Римский Рене. Хризалида

Хризалида

Anubis (1:11):

ты думаешь о тм же о чем и я?

о том же*

Nemo (1:13):

Ты знаешь, что я всегда думаю о том же, о чем и ты.

Ты только ничего не рассказывай. Никогда и никому. И тогда все будет хорошо. Ни единого слова тем, для кого ты не Немо, а просто Немова И., росчерк шариковой ручки в потоковом списке студентов. Никому из тех, кто сейчас, развалившись на неудобной деревянной скамье, смакует подробности вчерашней вечеринки:

- ...двести граммов неразбавленного - да еще залпом, ты прикинь? Мне бы так пить! Слушай, кто тебя научил, я тоже хочу!

Кивай, улыбайся, дополняй описания своих алкогольных подвигов, подшучивай над теми, кому стало плохо после первого глотка, - только не выдавай себя.

Ничего не рассказывай. Ни малейшего намека на серо-зеленых бабочек. Потому что они не должны знать. Потому что в прошлом у тебя и так - недолеченная дистимия и две суицидальные попытки, канцелярский нож и таблетки, шрамы на запястье и боль, разъедающая желудок по утрам. Не ради смертельного исхода, а "так", чтобы пришло "это", а что за "это" - ты и сама не объяснишь. Ни хирургу, накладывавшему швы, ни чертыхавшемуся гастроэнтерологу, ни психологу, который долго и нудно твердил, что нельзя бежать от проблем, что проблемы следует встречать лицом к лицу. И разве они все поверят, что не было и нет никаких проблем?

Кто-то сказал: девятнадцать - это такой возраст, когда понимаешь, что катиться осталось только по наклонной. Чем не оправдание для увлечения спиртным? Пусть они думают так, пусть захлебываются уверенностью, что этого хочешь ты, ты, а вовсе не то, что теперь наполняет хитиновую оболочку. То, о чем ты никому никогда ничего не расскажешь. Никому_никогда_ничего. Твоя личная божественная троица. И тогда все будет хорошо.

Просто однажды перестают сниться сны. Набивают оскомину книги. В кровь колет барабанные перепонки любимая музыка. До стертых скрежетом зубов раздражают приятели. Просто однажды ты пробуждаешься с осознанием: больше ничего нет. Не то чтобы это стало открытием, но разрозненные факты наконец обрели законченную форму, превратились в жесткокрылое, кусачее имаго. И целую вечность ты сидишь, бездумно разглядывая коллекцию редких бабочек, пока солнце не расплещет зародыш тусклого дня по дедовскому кабинету.

мы полые люди мы чучела а не люди... постигнуть последнюю суть и кожу под суть разомкнуть... мертвая это страна... вороны с неба падают... здесь нет глаз... грехи завершает финал... жизнь очень длинна... так плачут вороны или кошки... ибо Твое есть царство*

Строки плодятся перед глазами, распадаются, сливаются в неразборчивую молитву, до которой так же далеко, как до дна зрачковых клякс. Они не твои. И твоими не станут. И больше у тебя ничего нет. Ты не личинка, ты куколка, куколка с фарфоровыми щечками, с крикливыми локонами, пустая скорлупка, траченная засухой, хруп - и нет. Поэтому ты постоянно ищешь - неважно что, лишь бы избавиться от чувства выеденности, - и проводишь вечера с учебниками по истории немецкого языка, и споришь с научным руководителем, когда сложились пять рядов аблаута, и слушаешь Сабину Лютценбергер, которая способна закрутить свой голос в блестящую спираль и заточить верхние ноты до игольной остроты. Вот только этого недостаточно, слишком много веков лежит между тобой и великим переселением народов, да и чужие страны не разглядеть из окна "сталинки", даром что живешь на последнем - седьмом - этаже.

Ты только не рассказывай, как вы с ней познакомились. Да ты и не сможешь - не помнишь ведь. Зовут ли ее Анубис, как в чате, или Canis Aureus, как в одной из соцсетей, никто не должен ничего узнать. И про то, что она боится бабочек, безумно боится и украшает ими все, что ни подвернется под руку. Должно быть, именно бабочки вас и свели: еще бы тебе, внучке известного лепидоптеролога, каждый день вытирающей пыль со стеклянных рамок, - еще бы тебе было не заинтересоваться мнимым единомышленником.

после дождя пахнет сырой рыбой... упали в траву багровые капли... скоморохи ушли на войну... наши пальцы разбиты временем... мертвые сосны кричат об утопленницах... осокой зацветает небо... не плачь нас не забудут... дом твой с червями и тиной

Шрифт разлетается колючим стаккато, красно-белые откровения рябят бурно гниющим мясом. У тебя странная реакция на них: с первого же слова к горлу подкатывает тошнота, причину которой ты пока не можешь определить - ведь тебе нравится то, что ты видишь. Она пишет, не дожидаясь поощрения, словно собственные фантасмагории не имеют для нее никакой ценности, и ты жадно внимаешь, но никогда не переспрашиваешь.

черствое солнце восходит в полночь... сжигает ратушу в ретуши... глаза пролиты веки раздроблены... дыхание крошится под пальцами... переливание щелочи с отрицательным резус-фактором... я засыпаю голым просыпаюсь с тобой рядом

И ах, эта чертова разница в возрасте, ведь ей двадцать девять, и мелкие морщинки в уголках глаз умело залатаны, и лицо разглажено до полной двухмерности. Она старше тебя на десять лет, а значит, всегда будет впереди, и сколько ни беги следом, все равно не нагонишь. И ах, этот проклятый жизненный опыт, которого у нее поболе, так что ты порой не можешь и двух слов связать, когда она онлайн. Ведь на ней клеймо покинутых городов, и июльских рельсов в закатной ржавчине, и серо-зеленой пыльцы, пахнущей ладаном, и глаза ее истерты впечатлениями, а потому неизменно защищены цветными линзами.

Anubis (2:27):

встретиться не хочешь?

Nemo (2:34):

Было бы... неплохо.

Ты хочешь, ты очень хочешь. И немедленно договариваешься о месте и времени. Ну и пусть, что зима и пик сессии, и надо ехать в Москву, где ты прежде ни разу не была.

- Пап, можно я ...адцатого числа уеду? Буквально на один день?

Шелест газеты. Хруст ломающихся букв.

- ...адцатого? - рассеянный голос. - А куда?

- В столицу.

- В столицу?.. - еще рассеяннее. - У тебя там что, молодой человек объявился?

Разубеждать незачем.

- Ну... да.

- Ладно... в столицу, значит... поезжай.

Это означает, что энную сумму на дорогу тебе выдадут завтра же утром. Ты изучаешь расписание и останавливаешь свой выбор на "Сапсане". Подумаешь, дорого - как-никак, денег у вас в семье никогда не считали. Зато этот поезд доберется до незнакомого тебе города быстро, очень быстро.

Ты почти ничего не берешь с собой. Немного мелких вещей, которые упокаиваются на дне торбы (Тило Вольфф взирает с холеной печалью в подведенных глазах), и плеер. "Stillste Stund" - именно то, что нужно, чтобы скрасить дорожную монотонность, поэтому ты закрываешь глаза и сосредотачиваешься на перекрученном голосе вокалиста. За поездом гонится метель, расшибается вдребезги об заледеневшую ночь, но ее неуклюжее проворство не в силах помешать твоим замыслам.

Машинально вертишь в пальцах карандаш - тогда ты еще не пробовала курить, не носила при себе тонких ментоловых сигарет. Но привычка что-то грызть при нервном возбуждении вынуждает постоянно держать наготове пару-тройку подходящих штучек, хватит тебе искусанных до кости пальцев. Да и сигареты ты зачастую просто разгладываешь от фильтра, не удосуживаясь даже зажечь. Веки изнутри словно утыканы булавками, с насаженными на них мотыльками, и они не позволяют ни на секунду забыть о цели твоего путешествия.

Ты хочешь избавить ее от бабочек. Ты хочешь забрать ее страх. Ты хочешь наполнить пустую оболочку куколки.

Ее трудно не узнать, хотя фотографии тщательно заретушированы и прогибаются под тяжестью обработочных слоев. У нее ссутуленные плечи - так обычно делают либо очень высокие люди, либо девушки, которые выдают себя за мужчин и пытаются замаскировать характерные особенности фигуры. У нее жесткие ладони и жесткий взгляд. А еще ты очень похожа на нее со своими алыми иглами волос и лакированным личиком, и даже линзы у вас одинаковые - белые, с вертикальным зрачком. Правда, твои без диоптрий - потому что у тебя "глаза шинигами", как выразился кто-то под впечатлением от "Тетради смерти", у тебя идеальное зрение, несмотря на ночные бдения за компьютером. И вы обе шепчете вместо приветствия исступленные напевы "Stillste Stund", и уходите рука об руку с вьюжной площади по затупленным выступам трех беспрестанно повторяющихся аккордов.

Теперь говоришь ты, не замолкая ни на минуту, едва осознавая, что излагаешь заумные лингвистические теории и цитируешь "Кармину Бурану". Давишься снегом пополам с латынью.

Она знает, зачем ты приехала, она знала с самого начала. А потому она слушает или делает вид, что слушает, - но не перебивает, и в очередной раз завладевшая тобой тошнота отступает все дальше с каждой новой фразой.

Чай пополам с коньяком. Этакий самодельный грог, что сносно греет и заглушает землистый привкус архаизмов, которыми полон твой рот. Еще немного. Ты должна рассказать все. И про три периода в немецком языке, и про поэзию вагантов, и про виды музыкальной нотации, и про таксидермию... при чем тут таксидермия?

Равновесие и взаимосвязь. Без них в этом мире никуда. Если кому-то отчаянно хочется забрать, то где-нибудь непременно найдется другой, жаждущий отдать и избавиться. И поэтому пересохшая мелодия обвивается веревкой вокруг твоих запястий, вкрапления немецких слов колют обнажившуюся кожу, и спину холодит застланный шелком алтарь. Закрой глаза, чтобы острее ощутить первое прикосновение. И никогда никому не рассказывай о том, что увидишь, когда Анубис поведет тебя за собой. Молчи, иначе воспоминания посыплются, как поролон из лопнувшего бока детской игрушки - такой мелкий и опилчатый, который можно за несколько недель выскрести из ковра, но впихнуть обратно в плюшевого слоника или котика - никогда. Держи язык за зубами, иначе потеряешь то, что не дает развалиться лилейной шелухе твоего тела.

мы не заблудшие бурные души но только полые люди чучела а не люди... кожа как сумка вспорота от паха до хрупкого горла... мне сказали ты ушел... под ногами кровоподтеки асфальта заляпанного радугой... мышцы без силы жест без движенья... выходи в окно... твоей тонкой кистью можно рисовать иероглифы... моя кожа подернулась мрамором... слишком много проволоки сквозь сухожилия... вот как кончится мир... на твоей земле мне нет места... надежда лишь для пустых людей

Дождь, там идет дождь, настоящий ливень из пальцекрылок, этих агонизирующих балерин. Он скоро прекратится, он уже перестает - всюду, куда ни падет твой голодный взгляд. Потому что ты хочешь завладеть тем, что видишь. И у тебя получится. Белолистые деревья, мшистые могильные камни, сожженные поля, мумифицированные сады и разоренные земли, над которыми встает тряпичное солнце. Ветхие остовы древних жителей, взгорья жести и стекла, колодцы, полные проклятых книг, и бабочки, бабочки... они будут жить, они все: утопленники эльфы и вырожденцы ангелы, клювастые кролики и диковинные лошади, чьи кости прорастают сквозь плоть и проламывают небо, вампиры с французскими именами - Натаниэль, Антуан, Мишель, Дени, Жюль - и тихий городишко, где правят сюрреалистические законы, одинокий городишко под облаками, которые наглухо затравенели тюльпанами. Они будут жить.

Ты задыхаешься. Тебя мутит, даром что двое суток во рту не было ничего, кроме чая с коньяком. Но алкоголь тебя не берет, да и ни при чем он сейчас... Хватаешься за горло тугими, негнущимися пальцами, распахиваешь глаза, окунаешься в запах крови. Слишком рано. Это только половина. Но тебе мешает то ненужное, что еще осталось где-то на задворках сознания. Из-за него все может загнить, или отторгнуться, или повредить ломкую кожуру хризалиды, так что...

Тошнота обретает физическое воплощение, и тебя рвет - Кантом, Ницше, Беркли, словно плодами цивилизованного каннибализма, рвет всем, чего ты успела когда-то наглотаться.

незрячи пока не вспыхнут глаза как немеркнущая звезда как тысячелепестковая роза сумрака царства смерти

Вот так. Теперь - обратно, в обглоданное дождем забытье, пока перепачканные пыльцой пальцы укрепляют каркас и выбирают набивку. Теперь - узнать, каково прожить двадцать девять лет, с чего начался городишко раннеготических зданий и сколько дешевой выпивки нужно, чтобы развести в голове погребальный костер для надежд и амбиций. Глаза оторочены бахромой бесчисленных шакальих морд, и в просветах между ними можно разглядеть поездки за город, прогулки по кладбищам, сеты в третьесортных клубах, странствия по ближнему зарубежью, свидания с мальчиками, свидания с девочками, чертежи и наброски, пререкания с начальницей, эксперименты над старой доброй зеркалкой, ошейники-обереги-медальоны, от которых поутру остаются вмятины, похожие на затянувшиеся ожоги. Полосатый черно-белый шарф, забытый в электричке, плесневелая луна в зените, перетянутая жгутами проводов, водомерки под языком и волчьи ягоды, нанизанные на ресницы, дым и зной, дым и зола... зола... зола...

Пора возвращаться. Шепчущий край пройден из конца в конец, и там, где из тумана вырастает берлинская стена, покрытая путаными картосхемами, - там шакалий нос, мокрый и холодный, задевает твою щеку.

Темно. Лишь белый шелк отсвечивает неоном. Рука с серо-зелеными ногтями - это ее прикосновение заставило тебя очнуться - липка и влажна от крови. Боли нет, но ты не желаешь смотреть на себя, стараешься не думать, на что это может быть похоже. Финальное "aus" дарит свободу. Но что с ней делать, когда тело не слушается, когда тело - мешок с костями, мешок с бабочками и пеплом?

Вы не прощаетесь. Ты пробуждаешься первой и тотчас же уходишь - чтобы не опоздать на поезд. На самый обычный, тебе уже некуда торопиться. Все позади.

Плеер отправлен в ссылку, в черную дыру торбы, под надзор нисколько не повеселевшего Тило. От стука колес и тряски все внутри сбивается в комья, на предплечьях просвечивает проволока каркаса. Только бы не поломать... Ловишь неодобрительный взгляд пожилой попутчицы - и отворачиваешься. Нет, наркотики не имеют отношения ни к бледности, ни к синякам под глазами, ни к ссадинам на локтевых сгибах. А старые шрамы - не вашего ума дело.

Но зачем что-то доказывать? Куда приятнее спрятать лицо в ладонях и насладиться обретенной целостью.

По возвращении ты первым делом уничтожаешь электронные следы. Меняешь ники, аккаунты, почтовые ящики и содержимое черных списков. Вам больше незачем встречаться. Все закончилось хорошо. Вы друг другу больше не нужны. И наступает успокоение, которого прежде не знала ни ты, ни она.

...только не рассказывай никому, что случается по ночам, когда снятся чужие сны. Когда снятся вампиры, погребенные в бескрайних усадьбах, и записки, отпечатанные шрифтом GothicRus, размер 12. Когда опадают мертвые бабочки и забивают тебе радужки, которые из карих превращаются в серо-зеленые. Когда ты нащупываешь по всему телу гибкие проволочные прутья, и от грудины до низа живота открывается разрез, слабо сочащийся гемолимфой.

* Выделенные курсивом вставки собраны из цитат Томаса Элиота, Джейн Йолен и еще одного поэта, чье имя я позабыл.

Оставить комментарий © Copyright Римский Рене Размещен: 06/02/2012, изменен: 06/02/2012. 16k. Статистика. Рассказ: Проза, Мистика, Хоррор 2011		Ваша оценка:

Римский Рене: другие произведения.

Хризалида