Мик сидел на теплом камне, уронив голову на руки, испачканные охряной пылью.
Его невидящий взгляд остановился на размазанном зноем горизонте, где бледно-голубой плавно переходил в бледно-желтый. Там, в глубине обширного плато за щеткой "болванов", столбов выветривания, стоящих так плотно, словно их натыкал от бессильной скуки неведомый великан, таился космодром.
Именно над ним должна была появиться падающая звезда заходящего на посадку шаттла.
Обычно этот сектор неба выглядел оживленно - то кто-нибудь взлетал, то приземлялся. На него выходили окна школы и Мику неоднократно влетало на уроках за то, что "пялится в окно, а не куда положено".
Сегодня небо пустовало - все, кто мог, давно взлетели и пока не возвращались. Это означало, что поиски безрезультатны, но продолжаются.
Только бы они не останавливались, тоскливо думал Мик, только бы искали до конца...
Только бы нашли.
Ему вспоминался отец - он появлялся то в окружении флитов, техников и коллег-гонщиков, то в рабочем комбинезоне. Гонщиком отец был давно - Мик тогда еще не понимал ни их особых словечек, ни шуток про слесаря, рыдающего в кустах, пока гонщик убивает машину. Потом отец ушел из гонок и семья переехала сюда. Тут все было окрашено в коричнево-оранжевые тона, а над головой вечно висела Кайса. С космодрома то и дело взлетали шаттлы, увозящие на Кайсу бригады рабочих. Добываемый там тетрафит использовали для изготовления сложной электроники и звездолетов. Да что там - его использовали везде. Но главное, из него делали самые сложные элементы флитов - наверно, именно потому отец и занялся этим делом.
И вот теперь он пропал где-то на Кайсе. Мик помнил те времена, когда мать горестно твердила, что однажды отец убьется на этих своих гонках. А вышло вон как...
Мик тоскливо вздохнул. Здесь даже самые маленькие знали, что время в таких делах работает против человека. Если не нашли сразу, дальнейшие шансы убывают со временем в геометрической прогрессии...
- Ты глянь, какие люди! - услышал он за спиной.
Ну точно, Гиря со своими подхалимами. Последние два дня школу прогуливают даже самые примерные ученики, не то что Гиря. И никто не обращает внимания.
- Отвали, - сказал Мик скучным голосом. Он даже не обернулся. - Не до тебя.
Классика жанра, угрюмо подумал Мик. В конце концов, это должно было случиться.
Гиря, вообще-то, не был совсем уж плохим парнем. Мик даже допускал мысль, что они могли бы подружиться... если бы тот не вел себя иногда, как последняя сволочь. А Мик не ощущал себя настолько, как говорила мама, "продвинутым", чтобы заниматься чьим-то перевоспитанием. Может быть, зря. Может быть, он слишком инертен и именно поэтому отец периодически вздыхал, глядя на него?..
- Хочешь погрустить вместе? - спросил Мик с вызовом и, наконец, обернулся.
Гиря насмешливо глядел на него из-под выгоревшей до белизны челки. Выглядел он, пожалуй, даже сочувствующим. Как Мик знал по личному опыту, это сочувствие было большей частью показным. Нельзя сказать, чтобы Гиря уж очень его донимал, но иные дни портил основательно.
- Ты думаешь, я это делаю потому, что мне нравится? - сказал ему Гиря однажды. - Так нет же! Просто сил нет смотреть на всякое чмо. Вот вижу такое чмо и думаю: спит в нем мужик, а он и не подозревает. Надо помочь, разбудить. Вот ты мужик или кто?
- Я Мик.
- Вот видишь, - подхватил Гиря, и по его виду было не вполне ясно, понимает ли он сам, к чему относится это "видишь".
Приятели Гири тоже смотрели на Мика с сочувствием. Вряд ли в поселке есть хоть один человек, который не знает, что среди пропавших его отец. Любой мог представить себя на месте Мика. И никто не хотел там оказаться.
- Я и так всегда грущу, - бросил Гиря. - По судьбам мира.
- Ха-ха, - Мик снова отвернулся. Юморист выискался...
- А я давеча слыхал, как твой отец с физруком разговаривали.
- Ну и что?
- Да вот папаша твой жаловался, что гонщик из тебя не выйдет.
Мик напрягся.
- Да что там гонщик, - продолжал лениво тянуть Гиря, - вообще спортсмен. Не тот, говорит, у тебя дух. Не бойцовский, значит, характер. Размазня ты, короче.
- Врешь ты все.
- Да вот еще. Надо очень. Так и было, можешь мне верить. Мечтатель ты, он сказал. И машина у тебя дохлая.
- Что?.. - Мик похолодел. Неужели правда? Вот об этом Гиря точно знать не мог. Значит, не сочинил...
Время от времени отец давал ему поводить флит. Мик не рвался, но и не отказывался, изображал воодушевление, насколько мог - чтобы не огорчать отца. Флит его пугал. Иногда он заходил в гараж, смотрел на его неподвижные зловещие обводы и не мог избавиться от ощущения, что тот смотрит в ответ. Нехорошо так смотрит. Как снайпер в прицел. Равнодушно и оценивающе.
Об этом он отцу тоже не говорил. Иногда ему казалось, что отец любит флиты больше него и мамы вместе взятых. И старался думать, что ему это только мнится. А если не поднимать тему, то можно притвориться, что и причин для нее нет.
Однажды он спросил отца, почему тот ушел из гонок. Они сидели во флите, любуясь пустынным закатом, причудливыми силуэтами "болванов" на фоне неба. Небо тут всегда было высоким и чистым.
- Это ушел не я, - непонятно ответил отец, - это ушел он...
Мик думал, что объяснений не последует, но отец продолжил:
- Понимаешь, - сказал он, - у хорошего гонщика... нет, не так... у настоящего гонщика флит оживает. Пока это не случилось, ты можешь быть просто хорошим гонщиком, но ты никогда не покажешь реальный максимум, на который способен. И реальный максимум машины. Ваш общий максимум. Вернее, как раз максимум ты и покажешь. Потому что там, за чертой, никакого максимума нет. Ты можешь рваться изо всех сил и выкладываться на полную катушку, но пока ты не переступил через нечто внутри себя или, может, над собой, все, на что ты можешь рассчитывать, это быть просто хорошим гонщиком. Я слишком путано объясняю?
Мик зачарованно покачал головой.
- А... дальше?
- Ну вот. У каждого настоящего гонщика однажды наступает момент, когда флит просыпается. Говорят.
- Говорят? - переспросил Мик. - У тебя было не так?
- У меня он всегда был живой, - улыбнулся отец, - сколько я помню. - И улыбка погасла.
Мик подавил вздох. Ему стало ясно, почему отец так странно и как-то выжидательно смотрел на него и словно прислушивался к чему-то, когда Мик брался за управление флитом.
А он всегда его разочаровывал. Всегда.
- Когда флит живой, - медленно продолжал отец, будто разговаривал с самим собой, - у вас нет предела. Ты летишь, как по линии жизни - прямо и только прямо, только к цели, и не видишь ничего, кроме нее. Она просто не может уклониться. Ты как пуля, которая никогда не промахивается. Как струна, натянутая от старта до финиша. Вы с машиной превращаетесь в одно существо - ты чувствуешь, как проскакивают в нем импульсы и вращаются шестеренки, а он дышит вместе с тобой и отзывается на каждый удар сердца. Ты чувствуешь такую остроту жизни, такую безграничность и силу внутри себя, что это невозможно передать словами. В этом состоянии нельзя проиграть. Ты - воплощение мощи, точности и скорости. Совершенство, пугающее и восхитительное в своей бездумности и целеустремленности...
- А потом? - спросил Мик.
- А потом он ушел. Или уснул. Или умер. Называй, как хочешь. И я ушел тоже. После того, как был настоящим гонщиком, уже невозможно быть просто хорошим.
Они долго молчали, не глядя друг на друга. Отец, думал Мик с горечью, наверно просто забыл, что сидит тут не один, а Мик боялся смотреть на отца, так как не был уверен, что увиденное ему понравится. А потом совсем стемнело...
Жизнь отца в пору гонок была действительно яркой - даже Мик помнил это, хотя был тогда маленьким. Будь он на месте отца, то сказал бы, что даже слишком яркой. Нестерпимо. Постоянно в окружении массы людей и в центре внимания. У них все было нацелено на зрелищность. Каждая деталь должна была впечатлять публику, возбуждать любопытство и вызывать восхищение. Или даже ажиотаж. У них и прозвища были... слишком громкие. И какие-то смешные ритуалы. Как часто он слышал перед началом гонок: "Удачи, Шайтан! Чуда, Архангел!" Даже смешно как-то. При чем там архангелы? Мик не понимал. Можно подумать, отец кого-то спасал или защищал. Или что там архангелы делают.
Это вечное "удачи, Шайтан, чуда, Архангел" Мик воспринимал, как иные дети воспринимают стишки-присказки на ночь. Пока не начал задумываться.
- Многие такие гонщики потом пишут в мемуарах, что флиты научили их жить, - сказал отец голосом, от которого Мика мороз продрал по коже. - Они, дескать, научились чувствовать жизнь каждой порой. А потом перенесли это умение в другую сферу деятельности. И никогда не жалели о прошлом. Я не смог.
И мемуаров никогда не напишешь, закончил Мик про себя. Потому что об этом невозможно писать.
- Тебя звали работать тренером... Как и Шайтана. Шайтан же согласился?.. - Еще не договорив, он уже пожалел об этом.
Шайтан был лучшим другом отца. И остался там же, где и гонки. В прошлом.
Из всего прошлого только флит по-прежнему был рядом. Ну и они с мамой...
Отец повернул голову и посмотрел на Мика в упор. В темноте это было особенно неприятно. Он ничего не ответил, но Мик и так понял, что бы он мог сказать - что если его бесхарактерный сын родился без этого проклятого дара, то он не будет тренировать никого.
- Может быть, он вернется... - неуверенно предположил Мик. Кажется, губы у него прыгали. Хорошо, что в темноте не видно.
- Нет, - отрезал отец. - Они не возвращаются. Никогда.
В тот момент Мик понял, что ненавидит флиты.
Они затаились, зловеще глядя из гаражей и со стоянок, сделали вид, что ушли, отказались разговаривать с отцом и тот угас, превратившись в тень прежнего себя. В тень, переложившую всю свою жажду настоящей жизни на сына, который был к этому не подготовлен. Эти невыполнимые надежды давили на Мика, мешая ему жить своей обыкновенной детской жизнью, и заставляли ненавидеть тетрафитовые чудовища с удвоенной силой.
Порой ему так жгуче хотелось показать, на что он способен... Может быть, даже на что-то совершенно невероятное, чего сразу и не придумаешь. Независимо от того, дохлая у него машина или не дохлая. Не все же становятся гонщиками, но все равно делают нужные, ответственные и даже опасные вещи. И Мик тоже мог бы, если бы знал, что. Он искал собственный смысл и не находил. Наверное, тот был как флит - не хотел оживать для Мика и баста. И вот теперь отец пропал и, может статься, останется разочарованным в сыне навсегда.
Даже у Гири есть свой смысл, отчаянно думал Мик. А у него - нет.
- Дохлая, - глумливо цедил Гиря, - дохлая, дохлая, дохлая машина. - Он прочистил горло и приготовился запеть. Голос у Гири был что надо - густой и звучный. И громкий.
- До-о-оо-хла-я, - протянул Гиря на залихватский мотив.
- Заткнись! - рявкнул Мик.
- До-о-о...
- Заткнись, я сказал!..
- Это с чего это? - притворно удивился Гиря.
- С того! - огрызнулся Мик.
- А то что? Побьешь, что ли?
Кто-то хихикнул.
- Побью, - подтвердил Мик. - Вот именно. Точно побью!
Гиря хмыкнул.
- Давай так, - миролюбиво предложил он, - обойдешь меня на флите - тогда заткнусь.
- Чего?..
- Чего слышал. Обойдешь, говорю, меня на флите, тогда заткнусь. Прямо сейчас. Пока твой папаша не вернулся и гараж не запер от тебя, безрукого. Отсюда и до "мизинца". Кто первый придет, тот и выиграл. Годится?
"Мизинцем" поселенцы называли первого "болвана" со стороны поселка. Он стоял одинокий в двух километрах от основной гряды. Часовой, да и только.
- Странно, что от тебя твой папаша гараж не запер, - пробурчал Мик. - Я б на его месте закрыл.
- Я тя умоляю... Да, потом, я его не часто и увожу. То есть, погонять как следует иногда тянет, да одному скучно. Так что соглашайся, пока я добрый. Заодно проверим, такой ли ты безнадежный, как твой папаша думал...
- Не смей говорить о нем в прошедшем времени!
- Я свои условия выдвинул, - осклабился Гиря и ткнул пальцем в темнеющую вдали щетку "болванов". - Быстрее прикатишь, быстрее мне рот затыкать сможешь.
- Думаешь, я тебя не сделаю?
- Сам как полагаешь? - Гиря зевнул. Эдак лениво-показательно. Гад.
- Хорошо, - кивнул Мик. - Встречаемся здесь?
- Угу.
- Ну, я пошел.
- Давай, давай, - Гиря продолжал ухмыляться.
Мик повернулся и побежал по дорожке. Первые метров двадцать он ожидал, что в спину ему угодит камень. Или еще что-нибудь. Но никакой пакости так и не последовало.
Неужели Гиря и вправду решил позабавиться гонками, недоумевал Мик. Если так, то он идиот. Должен соображать, что в гараже у гонщика, пусть даже бывшего, стоит скорей всего машина, которая может и выглядит, как обычная, но нашпигована начинкой, не значащейся ни в каких реестрах. Чтобы обогнать Гирю на серийном драндулете его родителей не надо быть не то, что гонщиком, а вообще уметь ездить не обязательно. Нажал педаль и жми по прямой. Дальше дело техники. В смысле, машины.
Мик влетел в гараж не таясь - мать с тех пор, как случилось несчастье, почти не появлялась дома. То в центре связи пропадала, то еще где. В окружении людей, планирующих и координирующих действия спасателей. Мика туда не пустили.
Какое-то лихорадочное возбуждение овладело им. Он сам не заметил, как оказался в водительском кресле и завел мотор. И только после этого вспомнил, что флит пугает его до оторопи, до слабости в коленках, до позорной дрожи в руках. И что на этот раз рядом не сидит отец, с которым не страшно.
Как странно, удивленно подумал Мик, неужели про страх можно забыть? Вот так, без причины?
Он настороженно покосился по сторонам, прислушался к своим ощущениям. Ничего. Совсем. Действительно, просто дохлятина. Бесчувственная тетрафитовая дохлятина. Как он мог бояться ее?..
Гиря уже ждал в условленном месте. Стоял, расслабленно облокотившись на флит, и щурился на низкое солнце. Увидев соперника, он кивнул и молча полез в кабину.
Мик тоже кивнул. Сухо. Как взрослый. Странное возбуждение не оставляло его. Ему даже показалось, что отключилась какая-то часть сознания, как будто сознание может дробиться. Как будто происходит что-то важное. Он отлично понимал: чем ни закончатся гонки, это ничего не изменит в расстановке сил. Наверняка и Гиря это понимает. Большее, на что может рассчитывать Мик, что Гиря заткнется на пару дней. А потом все вернется на круги своя.
Неужели все только ради того, чтобы доказать хоть что-то, думал Мик. Не отцу, так Гире? Обидно. Но плевать.
"Обидно, но плевать", - повторил Мик и флит сорвался с места.
Он летел через пустыню, прямо к цели, не думая ни о чем. Удивительно, но его впервые в жизни не мучили никакие подспудные опасения. Прогуленная школа, вечные желто-коричневые пятна от въедливой пыли на одежде, чьи-то мнения о его персоне - все казалось неважным. Он еще даже не приблизился к тому максимуму, о котором толковал отец, а уже начал понимать, чего хорошего тот мог находить в этой безудержной скорости, от которой, по большому счету, никому в мире ни горячо, ни холодно. Ну, кроме самого гонщика.
Пролетев "мизинец", Мик нехотя затормозил. Флит с лихвой оправдал ожидания - Гиря оказался далеко позади. Показалось даже, что тот не особо и торопится.
Печально осознавать, что личной заслуги в том нет, но Гире на этот раз придется утереться. Откинув дверцу, Мик постарался придать подобающее случаю выражение лица (с налетом героической скромности) и теперь усиленно напрягал фантазию в поисках достаточно знаменательной фазы. Ничего не придумывалось.
Гиря неспешно подрулил и тоже открыл дверцу. "Заценив" гримасу Мика, ухмыльнулся.
- Ну что, взбодрился? Молодца.
Сначала Мик удивился, как по-другому звучит голос Гири без свидетелей. Без этих опостылевших глумливых ноток, словно у него полный рот тянучки. По-человечески как-то. И только потом до него дошел смысл слов.
Гиря не собирался выигрывать. Он знал, что проиграет.
Мик молча смотрел на соперника и чувствовал, что откуда-то изнутри него поднимается холодная ярость. Это было жутко и... интересно.
- Эй, мужик, ты что? - насторожился Гиря.
- Я устал.
- Устал? От чего?
- От всего. - Мик немного подумал. - От всех. - И захлопнул дверцу.
- Эй! - орал Гиря вслед быстро удаляющемуся флиту, будто не понимал, что во флите его уже не слышат. - Ты куда? Стой, дурак!.. Убьешься!
На самом деле это хорошо, когда от тебя никто ничего не ждет и никто ни во что не ставит, думал Мик, влетая в частокол "болванов". Можешь делать все, что угодно. Никого не подведешь, ничьих надежд не обманешь. Чем бы ни кончилось, все могут сказать: "Я так и знал!" Вот она, настоящая свобода! Это когда вселенной плевать на тебя!..
Первую пару "болванов" Мик обогнул рефлекторно. Потом пришел ужас.
Мик слишком плохо владел управлением, чтобы грамотно тормозить и уворачиваться от столбов одновременно. Он мог сосредоточиться только на чем-нибудь одном. "Болваны" стояли часто, они вырастали из ниоткуда, выскакивали перед самым носом.
Мик понял, что умрет, причем очень скоро.
И смирился с этим.
Наверное, так было суждено. По крайней мере, он умрет красиво. Если повезет, от него не останется даже неприглядной кровавой лепешки - все сгорит. Ярко и феерично. Как маленькая сверхновая.
Это будут зрелищные похороны.
Нарастающий ужас сменился звериным предвкушением. Это тоже было ново... и интересно. Сегодня просто день открытий, ха!
Мик так увлекся созерцанием новых ощущений, что не заметил, как нарастает скорость. Солнце светило в глаза, сменяясь на доли секунды жгучей тенью, когда его загораживал очередной столб. Мик не видел почти ничего осмысленного, но этот калейдоскоп света и тени был самым ярким зрелищем в его жизни.
Он летел к смерти и смеялся. Казалось, флит смеется тоже.
"Болваны" слились в бесконечное пятно. Бесформенное, как поплывшая акварель. Все происходило так быстро, что Мик не мог поручиться, действительно управляет машиной или только думает об этом. Так или иначе, машина слушалась. И это завораживало.
Наверное, он мог бы уже затормозить. Остановиться. Но не хотел.
Флит скользил, мчался, изворачивался. Рвал пространство. Заставлял его прогибаться.
Быстро. Очень быстро. Еще быстрее.
Линия жизни, вспомнилось Мику. Линия жизни.
Недолгая жизнь Мика осталась далеко позади. Теперь была новая. И какой бы короткой она не вышла, нет сомнения, что она будет яркой. Ослепительной. Как маленькая сверхновая.
И Мик смеялся.
В груди щемило. Ему казалось, что сердце рвется на осколки.
"Смотри, папа! - Хотелось крикнуть ему. - Он вернулся! Вернулся! Вернулся! Увидь же нас!.."
Было почему-то и больно и сладко. Хотелось лететь вечно. Безудержно и безумно. Прямо и только прямо. Всегда.
И флит летел.
"Я боялся не флита, я боялся себя. Как глупо... И это не флиты засыпают. Это засыпаем мы. Когда теряем свою линию жизни... Он не вернулся, он никогда не уходил... Это не флит просыпается, это просыпаемся мы... отец ошибался... неважно сейчас..."
Невозможно промахнуться, всплывало откуда-то из прошлой жизни. Той, которая была за линией.
Удачи, Шайтан, проносилось где-то за краем сознания. Зачем? Новый Мик не знал этого, для нового Мика эти глупые обрывки фраз не несли никакого смысла. Может, они не несли смысла ни для кого. Он знал только, что ему нельзя проиграть. И рвался к цели.
Чуда, Архангел! Я - натянутая струна. Нет, Мы. От старта и до цели. Мы - пуля.
Мы - совершенство, пугающее своей целеустремленностью. Мы - это все...
Чуда, Архангел! Отец наверняка услышит это.
Не может не услышать.
Чуда!..
Они вырвутся из щетки "болванов". Окажутся перед бескрайним плато. И над ним в небе обязательно будет падающая звезда идущего на посадку шаттла. С отцом на борту.
Звезда обязательно будет там. Обязательно будет. Да!..