Однажды утром, посмотревшись в зеркало, Иванов увидел в нем лицо кавказской национальности. Весьма типичное и характерное, надо сказать, лицо. Это было очень удивительно, потому что никогда раньше такого он у себя не замечал.
Дело в том, что Иванов был действительно Ивановым, а никаким не Иванидзе, Иваняном, Иванбековым или Иван-оглы. Простой русский человек, хоть и городского воспитания, но с крестьянской косточкой. "Надо ж так перемениться в лице!" - поражался он, ощупывая себя, и тут его осенило. Может быть, оттого такое впечатление, что вчера и позавчера - в выходные дни - он не брился, решив дать отдохнуть коже?
Но, даже тщательно выскоблившись, желаемого результата Иванов не достиг. Кавказская национальность с лица не сошла. Мало того, ему почудилось, что после бритья исчезнувшая было щетина стала снова расти, давая то тут, то там свежие молодые побеги.
"Что ж это за мутация такая!" - совсем растерялся он. Внезапно на ум пришло древнее семейное предание о прапрабабке-казачке, которую неудачно пытался похитить какой-то горский князек. Чушь какая-то! А вдруг похищение было не таким уж неудачным, и вот теперь, под влиянием кавказских событий, в организме его взыграли старые гены?
Времени на раздумья, однако, не было, нужно было бежать на работу. Но, едва выйдя на улицу, Иванов ощутил необычность положения, в котором оказался. Новое лицо давало о себе знать - всем вокруг и в первую очередь сотрудникам милиции.
Идти до троллейбусной остановки было всего ничего, минут десять - а Иванова трижды останавливали, просили показать документы. Сначала - два опера в штатском, затем - ОМОН, а потом даже гаишники, хотя шел он не по мостовой, а по тротуару.
В паспорте, конечно, все было тип-топ - и гражданство, и место рождения, и прописка, чему милиционеры, судя по их физиономиям, искренне огорчались. "Почем ксиву-то покупал?" - любопытствовали они, ласково тыча ему пониже живота дубинкой. Но, видя, что многого от него не добьешься, отступались: "Ну ладно, хачик, хоть сигареткой-то угости, не будь жмотом..."
Какой-то хулиган - с криком "это тебе за Цхинвал!" - кинул в Иванова кусок кирпича. А потом дорогу ему неожиданно пересекла малолетка в миниюбке. Сама собой коротышка, но до умопомрачения ногастая, задастая и грудастая.
- Эй, джигит, давай махнемся - баш на баш, дашь на дашь! Я тебе - удовольствие, ты мне - продовольствие, годидзе?
В испуге Иванов шарахнулся в соседний сквер - и чуть было не сшиб с ног пожилую интеллигентную женщину, с виду учительницу-пенсионерку, баюкавшую ребеночка в коляске. Будучи воспитанным человеком, он, разумеется, тут же извинился. Но женщина ничего не ответила, а, ткнув в него пальцем, страшным шепотом зашептала на ухо младенцу:
- Видишь, дядя какой бяка? Будешь капризничать, он тебя украдет, зарежет и съест!
Дитя, по-видимому, приняло угрозу всерьез . Оно сразу же перестало верещать, судорожно засосало пустышку и отключилось в глубоком сне. Ретируясь из сквера, Иванов успел услышать слова лермонтовской колыбельной: "По камням струится Терек, плещет мутный вал; злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал..."
А в троллейбусе к нему привязался оборванный, дурно пахнущий бомж. "Совсем от вас, черных, житья не стало, - куражился он, дыша на него перегаром, - запаскудили родную нашу столицу. Ходють повсюду, разбойничают да насильничают, нам, коренным москвичам, нонче и на улицу выйтить стремно..." Еле отвязался от бомжары Иванов, пришлось даже сойти на остановку раньше.
...Но - так уж устроен мир - ко всему привыкает человек, к любой ситуации приспосабливается. Со временем притерпелся к своему новому лицу и наш герой. Уже через месяц перестало его удивлять, что все обращаются к нему на "ты", называют "кацо", "генацвале" (а то еще "абрек" и даже "аксакал"). И - видимо для того, чтобы он лучше понимал сказанное - говорят с ним, коверкая русский язык, с наигранным южным акцентом.
Впрочем, вжившись в роль, с акцентом заговорил и сам Иванов. Теперь он тоже всем тыкает, к началу фраз обязательно добавляет "па-слушай, да-рагой!", обращаясь к сыну, "большой мальчик" произносит как "балшой малчик". А кроме того, все время горячится, жестикулирует, цокает языком и то и дело приговаривает "вай-вай-вай!" и "вах-вах-вах!"
Внешний его облик еще более изменился. Стал он утруждать себя бритьем не чаще раза в неделю, отпустил красивые усы, купил кепку-аэродром и лакированные черные штиблеты, которые носит с белыми носками и украшенными лампасами зелеными трениками. В таком виде явился однажды к директору рынка, и тот, даже не спрашивая медицинской карты, поставил его торговать мандаринами и хурмой.
С тех Иванов и торгует, показывает, как говорится, товар лицом. Работа не пыльная, а заработок раз в двадцать выше, чем прежде, когда он горбатился в своем НИИ теоретической и прикладной кибернематики. К тому же, что ни день - на рынке празднества и застолья, Иванова, естественно, приглашают тамадой.
Пришлось ему вызубрить пару длинных витиеватых тостов. И научиться плясать, с кинжалом в зубах, лезгинку - в порядке освоения древней самобытной культуры, полномочным представителем которой он отныне сделался.
Лишь один раз Иванов предпринял попытку вернуться в прежнее свое состояние. Сочувствующие старые знакомые сунули ему адресок Святослава Соломоновича, знаменитого врача, корифея пластической хирургии. То долго мял Иванову щеки, оттягивал уши, а еще дольше крутил, едва не вывернув наизнанку нос, с которым, как оказалось, и возникли главные трудности.
- Ничего не получится, черкесский смогу заменить только на одесский, - вынес, наконец, свой приговор профессор. - Так что, если желаете, сделаем лицо еврейской национальности. Но имейте в виду, это дорого вам обойдется.
"Ох, как же еще дорого!" - быстро сообразил Иванов и поспешил откланяться. Так и ушел из клиники с носом - тем, с которым пришел. А чтобы толково употребить сэкономленные деньги, вставил себе, по обычаю соплеменников, шикарные золотые зубы. Полный комплект, спереди и сзади, а на верхней челюсти даже в два ряда. Пусть, понимаешь, все видят, как широко живем: что наше, то наше, чужого не хотим, но пальца нам в рот не клади - откусим!
Хотя все же бывают и такие минуты, когда одолевает Иванова грусть-тоска. Тогда берет он в руки тар, щиплет дрожащим пальцем струну и затягивает жалобную песню:
- Были когда-то и мы русаками!
Но тут подоспевает жена с подносом, мечет на стол сациви, лобио, зелень, свежий овечий сыр... Иванов снимает с гвоздя на стене громадный рог, наполняет его терпким красным вином, и все заботы мигом оставляют его.
- Пит будым, гулят будым, смэрт придот - памират будым! - провозглашает он. И, чокаясь с отраженным в зеркале лицом кавказской национальности, осушает рог до дна.