Аннотация: Дурак. Ну какой же дурак может думать о смерти, сидя на питерской крыше? Думать о смерти, когда впереди еще так много всего: закаты и рассветы, и новые песни, и целая огромная жизнь...
Сидеть на обычной крыше страшно.
Сидеть в одиночку на питерской крыше, смотреть на Исакий и курить вишневый "кэптен блэк" не страшно, не весело, а просто спокойно. По крайней мере, лучше, чем там, внизу, где каждому встречному обязательно надо ткнуть тебя носом в то, что ты - не такой как он. Только вот то, что ты затеял, вовсе не прогулка в белые ночи.
- Ну и что? - спрашиваешь ты негромко у весеннего питерского ветра, теплого, пахнущего цветущей липой, мокрым асфальтом и запахом Невы.
Ветер не отвечает. Ему, если честно, все равно. Ветер и крыша перевидали уже столько человеческих историй, что твоя им кажется такой смешной, так обыденной...такой человеческой.
- Что же мне делать? - яростно спрашиваешь ты.
Старая полуобсыпавшаяся черепица о чем-то перешептывается с ветром, секретничает, и, наверное, замышляет какую-то каверзу. Вдвоем они словно поют о чем-то старом, знакомом только им обоим - вековой питерской крыше и вечному майскому ветру. Им нет до тебя дела.
- Я боюсь, - признаешься ты шепотом, будто кто-то может услышать и уличить тебя в трусости. Но никто не услышит, кроме тощего рыжего кота, севшего рядом с тобой.
Кот насмешливо косится большим зеленым глазом. Мол, ну и что? Подумаешь, боишься.
- Если я это не сделаю, сойду с ума, - зачем-то объясняешь ты коту, - совсем чокнусь, понимаешь?
Кот приоткрывает в полумявке рот, показывает острые зубы и розовый язык. Глаза у него такие понимающие, какие бывают только у котов и у людей. Кот видит перед собой юношу, почти мальчика, с нервными тонкими пальцами музыканта и неулыбчивым, разбитым в кровь ртом.
Коты, они ведь могут видеть сквозь маски.
А люди - нет.
А люди видят странную девушку, почему-то вздумавшую назваться мужским именем. Люди видят только то, что хотят видеть. И ломают то, что почему-то кажется им неправильным. Сильно ломают...до синяков на бледном лице, до перевязанной руки, а еще до того, что ты начинаешь думать, что жизнь - штука чертовски мерзкая и везет в ней очень редким людям. Уж явно не тебе, да? И что все это проще всего решить одним единственным шагом вниз.
Ты начинаешь рассказывать об этом, горячо, мешая слезы и то и дело сморкаясь в дешевую бумажную салфетку. О том, что все вокруг не так, и всю жизнь приходится врать, а когда врать уже невозможно, просто рвать связи, потому что те, кто говорил, что тебя любит, любят вовсе не тебя, а созданный ими же образ. О том, как трудно меняться и менять, и как устаешь воевать со всем миром просто за право быть собой. О том даже, что тебе перестали "приходить" песни - твое единственное спасение, а не сочинять музыку тебе так же страшно, как писателю - не писать, а художнику - подойти к мольберту и не суметь ничего нарисовать.
Кот вдруг подходит поближе и утыкается лобастой головой тебе в бедро. И начинает мурлыкать с шумом заводящегося трактора.
Ветер и крыша вдруг примолкают, заканчивают свой таинственный, только им понятный шепот, и начинают внимательно слушать как бродячий рыжий кот мурчит свою песенку.
А ты вдруг начинаешь сочинять тихую, спокойную мелодию, в которой есть всё: шорох черепицы, спокойствие мерно катящей свои воды Невы, тополиный пух и мягкий отсвет зеленых кошачьих глаз. В твоей мелодии играет легкий гитарный перебор, бережно вытягивает ноты блок-флейта, радостно поет окарина.
Где-то неподалеку, на соседней крыше, отчаянно мяукает полосатая серая кошка. Рыжик прекращает свои рулады, настороженно поводит ушами и срывается с места, оставляя тебя одного. Ты вдруг начинаешь истерически ржать.
Дурак. Ну какой же дурак может думать о смерти, сидя на питерской крыше? Думать о смерти, когда впереди еще так много всего: закаты и рассветы, и новые песни, и целая огромная жизнь...
Крыша и ветер довольно шушукаются между собой, и теперь ты можешь расслышать о чем они говорят.
Неважно как ты выглядишь, главное то, какая песня у тебя внутри.
В конце мая в Питере светло даже в полночь. Ты идешь по улицам, останавливаешься возле знакомого дома с крышей из красной черепицей и вдруг видишь что там, наверху, сидят двое: огненно-рыжий парень и девчонка в полосатом свитере.
Они машут тебе руками, словно старые знакомые. Ты закрываешь на мгновенье глаза, а когда открываешь, видишь только давешних кота и кошку, уже почти исчезающих за трубой дымохода.
И граффити на стене дома - хорошее граффити, а не то, что малюют подростки на заборах ...