Мне снится синяя синица 
и голубь гулко голубой. 
А под конец русалка снится 
с распутной русой головой. 

А утром я иду с авоськой 
на рынок, вязнущий в пыли, 
где солнце рыжее, а воздух 
пропитан запахом земли. 

На рынок, где торгуют мясом, 
где льются реки молока, 
где жадно пьет у бочки с квасом 
хмельной шофер грузовика, 

где режет красные арбузы 
грузин, свирепый, как палач, 
а бабка в пиджачке кургузом 
украдкой продает первач... 

А рядом - лебеди и замки, 
павлины, пташки и цветы, 
красотки, вставленные в рамки 
и из папье-маше коты. 

Все это недругам на зависть 
создал базарный фантазер, 
намазав кошек и красавиц 
среди узоров и озер. 

Вы обзовете их "мещанством": 
"пишите так, как Левитан!" 
А я сочувствую несчастным 
русалкам, замкам, лебедям 

и этой сморщенной старухе, 
до глаз закутанной в платок, 
что просит, взяв картину в руки: 
"Дешевле не отдашь, милок?" 

А он сидит, худой, небритый 
в углу, на продранном мешке, 
сжимая кошелек набитый 
в костистом потном кулаке. 

Что видит он, базарный мастер, 
сквозь рыночную суету?.. 
Но каждый понимает счастье 
по разуменью своему, 

и, позабыв свои корзины, 
уже, наверно, полчаса 
старуха смотрит на картины, 
молчит - и верит в чудеса... 

Но вдруг закапал мелкий дождик, 
загнав торговок под зонты. 
И, матерясь, ушел художник, 
забрав намокшие холсты. 

И в мире холодно и мокро, 
и спорит тетка с мясником, 
и щерится баранья морда 
с торчащим глупым языком. 

И нет ни лебедей, ни лилий, 
а только липы у пруда, 
косыми линиями ливней 
зачеркнутые навсегда.