Меня опять подташнивает по утрам от слабости и от острого запаха жухлой травы, который остается после твоего ухода, везде - на страницах книг, в складках смятых простыней, под моими ногтями. Полутемная комната (окна на северную сторону, да еще и плотные шторы) превращается в беседку, а может, в заброшенную усыпальницу, и по ней неслышно снуют сладковатые призраки сгнивших цветов. Если смотреть на ту стену, где видна бурая кирпичная кладка, то иллюзия склепа становится полной.
Пора вылезать из постели, пора подниматься, чтобы позавтракать, пожелать доброго утра родителям, наскоро проглядеть утреннюю газету - и в университет, до позднего вечера, пока над городом не опрокинется чернильница темноты. Надо. Мне не хочется есть, мне не хочется говорить бесполезные слова, мне не хочется знать, кого прошлой ночью убили-ограбили-расчленили-распяли. Но так надо. Традиции.
До самого вечера. Пока не придешь ты.
Мы похожи. Молодые девушки, неестественно тонкие, неестественно высокие, с лицами белее неплавленого воска, излучающими чистое беспощадное сияние, какое бывает только в школьных классах и операционных. Лица без единого лишнего штриха. Нет, они такие бледные не от излишка пудры, не из-за растиражированной эстетики вампиризма - хотя надо признать, что мы тоже неохотно выходим на яркий свет. Угольно-черные волосы, ближе к кончикам - почти не прокрашенные, вспыхивающие природной рыжиной. Потому что это не так важно. Черная разметка самого необходимого на белой коже - тонкие брови, ресницы, сильно подведенные глаза, и тем же химическим карандашом - еле намеченный абрис губ. Анемичные пальцы неизменно завершаются антрацитовыми остриями ногтей. И на шее что-то черное - ошейник, или бархотка, или шелковый шарф. Черные джинсы и черный свитер. Не потому, что траур в моде. Мы не зря избегаем света. Мы сливаемся с ним. Мы боимся растечься в его лучах аморфной лужей. И единственная возможность сохранить себя в целости, не разложиться на весь спектр при первом же движении - это очертить границы. Черный подходит лучше всего. Черные ногти, чтобы пальцы были пальцами и ничем иным. Черные карандашные штрихи, чтобы наши лица не отличались от человеческих, черные волосы, чтобы оттенить изящную лепку скул. И черная одежда, оберегающая стройные фигуры, плотнее настоящей кожи прилегающая к ребрам и позвоночнику. Именно поэтому в моей комнате всегда полутемно: чтобы утреннее солнце не застало врасплох. Мне пора - быстрый набросок охранных рубежей - зажечь свет - шагнуть за порог. Можно.
Мы похожи. К нам не пристают человеческие имена. Если нас окликнуть, мы скорее всего не обернемся - просто не осознаем, к кому обращаются. Ты называешь себя Мортидо, и это так же верно, как вид блеклых шрамов на твоем горле. Я - вторая составляющая, Деструдо, и с этим тоже трудно спорить. Меня тянет разрушать. А ты жаждешь разрушать себя.
Но одно окрашивается в другое, когда мы сидим возле освежеванной кирпичной стены, тесно прильнув друг к другу, переплетая пальцы и объединяя защитные барьеры черного. У тебя циничный взгляд. У тебя отрывистая, хлесткая речь, когда ты разговариваешь с однокурсниками в университете или когда мы вместе готовим какой-нибудь диалог по немецкому. Тема: вы карьеристы, но у вас есть ребенок. Мы разыгрываем супругов, ссорящихся из-за того, кому сидеть с заболевшим крохой, и наше решение заставляет преподавательницу нервно сглотнуть. "Liebling, gib mir bitte einen Fleischwolf!" Милый, принеси-ка мне мясорубку...
У тебя сильные руки. Я знаю почему. Больше года назад, в глухом переулке. Ты слишком поздно возвращалась от подруги. Тогда-то у тебя и появились отметины на шее, которые ты не считаешь нужным прикрывать. Дело об изнасиловании легло на полку нераскрытым, а ты решила впредь защищать себя сама. Наверно, ты сможешь. Я слабее, я полагаюсь на случайные предметы, вроде бы безобидные - до тех пор, пока они не окажутся в надежных руках. Фройляйн Ангст и фройляйн Шмерц, как мы называем друг друга все в тех же немецких диалогах.
Студентки переводческого факультета. Обе мечтаем о втором высшем - разумеется, позже, когда получим диплом, найдем работу и скопим немного денег: хотя бы столько, чтобы без помех утолить жажду знаний еще раз. Переводчик-энтомолог и переводчик-судмедэксперт - это звучит гордо, не правда ли? И мы обе тихо смеемся.
Мне кажется, ты знаешь, кто я.
Мне кажется, я знаю, кто ты.
Мы вместе немногим больше года. Тринадцать с чем-то месяцев мы делим одиночество на двоих, порой вырывая его куски друг у друга из глоток. Когда я промахивалась, то со стены летели рваными клочьями обои, а потом и штукатурка. На губах оседало мелкое ржавое крошево, и оттого они выглядели окровавленными.
Мне кажется, я знаю, кто ты.
Мортидо.
Особенно в те моменты, когда ты целуешь меня, всегда именно ты, всегда порывисто и неожиданно, так что мне редко удается не упасть навзничь. Сразу не упасть навзничь. Кровь на губах из кирпичной превращается в настоящую.
Никто не придет на твои крики. Уж если никто не услышал, как я последовательно сдирала шкуру со стены - а это нелегкое дело, и скрежет ногтей по старому раствору мало чем отличается от визга жести под тупым ножом. Мне часто говорили, что я только и умею ломать. Должно быть, так оно и есть, и сейчас это меня ничуть не огорчает.
Я всегда до крови царапаю тебе спину, всегда выминаю зубчатый ряд кровоподтеков на твоих плечах, будто рельефный эскиз старинной крепости. До крови всматриваюсь в твои кошачьи глаза - действительно, от моего взгляда в них лопаются капилляры. До крови шепчу - не что-то определенное, а бесформенный фонемный сплав, и с таким надрывом, что стираю себе голосовые связки до крови. Мортидо. Ты сама так хочешь. Твоя кровь пахнет осенней травой. Однажды мне приснилось, что эта трава проросла у меня из-под ногтей, и наружу, и внутрь. Нервная система обратилась в микоризу. Что бы это значило? Раньше сны толковали по соннику, а теперь - по Юнгу или Фрейду. Но к кому бы из них я ни обратилась за объяснением, я знаю, что без тебя не будет и меня. Больше не будет. День за днем, ночь за ночью - внедрение в сознание, поклеточный захват тела, так далеко и глубоко, насколько возможно - и кровь под ногтями остается не только у меня, но и у тебя. Мортидо. Смешно признаться, но прежде у меня никого не было. Что-то заставляло нервно огрызаться: руки прочь, прочь от меня! Всем и каждому, да их немного и было-то, желающих. А теперь они и вовсе ничего не значат. Особенно когда мы приходим в себя и перебираемся на атласные простыни - увы, белые, но чернота ночи послужит хорошей охраной. Особенно когда я умиротворенно закрываю глаза, прижимаясь щекой к твоему плечу. Твоя ладонь на моей спине, кончики моих пальцев касаются твоей скулы. Кто кого оберегает, хотелось бы мне знать? "Моя радость, моя хорошая" - несколько сонных полувздохов, и все кончено. Ночь - союзник, и, подпитавшись ею, наши и без того длинные волосы быстро отрастают, сплошь затягивают комнату шелковой паутиной. Когда наступит утро, они защитят нас на некоторое время - сколько нужно, чтобы одеться и подкрасить лицо, - а потом, как обычно, уползут в тень. Сейчас они струятся в тусклом лунном свете, точно перебираемые подводным течением, и оттого поразительно напоминают водоросли, особенно на фоне голой кирпичной стены.
Мне кажется, я знаю, кто ты.
Сегодня мама спрашивает, почему я ничего не ем. Ах да, точно, поесть. Давно пора, при таком-то росте вес в сорок три килограмма... мягко говоря, недостаточный. Но у меня нет желания. Я машинально пытаюсь что-то прожевать, и меня совсем не трогают мамины причитания, что кожа да кости - это ненормально, что не иметь друзей - это неправильно, что много думать невесть о чем - аморально и чуть ли не уголовно наказуемо. Голос доносится как сквозь одеяло, потому что я понимаю смысл слов, но не общее содержание. В такие моменты у меня появляется ощущение, будто я с другой планеты. Что я откуда-то, где не надо бояться света, шпион поневоле, заучивший местные социальные ритуалы, но так и не постигший их суть. Я знаю, что нужно любить свою семью, что гостей нужно угощать чаем, что нужно поддерживать хорошие отношения с соседями, что нужно etc - и все это не ради выгод, а потому что такова естественная потребность, заложенная в человеке. Но у меня ее нет. Я не в силах уразуметь, зачем все это делать - хоть и делаю по мере возможности, ведь так принято. Социопат. Девиант. Да, для таких, как я, есть много определений. Но верны ли они?
Люди сторонятся меня - частью из-за моего мрачного вида, но в основном - по некому смутному инстинкту. Так лучше и для них, и для Деструдо. У инопланетян нет склонности к межвидовым скрещиваниям. А на что еще тут могут сгодиться люди? Инопланетяне живут одним - ожиданием, когда же закончится ссылка, когда будет позволено вернуться домой, где не придется каждое утро просыпаться в страхе.
Как я. Как Мортидо. Мы одной крови, которая пахнет умирающей травой и таится под антрацитовыми ногтевыми пластинами.
Я люблю тебя? Я люблю тебя, хочется мне простонать, когда в груди становится тесно от невысказанной нежности, а чувственное исступление скатывается по распущенным волосам урожаем электрических искр.
Ты молчишь. Ты молчишь, когда я повторяю эти три слова, три сочетания фонем: пока не вылиняет смысл и не оголится мелодика моего охрипшего голоса. Ты молчишь, потому что ты МЕРТВАЯ. Слова, сказанные не мной и не мне, слова одной из тех девушек, которых хочется бить и при этом совершенно невозможно бить: они безумно похожи на инопланетян - и все-таки люди. Их тоже пугает ассимиляция со светом, они напоминают меня, Мортидо, но их совсем не хочется. Не хочется - а далее подставить любой глагол. И чувствуешь себя бессильной. А они называют нас мертвыми.
Мне кажется, я знаю, кто ты.
Но не знаю, не догадываюсь, о чем ты собираешься мне сегодня поведать. Стоишь у открытого окна, и длинные текучие волосы препятствуют диффузии с манной кашей ноябрьских облаков.
В первую секунду я теряюсь. Я не верю, что могла тебе надоесть. Я не воспринимаю тот выверенный, безжалостный тон, которым ты облекаешь отрывочное: "Нет. Уже нет. Не люблю лгать. И не умею. Сама знаешь. Говорю как есть. Нам лучше расстаться. Не люблю. Забудь. Я уже забыла".
Это - сначала. Сначала горестное недоумение, что можно было так легко выкинуть из памяти тринадцать месяцев. Убрать локон с виска, стереть тушь с пары ресничек - и все лишнее уплывет прочь, смешается со снегом и дорожной разметкой. И тем сложнее это осознать.
Потом - ярость. Ярость, с которой я прежде успешно справлялась. Ее бледные всполохи запечатлелись на твоем теле ссадинами, повторяющими излучины ребер, но они - сущая капля. Я знаю, что на самом деле способна натворить. Я знаю, что в моих силах убить. Убить, чтобы ты никому другому не смела шептать этих ласковых обращений (моя любимая, моя дорогая, моя, моя, моя), чтобы при всем желании никогда больше не смогла сомкнуть объятий. Мне нравится, что в моей власти запретить тебе, помешать распоряжаться жизнью по своему усмотрению. Мортидо. Если меня нет без тебя, то и ты без меня жить не будешь. И нет ни единого отблеска сомнений, который воспрепятствовал бы мне схватить со стола нож для разрезания бумаги. Новый, острый, словно нарочно тут положенный. Будь это твой дом, я бы подумала, что ты все подстроила. Ведь ты не отступаешь. Не только потому, что некуда - за твоей спиной узкий карниз и пять этажей вниз до мокрой брусчатки, - но ты еще и не очень-то напугана. Не сомневаешься, что я ударю, и оттого сильнее и сильнее жаждешь этого. Жаждешь узнать, что будет, когда лезвие соприкоснется с твоей кожей.
Я могла бы располосовать тебе лицо и бросить так - живой, с рубцами, которые не сведет ни один пластический хирург. Да и не любим мы обращаться ко врачам, обращаться к кому бы то ни было кроме себе подобных - ведь чтобы быть уверенным в конечном результате, все нужно делать самому. А что страшнее для девушки, чем обезображенная внешность?
Но я хочу убить. Чтобы пролилось много крови с осенним запахом, чтобы комната обратилась в могилу ноября. Сентябрь приходит в роскошных золоченых одеждах, октябрь выставляет напоказ соблазнительную плоть созревших овощей и фруктов, а ноябрь разлагается от рождения, так почему бы не похоронить его здесь и сейчас, в моей комнате, так похожей на склеп, воплотить его смерть в твоей смерти?
К твоему горлу нельзя прикоснуться. Это не мои владения, там побывал другой, которого так и не отыскали. Твое тело закрыто одеждой: нож не сможет пробить ее черноту. И я вынуждена удовольствоваться твоими руками. Первым же ударом я рассекаю предплечье почти до кости, выпуская на свободу алые грунтовые воды. Снова и снова. Лишая твои запястья их чистоты и непорочности, превращая арктические просторы в глубокие моря с изломанной линией фиордов. Равнинный ландшафт сменяется неровностями скал, а кое-где проглядывают горные хребты с заснеженными вершинами, что отзываются противным скребущим звуком, когда их задевает нож.
Это было так утомительно... Мортидо... так утомительно...
Я не открываю глаз, но ощущаю, что по ту сторону век - слепящая белизна, страшное сияние одного происхождения с тоном моей кожи. Шум воды в старых батареях, мелкая вибрация электрического провода и какие-то хлюпающие звуки близко-близко, слева от меня. Вдалеке слышны голоса. Первый, молодой и срывающийся, взволнованно повествует:
- ...и ужас-то какой, я не знаю, как Катька из тринадцатой не поседела. Думала - обычный вызов, берется уже за иглу, а там... Совсем еще девчонка, а такую техасскую резню устроила! Там кожи-то нет, вены вырваны начисто, сухожилия, кости даже искромсаны. Повезли быстрее сюда, а Олег Петрович как взглянул, так сразу сказал, что...
И второй голос, шершавый, словно бы растрескавшийся от долгого употребления:
- Бессовестная молодежь пошла. Вены режут, а о родителях не думают. Небось влюбленность какая-то дурацкая, а они... суицидники!
И так далее, и так далее, удаляясь и затихая. Последнюю фразу обрывает скрипнувшая где-то дверь:
- Не в реанимацию надо их, а к психиатру!
И все. Только монотонный всхлипывающий звук, с которым жидкость просачивается сквозь узкую трубку.
Мне кажется, я знаю, кто ты.
Я не чувствую своих рук. Но я помню, хорошо помню, что это я тебя убивала, а не наоборот. Если мне не привиделось. Но вряд ли, иначе меня бы не было сейчас в этой комнате с белым светом, где запах медицинского спирта не в силах перебить травяные испарения медленно густеющей крови. И вдруг я понимаю, что на мне нет ничего: ни косметики на лице, ни лака на ногтях, ни шарфа на шее - даже самой одежды нет, а волосы заботливо собраны в хвост. И как только я это понимаю - все мысли вытекают прочь, смешиваясь с ручьями тающей в безбрежном свете плоти.