Римский Рене. Колыбельная

Колыбельная

"Спи, уже поздно".

"А ты не уйдешь?"

"Не уйду. Спи".

"Правда не уйдешь?"

"Ох, ну что за наказание! Сказано же тебе - нет! Сам знаешь: я буду тебе петь".

Лунный свет переливается через край оконной рамы, разом окатывает меня с головы до ног. Одеяло - хоть выжми; ровно очерченные белесые квадраты прилипают к полу - не вдруг и ототрешь. Дышать трудно. Я выпутываюсь из сонных оболочек, поспешно сглатываю лунную слизь, затопившую губы. Не захлебнуться бы.

Нет. Все дело в тишине. Это вязкое, негибкое безмолвие толчками бьет в комнату. Потому что я один, совсем один, а Медерики нет.

Куда делась сестра посреди ночи?

Она не спит, она, должно быть, никогда не спит. Каждый вечер она усаживается на пороге и негромко перебирает нотные зерна, обточенные многократным повторением.

La-le-la-le-lu...

Вверх и вниз по крошечным, гладким ступенькам. И опять. Обметая чуткую темноту рубленым орнаментом.

"Мне страшно. Медерика, мне страшно. А вдруг придет тот огр, о котором ты мне вчера рассказывала? А вдруг он уже здесь, пробрался под кровать, когда мы в черничном овраге были?"

"Вио, перестань. Во-первых, никакой людоед под твою кровать не поместится. А во-вторых, пока я пою колыбельную, с тобой ничего не случится. Ничего, понял?"

"А с тобой?"

Медерика улыбается, показывая выбоину между верхними зубами.

"И со мной. И со мной тоже".

Заунывно накрапывает напевная морось, сгущая туман дремоты. Сначала - для меня, потом - для сестрина плюшевого зверинца. Их всех тоже нужно успокоить и утешить: пугливых белок и кроликов, бестолковых котят и щенков, воинственных волчков, лисок и прочих хищников. Медерика за них в ответе, ведь она сама их сшила. Что ни день возится с игрушками: мастерит новые, чинит истрепавшиеся. И не жадничает - разрешает мне с ними играть, только чтобы аккуратно. Из-за них и отлучается иногда в деревню: вещи продает. То отцовы, то материны. Или просто меняет на иголки, нитки и кусочки тканей.

Вообще-то Медерика не любит оставлять нас одних и из деревни всегда возвращается злая. Раньше она вязала, вышивала, но на ее работу никто и смотреть не хотел. То ли из-за сестрина дурного нрава, то ли из-за надколотой улыбки.

"Это они нашу семью в лес выжили. Через их козни папа с мамой занемогли. Совесть-то нечиста - вот и не берут мое рукоделье. В порчу верят".

Я всего один раз услышал от нее об этом. Медерика не любит рассказывать, как их гнали из деревни, как она потом в одиночку ухаживала за недужными родителями. В конце концов староста запретил хоронить их на общем кладбище, и кюре его поддержал. Книги, вот что обоих смутило, - дородные фолианты с хитрыми замками. "Не лягут колдуны в освященную землю. Пусть хоть вовсе без погребения пропадают, - будто бы сказал господень прихвостень и еще пригрозил Медерике: - А ты душу свою бессмертную погубишь, если и дальше в гордыне и ереси станешь упорствовать". Потому что те книги Медерика так и не отдала. Даром что читать едва умела и знать про них не знала, пока не осиротела.

Я при ссоре не присутствовал, я даже родителей совсем не помню. Но у соседей, как видно, до сих пор на нас зуб: Медерика строго предостерегла меня далеко от дома не отходить. В лес деревенские не сунутся - побоятся, а у себя что угодно могут сотворить. Взрослые, конечно, не тронут - разве что на пьяную голову. Зато мальчишки за милую душу исколотят.

"Драться ты все равно не умеешь, Вио, а их много будет, и старше тебя".

"А ты научишь меня? Чтобы я их всех сразу победил?"

"Не научу. У тебя руки мягкие. И вредно это. Мне потом возись, штопай, да? Просто на глаза им не показывайся, как будто тебя и нет".

"А вдруг они сами - сюда? И что? Ты меня не оставляй надолго, хорошо?"

И вот - оставила.

У Медерики, в отличие от меня, много забав. На родительской поляне, в отдалении от просевших могил она кружится в метели распущенных волос, и земля вокруг вспучивается драконьими гребнями. Она рисует ломкие фигурки на обрывках засаленных газет, а потом сжигает их и осыпает себя золой. Но ночью она поет колыбельную, должна петь, иначе быть беде, ведь она сама так сказала!

La-le-la-le-lu...

Осенняя испарина выступает на изможденной листве. Одна за другой срываются с веток капли. Пять лучистых хрусталин, пять рассыпающихся полутонов.

Чему я удивляюсь? Странное и страшное уже добралось до нас, разве я позабыл?

Щенок. Чистенький, пушистый, с опрятными подпалинами, точно их выводили от руки. В прошлом месяце он пристал к нам на прогулке и не пожелал бросать на произвол судьбы. Я его привечал. Медерика, однако, от нашей дружбы была не в восторге, кисло отзывалась на собачьи проделки:

"Да ну... выискал невидаль. Не видишь, что ли, какой он дурак - только и умеет за палкой носиться да пастью молоть. И все. Ни дом охранять, ни на охоту, ни преданности настоящей. К чему он тебе?"

Я пропускал эти слова мимо ушей. Зато он был теплый, проворный, ласковый, не то что обморочное зверье, сделанное руками сестры.

Два дня назад я нашел щенка возле крыльца. Холодного, застывшего, равнодушного. Он тихо так лежал, словно решил прикорнуть после шумной игры, только лобастая морда смята, как творожный шар. И трава вокруг была чистая, хоть и истоптанная. Я завернул щенка в мешковину, и вдвоем с Медерикой мы отнесли его на родительскую поляну.

"Нет, Вио, - сказала сестра, едва я взялся за лопату. - Ты иди... отдыхай... а я сейчас... я сама справлюсь".

"Почему это?" - нахмурился я.

"Я буду петь ему колыбельную. В завершение... Так надо. Иди, Вио".

"А, хорошо... пусть он спит крепко и мирно, ладно?"

Капель земляных комьев за моей спиной. Прихотливые переливы глинистых струй. Робкая дробь песчаного крошева.

La-le-la-le-lu...

Не оборачиваться. Не стоит, наверно, оборачиваться.

Я кое-как накинул на себя одежду. Надо найти Медерику, надо убедить ее, что колыбельная - наша единственная защита перед обнаженным мраком и его палевыми небесными соками...

Распахнутая настежь дверь, тоже изгаженная лунными потеками. А к косяку прибиты игрушки - все сестрины игрушки, изорванные и исковерканные.

Медерика так их любила... Вот она, обещанная беда. Зачем, за что? Кто мог это сделать? Чем провинился немой лоскутный выводок? Нельзя, нельзя было прерывать напев ни на минуту!

Я шагнул наружу, избегая смотреть на жуткую дверную оправу. Коленчатые дыхательные трубки, белые огрызенные палки, пухлые матерчатые языки... разве Медерика добавляла каркас... и всё облито краской: не то черной, не то пурпурной, впотьмах не понять.

Сквозняк вальсирует с распоротой лапой, когти равномерно ударяются о притолоку.

La-le-la-le-lu...

Родительская поляна! Медерика там, это ведь ее голос - надорванный, истонченный, но ее! И спасительные нотные четки! Игрушки - что, игрушек не жалко, они не живые. Зато сестра в целости и сохранности, а если нет, то скоро я буду на месте и поддержу ее в борьбе! Кто бы ни явился к нам с несчастьями, мы сумеем выстоять.

Длинный горб вспухшего дерна посреди поляны. Сестра, простоволосая, в одной рубашке, протягивает ко мне руки. Треснутая улыбка тускло отсвечивает за створками губ.

- Вио! Наконец-то ты пришел!

- Медерика...

- Ближе, ближе! Ты же хочешь узнать, что я тебе приготовила? Это было нелегко, Вио, но у меня получилось, честное слово, получилось!

Я повинуюсь и, через силу передвигая ноги, подступаю вплотную к развороченной полосе.

- Замкни круг!

- Что?..

- Замкни круг, Вио!

О чем она говорит?

- Медерика, хватит шуток! Пока ты прохлаждалась тут, кто-то порезал всех твоих зверей! Колыбельная... зачем ты замолчала?

Сестра смеется.

- Не переживай попусту! Лучше замкни круг, а я покажу тебе подарок!

В тот же миг меня осеняет. Я наклоняюсь и выцарапываю указательным пальцем глубокую рваную борозду - соединяю в кольцо черный шрам, рассекший травяное приволье.

Я успеваю выпрямиться прежде, чем ощущаю бутон боли, пробившийся под левой лопаткой. Старый, в рыжей проказе стилет падает в мох. Я следую за ним, и бутон, вздрогнув, раскрывается нестерпимо алым и горячим страданием.

Остролистые побеги разбегаются по жилам. В животе вскипает варево, замешанное на шипах и каленых углях.

Кто-то приподнимает меня, гладит по голове, в такт с воскресшей колыбельной. И я впервые различаю в ней слова:

Terror sanationis...

Occido aeternitatem...

Animo carminibus,

Animo carmine allectationis...

По комнате ползет застарелый чад, воровски обшаривает две громоздкие куклы на общей постели: целые, почти не заигранные, но с лопнувшими пружинами внутри. Бледная, костлявая девочка переползает от одной фигуры к другой, обломанным ногтем раздирает себе губы.

- Не-е-ет! Вы не могли умереть, не могли! Ну не надо, пожалуйста, не надо! Ну хватит притворяться! Было смешно, правда смешно, я и то поверила, но теперь перестаньте! Пожалуйста, не уходите... как же я без вас... как же я...

Мольба захлебывается в вое и клекоте; во влажных ссадинах кишат личинки будущих стонов. Девочка барахтается в волнах кухонных запахов и начинающегося разложения, барахтается почти без надежды и быстро идет ко дну.

Соседки судачат.

- Ни братьев, ни сестер отродясь не бывало. Как в лесу одна живет?

- Да без святого причастия! Да рядом с погостом!

- И то - покойников не по-христиански похоронили.

- Ведьмой станет.

- Умом тронется.

- На порог не пускает, в пустом доме с кем-то бранится.

- И нечего, тетушка Фортюне, ей еду носить!

- Жалко... известное дело - дите...

Соседки расходятся и ждут новых слухов.

- Тебе же больно! - шипит Медерика и замахивается иглой.

- Нет, не больно.

- Нет больно, дрянь, больно! - скрежещет сестра, тыча своим оружием в мою раскрытую до кости голень. Прилаживает поверх пестрого тряпичного месива тугие шелковые нити, крепит их от лодыжки до колена. Закрывает прореху куском свежей, выстиранной кожи. И снова острием в мякоть.

- Больно тебе!

- Ай! Бо-о-ольно!

Ливень книг опрокидывает меня навзничь. Один замок отлетает, бьет по ноге, прежде чем распасться медной пылью. Жесткая страница отвешивает немощную оплеуху. "И токмо то живым речь дозволительно, что боль изведать способно. Во скорбях великих приходим мы в мир, и много страданий засим претерпеваем, бо знак они и отличие наше от вещей безгласных и бездвижных, кои от таинства жизни во веки веков отлучены. И токмо то живо, что умереть может, бо вотще душа не иссякнет, а, железы скинув, присно одесную зиждителя пребудет..." По губам стукает замызганный катышек. "Живое отличается от неживого способностью умереть. И еще мучения".

- Ах ты паршивец! - кричит Медерика. - Кто тебя просил на чердак лезть? Загубил, загубил добро, увалень!

Она долго причитает над пергаментными останками.

- И ведь не понимаешь даже, что наделал! Да может быть, именно здесь... ах, да что с тебя взять! Паршивец и все!

Медерика плачет, положив мою голову к себе на колени.

- Вио, Вио, ты живой! Ты живой, Вио...

Вверх по горлу поднимается соленый поток. Дай мне уснуть... дай мне уснуть в твоих объятиях.

Но прошу, не пой мне больше колыбельную.

Оставить комментарий © Copyright Римский Рене Размещен: 06/02/2012, изменен: 06/02/2012. 13k. Статистика. Рассказ: Проза, Мистика, Хоррор 2011		Ваша оценка:

Римский Рене: другие произведения.

Колыбельная