Римский Рене. Аллес Люге

Аллес Люге

Ветер гонит по утреннему небу комочки созревшего хлопка, нежный гусиный пух и сахарную вату - не иначе, вырванную из рук у зазевавшихся богов. Запрокинув голову, придерживая цилиндр кончиками исцарапанных пальцев, Эйя следит за дерзким похищением. Слежу и я, загадывая, когда добыча упадет вниз, в океан, превращаясь в брюссельские кружева, достойные украсить гребни мелких волн. Слежу и впервые в жизни чувствую себя ребенком. И пусть мне уже целых семнадцать, а Эйя только на год младше, какое это имеет значение?

Значение имеет новый день, который будет ничуть не хуже предыдущего, уж мы-то позаботимся об этом.

- Идем! Нас ждет город!

Мы не идем - бежим. Обрывочные возгласы опережают нас, мчащихся сломя голову по каменистой дороге, в безмолвный город старинных башен и раухтопазов. Проскакиваем первую улицу - и нас уже не двое, нас много - мириады летучих песчинок в дымчатом хрустале, который затянул окна, в испуганных фасеточных глазах величественных цитаделей. Мальчик в шляпе-котелке и девочка в черном цилиндре.

Проломы в древних стенах раскрывают нам свои объятия. Я люблю стены. Почти так же сильно, как рельсы, и выщербленные лестницы, и потрескавшийся розовый асфальт.

Возможно, Брэдбери тут совсем ни при чем, но очень уж все это напоминает его марсианские хроники. Город, возведенный неизвестными строителями на иссохшем теле пустыни, синее небо, под которым охватывает желание кричать во все горло от переполняющего восторга. И океан. В нем хорошо купаться, когда солнце в зените, а к вечеру он испаряется, и мы бродим по дну, разглядывая громадные створчатые раковины и пышные шиньоны водорослей на крапчатых камнях. И до рассвета ветер катит по голубоватому песку свои волны, что пахнут лекарствами, особенно сильно - йодом.

И никого, почти никого вокруг, лишь аквамариновый песок шепчет позабытые сказки, чуткой поземкой вползая в сады и башни. Никого. Только я и Эйя. Вечно. Ведь мы же вечные, верно?

потому что аллес аллес люге аллес аллес люге аллес люге люге люге все ложь ложь всего лишь ложь все все все

- Любишь его, Эйя?

Вопрос, который я не должен слышать, и вообще меня тут и близко быть не должно. И ответ:

- Люблю.

- А он тебя?

- И он меня любит. Как сестру. Да и я его, по идее, тоже. Что и к лучшему: так мы никогда друг друга не потеряем.

Я крадусь прочь, не дожидаясь пока меня обнаружат, и тяжело размышляю над услышанным. Тяжело - потому что пытаюсь воскресить отмершее, и вот уже лоб начинает гореть огнем, хотя губы немеют от ледяной колы. Если упрямиться, то всплеск вязкой, вызревающей по всему телу боли повалит на колени, а потом лицом в обжигающую пыль, и произойдет непоправимое. Я не представляю, что именно, я не помню что, но где-то внутри прочно сидит знание, вечное, как наш сине-золотой марсианский мир: нельзя. Я не хочу, чтобы это случилось. А в спине уже разливается стылая тяжесть, и будет еще, еще... Тут надо сосредоточиться на стакане с колой, на колючей сладости, объявшей язык. У недозволенного всегда приятный вкус. Хотя недозволенного больше нет. Теперь нам можно все. Мне - полунаркотический напиток, Эйе - крепкие сигареты, одну из которых она только что докурила до фильтра. Мы же вечные.

И единственная ложка дегтя - мои странные приступы недомогания, не то от запаха йода, не то от избытка впечатлений. Но ничего. Не смертельно же, в конце концов. Я надеюсь, что рано или поздно все пройдет.

На стакане рыжеет кровь. Да, вчера я рвал колючую проволоку и плел из нее венки, после бросал в океан, и отлив торжественно уносил их прочь, будто самые настоящие цветочные гирлянды. А герр Шпигель, так мы его называем, хромает на правую ногу - увидел однажды, как склонявшееся к закату солнце с размаху напоролось на железный шип радиовышки, и решил помочь злосчастной звезде великодушным пинком. Впрочем, герр Шпигель редко появляется - он все где-то в четырех стенах, то с одной, то с другой девицей, на приятелей времени и сил не остается.

Я смотрю на свою изъеденную ладонь, сплошь в червоточинах крошечных ранок и вдруг припоминаю, что Вильма обещала мне свидание. Необычайное, незабываемое свидание. Сначала она хотела позвать меня в морг, но морга здесь не оказалось, и она условилась найти подобающую замену. Я, наверно, соглашусь. Вильма чудо как хороша со своей нежной кожей и чувственным взглядом глубоких синих глаз. Настоящая красавица, пусть и не мой типаж. И дымчатый ореол очень подходит к ее чистому голосу, дымчатый, как у герра Шпигеля, и Рют, и у окраинных теней без ясных имен. А у меня и Эйи голоса окрашены темным, и на них охотно сбегаются раздобревшие вечерние тени.

Интерес Вильмы ставит меня в тупик, все же такие девушки меня прежде вниманием не баловали. И мне до сих пор сложно представить, как мы могли бы, например, сидеть где-нибудь на автомобильной свалке и пить лимонад со снегом, добытым из старого холодильника. А уж ближе - и вовсе несбыточно. Но кто знает, чем наше свидание закончится, может быть, и не дерзость вообразить какую-нибудь заманчивую картину...

потому что все ложь все все ложь ложьложьложьложь всевсевсевсе нужно_даже_не_верить_нужно_знать потому что аллес аллес люге

Итак, у меня - Вильма, а у Эйи - Рют, милый крольчонок. Не знаю почему, однако ассоциация у меня с кротким лопоушком далматинистой расцветки. Рют всего пятнадцать, и она имеет привычку спотыкаться о пустые консервные банки. Они специально подстерегают ее на улице, поджидают за решетками сточных канав и с непереносимым дребезгом кидаются под ноги, так что легко отследить, в какой части города Рют находится и куда затем направляется. Крольчонок очень забавно хмурится, пытаясь нагнать на врагов страху или хотя бы распознать, откуда ей в очередной раз угрожает опасность.

Опасность...

- Эйя, нам ведь нечего бояться?

Еще одна сигарета вытекает сквозь пальцы зернистым пеплом.

- Думаю, нечего, Гестер. Все так, как мы хотим, да? А только страхи всегда есть. Герр Шпигель боится одиночества, Рют боится консервных банок, а мы... привязываться боимся, что ли?

Я согласно киваю, поправляя котелок, и мы пускаемся в новый вояж, прихватив корзинку для пикника и несколько хрустальных городских глаз - показать, что творится за пределами каменных корост, там, где песок не шепчет, а свободно говорит в голос - в сотню певучих органных голосов, складывающихся в фата-моргану венской фуги.

Привязываться, надо же. Ну и Хель с этим, в самом деле. Все равно будет так, как мы хотим, будет то, чего хотим. Вечно.

Я допиваю свою кока-колу и вдруг давлюсь таблеткой, попавшейся в последнем глотке. Что за...

...а горло уже наполняет боль, скребущая боль с тысячей лапок, которую не вытолкнуть никаким кашлем, хоть и стараешься, стараешься изо всех несуществующих сил.

но АллЕс, аЛлеС люГе...

...а дышать уже неимоверно трудно, и это возмущает, возмущает до слез, так что хочется протестующе закричать, а то и расколотить что-нибудь из посуды, раз уж никто не виноват.

ал..лес...л..л-люге... алле...с-с-с...

...и не на чем больше сосредоточиться, мои руки пусты, лишь комья зноя застревают между сведенными в судороге пальцами, и сейчас что-то случится, что-то произойдет, грядет то, чего мне совсем не хочется.

"Вот ты где, придурок!"

Эйя набрасывается на меня с кулаками.

"Вот где столько времени пропадал!"

Старый корабль сотрясается от днища до мачты во время нашей драки, словно разделяя праведный гнев Эйи. Под ногами хрустят рассыпанные по палубе ногти и остатки снастей. Я здесь ровно девять дней - на безлюдном драккаре, недвижно скользящем по волнам голубого песка.

"Почему меня не позвал, а, Гестер?"

Мы довольно быстро успокаиваемся, ибо силы неравны.

"Но, Эйя, это же не..." - я пробую объяснить, что не по своей прихоти оказался здесь, что скучал по ней так же исступленно, как и она по мне, но нужды в моих словах нет. Она и сама все прекрасно знает.

"Подумаешь..." - она подцепляет с палубы заржавленное лезвие и походя состругивает ногти с левой руки. Наверно, это чертовски больно, однако Эйя едва морщится и бестрепетно опускает руку за борт. Песочные языки мигом впитывают кровь, зализывают налитые едкой щелочью ранки.

Эйя выпрямляется и трогает босой ногой перламутровую шелуху. Срезанные ногти врастают в выбеленное временем и солнцем дерево, и это пугает меня, как ничто прежде.

"Ты... зачем ты..."

"Подумаешь... - повторяет она, но намного тише. - Ты только без меня больше не уходи, понял?"

Ветер постанывает флейтой-пикколо, и на его фоне наши потемневшие голоса звучат мягче и глуше.

"Но что будет дальше?"

"Что захотим. Что захотим, конечно".

Не надо... Пожалуйста, не надо...

Аллес

.........аллес

.................люге

- Бредит. И жар не спадает.

- ...вы поймите, это не от меня одного зависит. Ваш сын должен хотеть, понимаете, хотеть выздороветь. А иначе никакие лекарства в полную силу не подействуют...

- Что?! Чтобы мой сын хотел умереть? Ты что говоришь, ты...?

- Фьялар!

Они кричат, они так громко кричат.

- Отпустите меня, господин Фремд.

- Фьялар! Фьялар, да слышишь ты или нет?!

- Господин Фремд, будьте добры...

- Фьялар, что ж ты делаешь-то, о боже... Извините его, доктор, просто нервы не выдерживают. Вот уж не ждали...

- Н-ничего... Ничего страшного. Я все понимаю.

Их слова шелестят, шерстят, шуршат, шелушатся, опадают на мою постель осенними листьями, тают в свете линялого солнца, которое не должно греть так нестерпимо жарко. Но кричат они куда чаще, когда думают, что я не слышу, когда думают, что мне все равно.

- Вам, вероятно, не следовало перебираться на континент с такой поспешностью. Долгое путешествие... смена климата... стресс... извещение о смерти... он хорошо знал ту девочку? Ах, подруга... да, потрясение... усугубляет общую картину... слабое здоровье... двустороннее воспаление легких...

Все ложь ложь ложь ложь... это самая лживая ложь какую я когда-либо слышал...

"Приходи ко мне хоть иногда, Гестер".

а л л е с л ю г е

нужно просто держаться нужно даже не верить нужно это знать

АЛЛЕС ЛЮГЕ

Мне удается раскрыть глаза. Глубоко вздохнуть раз, другой. Выплюнуть остатки заклинания, которое одно спасает от таких вот припадков. Меня никто этому не учил, у меня были скверные отметки по немецкому и я искренне недоумевал, зачем тратить время на трудную молвь какой-то далекой страны. Заклинание возникло само собой, быстро и ясно, словно перенятое, и оно помогает, оно неизменно помогает. Еще некоторое время будет болеть голова, будут без всякой на то причины леденеть кончики пальцев, но самое плохое позади. А потому я поднимаюсь на ноги, подбираю свалившуюся шляпу и мирно улыбаюсь в ответ на встревоженный взгляд Эйи:

- Все в порядке! Пошли на берег?

И мы бросаемся наперегонки, и нашим голосам, тронутым темнотой, которая свойственна мертвым, вторит далекое эхо - с дымчатой каймой, как и у всех, кого никогда на самом деле не существовало.

Оставить комментарий © Copyright Римский Рене Размещен: 06/02/2012, изменен: 06/02/2012. 13k. Статистика. Рассказ: Проза, Мистика 2011		Ваша оценка:

Римский Рене: другие произведения.

Аллес Люге