Our sad eyes say: "We have lost our view!"
Dead souls without rest, the graves are lonely and cold.
But the promised peace I'm afraid we'll never find,
For this place, it lies so far beyond the cruelest light...
Anna-Varney Cantodea
- Домой!
Кому из них и когда пришла в голову эта идея, сказать было трудно. Как и припомнить, обсуждали ли они каждую подробность будущего путешествия или подчинились пустой прихоти, лепету целующих спросонья губ, - а может быть, просто сели в подержанный внедорожник и поехали, как поехали бы на воскресную загородную прогулку.
Их было трое: две взрослые девушки и подросток, почти ребенок. Одна из взрослых была постарше, сухощавая, хмурая, с литой волной каштановых кудрей и руками, испещренными поперечными полосами. Другая, помладше - кругленькая и жизнерадостная, простодушная кокетка. Она охотно улыбалась, отчего рот густо обрастал розовой паутиной, а углы губ ползли к вискам, открывая пухлую мякоть десен. Она много говорила: о себе, и о той, что постарше, и о накатанных шоссе, и о свежих снах. Ребенок был задумчив и молчалив. Девочка называла себя Медоу: должно быть, потому что носила в старинном медальоне седую ковыльную прядь, выделанную до полного сходства с человеческим локоном. Или же все дело было в загустелой зелени затонов, ледянистом запахе луговой мяты - в том, что осталось позади, далеко и невозвратно.
Они ехали и днем, и ночью, изредка останавливаясь, чтобы купить какую-нибудь ерунду: мягких карандашей для той, что постарше, или новый набор кистей для улыбчивой, или пакет сладостей для ребенка. Улыбчивая в шутку предупреждала, что багаж скоро вытеснит их троих наружу, но места хватало и для книг, и для акварелей, и даже для внушительных учебников по французскому языку, которые принадлежали Медоу.
"Зачем они тебе? - часто спрашивала улыбчивая. - Ведь каникулы же. Каникулы".
Медоу качала головой и незаметно находила руку сидевшей рядом хмурой, робко охватывая ее пальцы своими. Улыбчивая, однако, все видела и не уставала удивляться, какой малости достаточно, чтобы к чему-то стремиться, и корпеть над правилами, и исписывать толстенные тетради убористым почерком. Та, что постарше, вспоминала прогулки по колено в траве, раскидистые венки из чертополоха - и доверчивую ладонь в своей ладони, - и радовалась, что ничего не изменилось.
О чем думал ребенок, никто не знал.
Разматывалась асфальтовая лента, стиснутая старыми, заросшими полями, а они все ехали - строго на закат, в кровь давя его ранние сполохи, но не умея нагнать. Впрочем, они и не торопились, особенно когда поняли, как удачно пролегает их маршрут: через Мологу, Помпеи, Припять, Схокланд. Не так-то много городов сохранилось вокруг, чтобы упускать шанс.
Порой они брали попутчиков, и улыбчивая радостно сообщала каждому из них:
- Мы едем домой!
Те тоже начинали улыбаться, или кивали уважительно, а то отводили взгляд и украдкой вздыхали. Улыбчивая приосанивалась, старалась говорить важно и с достоинством, но получалось это у нее, только когда она задавала вопрос, тот самый вопрос:
- Что ты сделал?
И они отвечали с мрачной гордостью; не всегда с первой попытки, но отвечали:
- Дыр в полу полно, металлические прутья отовсюду торчат... а какие-то мрази их еще и затачивают!
- Да как в фильме "Джорджино" вышло: ну, когда он там с девкой возле зимнего озера...
- Я уронила аквариум на тысячу литров. Макс так ругался, так ругался, прямо ужас. Как будто я нарочно.
И старый приятель по фамилии Кройц, которого взрослые никак не ожидали увидеть - Кройц, похожий на эбенового божка, кратко пояснил:
- Сжег дом. Ну их, к черту. Сами виноваты.
Хмурая и улыбчивая посмеялись, одобрительно похлопали его по заскорузлому плечу и высадили возле Хеллингли: исполню желание папаши, сплюнул Кройц, он же из штанов выпрыгивал - так мечтал меня в психушку упечь.
Медоу молчала, и тон ее молчания неуклонно понижался. Та, что постарше, чувствовала это и пыталась развлечь девочку:
- Нет, на самом деле "cremo" означает "сжигать", а вовсе не что-то вкусное. Cremo, cremavi, crematum, cremare. Первого спряжения глагол, один из самых простых. Не то что всякие неправильные: с ними надо поосторожнее, такое выкинуть могут - уму невообразимо!
Ребенок послушно внимал ее наставлениям и продолжал безмолвствовать. Хмурая догадывалась, что надо поговорить серьезно, своими словами, но ее решимости хватало лишь на очередную цитату:
- В прошлом году ты закопал в саду мертвеца - дал ли он побеги? Будет ли нынче цвести? Выстоял ли в заморозки?
Хруст битого стекла в ее голосе беспокоил улыбчивую, и она заглушала элиотовы напевы историями про то "как у них в колледже". Та, что постарше, тут же оживлялась, делилась случаями "у них в университете", и напряжение ослабевало. А если не помогали рассказы, то помогал "Lesiem", чьи суровые хоралы рождали иную, отстраненную тревогу.
По мере того, как они продвигались на запад, менялись их попутчики. Теперь это были подростки-гермафродиты, пугливые, сосредоточенные, в тщательно изодранной одежде. Менялся язык, но хмурая знала французский, а улыбчивая и Медоу сносно владели английским, так что проблем при общении не возникало. И вновь звучал знакомый вопрос, и повторялись ответы.
Ребенок мрачнел.
Дикие поля чередовались с обшарпанными бараками, шоссе было ровным и пустынным, и только взъерошенное перекати-поле мчалось бок о бок с автомобилем, не то защищая, не то предостерегая.
- Почему бы нам не передохнуть? - предложила однажды улыбчивая.
Хмурая уставилась на нее в немом изумлении, совсем как в тот вечер, когда сама поинтересовалась, не закончился ли бензин, ведь месяц не были на заправке, шутка ли! Тогда улыбчивая недоуменно наморщила лоб, а потом тряхнула головой: не все ли равно? Как закончится, так и заедут на заправку, зачем волноваться раньше времени?
- Но мы же не устали... - растерянно прошептала хмурая.
- Да брось! Тут есть премилый домик!
Премилым домиком оказался замок Миранда - или Замок Шума, Chateau de Noisy, где они действительно отдыхали, спали в обнимку под сводчатым синим потолком, среди трухлявых досок, припудренных побелкой. И та, что постарше, уже не возражала, когда они отправились в Вест Парк, оттуда - в Белиц-Хайльштеттен, а затем в казармы Крампница. Однако после того как они вдоволь нагулялись среди отечных пятиэтажек, сплошь в зеленоватых опухолях и воспаленных карбункулах слоящейся краски, хмурая рискнула снова заговорить о запретном:
- Крампниц находится в Германии, верно?
- Ну да, - подтвердила улыбчивая.
- А Вест Парк - в Англии, правильно?
- Конечно, где же еще?
- Но как мы попали на остров? Мы не проезжали под Ла-Маншем, по туннелю, я точно помню!
Улыбчивая хмыкнула и вытащила из бардачка перламутрово-розовую помаду: в тон паутине, заткавшей рот и подбородок.
- Вот к чему привели наши плохие оценки по географии, - резюмировала она, подравнивая губы. - Сказать кому, так не поверят!
Они с облегчением прыснули, потому что с географией у обеих и вправду было туго, и чем это не причина?
Медоу насупилась.
- Куда мы едем? - сквозь зубы процедила она.
- Домой.
- Я хочу знать куда, - ощетинился ребенок и с вызовом выкрикнул в лицо той, что постарше: - Ты предложила мне поехать! А я отказываться не умею!
Улыбчивая сочувственно моргала и всем выражением лица заступалась за Медоу, намекала на издержки переходного возраста. Но хмурая ничего не заметила.
- Ах, вот как! - вспылила она. - А если тебе кое-что другое предложить, ты тоже не сможешь отказаться?!
Тяжело выдохнула и отвернулась к окну. Медоу неотрывно смотрела, как ширятся полосы на ее предплечьях, тигриная разметка, черная на белом в сумеречной люминесценции.
- Не надо, - укоризненно произнесла улыбчивая. - Не надо так. Она же маленькая еще, чтобы все понимать.
Они фыркнули одновременно, в унисон: та, что постарше, и Медоу. И отодвинулись друг от друга, насколько позволяла теснота заднего сиденья. Улыбчивая раздосадованно слизывала помаду и размышляла, каких только глупостей не творят люди по недоразумению. Хмурая, поуспокоившись, заподозрила, что сама никогда не была такой юной, такой тринадцатилетней. О чем думал ребенок, не знал никто.
Размолвка не повлияла на их планы, и они по-прежнему следовали за неуловимым закатом, из страны в страну. Визы, наверно, нужны визы, и уйму документов и справок, и деньги, конечно, куда без них - временами еще проскальзывало то в одной, то в другой голове. Но им не мешали, их не останавливали, да и некому было останавливать, хотя при желании они могли различить и пропускные пункты, и пограничные знаки, и павлиньи хвосты габаритных огней на выезде из мегаполисов: стоило лишь чуть-чуть напрячь зрение.
Когда они пересекали Нидерланды, дорогу затянуло гнойно-белым туманом. Улыбчивая сбросила скорость, надеясь подобрать какого-нибудь пешего путника, и тут из маревого водоворота вынырнул фиакр, заложенный парой скелетообразных лошадей. Медоу вздрогнула, прижалась лицом к стеклу, пожирая глазами необычный экипаж. Начищенные спицы сияли, поднятый верх лоснился от влаги, но упряжка... но шипастые наросты на конских спинах...
Копыта взбили молочную муть над капотом, меж колтунов тишины протолкнулось величавое:
- Whan that aprill with his shoures soote the droghte of march hath perced to the roote, and bathed every...
Звякнули колокольцы на сбруе, и проталины в белесой мгле закрылись, съев окончание строфы. Медоу вздрогнула вторично.
- Это же... это не английский?
- Среднеанглийский, - рассеянно поправила хмурая.
Больше они экипаж не видели, хотя туман скоро растаял, и шоссе призывно заблестело на сотни километров вперед. Однако забыть о случайной встрече было не так-то просто, и к вечеру та, что постарше, спросила, запинаясь:
- Как думаешь... мы доберемся?
Улыбчивая пожала плечами.
- Должно же у Хель быть для нас место, - тихо промолвила она.
И грянул гром.
Улыбчивая и хмурая застыли: оледеневшие, безгласные - прямо на середине неоконченного движения. Автомобиль занесло, он вылетел на обочину и заглох. А Медоу с остервенением колотила и колотила кулаком по чему придется, и трещины в стекле от ее ударов выбрасывали все новые и новые побеги.
- Зачем?! Зачем вы так говорите? Зачем вы об этом говорите? Куда мы едем? Сколько мы едем?!
Позеленевшее от старости, покрытое дождевой накипью небо накренилось и пошло кругами: в такт визгу металла и скрежету истеричного хохота. Трещинная лоза переползла на шоссе, заструилась наискось, и возле горизонта откололся кусок серо-голубой эмали.
- Где мы? Кто мы? Почему мы, почему мы, мы?!
Взрослые не отозвались. Только у улыбчивой жалостливо затряслись ресницы, и забился в розовых тенетах рот - мокрое пятно, выеденное и полупереваренное неведомым пауком. Хмурая вскинула свои тигриные руки, будто защищаясь. И тогда Медоу припомнила, что когда-то давно, на поле, там они бродили вдвоем... ей нельзя было остаться, было поздно, солнце садилось, и та, что постарше... хотя нет, та, другая, с разлезшейся улыбкой... старшая, наоборот, отвернулась, она не хотела смотреть и стояла, закусив сухую ковыльную нить... а та, другая, что прежде ходила поодаль, чтобы не мешать им двоим, - та другая принесла и разломила стебель белладонны. "Я тебя научу, это очень легко", - и действительно, это оказалось совсем легко...
Лопнула дверь, сделала полупьяный пируэт и утонула в поникшей траве. Медоу выпрыгнула из машины и побежала прочь, оскальзываясь в илистых лужах. Расплескались отражения, переводными картинками легли на ландшафт - угол рекламного щита, серый офисный стол, полная битого света витрина, нудный речитатив "requiem aeternam dona eis, Domine".
Старшая кинулась следом, нагнала, схватила за побелевшее запястье. Затылком она ощущала участливый взгляд, и вызревший призыв объяснить все как есть, а губы уже комкали беспорядочное "что случилось-прекрати-все хорошо-я обещаю". И хотя понимала: не просто ведь она предложила, Медоу согласилась, - но ясно было и то, что вновь не справиться с упрямым косноязычием, и что сказать " я тебя люблю" куда легче, чем это показать. А потому лишь крепко держала за руку, пока Медоу не перестала вырываться.
- Ты... - несмело прошептал ребенок. - Ты плачешь?
Хмурая повела сухими глазами и осознала вдруг, что Медоу смотрит на полосы - тигриные полосы, растекшиеся чуть не до локтей.
- Ты... пожалуйста, не надо... из-за меня не надо...
Коротко всхлипнула сама, прильнула, перенимая косые штрихи на свои щеки и лоб - историю в настоящем несовершенном времени, моритат на изначальном наречии. Спустя мгновение объятия распались, и они зашагали обратно - к приободрившейся улыбчивой, ко внедорожнику, кое-как зализавшему раны.
- Мы непременно доберемся до дома!
И они наконец-то поверили.