превратится в бесплотную тень. Очень мне надо, чтобы у меня отнимали мою добычу и плодили мне конкурентов! Да еще в моем любимом дворе! Я решительно делаю шаг навстречу бледной немочи, на ходу поднимая двузубец.
   - Или-Я!... - со скрипом произносит он, грозя мне длинным пальцем.
   - Это мое место, Или-Ты! Или ты немедленно сваливаешь отсюда, или я найду на тебя управу, трупоед ты поганый!
   - Или-Я... - продолжает он, пятясь, грозить мне пальцем.
   Ах так! Я хватаю его за загривок и срываю с его лица рот, словно маску.
   - Иди, крыс дохлых жри, лунная плесень!
   Стоит темная ночь, и сила на моей стороне. Черной рукой я хватаю своего белого двойника за шкирку и вышвыриваю в другое место-время. Вслед за ним пинком отправляю его серебряный фонарь с плавающими в нем детским снами - самому мне они без надобности.
   Оставшись один, я снова всматриваюсь в окно. Женщина на кухне открывает настенный шкафчик и достает оттуда две тарелки. Она ничего не слышит. Почему же меня все время влечет сюда?...

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Олав "Мгновения до бури. Выбор Леди"(Боевое фэнтези) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) Л.Миленина "Шпионка на отборе у дракона"(Любовное фэнтези) М.Тайгер "Выжившие"(Постапокалипсис) О.Гринберга "Чуть больше о драконах"(Любовное фэнтези) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) Д.Маш "Тата и медведь"(Любовное фэнтези) Д.Черепанов "Собиратель Том 3 (новая версия)"(ЛитРПГ) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис)
Хиты на ProdaMan.ru Любовь со вкусом ванили. Ольга ГронВедьма на пенсии. Каплуненко НаталияСоветник. Готина ОльгаМилашка. Зачёт по соблазнению. Сезон 1. Кристина АзимутНевеста на уикенд. Цыпленкова ЮлияВсе изменится завтра 2.Реверанс судьбы. Мария ВысоцкаяВ дни Бородина. Александр МихайловскийОсколки судьбы. Александра ГриневичМои двенадцать увольнений. K A AКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная Катерина
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"