Римский Рене. Бардо

Бардо

Снежит. Ветер прерывисто дышит за стеной, щупает рассохшиеся ставни, с разгону кидается на запертую дверь. Вьюга опять мечется по деревне, но никто не хочет ее пускать, и она со злости горстями разбрасывает холодные острые иглы. Пусть злится - дома тепло, и можно ничего и никого не бояться.

Хорошо забраться с ногами на лавку и сидеть так, завернувшись в огромную волчью шкуру, по самый подбородок утонув в блескучем меху. И смотреть, смотреть, как тает воск двух свечей, как склоняются над шитьем сестры и как перебегают из угла в угол смеющиеся тени, прячутся то за печкой, то под буфетом. Раньше по вечерам мама зажигала яркую лампу под пестрым абажуром и обязательно готовила что-то вкусное, не как сейчас: каждый день одна фасоль без масла. Ууу, гадость!

Метель снаружи трется о бревна своим промерзшим загривком, царапает почерневшее дерево. Прислушаться - и покажется, что шепчет что-то, а что - не разобрать. Ромика говорит, это по улицам ходит Ча Рече - Холодная, то есть. Сама белая, а глаза зеленые, и много-много их. По ним-то ее и узнаешь, если ввечеру в сторону леса смотреть: из-за каждого дерева сверкают. Ча Рече одного солнца боится, а в темноте, как вот сейчас, стучится в дома, выманивает наружу. И если уж поддался кто, шагнул за порог - то пиши пропало. От дыхания Ча Рече все в снег и лед превращается, только и догадаешься, что человек раньше был, когда по весне на оттаявшей земле кости увидишь. Так в прошлом апреле случилось - на дворе у Стелиана, который через две избы от нас живет. Мы хотели тоже поглядеть, но нас поймали и запретили ходить, да еще и взаперти весь день продержали. Папа тогда был мрачнее обычного, а Стелиана больше никто никогда не видел. Наверно, не по нраву Ча Рече пришлось, что люди про нее узнали. Ромика потом уверяла, будто подсмотрела: ночью Стелиан с опущенной головой брел, а с ним - двое в кожаных куртках, и еще подталкивали в спину, чтоб поспешал. Все-таки весна уже была, тепло, не могла Ча Рече своими руками с дерзким расправиться.

- ...а в глухую полночь они свадьбу справляют, и у невесты платье черное, скорбное, с вороньими перьями, и бросают ей под ноги не цветочные лепестки, а человеческие веки.

Мишу, устроившийся на полу, перестает перебирать складки обтрепанного половика, боязливо вздрагивает, да и мне становится не по себе. Только старшие сестры все так же шьют, и мама с папой переговариваются о чем-то своем, словно и не слышат ничего, хотя голос у Ромики звонкий.

- А у жениха лицо синее, раздутое, и на пальцах железные когти, - зловеще продолжает свой рассказ девчонка. - Он днем в могиле лежит, а в сумерках вылезает и одиноких людей ищет, таких, чтоб никто не хватился. Находит, отпирает дверь, пока они спят...

- Ну, я так и знал, что ты врешь! - облегченно выдыхает Мишу. Он пренебрежительно выпячивает нижнюю губу и переводит взгляд с сестры на закопченный потолок.

- Я вру? Я?!

- Да, врешь. Потому что с такими когтями никакую дверь не отпереть. Как же он ключ удержит? - Мишу торжествующе улыбается.

- А вот не знаю. У меня же таких когтей нет.

Брат фыркает и отворачивается.

- Вот и видно, что ты врешь.

Я с ним согласен. Может, про Ча Рече Ромика и правду сказала, но сейчас-то беспременно все выдумала. С длинными ногтями не то что дверь открыть, но и одеться несподручно, уж я-то знаю. И больно, если такой сломать, до слез больно, хоть и нельзя мужчине плакать.

Ну, да сестра вечно что-то сочиняет. То про соседей, что они в полнолуние на кладбище ходили, муж и жена, и оба - с косами. Не иначе - смерти помогать в ее нелегкой работе, узнавать, кому на тот свет пора. Папа тогда долго хохотал, и еще друзьям своим рассказывал, и те тоже смеялись, но как-то лестно, и Ромику сахариновыми конфетами угощали.

А то про Драгоша наплела, что он морой и через него черная кошка перепрыгнула. И что Драгош, когда вырастет, огромным псом станет и всех пережрет, а потому его лучше сейчас схватить и в прорубь столкнуть, чтоб не выплыл. Правда, морои хитрые, могут в бабочку с мертвой головой перекинуться, так что ее надобно словить и проткнуть иголкой - нечисть и упокоится. Это Ромика повсюду растрепала после того, как Драгош ее за косу дернул. Но может статься, Ромика и тут угадала: он препротивный, рыжий, мордатый, и дерется, как черт...

Капает воск на блюдце, ткань под дружными взмахами хвостатых иголок превращается в нарядное платье, и Ча Рече заунывно напевает за окном песню без слов. Но это никому не страшно, ни мне, ни Мишу, ни волчьей шкуре, которая греет лучше любой печки.

- ...а потом оказалось, что всю семью волки съели. Пришли оголодавшие - и съели!

Мишу вскакивает на ноги, толкает лавку, так что я от неожиданности едва не падаю.

- Врешь ты все! Не может такого быть!

- Мо-ооожет! - тянет гадкая девчонка. - Волки - вон они, рядом. Не слышал, что ли, как воют?

- И что? - голос у брата звенит, руки сжимаются в кулаки. Ромика не боится, конечно. Она старше и меня, и Мишу, ей уже двенадцать... - А в горницу они пролезть не могут, им щеколду в жизнь не поднять!

Ромика нисколько не теряется.

- А они в окно! Разбили стекло - и каюк.

- Врешь! Они дотуда не допрыгнут!

- А... а они... а они с крыльца - и в окно.

Мишу обиженно хмурится, не зная, что делать: то ли разреветься, то ли разбить сестре нос, чтоб неповадно было.

- Врешь ты всегда, и сказки у тебя неинтересные. Так не бывает!

- Не бывает? - теперь уже Ромика взвивается на ноги, будто розгой огретая. Ржавчатые глаза горят, черные волосы выбились из косы, скрюченные пальцы в лицо целят - как есть ведьма! - Ах, не бывает, значит?

Ну вот, сейчас накинется, и придется мне из нагретой шкуры выбираться. Девчонок трогать - последнее дело, но ведь иначе Ромика Мишу опять побьет. Щеки-то точно расцарапает, прежде чем папа с мамой оттащат. У нее руки тонкие, и все кости наперечет, зато кулаки что надо, и ногти не хуже железных будут.

- Тише, сестричка, - Илинка поднимает голову и с ласковой укоризной смотрит на Ромику. - Разве не видишь, что он просто боится?

Младшенькая тут же успокаивается и вновь садится на место, гордая-прегордая.

- Ничего я не боюсь, - буркает Мишу. На Илинку сердиться невозможно. Зато выдумщице достается мстительное: - А ты не ври!

- Я вру? Я вру? Позапрошлой зимой волки и к нам заходили, во дворе голосили, а у Виорики собаку задрали, Флорю.

- А папа волка подстрелил! И никого они больше не тронули!

Это правда, вон и шкура, в которой я греюсь, - та самая. Волки тогда в открытую по деревне бродили, один раз Луминицу, подружку Илинки так напугали, что от ее визга у всех в округе на седмицу уши заложило.

- Это ты так думаешь, - замогильным голосом произносит Ромика, и видно, что теперь она честна и серьезна, как никогда. - Папа волка свинцовой пулей подстрелил, а волк-то был не простой. Это ведь вожак приходил, тебе кто угодно подтвердит. И большой, спроси, если не веришь, у папы, он тебе скажет, что таких агромадных и старики не видели. Так вот, это не просто волк пожаловал, это был Бардо - старый оборотень. Его обычной пулей не убить, а только серебром, не то рано или поздно оживет и начнет всех грызть. Бардо голоднее остальных, потому что живет долго: может, сто лет, а может, и сто по сто. Вот попомнишь мои слова, если сегодня Дануц волком обернется.

- А что сразу Дануц-то? - не выдерживаю я. Волчья шкура соскальзывает, будто живая, и я не сразу подхватываю ее уползающий край. А вдруг и впрямь живая? Тьфу ты, к черту. Бардо или не Бардо, а это всего лишь шкура, и никакого волка в ней больше нет.

- Ты же под его шубой спишь - вот и станешь оборотнем в лесу круглый год на луну выть.

- Ну, эк ты завралась, - уверенный тон Мишу приводит меня в чувство. А то мурашки уже захолодили спину, и по ногам пробежался какой-то диковинный сквозняк -будто кто с шумом выдохнул старый, застоявшийся воздух. - Папа этого волка еще два года назад подстрелил, что же никто до сих пор оборотнем не стал?

- А... а вы... а вы маленькие были, вот он и не польстился! Зато нонесь оживет таким голодным, что держись! Проглотит, не пережевывая.

- Но ты же большая! - ехидно скалится Мишу. - Большая, сама говоришь. И Илинка тоже, и Юлика, и Ликуца...

Сестры даже не смотрят в нашу сторону, все в работе.

- А девочек трогать нехорошо, - Ромика показывает язык. - Это и волки разумеют. А папы с позапрошлой зимы дома не было, и Мирчи тоже!

Тут крыть нечем. Мирча, из нас самый старший, два года назад пропал неизвестно куда. Поздно ночью приходили какие-то люди с грубыми голосами, светили фонарями, о чем-то яростно спорили с папой, а потом забрали Мирчу, просто стащили с постели и забрали с собой. На наши расспросы мама отвечала, что Мирча скоро вернется, что все будет хорошо, а потом почему-то заплакала. Я и не думал, что она умеет. Папа ее за плечи обнял, успокаивая, а на нас с Мишу прикрикнул, чтобы гулять шли и под ногами не путались. Ромика на печке пряталась, сверчка ловя, и слышала, как они вдвоем долго о чем-то говорили, но так тихо, что слов не разобрать было, а когда сестры старшие пришли - все вместе принялись шептаться.

Ночью мама опять плакала, а папа вполголоса повторял:

- Да он бы еще громче возмущался! То ему не так, это не так, власть такая-сякая, плохая, видите ли. Ишь, грамотей какой нашелся, девять классов кончил, а туда же! Лучше всех все знает. Вот и довозмущался, вот и довозмущался.

- Да как же это так... - сквозь слезы причитала мама. - Без суда и следствия, прямо взяли и поволокли...

А папа снова за свое, с негодованием, а следом и вовсе про что-то непонятное: коллективизация, выполнение плана, сигуранца, секуритате, Чаушеску... и под конец - уже помягче:

- Ладно... ладно, чего уж там. Завтра к председателю схожу. Глядишь, чего и сладится.

Утром и папа исчез. Ромика нам под большим секретом поведала, что Мирчу на самом деле Черный Король увел. Он глубоко под землей живет, на солнце показаться не смеет, потому что проклят в незапамятные времена. У него десять сыновей, и у каждого - собственный балавр, на которых они летают, накинув узду из лыка. Занимается Черный Король всяким непотребным колдовством и для этого ищет по миру книги с заклинаниями. Но прикасаться к ним не может, от его прикосновения все в могильный прах обращается. Вот и выбирает он раз в полвека, кто из смертных ему служить должен, переписывать книги на огненную бумагу, вымоченную в лаве девяти вулканов. Те, кто к Черному Королю попадают, старости и болезням неподвластны, но толку от этого немного: в пламени у них руки обугливаются, и когда человек не способен больше книги переписывать, Черный Король велит его себе на ужин зажарить. Теперь Мирча служить ему будет, если папа его не выручит. Я сначала верил, что так оно и есть, и Мишу верил, потому что папа сильный и никого бы из нас в беде не бросил. А потом, когда папа воротился, один, я понял, что Ромика снова все выдумала. Если бы это правдой было, папа точно бы Мирчу вернул, сколько бы балавров Черный Король ему навстречу ни послал.

Да на Ромику и обижаться как-то глупо. Одно слово - девчонка. Но, чтобы не зазнавалась, я спрашиваю:

- А волк разве разбирает? Что же он тогда Флорю заел?

- То собака, а то - мы...

- Да ну, врешь, - подвожу я итог.

Сестры откладывают шитье в сторону, мама гасит огонь в печи, задвигает заслонку и произносит:

- Спать пора.

Раньше она напоследок Ромике выговаривала, что нельзя перед сном такие страсти рассказывать, что я или Мишу беспременно бессонницей маяться станем, а ей лишние хлопоты. Но Ромике что в лоб, что по лбу: ничего не помогает. К тому же папе ее выдумки нравятся, он их хоть часами слушать готов, все сулится записать. То есть, когда-то сулился, еще до того, как Мирчу Черный Король к себе на службу забрал. Теперь он больше молчит, и только брови все теснее сходятся над переносицей.

- Станешь ты волком, Дануц, как пить дать. И голодным же - ух! - обещает с полатей Ромика, прежде чем заснуть сладким сном. - Бардо ведь очень давно постится, очень-очень давно!

Мама задувает свечи, понемногу затихает шорох шерстяных одеял. Метель набегалась и беспрестанно шевелится где-то возле крыльца, тихо поскуливая и пересыпая из ладони в ладонь сахарные крупинки. Эх, если бы снег в самом деле сахаром обернулся! Рот поневоле наполняется слюной, и это вдруг пугает меня сильнее, чем все пророчества Ромики. Под шкурой как-то тесно, неудобно, неловко. Кажется, что вместо своей собственной кожи - волчий мех. Двинешь рукой или ногой - нет, все в порядке. Все спокойно. Хотел скинуть шкуру на пол - холодно. Да и мама утром не похвалит: половики которую неделю не вытрясались, везде пыль.

И вообще, меня что, девчонка застращать умудрилась? Ясно же, что история про Бардо - чушь от начала и до конца. Что мне выпотрошенный волк? Даже если я и стану Бардо, то у шкуры-то - ни зубов, ни когтей, как есть ничего. А человеческими я много вреда не наделаю. Если ненароком превращусь, то мама с папой слышали Ромику, знают, что это я буду, а не настоящий волк, а значит, и стрелять меня не станут.

Я беззвучно смеюсь. Голодный Бардо, но без зубов и когтей, и из кошачьей плошки похлебать не побрезгует. То-то потеха будет! А вообще все это враки. Враки - и шабаш.

Тепло. Очень тепло. Так никакая Ча Рече не страшна. Все же волчья шкура - штука знатная...

- Дануц! Дануц, эй, Дануц! Ты чего, спишь еще?

Спит брат, не отзывается.

- А знаешь, - доверчиво шепчет Мишу, - я ведь ждал, что ты и впрямь в оборотня перекинешься. Опять Ромика все наврала! Она завсегда врет! Тоже мне - волки, Бардо!

Крепко же спит Дан, хотя обычно тотчас вскакивает, чуть по дому разнесется сытный дух вареной фасоли. Но сегодня ею не так сильно пахнет, почему-то сильнее тянет мясом, вкусным мясом, ажно слюнки текут... Мишу уже спрашивал маму, но та лишь отмахнулась устало: какое там!

- Д-а-ан! Вставай же, Дан!

Мишу недолго думал: подождал пару секунд и нетерпеливо толкнул старшего брата, с головой укрывшегося огромной шкурой.

Шкура раскрылась: мокрая изнутри, словно едва снятая. А Дануца под ней не было. Были лишь бесформенные ошметки, сырые шкварки, сочащиеся разноцветной росой: желтой, красной, белесой. Будто уксусом политые. Будто полупереваренные.

Оставить комментарий © Copyright Римский Рене Размещен: 06/02/2012, изменен: 28/03/2012. 15k. Статистика. Рассказ: Проза, Хоррор 2011		Ваша оценка:

Римский Рене: другие произведения.

Бардо