Амок характеризуется внезапным возникновением панических состояний с изменением сознания по типу сумеречного и неконтролируемым стремлением двигаться в одном направлении, круша и ломая все, что стоит на пути, и убивая тех, кто мешает этому движению. Продолжается до тех пор, пока больного не остановят другие, или он не упадет от бессилия.
Не трогай. Не путай доверие с доверчивостью. И эхо ее мягкого, словно серебристо-черный мех, голоса до сих пор бродит по белым комнатам, не умея выбраться наружу и не желая умереть внутри. Впрочем, кто из живых смог бы его осуждать? Кто из тех, что инстинктивно вскидывали руки к горлу, кто из тех, чьи зрачки покрывались инеем - от тени, которую успевали отразить?
- Юррр-оу... уоу... оу...
Снегом засыпан лес, на краю которого стынет мой дом, и нет там ничего и никого, кроме гулкой тишины и одиночества. Липы - черные, неподвижные, выточенные из обсидиана, и снежный хрусталь при соприкосновении с ними отзывается медленным, неуловимым звоном. Его не слышишь, он за гранью слышимости, но чувствуешь - как чувствуешь тепло дружеской ладони, замершей возле самой щеки. Нет здесь никого, кроме по-зимнему ограненной ночи и лунных бликов, что проявляются на липовых стволах едва затянувшимися ранами.
Это еще с незапамятных времен обычай - возводить жилища за лесом или у реки. Вот и мой дом - затянутый кружевной изморозью, с выцветшей надписью на фасаде - стоит здесь уже несколько веков. Только он. Нельзя, чтобы было больше одной постройки на лес или реку. Нельзя. Даже если совсем негде жить. Но людей мало осталось, так что ничего, обходится как-то.
Лишь ночами страшно выходить из дома - теми пронзительными лунными ночами, когда нет теней кроме одной и слышен этот плач, который стелется меж обледенелых деревьев, - тонкий, надрывный, с истерическими взвизгами. И бесшумно рушатся ледяные сталактиты, становясь пылью под стремительными шагами, и бледный блеск не дает угадать движений и цели. Звезды ли осыпались на твою прихотливо выгнутую в прыжке спину, приняв ее за клок ночного неба? Соседи поговаривают, что не раз и не два видели уже лисицу - ту, у которой белая тень, потому что сама она черная.
А все же здесь не бывает одиноко. По крайней мере, мне - обосновавшемуся на этих землях давным-давно. Есть Гилберт с его садом, где вишни цветут круглый год - гипсовыми цветами. Осенью же можно наведаться к Сванвейг - гулять под ее кленами, пока, стоя на старой стремянке, она красит жесткие, негнущиеся листья в желтый и красный. Во всем должен быть порядок, наставляет она, окуная кисть в гуашь.
Или дома. Моя служанка, немолодая женщина, которая доставляет провизию из деревни и изредка прибирает просторные комнаты, несколько оживляет стылую неподвижность особняка. Так проходит время - осень, зима и тот измятый, сумбурный период, когда оживают реки и слезящийся лед блестит на липах прозрачной смолой. Лето? Не помню. Не помню ни одного летнего месяца, ни одного солнечного луча - золотистого, а не блистающего морозно-белого, как сейчас, посреди зимы. В моей жизни никогда не было ничего другого.
Дома можно читать, можно разглядывать картины - репродукции в альбомах или портреты, вывешенные в холле, можно смотреть в окно, следуя взглядом по вычурным лабиринтам зимней наледи, - но все лживо и пресно, если я не чувствую тебя рядом. Не оборачиваясь, я знаю, когда ты нерешительно улыбаешься, или, лежа на ковре, с ленивым интересом пересчитываешь мягкие ворсинки, или впадаешь в задумчивость - и о твой замерший, в никуда устремленный взгляд недолго и порезаться. Мы обсуждаем уйму вещей, но что из изреченного не было чистейшим абсурдом? Мне не нужны слова, чтобы понимать тебя. Мне просто нужно слышать твой голос - как прикосновение к моей душе. Не терплю физических касаний. Сколько себя помню - не умел отвечать на объятия и не принимал их. Слишком поверхностно. Хочу глубже. Но об этом я никогда не рассказываю.
Мое имя - единственное, что есть постоянного теперь. Готфрид. "Мир в боге". "Защита бога". Губы сами прогибаются в скептической усмешке. Защита, мир, бог... да касались ли моего языка хоть раз эти слова?
Не очень удобное имя - и для произношения тоже. Но ты первый и единственный придумал странное, непривычное сокращение, рождающее во рту вкус мокрого асфальта с кленовыми листьями, - Гот. Помню, что было... когда-то было такое название. Кажется, вымерший, исчезнувший народ - я сам из его потомков, не так ли? Готские племена отличались крайней воинственностью и даже разрушили не одну цивилизацию... среди них были вампиры поначалу, а потом это стало обычаем - придавать себе перед сражением облик хищных бессмертных существ. Потому-то и похожи были готы, как братья, - с бледной кожей, черными волосами и нарочитой хрупкостью телосложения. Они вымерли - очень давно, задолго до появления обсидиановых лип и гипсовых вишен, задолго до того, как леса и реки отошли одиночкам.
Гот. Нет, никакого сходства нет у меня с древними варварами. Даже мои черные непокорные волосы - не того идеального, с просинью, оттенка: на свету они мгновенно меняют цвет на бурый. Но пусть уж лучше Гот, чем, к примеру, Готт - несмотря на атеизм, кое-какие суеверия я все же сохранил.
...почему же, почему так получилось? Снова и снова я прокусываю заострившимися, словно сточившимися зубами губы, пытаясь хоть так удержать внутри ярость и отчаяние. За что? Что я тебе сделал? Я не понимаю... правда...
- Я уйду. Отпусти...
- Но... - вопрос ломкими льдинками скребет горло. - В чем дело?
- Ты... я же тебе не нужен. Зачем? Отпусти.
Сдавленный возглас алмазной крошкой в грудь, острыми гранями в душу, лоскутами выдирая чуть теплые, бессильные слова:
- Нет... не надо... не уходи, умоляю! Не уходи! Пожалуйста!
Все это уже после того, как захлопнулась дверь, все это в одиночестве, ощущая казалось бы прочно позабытый страх перед лунными ночами. Наедине с самим собой, конечно. Не смог бы тебе так кричать - жалко и беспомощно, как слабонервная девчонка с разбитым сердцем.
- Ты мне нужен! Ну-ужен!
И на коленях ты бы меня тоже не увидел. Да разве позволит такое моя гордость? Как же. Как только, так сразу.
Солоно. А не надо было губы закусывать, не надо.
- Bitte, gehe nicht weg! Bitte, verlass mich nicht! Ich brauche dich... bitte!
И слова родного языка загустевают в колодце глотки как цемент, не давая дышать, не давая даже поднять голову. Других и в помине не осталось - мягкие, податливые, забивающие рот, они истаяли и потеряли смысл. Мне нечем дозваться, кроме этой речи, которая всегда тебя раздражала.
Опять лисица бродит по лесу в ясные ночи. Я знаю, и Гилберт и Сванвейг знают, что это значит. Я ведь помню эту белесо-темную тварь, прекрасно помню. Когда-то у меня была невеста. Нам было хорошо вдвоем - но однажды она не вернулась с прогулки. Ее нашли на другой день - с разорванным горлом, и вытекшая кровь ее превратилась в обсидиан, из которого изваяны липы в лесу. В ту ночь тоже раздавался безнадежный, рыдающий вой - все смелее и ближе.
Я словно и не живу вовсе. Серое рассудочное утро, безвкусный кофе, бесцельное шатание по дому - идти, идти, не останавливаться, пока не свалишься в постель. Онемение или отупение, и сон без сновидений - не освежающий, не успокаивающий - выматывающий. И мокрые щеки при пробуждении, воспаленные, незаживающие - и так день за днем, ночь за ночью.
- Kehr zurück! Ich flehe, ich flehe dich! Ich brauche dich, ich sterbe ohne dich!
Должно быть, я разговариваю во сне - голос сорван, в горле засели осколки стекла. В глазах служанки сочувствие и неодобрение: "Зачем изводишь себя, господин?" В зеркалах изможденное лицо, почему-то намного моложе моих тридцати двух лет. Внутри пульсирующее небытие.
Сколько же это может длиться?!
- Уо-оооу! Юррр... юрр-оу-уу!
А в лесу рассыпаны осколки лунных лучей, разбившихся в падении о каменные липы, - но они не ранят пушистых лап. Ветер жадно вгрызается в спутанную шелковую шерсть, взвихряя полосы мутного серебра, смазанные потеки темноты. Гибкое дымчатое тело распластано в прыжке - но белая тень всегда успевает раньше, это ей достается первой утопить несуществующие клыки в чужой шее. И бег, бег дальше, но все равно - по кругу, и взмахи пышного хвоста обманывают иллюзией новой жертвы... И снова мечется в холодном безмолвии хриплый, надорванный визг, застревая в острых ветвях, исколовших небо до блеклых язвочек-звезд.
И никакая это не лисица, а лис. Слишком крупный, слишком бесцеремонный. Вот и жертвы есть. То тут, то там находят людей с вырванным горлом, со сломанными шейными позвонками - убитых, более никак не тронутых. И во множестве - беспорядочные, неверные следы, словно носился по кругу, исступленно ловя собственный хвост, пытаясь отгрызть себе лапу, доведенный до черного отчаяния своими же безутешными взлаиваниями. Всё громче твердят, что пора устроить облаву, но лис приходит из моего леса, а я... У меня едва хватает сил даже на то, чтобы встать с постели. По предложению, по слову теряется навязчивая мольба - замкнувшаяся литания. И память стирает ненужное, как прежде стерла все, кроме родного языка, и вот губы, ставшие сплошной раной, размыкаются для одинокого:
- Ich...
Зачем, зачем? Но иначе я не могу. Страшно обернуться назад, остается только бежать вперед, чувствовать, как под ногами проламывается раскачивающийся мост. Привыкать постепенно. Переплавляться в усталость и скуку.
Должно было это случиться. Вот он стоит на пороге, с понурым видом, кисти рук неестественно белы в электрическом свете.
- Гот... прости, прости меня! Я... я вернулся.
Голодные ночи, нервные дни - он с легкостью читает их на моем лице. И он уже рискнул улыбнуться - так же застенчиво, как раньше.
- Gehe fort. Уходи.
Как я мог такое сказать? Неимоверно больно вздохнуть, неимоверно тяжко повторить, но так надо. Только так. Слишком поздно оборачиваться.
- Уходи. Убирайся.
Сухо и безжизненно, словно ножом по жести, и я не понимаю, что пугает его больше: смысл моих слов или же мой непоправимо исковерканный голос? Горечь и недоумение в каждом порывистом движении, в невольно ожегшем взгляде.
- Гот...
- Меня зовут Готфрид, - равнодушно поправляю я. - Готфрид Зильберфукс.
Взметнувшаяся в защитном жесте рука, разом обмороженные румянцем щеки. Шаг за порог - медленно-медленно, давая шанс одуматься, остановить... Я терпеливо жду. И пусть, что там - далеко за полночь, и лис должен был выйти на охоту. Может, он и в самом деле ищет кого-то определенного? Может, он ищет его - жертву, которую я безразличной рукой возлагаю на вьюжный алтарь? Но он умен... зачем получать свое? Достигнутая цель - покой. Достигнутая цель - совершенство, обрыв. Дальше некуда. Так ради чего спешить?
Я ощущаю, как подламываются колени и где-то меж ребер вскипает боль.
А лис все не успокаивается. То черный, то серебристый, принадлежащий и дню, и ночи. Но его пронзительный вопль я, как обычно, не слышу - тяжелый сон не пропускает ничего из реальности. Хорошо еще, совсем не раздавил, не похоронил между створками миров...
Укор в глазах служанки: "Зачем прогнал, господин? Тебе же плохо!" Плохо? Не знаю... Мне только страшно, потому что я распознаю вкрадчивую поступь лисьих лап у своей постели. Мне страшно, потому что лисицу я чувствую даже лучше, чем когда-либо чувствовал... тебя. И чем он ближе, тем сильнее мое желание. Я тоже хочу убить...
Лис, лис... а может, и не было у меня никогда невесты? Нет, не спорю, была Роза, но не у Готфрида была, а у Отто; и Марта была, которую я так ненавидел, и Биргит, моя младшая сестра. Но и мои имена менялись, лишь фамилия всякий раз повторяется - та, что на фасаде - Silberfuchs. Целая вечность прошла, и я не умру, пока не почувствую сбитое дыхание лиса на своей шее.
Совсем скоро я окончательно слягу. Когда растает зима, я усну навсегда. Или лис все же успеет раньше? Хоть раз он успеет подкрасться до того, как от безоглядного бегства у меня сотрутся не только кожа и плоть, но и душа?
- Ой, смотри-ка! Лиса! Мертвая...
- Леа! Вот и охота тебе по развалинам лазить? Пойдем домой, сестра, нас уже заждались!
Две девочки склонились над проломом в прогнившем деревянном полу. Жаркое летнее солнце золотило их русые волосы, зажигало искры в старой надписи на потрескавшемся мраморе фасада.