Я ненавижу его. Я ненавижу тебя. Когда же ты исчезнешь, когда потеряешься, недосовершенство, в этих штреках без четкого очертания, в бескрайних коридорах вечного августа, которые ветер возводит на развалинах? Я расправлюсь с тобой. Рано или поздно я расправлюсь с тобой, и пролом в стене станет твоим склепом, а пыльные травы - единственным ложем. Я перелиняю, и ты умрешь. Я говорю это и вижу, как в его глазах вспыхивает болотное пламя. Зеленую поземку затягивают в себя черные бойницы зрачков, но ее не становится меньше.
Я ненавижу зеркала. Я ненавижу его. Потому что он обитает там - едва я берусь неверными руками за тяжелую раму и прижимаюсь лбом к поцарапанной поверхности. Мне надо так немного... и все же я не могу. Я резко отворачиваюсь, разжав пальцы, по инерции смазав ими по серебрёному стеклу. Эвфемизм пощечины. Симулякр линьки. Теперь я смотрю в окно. В новое окно. У моей комнаты прорезался третий глаз - вчера из стены выпал целый бетонный блок. Ей идет.
- Вольпе.
Я не слышал ее шагов. Я никогда не слышу ее шагов, потому что она двигается мягче, чем рыси, и точно так же, как они, предпочитает прыгать. Через щербины в полу, через поломанную мебель, через мольберты и виолончели, через крошащиеся подоконники - в сумерки, в зыбь жестких трав, от которых на губах остаются зазубрины. Но она никогда не переступает трещину в полу, что делит мою комнату пополам. И я не переступаю. Даже не потому, что там очень глубоко, и далекий свет слепит глаза, а уши забивает скрежет лифтовых тросов. Вовсе нет. Поющий напильник, стыки решеток, аварийные знаки и одинокий фонарь в конце тупика - я засматриваюсь на все это по ночам, когда гаснет свет и останавливаются часы, но я бы переступил. Я бы переступил, если бы не он, следящий за мной из-за края зеркальной рамы. Если бы у меня был под рукой хоть один острый предмет. Белки глаз наливаются нелепым румянцем. Крови тесно в венах. Линялой крови нечего там делать. Совсем нечего...
Она здесь. Замирает на пороге. Я никак не реагирую, по-прежнему стою вполоборота к окну, наблюдая за волнами серых трав. Отлив. Они отползают к горизонту, обнажая суглинок и потрескавшиеся кости мертвого города. Грац. Когда-то он назывался Грац. Я смотрю на его обглоданный скелет, только на него, и она знает, что это не из высокомерия или рассеянности. Я жду, позволяя ей достроить в мыслях мой образ, представить меня уже обернувшегося. Помогая этому, я отзываюсь, наношу новые штрихи на холст ее воображения:
- Что, Эльма?
- Уже поздно. Я ложусь спать.
Ее голос. Когда я впервые услышал его, он пробил меня навылет. Раз за разом он шлифует мою рану, укрепляя на века, не давая осыпаться и выветриваться. Сухой и монотонный, он звучит не здесь, не в полутемной комнате, подсвеченной подземными огнями, - он раздается сразу в голове, где-то за лобной костью. Она говорит и выводит каллиграфические строки в извилинах моего мозга, она говорит так, как мог бы говорить я сам. Слыша ее голос, я закрываю глаза. Я наслаждаюсь чужим присутствием внутри себя, мнимой шизофренией, сладкой иллюзией разговора с самим собой. Вывернутая наизнанку деперсонализация заставляет меня вздрагивать, особенно когда она переходит к главному:
- Вольпе. Вольпе.
Собственное имя напополам раскраивает мне сознание. Я теряюсь, не понимаю, кто из нас произнес это, я еле дышу в такие моменты. Ее голос доводит меня до умопомрачения. Почти до оргазма. Я люблю свое имя, потому что оно способно вытравить все, что меня окружает, до самого основания, оставив лишь голос, который никогда не воспринимаешь на слух.
- Спокойной ночи. Да. Спокойной ночи.
Она уходит, и я отвожу взгляд от окна. Нам с ней лучше не видеть друг друга. Особенно сейчас, когда в амбаре за домом зреет очередной нарыв эпидемии, а я пытаюсь спрятать зеленые крапины под ресницами, утопить их в распахнутом зрачке. Иначе мы поймем.
Иначе наши желания слишком быстро не сбудутся.
Мне нравится смотреть на нее. Я не скажу, сколько ей лет, блондинка она или брюнетка, стройная или дородная. Я знаю, что мы одного роста. И что у нее глаза, лишенные радужной оболочки. Я вижу только их - омуты чернил, капли талой ночи, зловещие колодцы, полные небытия. Я не властен над ними. Мне не повторить того, что я проделывал уже семь раз - по числу разноцветных перстней на моих пальцах. Мне... не завладеть... не присвоить, не забрать...
Я смотрю в ее зрачки, не отрываясь, не моргая, так что в углах пересохших глаз собираются крупные слезы. Она чувствует, что, когда они начинают ползти по щекам, надо отвернуться. Потому что сам я этого никогда не сделаю. Потому что я могу замереть так хоть навечно.
Мне нравится смотреть на нее, но ей меня лучше не видеть. Сперва я должен перелинять. Когда-нибудь у меня получится.
За окном дождь. Завтра будет прилив. Серые травы нахлынут до самого порога, униженно протягивая стебли и колосья к стертым ступеням, потому что в их выбоинах сохранится больше всего влаги. Дождь деловито копается в рыхлом грунте, и кажется, будто это по шрамистой шкуре доисторического чудовища прокатывается тяжелая, медлительная дрожь. Сегодня Унельма не выйдет из комнаты. Сегодня мы слегка умрем, ибо мир за стеной притворяется, что ожил.
На полу лежит букетик ромашек. Такой плоский, точно решил укрыться в щели между половицами. Возле трещины. Я наклоняюсь поднять его, и мой взгляд поневоле летит вниз, в сквозную рану между вчера и завтра, ударяясь о металлическую обшивку и ржавые рельсы, путаясь в проволоке и проводах. Я чудом удерживаюсь на краю.
Я не собираю коллекций. Но вешаю букет над зеркалом, прежде чем лечь в постель.
Мне снится сон. Всегда один и тот же, с незначительными вариациями. Я брожу по пустоши, выдергиваю ноги из цепкой травы и пытаюсь понять, как уцелел наш обугленный дом и старый амбар позади, как уцелели семь пустых могил, возле которых я люблю сидеть. И тут появляется она. Облезлая черная собака, щерящая на меня крупные зубы. Мне мерещится, что их намного больше, чем должно быть, больше, чем у кого бы то ни было. Недобитый пес выскакивает из бесстыдно раскрытой могилы, кровь и грязь запекли шкуру в гибкий доспех, который не пробить даже ножом. Но у меня нет ножа. У меня нет ничего острого. Поэтому я бросаюсь бежать, а он быстро настигает меня, сбивает с ног, и его челюсти хорошо осведомлены, в чем их предназначение. Я не уворачиваюсь, разве что стараюсь подставлять под укусы лицо - ему все равно линять, - но это бесполезно, потому что я намного слабее... Как и обычно, я не чувствую боли во сне. Только холод в местах проявляющихся ран, и я истекаю арктической стужей, тону в ней с головой, и пес... и нет больше никакого пса. И тогда я начинаю кричать. Я никогда не зову на помощь. Даже Унельму. Я кричу что-то несвязное о погибших городах, о болезни, которую Эльма держит вместо ручного зверька, о семи могилах, в одну из которых я должен наконец лечь, и каждый крик холодит мне губы до синевы. Я закрываюсь от нестерпимого света искусанными, обледеневшими руками, и вижу, как в перстнях зажигаются траурные фейерверки. Синие, карие, серые... я был с ними со всеми, а потом выкалывал им глаза и унизывал свои аристократические пальцы трепещущими радужками. Я помню. Я помню. И все они были моими, а потом сбежали из могил, когда пришла Унельма и принесла с собой страсть возиться с больными.
Я просыпаюсь. Меня колотит. Сияние - это всего лишь блеклая двадцативаттовая лампочка над моим изголовьем, и дегтевая пропасть разомкнутых губ безмолвно вопрошает: снова?
- Унельма... Унельма...
Ей пришлось выйти под дождь, чтобы попасть ко мне. Я проглядел ее прыжок через подоконник. Мне по-прежнему не удается поймать ее движения.
Поздно. Слишком поздно. Она видит. Линька всегда начинается с глаз. Расширенные из-за плохого освещения зрачки не в силах спрятать предательскую зелень, которой порос мой лихорадочный взгляд. Я знаю, что будет. Знаю еще раньше, чем с шорохом тончайшего шелка вползает Глейпнир.
- Нет... нет! нетнетнет!!!
Хоть раз... один-единственный раз... Унельма, дай мне сделать это! Позволь мне сделать это... я не могу, я должен, я... ради тебя, ради тебя, ради меня и тебя, ради всех нас... во имя... Быть может, я действительно шепчу это, пока цепь намертво обвивает мои запястья, лишает подвижности, превращает в ужасающее подобие тех, кто обитает в старом амбаре за домом.
- Эльма!
- Как только солжешь - она распадется. Ты знаешь.
Конечно... это же не впервые... отнюдь... Боги сковали Фенрира стальными цепями, но он порвал их все, и Лединг, и Дроми. Ибо это был просто металл. Едва приступ пойдет на убыль, я вспомню, как обрести свободу. Ложь и попранные клятвы надежнее грубой силы. Но сейчас у меня ничего не получится, потому что я отчаянно хочу, чтобы она поняла. Чтобы она поняла, почему это так для меня важно, почему я не могу переступить через трещину в полу, почему я никогда не уйду из этого дома, как уходили другие навстречу смерти.
Напрасно. Еще неделю мне будет сниться окаянный пес, еще неделю мне будет сниться, что я лежу на бесцветной земле, и пальцы мои липки не то от размокшей глины, не то от свернувшейся крови. Пройдет дождь, и вместо перстней фаланги облепит вязкое желе. До нового дня.
- Вольпе. Вольпе.
Вот так. Я смотрю в зеркало. Кто он? Кто я? Широкие скулы и волевой подбородок. Говорят, подобная внешность свойственна людям мужественным, но не слишком умным. Однако у меня высокий лоб. Ну и кто я тогда, кто я, Вольпе Аргентата, сам себе заноза? Ни в коей мере не красивый. Но мужчине быть красивым вроде и неприлично. Волосы черными ручьями обтекают бледное лицо, струятся по плечам - трепетные, мягкие, до странного увертливые. Ошейник на шее и широкие браслеты на предплечьях. Они убавляют мне года четыре. Никто не сумел отгадать мой истинный возраст. Я подросток? Может быть...
И глаза. Имеющие ровным счетом два выражения: либо хитрое, либо такое, словно их обладателя время от времени избивают до полусмерти, причем за дело. Вот он, смотрите. Вот он, Вольпе Аргентата, провокатор из Граца. Смотрите своими глазами-звездами с небес, если вы попали туда...
Выбираюсь за окно. Иду ко входной двери, прокрадываюсь на кухню, где витает аромат уксуса. Эльма здесь не бывает. Я - и подавно. Лишь однажды... Разделочный нож валяется в грязной раковине, ее эмаль подернулась сетью черных кровеносных сосудов. Ноги скользят на липком линолеуме, и от уксусного запаха хочется есть - до тех пор, пока я не вспоминаю о том, что произошло здесь когда-то. Когда я вошел и увидел одного из заболевших, который пробрался сюда и с неимоверным трудом перетаскивал свое тело из одного солнечного квадрата в другой.
А Унельма опять с ними возится. Кажется, это случится совсем скоро. Бесплодная почва возле амбара дыбит щетину осиновых кольев. Совсем скоро...
- Вольпе. Вольпе.
Это происходит рано поутру. Меня будит ее голос - тупым ножом по оголенным мышцам. Безошибочно и плавно. Словно смычком.
Я проворно прыгаю через подоконник. Унельма стоит в дверях амбара, и на ее лице читается законная гордость. Я пробираюсь сквозь пепел травы и думаю о том, что нам сейчас предстоит. Как обычно, у меня на секунду сводит челюсти от отвращения, но я быстро беру себя в руки. Иначе нельзя. А то получится как в тот раз, когда я схватился за разделочный нож и второпях чуть не снес себе полпальца. Нож так и лежит в мойке. Мне неприятно к нему прикасаться. Даже чтобы вымыть. Вымыть уксусом, который течет из водопроводного крана.
Да, Эльме есть чем гордиться. Мы не думали, что этот выживет. Мы делали кокон вдвоем - большая редкость! - мы лепили оболочку куколки из кусочков ватмана, размоченных в слюне. Теперь земляной пол усыпан ее сухими струпьями. Словно снегом. Словно скошенной травой.
Сгорбленный силуэт в полосе утреннего света. Силится подняться, но непривычная ноша сгибает истощенное тело почти пополам. Рот распят по контуру беззвучного вопля. Зубы сыплются белой смородиной, язык выпадает сухим листом и обращается в пыль от соприкосновения с утоптанной землей. Речь ему больше не понадобится. Такие, как он, молчат, потому что не смеют приказывать. Приказывают им.
С хрустом раскрываются крылья, чересчур громоздкие для столь хрупкого создания. Хотя я понимаю, что только на таких - в два, в три раза превышающих человеческий рост - можно оторваться от земли. Вороватый сквозняк ерошит непросохшие перья, вычесывает клочья мятой бумаги. Там какие-то священные надписи... мы разорвали на кокон какую-то святую книгу.
Крылья задевают потолочные балки, и их обладатель сначала опускается на колени, а потом и вовсе валится ничком. Пустошь топорщит свою осиновую шерсть. Пора. Унельма не глядя выдергивает первый попавшийся кол и рассчитанным движением вонзает его крылатому существу под лопатку. Мы вместе подтаскиваем тело к стене, и тогда она вгоняет осиновое копье до предела, пригвождает жертву ко мшистым бревнам. Эльма некоторое время размышляет, как будет смотреться лучше, затем сворачивает крылья за костлявой спиной, и они скомканным плащом свешиваются до самой земли, закрывая ступни со сросшимися пальцами. Всё.
У Унельмы их много. Они прибиты ко всем четырем стенам, и снаружи, и внутри, в самых разных позах. Это не смущало и не смущает никого из тех, кому она оказывает гостеприимство. Оно и понятно: зараженным нигде не найти приют. С них и началась катастрофа. Это их проклятые крылья разрушили Грац и другие города, отравили мир своим птичьим запахом... их сжигали на кострах и в печах, но эпидемия только ширилась, и скоро не осталось ни единой семьи, в которой не было бы жертв.
Эльма принимает их всех без лишних разговоров, заботится о недужных, пока не заканчивается инкубационный период и не наступает время меняться. После она либо разводит костер, если недовольна результатом, либо берется за осиновый кол. Ее самый ценный экземпляр приколот напротив входной двери, на вишневом бархате. Унельма надеется когда-нибудь раздобыть достаточно большой кусок стекла, чтобы защитить свою драгоценность от жадных пастей ветра.
Я беспокоюсь, как бы Эльма сама не заразилась. Мне болезнь не грозит: тем, кто подвержен линьке, нечего бояться обращения в крылатую тварь. Но Унельма... она ухаживает за ними с утра до ночи... Как-то я высказал ей свои опасения.
- А что ты сделаешь, Вольпе? Ты уйдешь, когда это случится?
Но мне некуда идти. Мне нечего забрать с собой, и три свободных пальца не обретут перстней в доме Эльмы. Мы будем вместе всегда.
И я бы не бросил ее вот так. Я бы дождался завершения метаморфоз и сломал крылья двумя ударами разделочного ножа. Который до сих пор перепачкан дистиллированной слизью, что вытекала из разрубленной груди умирающего ангела.
Я вовремя вспомнил о ноже. Я бреду по проросшему пеплу и думаю, что еще не поздно им воспользоваться. Период линьки еще не закончился. В моих песочных часах еще есть изумрудная крошка. Есть...
Я бы хотел, чтобы изначально было по-другому. Без семи перстней на моих пальцах. Без семи могил на заднем дворе. Мне все равно, в которую ложиться. Они все одинаково пусты. Меня там никто не ждет. Меня нигде никто не ждет. Я должен стать совершенным. И тогда все изменится.
Здесь нет шорохов. Здесь нет голосов. Серое небо перетекает в серую равнину, и я не знаю толком, где именно иду. Когда-то давно падал снег, когда-то давно облетали звезды, но их запасы иссякли задолго до начала эпидемии. Даже звезды закончились... Теперь идет только дождь. Такой живой, что ему можно позавидовать.
Зеленый песок пересыпается на дне души, теряется с каждым шагом, с каждым порывом ветра. Но я знаю, что надо сделать, и не боюсь опоздать. Унельма все восхищается новым экспонатом, отряхивает крылья, поправляет складки кожи. Мои пальцы хватко оплетают нож прямо за лезвие. Из случайных порезов не вытекает ни капли крови, однако заточенный металл покрывается изморозью. Унельма меня не остановит. Она и не узнает. Она узнает, когда все закончится. Когда все будет хорошо.
Вечереет. Сквозняки раскачивают букет ромашек над зеркалом, разносят золу лепестков, словно карнавальное конфетти. Да, сегодня праздник. Мы омоем Грац глинтвейном и до окоема засыплем мир кокаиновой пылью, чтобы будущим летом вновь взошли бледные травы. Пустые бутылки с грохотом обваливаются в заброшенную шахту у моих ног. Я перепачкан красным вином по самые миндалины, но это не предел.
Эльма. Краем глаза я вижу ее силуэт, прильнувший к некрашеному косяку. Она другая. Как будто и для нее что-то изменилось. Наверно, она заметила клочья и осколки, посверкивающие перед зеркалом. У меня на пальце свежий перстень. Я выбил той гадости, что вечно взирала на меня со стены, ее единственный глаз. Поделом.
Я с разбега перепрыгиваю через провал. Там тишина. Там тихо, и аварийные огни отключены - с того момента, как зеркало распалось водянистыми сгустками от моего обвинительного жеста.
Я приземляюсь по другую сторону. В глазах на мгновение темнеет, но это пустяки. Я просто еще не привык. Еще не совсем привык к боли.
- Что ты наделал, Вольпе?!
Ах да, она же не видит. Я поднимаю голову и позволяю волосам стечь за спину. Показать мое лицо. Мое истинное лицо. Моя личная эрозия, мой персональный полураспад. Кровоточащие траншеи для воспоминаний, которым нужно где-то спрятаться. Нож с переломанным лезвием валяется возле кровати, вмороженный в глыбу сухого льда. Все хорошо. Я пытаюсь выразить это и растягиваю лохмотья губ в непослушной улыбке, еле удерживаясь, чтобы не слизать облепившую их глазурь. Она серая, и у нее вкус мокрой земли и сумеречного неба. Да, Эльма, это я. Теперь я совершенен. Совершенен в саморазрушении. Теперь ты можешь смотреть на меня. Теперь ты можешь прикоснуться ко мне.