Ринейская Марина Валентиновна: другие произведения.

Хранитель

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 8.33*5  Ваша оценка:


  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Марина Ринейская
   Х Р А Н И Т Е Л Ь
  
  
   Хранителем рождаются, а затем, в процессе жизни, - становятся. Все начинается с детства, когда еще ни о чем не догадываешься, а в юности рвут " огненные кони" поиска самовыражения. Путь, который герою уготован, надо распознать в юности, и Судьба держит в тисках, не позволяя уклониться. Герой чувствует, что он немного странный, не такой как все, но Судьба постепенно раскручивается и он понимает, что ему дана миссия, для выполнения которой рожден.
   Действие романа охватывает период с начала 60-х годов прошлого века до настоящего времени.
  
  
  
  
  
  
   О Г Л А В Л Е Н И Е
  
  
   Пролог
   Глава 1.Когда еще ни о чем не догадываешься. I ( 1965-1975) -4
  
   Глава 2.Огненные кони VI ( 1975-1981) - 37
  
   Глава 3. Репьи и розы XII ( 1981-1984) - 78
  
   Глава 4. Учитель XVII ( 1984-1990) -125
  
   Глава 5. Все меняется XX ( 1991-1995) - 156
  
   Глава 6. Рывок XXV ( 1995-1998) - 192
  
   Глава 7. И жизнь, и слезы, и любовь XXX (1999-2001) -234
  
   Глава 8. Путь к себе. ...что предпослано. XXXVI (2002)
   Глава 9. Сердца замирали... XXXIX ( 2002)
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Пролог
  
   -Они очень мягкие, я их сразу купила. И пыль прекрасно удаляют, и мочить их можно. Просто удовольствие... Я их очень люблю.
   -Так ты где их покупаешь, в " семь дней"? Я что-то там не видела. Ой, ой, здесь б-о-оольно. Ой, ой , - тянет кто-то страдальческим женским голосом.
   -Я еще и другие нашла. " Белый кот", слышала? -не обращает внимания на страдания массажистка.
   -Знаю, знаю, у меня они тоже есть. Ой... Но они дорогие. Ой, около колена ужасно..., Ой....- произносит женщина с усилием, сопротивляясь боли.
   -Но какие приятные, скажи? Не уборка, а удовольствие. Около коленей холодный жир, терпи ...
   Ирина лежит на массажном столе, опустив голову в специальную ямку для массажа воротниковой зоны, вдыхает запах лавандового крема и невольно прислушивается к разговору, который ведут за жесткой синтетической шторой, разделяющей массажный кабинет на две части.
   Люся, к которой она ходит уже много лет, знает ее тело наизусть, и всегда начинает работать со спины.
   -Все пишете по ночам? Левая сторона опять зажата. Раз голова опущена, все так и будет - массирует она второй позвонок у самой шеи.
   Ирина молчит, чувствует слабое покалывание около шейного позвонка, которое ее давно беспокоит, и, совсем расслабившись, наслаждается Люсиными манипуляциями. Перед ее закрытыми глазами, опущенными вниз, возникают образы женщин, беседующих за шторкой. Почему-то они ей видятся мягкими, пухленькими, в длинных балахонистых платьях, заплетающихся вокруг их ног при ходьбе.
   Разговор за шторкой продолжается. Теперь говорят о пятновыводителях, о том, что какой-то "Ultra" портит одежду, после него остаются пятна. И вдруг вспоминают тростниковый сахар, который надо правильно выбирать...
   -Ирина Николаевна, переворачивайтесь на спину, тихонько, а то голова закружится, - говорит Люся, поглаживая ее по спине.
   Она ложится на спину, видит блестящий подвесной потолок массажного кабинета и опять закрывает глаза. "Оказывается, от домашних салфеток можно получать удовольствие. А я этим не интересуюсь, и никогда не интересовалась. Почему? - Да просто, не хотела. Я вообще от бытовой жизни всегда отставала. По магазинам не хожу, только забегаю, да и то, между делом, по необходимости, рекламу не смотрю, на скидки не падка. Даже муж всегда говорил: " Не баба ты, ну не баба". А чего же я хотела? А что хотела, то и получила. И давно заметила, что все мы живем той жизнью, которую выбирали и рисовали себе в детстве, а потом- в юности. В общем, что выбираем, то и получаем".
   Люся прикрывает ее голую грудь простыней, и начинает массировать ноги. " Но вопрос в другом, - размышляет Ира, - вопрос в том, почему я хотела именно то, что получила? А Надюшка, моя любимая Надюшка, с которой я дружу всю жизнь, получила совсем другое. Да.., на этот вопрос ответов много, а у меня всегда один: потому что " дано", потому что запланировано Духом, или, как чаще говорят, - Судьбой. А мы только считываем ее посыл, словно скользим пальцем по тексту, набранному шрифтом Брайля. В общем, "каждый пишет как он слышит", а слышит он так, как дышит. Поэт сказал. И ничего с этим не поделаешь. И точка..., - подвела она итог своим размышлениям, глубоко вздохнув. Но в этот момент, вспомнив мотив известной песни, тут же мысленно пропела: "Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Для чего? Не нам судить".
  
  
  
   Глава 1.
   Когда еще ни о чем не догадываешься
   I
   ( 1965-1975)
  
   Домой они не шли, а бежали. На центральной аллее города цвели каштаны, молодая травка покрывала землю жирной зеленью, а скользящие крепдешиновые и панбархатные платья женщин плескались вокруг их тел при малейшем ветерке.
   -Скорей, скорей, поторапливайся, а то папа на обед придет, а нас нет.
   Путь от бабули до дома Ирине очень нравился. Она прислушивалась к разговорам прохожих и старалась определить, на каких языках они говорят. Жители ее родного Бобруйска говорили на русском, белорусском, идиш и польском. И каждый раз, слыша непонятную речь, она радовалась, что все эти языки легко различает на слух.
   -Где вы были? А обедать сегодня мы будем?- спросил отец, как только они возвратились домой. Он сидел на диване с газетой и попыхивал папиросой.
   -Конечно, все готово, сейчас разогрею и сядем... А мы завтра идем в театр, я ж тебе говорила, на дневной сеанс. Вот и ходили к бабуле, мерили Иришке новый костюмчик , - торопливо проговорила мама.
   Ирина подбежала к этажерке, стоящей в углу и взяла оттуда большую синюю коробку с конфетными фантиками, которые давно собирала. Положила на пол и, сев на корточки, стала их рассматривать, но взгляд то и дело обращался к дивану, где сидел папа. Она за ним наблюдала, пытаясь уловить настроение. Всякий раз, когда он приходил с работы домой, ее сердце как будто сжималось от страха. Она боялась его плохого настроения, которое он не умел, да и не думал скрывать: ругал за что-нибудь маму, разговаривал приказным тоном, а на нее даже кричал, указывая на беспорядок на письменном столе, разбросанную одежду или еще что-нибудь. И говорил так резко, и с таким гневом, что у Ирины наворачивались на глаза слезы. Она принималась плакать, тогда отец замолкал и шел курить. И лишь потом, через много лет она узнала, что он не выдерживал женских слез.
   А если настроение у папы было хорошее, он рассказывал о своем детстве, о войне, которую прошел всю, уйдя на фронт в 16 лет, а иногда даже усаживал дочь рядом на диване и читал повести Гоголя. Ее так впечатлила повесть " Вий", что она не могла спать. А позже, в третьем классе, сама перечитала ее два раза и все равно не могла заснуть. Тряслась от страха.
   В их доме царил строгий распорядок: обед и ужин всегда в одно и то же время. На обед папа приходил со службы, и вся семья усаживалась за стол. После завтрака до обеда не разрешалось ничего есть, даже перекусывать. Папа за этим следил и строго наказывал, если распорядок нарушался. Сегодня у бабушки Ирина съела грибной суп. Противиться соблазну было невозможно. Запах этого супа, как будто запах леса, лесной свежести и еще чего-то незнакомого, медленно расплывался в воздухе, у самого крыльца бабушкиного дома. Но главным был даже не вкус супа, и не его восхитительный запах. Основное удовольствие Ира получала от того, что маленькие белые грибки в супе всегда варились целыми, их набухшие шляпки и толстые ножки можно было долго рассматривать и изучать. А потом медленно направлять в рот целиком.
   А еще бабушка дала внучке две большие конфеты " Грильяж с орехами", одну их которых она съела сразу, а вторую - оставила у мамы в сумке. Как только мама позвала обедать, Ирина, не говоря ни слова, помыла руки и села за стол. За обедом мама рассказывала о завтрашнем походе в театр, папа - о предстоящей рыбалке, о своем друге. Ирина ковырялась в тарелке с супом, пытаясь отделить капусту и мясо от жижки, которую вычерпывала ложкой и съедала, а капусту с мясом оставляла.
   - Ты что это делаешь? Почему не ешь как следует? - услышала она внезапный окрик отца и, подняв от тарелки голову, увидела его полные гнева глаза. -Опять что - нибудь у бабушки ела?
   -Нет, не ела, - зашуршал в тишине кухни ее шепот, губы скривились и слезы, которые она силилась сдержать, вдруг брызнули из глаз.
   -Вставай из- за стола и уходи, - скомандовал он гневно.
   Вытирая слезы ладонью и, захлебываясь от клокочущих, стремящихся вот-вот вырваться из горла рыданий, Ира встала, ушла в комнату, села на диван и дала волю слезам. И тут же ее захлестнуло желание отомстить, и отомстить так, чтобы папа никогда больше не смел диктовать ей свои порядки, унижать, обижать. В душе росло сопротивление.
   -Сей-час уе-ду к бабуш-бабуш-ке и все, - всхлипывала она на каждом слове, растирая слезы кулачком.
   Бабушка Броня, мамина мама, жила в самом центре города, в небольшом деревянном доме с прилегающим к нему приусадебным участком. Бывать у бабушки всегда было удовольствием. Здесь жила ее любимая Сильвочка, немецкая овчарка, которая радостно встречала, виляя хвостом, а чувствовала - еще на подходе к калитке, вставляя свой черный нос в щелку забора. Ирина с ней играла и всегда старалась чем-нибудь угостить, для чего незаметно собирала с бабушкиного обеденного стола недоеденные или даже нетронутые кусочки мяса и курицы. Сильва радовалась, виляя хвостом, а Ирину за это ругали.
   В бабушкином доме всегда было много людей, - заказчиц, которые шили у нее платья, костюмы, блузки... Одни уходили, другие приходили. Ирине нравилось слушать их разговоры о вытачках, лифах, встречных складках. Она с детства умела отличать вставной рукав от реглана и кимоно, цельно-кроенное платье от отрезного, а "глухой" ворот от открытого. А еще с интересом наблюдала за тем, как бабушка кроит: на большом дубовом столе раскладывает кусок материи, что-то чертит на нем мелом, а потом большими портняжными ножницами медленно вырезает из этой материи очерченные куски. Но больше всего ее внимание привлекали журналы мод, которых у бабушки было множество. В них она рассматривала стильных женщин в модных платьях и красивых шляпках, с длинными зонтиками, опущенными шпилями вниз. Каждую модель Ирина прикидывала на себя, решая, подойдет она ей или нет.
  
   Постепенно Иринины слезки высохли, она успокоилась, открыла коробку с конфетными фантиками, которая лежала на широкой спинке дивана и начала их внимательно рассматривать. Фантики она собирала давно, двойными обменивалась с подружками, а из некоторых делала "секретики". " Секретики" - это тайные знаки, о которых никто не должен знать. Они делались из одного или нескольких фантиков, опускались в вырытую в земле ямку и закрывались стеклышком, которое засыпалось землей. Если ты нашел чей-то "секретик" - это твоя удача. А если сам сделал, и никто твой "секретик" не нашел - твоя личная тайна.
   Отец вошел в комнату, молча сел на диван рядом с дочерью и только собрался раскрыть газету, оставленную им тут же, как вдруг что-то вспомнил, возвратился на кухню, и она услышала его слова: " Алла, завтра я уезжаю на учения, дней на пять, приготовь мне две чистые майки и трусы". Настроение Ирины вмиг изменилось. Она собрала все фантики в коробку, положила их на прежнее место и побежала на кухню.
   - Можно я пойду погулять?- произнесла скороговоркой и, услышав мамино одобрение, быстро скрылась за дверью.
   Когда папа уезжал на полигон, в доме становилось спокойно и уютно. Ира могла не улавливать его настроение, кушать в любое время то, что ей хочется, не ожидая обеда или ужина. Конечно, мама ее ругала, но ругала беззлобно, будто просто разговаривала. Все говорили, что ее мама красавица: сам папа, мамины знакомые, бабушкины заказчицы, и даже папины друзья, которые иногда приходили к ним в гости и делами маме комплименты. А красавицы, Ирина знала это из сказок, - всегда добрые.
   Она выскочила во двор. Солнце только-только начинало спускаться к закату. Еще очень тепло, но уже не жарко, на небе - ни облачка. Кругом царит умиротворенность, только на лавочке возле подъезда сидят три соседки, скрестив руки на груди и слегка покачиваются. Мать ее одноклассника, Фимы Окуня, хвастается огромной щукой, которую вчера поймал муж на рыбалке, а сегодня она сделала из нее рыбу " Фиш". Это блюдо в их городе знали все - фаршированная щука. Мама его тоже готовила. Папа был заядлый рыбак и часто приносил с рыбалки больших щук, которых в реке Березине было много.
   Подружек во дворе не было. Ирине очень хотелось поиграть в классики, или пойти в сосновый лесок, который был рядом, стоило лишь пересечь грунтовую дорогу. Там они с подружками бегали босиком, оставляя обувь возле какой-нибудь сосны, и собирали сыроежки. А иной раз ходили чуть дальше, туда, где лесные поляны пестрели черникой, голубикой, брусникой.
   Она присела на низкую деревянную оградку детской песочницы, поджала колени и обхватила их руками. В песочнице лежала детская лопатка, ее забыл какой-то малыш. Делать было нечего. Ирина перебирала в голове свои любимые занятия, но ни одно не радовало. Можно было пойти домой и опять, в который уж раз, пересмотреть фантики, или взять бумажную куклу и нарисовать ей новые наряды, а потом их вырезать и надевать на куклу, скрепляя сзади бумажными зажимами. А что еще? В куклы играть она не любила, да их у нее и не было. Те пластмассовые и тряпичные куклы, которые ей покупала мама и бабушка, она всегда раздаривала подругам. За это Ирину ругали, но все равно куклы куда-то пропадали. Ирине их было не жалко. В общем, оставалось либо возвращаться домой, либо сидеть и ждать, вдруг кто-нибудь из подруг появится.
   Ее охватила слабость, а все мысли вслед за заходящим солнцем словно растворялись и уплывали, уплывали, уплывали.
   Она отняла руки от колен, вытянула их вперед, оперлась на уступ песочницы и легла спиной на песок: голова в песке, ноги внизу, а туловище выгнуто дугой вверх. Поза, хоть и неудобная, но устойчивя, и Ирина решила, что неудобство может претерпеть . Над ней простиралось небо, высокое и голубое, и ни одна тучка не блуждала на нем. От небесной бездонности голова закружилась, пронесся легкий ветерок, а в ушах зазвенело. Но не ровным писком комара, как это бывало раньше, а прерывистым звоном маленьких колокольчиков. Ирина поднялась из песочницы, помотала головой, освобождаясь от видений, отряхнула подол ситцевого платья и вдруг услышала чей-то тихий голос, звучащий как будто изнутри ее головы: " У тебя есть Звезда, верь в нее. А детей у тебя не будет, не надо". Звон в ушах сразу уплыл, она подняла голову вверх и увидела высокое голубое небо, короткие золотые брызги уже спустившегося за край земли солнца и одну маленькую - маленькую белую тучку, похожую на голубя.
   Ирина стремглав побежала домой и быстро, захлебываясь словами, не проговаривая их полностью, проглатывая окончания, закричала прямо с порога: " Мам, у меня на небе есть Звезда, мне сказали..."
   Мама готовила на керогазе ужин. На сковороде жарилась рыба и шипел жир, а на примусе закипал чайник. Его крышечка подрагивала, а пар вырывался из носика с такой силой, что казалось, чайник готов разорваться от злобы. В кухне было шумно и жарко.
   Ладно, ладно, не выдумывай, тебе это показалось, - не отрывалась мама от сковороды с рыбой.
   Расстроенная тем, что ее рассказ никакого впечатления не произвел, Ира покрутилась на кухне и опять выбежала во двор.
  
  
   11
  
   В южном российском городе, куда Ира приехала с родителями после выхода отца в отставку, ее сразу поразило небо. Оно здесь " висело" очень низко, а медленно проплывающие густые облака будто спадали к земле пышной пеной, отчего поначалу казалось, что они давят, и в городе мало воздуха. А там, на ее родине, небо мягко - голубое, как панбархат на шелку, - высокое и быстро уплывающее в безмерную даль. И всякий раз, поднимая голову к небу, она глубоко вдыхала воздух и закрывала глаза, а по вечерам выбегала во двор и здоровалась с Луной; закрывала глаза, становилась на цыпочки и, раскинув руки в стороны, чувствовала себя птицей, готовящейся к полету. А еще собирала облака. Внимательно их рассматривала, и по их замысловатым формам определяла, каким сегодня будет день. Если тучки сбиваются в облачко, похожее на собачку, или белого медведя, значит день будет добрый, хороший. А если в небе появляется оскалившийся лев, или какое-то иное страшное существо, - это не к добру.
   Переезду Ирина радовалась- новые друзья, новая школа, да и вообще - новая жизнь. Но во сне часто видела своих подруг, оставшихся в родном городе. И была уверена, что если туда приедет на каникулы или когда-то еще, то все будет по-прежнему: они будут встречаться, радоваться и понимать друг друга так же, как и прежде. Воспоминания согревали душу и вселяли уверенность. Она ведь еще не знала, что, если в жизнь приходит новое, то нынешнее тает, размывается как акварельный рисунок под дождем, незримо превращаясь в прошлое, которое уже не вернуть. Но самое главное, что Ирину радовало в переезде, так это бабушка Дина, папина мать, которая теперь живет с ними одной семьей. Ирина бабушку очень любила и знала, что бабушка ее тоже любит и всегда будет во всем поддерживать. И конечно, - защищать от отца, который своей резкостью суждений часто доводил дочь до слез. Отец, будучи человеком очень строгим, имел в семье непререкаемый авторитет, но трепетал перед своей матерью, желая ее во всем уважить, а в детские годы - откровенно боялся. Бабушка растила сына одна, без мужа, До выхода на пенсию работала в школе учителем русского языка и литературы, или, как сама всегда говорила - " словесником". А ее муж, Иринин дедушка , был в этой школе директором, но умер очень рано от туберкулеза. Бабушке тогда было тридцать лет. С тех пор она замуж не выходила, хотя женихов, как сама признавалась, - было немало. По прошествии многих лет, накануне бабушкиного восьмидесятипятилетия, Ира спросила, почему она отказывалась от замужества, на что получила краткий ответ: "Знала, что моему сыну это не понравится". Так и жила. На сына она голос не повышала, никогда его не наказывала, и даже не ставила в угол. И лишь однажды, когда он прогулял в школе уроки и не появлялся целый день дома, резко высказалась и в гневе бросила на пол одежную щетку.
   Ирина бабушку не боялась. Она приезжала к ней в гости в раннем детстве, а позже - на школьные каникулы, и это время было для нее самым любимым. Бабушка читала ей сказки Пушкина, водила в театр на балет, драму, в кино. С балетом " Лебединое озеро", театральной постановкой " Аленький цветочек", с опереттами " Летучая мышь", " Сильва" Ирина познакомилась еще в детстве .
   Благодаря бабушкиным хлопотам, ее приняли в 9 класс школы с математическим уклоном. Этому способствовала соседка по этажу, которая работала в школе завучем. " Школы сегодня разные, - пояснила она бабушке, - надо идти в нашу, математическую. Она привилегированная. Дети здесь из приличных семей и хорошо воспитаны, водку не пьют и матом не ругаются".
   Школа Ирине нравилась, но она почувствовала, что ребята в ее классе не похожи на тех, с которыми она училась раньше. Ее очень расстраивало, что никто не обращал внимания на ее красивые костюмы и блузки, которые она меняла каждый день. Большинство девочек носили школьную форму: синее или коричневое шерстяное платье с белым воротничком, а поверх платья - черный фартук. Все старались хорошо учиться, спорили о том, куда поступать и активно обсуждали введение среднего балла аттестата, который в те годы учитывался при поступлении в ВУЗ.
   -Ирина, а куда ты собираешься поступать?, - как то спросил ее на перемене Сережка Молоконов, один из самых высоких и заметных парней в классе.
   -Я еще не решила, - ответила она уклончиво, кокетливо улыбнувшись.
   - Как, так ты еще не знаешь? - произнес он, не сумев скрыть удивления. Ну тогда хотя бы скажи, какова же сфера твоих интересов?, - настаивал он, выражая свой вопрос совсем по взрослому, слишком зрело.
   Ирине показалось, что все это только для того, чтобы произвести на нее впечатление и поближе познакомиться. Но все же, вопроса этого она испугалась, потому что до сих пор об этом не думала. Просто училась, жила своими интересами, и никаких особых предпочтений не выражала.
   -Ну, конечно, гуманитарные, - ответила она тихо, - ведь я же не в математический класс пошла,. И тут же, изящно повернувшись на высоких каблуках своих модных лаковых туфель, быстро вышла из класса.
   Этот короткий разговор в ней все перевернул. Она была уязвлена и остро почувствовала, что с ней что- то не так, она в чем-то отстает и не вписывается со своими доморощенными интересами в круг серьезных, просвещенных сверстников.
   Но самое неприятное в этот день произошло позже, на уроке английского языка. Для Ирины это был самый трудный предмет. В той школе, где она училась раньше, английского языка в их классе никто не знал. Учительница была молодая и безвольная. Она говорила тихо и ее не слушали. На уроке каждый занимался своими делами, а некоторые просто бесились и хохотали. Учительница не могла никого ничему научить, а поэтому и не решалась всем поставить двойки в четверти. Видимо считала, что так выйдет " себе дороже". Вот и ставила оценки, как Бог на душу положит. Кому тройку, кому четверку, а особо способным, которые хотя бы умели спрягать глагол " to be" - пятерки. У Ирины по английскому языку была четверка.
   Так уж случилось, что в этот день Клара Петровна, учитель английского языка, вызвала Ирину отвечать первой.
   - Ну, что ж, начнем пересказ текста " Places to see in London" , - сказала она по- английски, - с использованием идиоматических выражений.
   Ирина из сказанного ничего не поняла, но сориентировалась в словах " Places to see in London". Она стала смотреть в тетрадь, в которой записан текст, и пыталась его читать.
   -Вы что, не готовились? - спросила Клара Петровна по - английски.
   Ирина ее не понимала, стояла около своего стола и молчала.
   -Вы что, не понимаете что я говорю?- опять спросила она по английски с интонацией удивления.
   В классе воцарилась тишина. Ирина молчала. Тогда Надя, которая сидела рядом с ней, украдкой шепнула: "Говори " yes"
   Yes. - ответила она тихо.
   Все засмеялись. Ирина слегка повернула голову влево и увидела Молоконова, сидящего на среднем ряду, который так хохотал, что даже закашлялся.
   - Я думала, хоть новенькая что-то умеет. А она ноль, без всякой палочки, - подытожила Клара Петровна по-русски, и поставила Ирине двойку.
   Домой она возвратилась расстроенная и усталая. Бабушка покормила ее вкусным обедом и сразу, не говоря ни слова, Ирина ушла в свою комнату. Прилегла на диван и хотела заснуть, забыться, но волнение не успокаивалось. Одна мысль рождала другие, они крутились, ломались и исчезали. Она ворочалась на диване с боку на бок, пялила глаза в темноту. Хотелось найти хоть какое-то решение, хоть какую-то точку опоры, но ничего не получалось. Сон не шел, душа металась.
   "Ничего, ничего, - успокаивала она себя. -Конечно, большой город, есть Университет... А я что? Жила в маленьком городишке, где у людей другие интересы, да и вообще. Но ведь и раньше, еще до отъезда я чувствовала, что жить " в старой шкуре" уже невозможно". - Как мы жили? - задавала она себе вопрос и тут же отвечала: "В " мягких муравах" радостного и бесцельного существовании. Девичьи сплетни обо всех и вся, постоянные разговоры о мальчиках и их ухаживаниях, а еще - вечный поиск новых модных нарядов, которые нигде нельзя купить, но нужно где-то достать. А здесь - "средний балл аттестата". Я ведь об этом раньше не слышала. Узнала только здесь. А какой он у меня может быть, этот средний балл ? Боже, что же делать? А английский ? Я ведь его совсем не знаю. Надо что-то делать. Да, что- то делать..."
   Вдруг ей вспомнился маленький шмель, которого она вчера увидела в школьном саду. Осеннее солнце текло с неба медом, свежий ветерок крутился в его тепле, но видимо, почувствовав сентябрьскую прохладу, шмель свалился с все еще пышно цветущей циннии на асфальт и сонно полз, высоко поднимая свои лапки и подрагивая крылышками. Ирина подложила под его желто- черное брюшко тоненький прутик, за который он зацепился. А потом аккуратно перенесла его вместе с прутиком к высокому стволу оранжевой циннии, по которому он сразу пополз вверх.
   Воспоминания были столь сентиментальны, что ее глаза увлажнились. Медленно повернув голову на подушке в другую сторону и глубоко вздохнув, она тихо произнесла вслух: " Надо браться, надо браться..." А про себя подумала: " Здесь, все "повернуты" на учебе. А отставать я не хочу. Да, надо что-то делать. Вот английский... Надо репетитора... Скажу бабуле... Ведь я смогу, смогу?"
   Уверенности не было, сомнения душили, хотя внутри как будто кто-то шептал; "сможешь, сможешь, сможешь".
   На следующий день, возвратившись из школы домой, она увидела в коридоре на тумбочке огромный толстый русско-английский словарь. Открыла первую страницу и прочла: около 50000 слов, издательство " Советская энциклопедия".
   -Это я тебе купила, - с гордостью сообщила бабушка. Она стояла в дверях кухни, а на ее плече висело льняное полотенце, которым она вытирала большую суповую тарелку.
   -Уже купила?..
   -Да, уже купила, а чего же ждать? И с родителями все обсудила, и даже договорилась с Наташей Антоновой. Ты ведь ее знаешь? Она сейчас работает в школе, преподает английский, и будет с тобой заниматься, два раза в неделю. Ну ладно, иди, помой руки и сразу - обедать. У меня все готово.
   Ирина села за стол и молча ела. А бабушка как хороший официант следила за тем, чтобы вовремя подать второе блюдо. Порядок есть порядок. Обед всегда состоял из двух блюд: первого- супа или борща и второго блюда - по усмотрению хозяйки. Теперь, когда мама работала, обед готовила бабушка. Ей это очень нравилось. Она себя чувствовала хозяйкой, и это придавало ей значимости, хотя бы в собственных глазах.
   Бабушка стояла у стола и ласково смотрела на внучку. Она рассказывала ей о том, что папа сегодня плохо себя чувствовал и пошел на работу совсем больной, а мама вернется с работы поздно, так как вечером у нее совещание.
   Ира ела и думала о том, что ее беспокоит. Сережа Молоконов после вчерашнего разговора сегодня ни разу, ни на одной перемене к ней не подошел. Она его не интересовала. Но целый день, и на перерывах, и после уроков что-то активно обсуждал с Наташей Лежениной. Возможно, даже вместе с ней вышел из школы. "Надо же, - думала Ира, - Наташа Леженина толстенькая, маленького роста, полнолицая, и кожа на лице у нее всегда жирная. А Молоконову с ней интересно. Это же видно. Конечно, она все знает, схватывает на лету, легко и с улыбкой задает учителю физики вопросы. А иногда как будто даже с ним спорит. Да и Молоконов такой же. А я что? Хоть и симпатичная, как все говорят, и даже всегда со вкусом одета, но, видимо, этого мало, очень мало."
   -Ты что же, меня не слышишь? -откуда-то прорвался в ее тихую гавань громкий бабушкин голос.
   -Слышу, слышу, конечно, слышу. Спасибо, бабуль, за обед. Пойду отдохну.
   Она вошла в свою комнату и заплакала. Перед глазами рушилась картинка ее будущего, которое она представляла будто растворенным в лучах яркого солнца, а себя - активной, энергичной, значимой. И там, в этом будущем, ей всегда было уютно, весело , интересно. Всякий раз, когда она думала о будущем, ее глазам открывалось одно и тоже видение: она стройная, аккуратно причесанная, очень женственная, в маленьком черном платье, чуть ли не от Кордена, размещается в кресле самолета. А рядом с ней мужчина, ее коллега. Они летят по каким-то важным рабочим делам. И она такая деловая, ответственная, авторитетная. В общем, почти что сцена из французского фильма. И эта картинка так " влепилась" в ее сознание, что Ирина в нее уже вжилась. Она представляла себя на месте той женщины, которая садилась в кресло самолета и примеривала на себя ее элегантный костюмчик. Все это удавалось. При этом она чувствовала какую-то непонятную радость и подъем сил, даже хотелось танцевать. Такое будущее Ирине нравилось. И она понимала, что его надо создавать, создавать во что бы то ни стало...
  
  
   III
  
   Бабушка тихонько подошла к закрытой двери Ирининой комнаты и, наклонившись, подавшись всем телом вперед, прислушалась.
   -Хи из, ши из, ит из, ви а.. Ой, ужас, просто ужас... - услышала она за дверью голос внучки и тихонько, на цыпочках удалилась в кухню.
   "Видно, трудно ей дается этот язык. Ну, что же делать, пусть учит. Нельзя же идти по пути наименьшего сопротивления", - подумала она, и присела на маленький диванчик в коридоре.
   Дверь в квартиру открылась и, протаскивая две большие сумки, в коридор вошла Иринина мама.
   -Ой, как я сегодня устала, - пожаловалась она свекрови, поставила сумки на пол и сняла с себя плащ. - Купила по дороге овощи, хлеб и вермишель... Сегодня жарко, я просто вся мокрая... Ох, совсем забыла. Ира дома? Ее надо попросить сходить в магазин, о то у нас нет стирального порошка. Я забыла купить.
   -Да ты что, ты что, - замахала на нее руками бабушка, поднимаясь с дивана. Как можно, она ведь целый день работает, занимается, из комнаты не выходит.
   Она говорила почти шепотом, но смотрела на невестку в упор и с укором.
   - Я сама сейчас схожу в магазин, а ее не трогай. Пусть работает.
   С тех пор как Ирина решила в своей жизни все изменить, ее каждый день стал похож на предыдущий. И делился на три части: с утра - занятия в школе, потом - недолгая дорога домой, обед и получасовой отдых на диване. А весь оставшийся день - уроки на следующий день, два раза в неделю занятия с репетитором по английскому языку, а в промежутках - подготовка к этим занятиям.
   " Конечно, будет трудно, но если надо, я смогу заниматься целый день. Да и по ночам можно". Так она думала и чувствовала, что внутри ее, будто взаперти, сидит какая-то сила, которая еще не прорвалась. Но если она выпустит ее из себя, то сможет все.
   Сентябрьские дни воодушевляли. Расцветающая осень добавляла оптимизма, и как искусный импрессионист с каждым днем все больше и больше окрашивались улицы в желтое. Листья на деревьях уже пожелтели на половину, а те, что пожелтели полностью, лежали иссохшие на асфальте и с хрустом крошились под ногами. Солнце ярко светило, но его блеск уже не слепил, как в середине лета, а был мягок и застенчив. Ирине казалось, что оно извиняется за свою летнюю резкость и нескромность. " Все получится, все", - твердила она себе и уверенно шла по улице, кроша под ногами иссохшие листья.
   После обеда, как только старинные напольные часы с маятником отбивали четыре часа, Ирина садилась за стол и начинала учить уроки. Эти часы были куплены еще ее дедушкой, папиным отцом в двадцатые годы у какого-то купца, уехавшего за границу. Сейчас они стояли в коридоре и напоминали о себе ежечасным боем.
   Самым трудным был английский, которым она ежедневно занималась по три часа. Клара Петровна, учитель английского языка, была дамой очень требовательной и строгой, от нее веяло холодом как от снежной королевы. На каждом уроке она писала на доске английские тексты и постоянно повторяла:
   " Эти тексты очень нужны. Они расширят Вашу английскую лексику. Готовьте пересказ, используя идиоматические выражения.".
   " Что она говорит, какая лексика, какая идиоматика?" -с горечью думала Ирина, глядя на классную доску . " Я ничего не понимаю. Большая часть слов мне не знакома. И даже подстрочный перевод, который здесь дан, не помогает. Я просто напросто все эти слова не могу запомнить". Страдало и произношение. А, кроме того, она только что научилась спрягать английские глаголы, в том числе "to be" и " to have". А поэтому с легкостью построить английское предложение не могла. "Надо же, -продолжала Ирина не без иронии, - "Places to see in London"! Как это понять? Можно только запомнить. В этих словах нет логичной сцепки, точного смысла, если перевести их дословно. Как это, " места увидеть", или "места к увидению, осмотру?" А у нас все четко: " достопримечательности" и есть достопримечательности".
   В общем, ей ничего не оставалось, как только заучивать все наизусть.
   Сначала она проговаривала в предложении незнакомые слова, старалась их правильно произнести и запомнить. Потом читала все предложение и заучивала наизусть, по несколько раз повторяя вслух. Иногда казалось, что ее язык не поворачивается и никак не подстраивается под английскую речь: слова путаются, а нередко, из-за неправильно поставленного ударения, вообще не выговариваются. Начиналась борьба. Какой-то голос изнутри настойчиво шептал: " Ну, хватит, пожалей себя, оставь все...". В ответ ему она с ненавистью и слезами на глазах, твердила: " Фик тебе, фик, все равно сделаю...". После многократных повторений вслух, в конечном счете, все получалось Через каждый час работы, выучив наизусть пять, шесть предложений, она делала перерыв. Выходя из своей комнаты, бросала взгляд на напольные часы. Их маятник с тяжелым набалдашником неумолимо и монотонно двигался по своей оси. И казалось, он указывает ей путь силы: идти к цели каждый день, прямой дорогой, без поблажек. Бабушка внучку жалела. Заметив, что Ирочка выходит из комнаты около пяти часов, она заваривала к этому времени грузинский чай, наливала его в чашку, а на блюдце клала 2-3 маленьких печенья. Все это относила в комнату внучки и ставила на письменный стол.
   Второй подход к английскому давался с еще большими мучениями. Ирина вздыхала, часто смотрела на часы в ожидании времени ужина, но все же с трудом заставляла себя выучить наизусть еще пять предложений текста. Так продолжалось до семи часов, пока родители не возвращались с работы. К этому времени всех ожидал семейный ужин, Ирине очень хотелось есть и она чувствовала слабость во всем теле. Но устоявшаяся привычка к терпению, соблюдению запрета на перекусывание не позволяли ей до ужина выйти из-за рабочего стола и поискать что-нибудь съестное в холодильнике.
   Во время ужина Ирина больше слушала разговоры взрослых, помалкивая сама. А мама спрашивала: " Доченька, ну, как твои дела? Все сидишь затворницей, или куда-нибудь ходила?"
   -Нет, никуда не ходила, да и ходить не хочу. Уроки учу. - отвечала она однообразно.
   Ирина не любила говорить за столом о своих делах, да и вообще, избегала откровенности, особенно при отце. Она старалась уловить его настроение, боялась разгневать и, как и раньше, ловила его взгляды. Он на нее давил. Мотивы своих поступков, считая их сокровенными, она скрывала. Открыто говорить об этом могла только с бабушкой, в душе которой все ее проблемы находили отклик и настоящее сочувствие.
   После ужина ей всегда хотелось немножко расслабиться: присесть к телевизору и вместе со всеми посмотреть что-нибудь интересное или сходить к подружке. Надя, с которой она недавно подружилась в классе, жила рядом. Но старинные часы в коридоре монотонно отсчитывали время, невозмутимо раскачивался из стороны в сторону маятник. И этот призыв к тихой, рутинной работе заставлял ее вернуться к письменному столу, закрыть дверь и продолжить готовить уроки. Но силы воли иногда не хватало. Если по телевизору начинался новый сериал, или всеми любимый "Кабачок 13 стульев", бабушка извещала: "идите все смотреть, начинается..." В душе Ирины начиналась борьба. " Пожалуй, пойду все таки посмотрю, хоть чуть-чуть",- послабляла она себя. Но тут же противилась этому. "Нет, не пойду, чуть-чуть не получится, и потом мне будет плохо, гадко и стыдно от того, что не удержалась". "А если только взглянуть на пани Терезу, ну , и... пани Монику...? Разве нельзя?" - соблазнял чей то шепот. В конце- концов внутренняя борьба ее ожесточала, и в порыве ненависти к себе она требовала: "Дрянь, иди садись и работай. Ни за что, ни за что не сорвешься..." Губы ее сжимались, напрягалось тело и, устремляясь к двери своей комнаты, она резко ее открывала и также за собой закрывала.
   Это время всегда отводилось физике и математике. Физику она никогда не понимала. Поэтому и не знала, с чего ей надо начинать, чтобы понимать все так, как Наташа Леженина. Казалось, что Сергей Сергеевич, учитель физики, объясняет все понятно. И все, что написано в учебнике, тоже понятно. Но почему-то по физике она не могла решить ни одной задачи. А с математикой, наоборот, произошло что-то удивительное. Здесь, в этой школе, математика не вызывала особых проблем. Все было понятно и она всегда справлялась с домашним заданием. "Наверно, я стала старше и мой мозг "дорос" до того, чтобы это понимать. Или, может быть, все это из-за того, что теперь мы изучаем " Алгебру и начала анализа", а не то, что было раньше", - думала она.
   А еще два раза в неделю она ходила на занятия английским языком к Наталье Дмитриевне, репетитору. Благо, что та жила в соседнем подъезде, так что время на дорогу затрачивать не приходилось. Но к каждому занятию надо было готовиться: учить грамматику, делать упражнения, читать и пересказывать тексты. Ирине это было трудно.
   Больше всего ее удивляло и даже раздражало то, что в этой школе существовали какие-то невероятные требования к изучению литературы. Все романы и повести, которые входили в программу, здесь требовалось читать полностью, от корки до корки. Да еще и анализировать текст в поисках ответа на вопросы, поставленные учителем. Например, когда она читала роман Н.Г. Чернышевского " Что делать", то старалась найти в тексте черты, раскрывающие характер Рахметова. Роман ей совсем не нравился, да и Рахметов тоже. " Какой-то узколобый фанатик". - считала она. Но в тоже время чувствовала, что он ей чем-то близок. На подготовку к литературе уходило много времени, но она приспособилась. Литературой занималась только в постели, когда все уже было готово ко сну. Это было удобно и приятно. Но раздражение все равно оставалось. Ирина не понимала, зачем от нее требуют бессмысленного копания в характерах героев, выяснение причин их столкновений, ненависти... " Где это может пригодиться?"- задавала она себе вопрос. " Только на экзамене, или для написания сочинения?"
   "Масло в огонь" подлил учитель математики. Однажды на уроке он поставил двойки сразу нескольким ученикам. Потом немного помолчал и, видимо, желая подчеркнуть важность происшедшего, сказал: " Математика - это логика, это то, что развивает мышление. А уметь логично мыслить очень важно в жизни, независимо от того, станете вы математиками или нет. Это не романы и повести читать. Можно всю жизнь цитировать наизусть высказывания Скалозуба или Фамусова,, знаете... ээ.., героев " Горе от ума", но никакой способности Вы у себя этим не разовьете."
   " Что- то здесь не так. Он слишком хвалит свою математику, чтобы с этим согласиться. А зачем же тогда существуют филологические факультеты, чему же там учат, если это никому не надо?".
   Ирина пришла к бабушке, когда та, уже помыв посуду после обеда, прилегла отдохнуть на диване. В руках она держала исторический роман .
   -Бабуль, - начала внучка, ты вот все читаешь и читаешь. А скажи мне, как ты думаешь, полезно ли такое чтение? Да и вообще, нужна ли человеку художественная литература, а главное, - зачем ее изучать в школе? Какая от этого польза?
   -Вот тебе и раз. Что за вопрос?
   Бабушка закрыла книгу, отложила ее и поднялась с дивана, Чувствовалось, что на эту тему она готова говорить долго.
   -А как же? Ученик должен научиться работать с книгой. И художественная литература этому очень способствует. Она заставляет человека анализировать героев, их поведение, думать над их поступками, делать выводы...
   -Зачем?- выпалила Ирина. Кому это нужно, копание в героях? Что это дает для жизни, обычной человеческой жизни?
   -Как зачем? Для того, чтобы научиться искать в книгах ответы на жизненные вопросы. Если человек не привык с детства читать книги, не привык с ними " работать", то ему многое трудно будет в жизни понять. Ему придется разбираться в жизненных проблемах, опираясь лишь на собственный опыт, лишив себя других возможностей. А кроме того, чтение хорошей литературы - это наслаждение, это " убежище для души". Если в какой-то период жизни тебе тяжело, одиноко, ты можешь " окунуться" в мир хорошей повести, или романа. И пережить там, вместе с героями, радость, страх, ненависть. А еще литературное чтение развивает речь. Это происходит незаметно для читателя, но происходит. А нередко, если человек привык читать, он уже сам обращает внимание на красоту книжного слова, литературного оборота. И старается их запомнить, а потом, при случае, они всплывают у него в памяти и он их использует в своей речи.
   -Не понятно мне. Знаешь, это уже как-то слишком, "работать с книгой"... Даже противно как-то. Похоже на лексикон хилого интеллигента, который все время в круглых очечках, с тонкими пальцами и носовым платком.- заметила Ирина. Ну, на какие вопросы можно искать там, в этих книгах, ответы? И как их там искать? В этих книгах об одном, а в жизни -совсем о другом. Что, надо вспоминать все прочитанное?
   -Вспоминать все прочитанное не надо. Если человек постоянно читает, любит литературу и книга его друг, то она сама ему поможет. Например, ты работаешь или учишься с каким-то человеком, о котором хочешь побольше узнать, как-то его четче увидеть, представить себе. Что нужно делать?. Конечно, нужно к нему присматриваться, анализировать его поступки. Но литература тоже может помочь. Если ты много читал, то можешь вдруг вспомнишь литературного героя , на которого этот человек похож. Или этот человек сразу, с самого начала покажется тебе похожим на какого-то литературного героя. Вот ты и начнешь понимать, что это за человек, каковы могут быть черты его характера.
  
   IV
  
   В эту ночь Ирине снился маятник напольных часов. Она сидела на его блестящем диске, совсем маленькая, как дюймовочка, и бессмысленно качала головой в такт его движениям: то вправо, то влево. Вдруг голова закружилась и она стала падать на деревянное основание часового корпуса.
   Ирина проснулась и открыла глаза, но тут же, еще не осознав, что это сон, их быстро закрыла. В полудреме, не шевелясь, она переживала события сна. Потом потянулась, уже окончательно проснулась, но не открывая глаз, бесстрастно прошептала: " Хватит, все... Устала... И физика эта, и английский. Все..."
   Был один из тех ноябрьских дней, когда осень уже окрасила все в серый цвет, и к мокрым мазкам на асфальте прилепила желтые, с тонкими зелеными прожилками листья тополя. Их уже не мог оторвать ветер, они не шуршали под ногами, а гнили, превращаясь в нечто бесформенное и скользкое
   Бабушка , как всегда, пришла в ее комнату ровно в шесть сорок пять и стала будить.
   -Я сегодня в школу не пойду. Устала. Да и вообще... Не могу больше, хватит..., невнятно ответила внучка, перевернулась на другой бок и замолчала.
   Бабушка вышла и плотно закрыла за собой дверь . На кухне сняла с плиты закипевший чайник и стала доливать из него воду в маленький чайничек, в котором чай уже на половину был заварен. Ее сын, Иринин отец, сидел за столом и собирался завтракать. Присутствие матери в кухне его напрягало. Он это чувствовал, хотя отчета себе в том не отдавал.
   -Знаешь, Николай, сказала она ему тихо, - Иришка устала, обессилила.
   -Что? - переспросил он удивленно и тут же положил столовый ножик, которым собирался намазать на хлеб масло, на край масленки. Но тот медленно заскользил по краю и упал на скатерть стола.
   -А то, что и следовало ожидать. Разве ты не видел как она занималась? Рывком и напором. А результатов, конечно, еще нет. Рано еще для результатов. В общем, запал кончился, сил больше нет, да и уверенность в себе потеряла. Она же не знает, что быстрых результатов не бывает, а результат дается не рывком и напором, а систематическим, спокойным, размеренным трудом. В общем, - плохо ей, очень плохо.
   Последние слова мать сказала резко и с болью.
   -Да я как-то и не думал об этом. Видел, - занимается, значит, думаю, все хорошо. Взрослеет.
   -А ты подумай, сынок, подумай, - произнесла она назидательно.- И знаешь, поговори с дочерью, сегодня или завтра. Но только спокойно, очень спокойно, без гнева и раздражения. И объясни ей, что всякая задача требует правильного подхода, правильной мотивации...
   -Ну, хорошо, хорошо, мам, я понял. Не продолжай, мне уже надо торопиться.
   Через два дня, поздним вечером, он зашел в комнату дочери. Ирина сидела за письменным столом к нему спиной, а когда повернулась лицом, он заметил, что она плакала. Видимо, желая это скрыть, она потерла рукой красные от слез глаза. Отец присел на диван, внимательно посмотрел на дочь и, выдержав паузу, мягко спросил: " Как твои дела в школе, расскажи мне. Я вижу, ты много занимаешься. А результаты уже есть, или еще впереди?
   -Результаты? Да какие результаты? - почти выкрикнула Ира. - Их, наверно, никогда не будет. По крайней мере, тех, на которые я рассчитывала.
   Отец почувствовал, что она хочет говорить, хочет что-то высказать, но ей это трудно. " Видимо, это слишком важно для нее, и слишком больно, - подумал он. - Надо же, сколько в ней самолюбия и гордости, а я и не догадывался".
   -Знаешь, у тебя все получится, только ты не торопись, - говорил он спокойно и медленно.- Занимайся каждый день, старайся, но без напора. Делай все что требуется, но не жди результата, он сам проявится.
   -Да ты что говоришь, папа! Разве я не занимаюсь? - воскликнула дочь.-Тружусь как раб. " А воз и ныне там". По английскому получила две четверки. Но что это за четверки? За пот и кровь, а не за знания. Выучила текст наизусть и произнесла как попка - дурак. А построить быстро предложение до сих пор не могу. А учитель физики, Сергей Сергеевич, уже
   понял, что в физике я балбес. Таких как я он вообще не принимает всерьез. Физику преподает только тем, кто ее понимает и любит. Их он тоже уже выделил.
   Ирина на секунду замолчала. "Ну да ладно",- произнесла она в отчаянии, слегка махнув рукой. И вдруг с новой энергией продолжила: " Ты знаешь, пап, я вообще не понимаю, что это такое, все эти английские времена, Present Continues, Present Perfect ... Зачем им, этим англичанам, столько времен?" - заметила не то в шутку, не то с издевкой. " Наталья Дмитриевна, мой репетитор, утверждает, что мышление зависит от языка на котором говоришь. Это закон такой, лингвистический. Так как же они мыслят? Пространство и время у них явно не в ладу. Получается, что в этом примитивном трехмерном пространстве, где мы все видим будто через щелочку, у них шестнадцать времен . Не то что у нас, все как положено: сжатое пространство и. соответственно, три времени: прошлое, настоящее и будущее."
   -О чем ты говоришь? Сжатое пространство, какие-то щелочки... Я этого не понимаю, да и понимать не хочу. Все твоя метафизика. Какая-то глупость, - раздраженно, со злобой в голосе произнес отец. Он замолчал, но потом спокойно и тихо произнес: " Я тебе, дочь, вот что скажу. В этой жизни надо научиться жить независимо от жизни. Это главное. В какие бы условия и ситуации ты не попала, ты должна научиться их принимать так, чтобы жить достойно. Жизнь всегда будет разной, и плохой и хорошей. А ты всегда будь честной, волевой, доброй и порядочной. И никогда не сдавайся. Не опускай руки. А научиться можно всему, что делают и создают люди. Заметь, что на английском языке говорят не только самые умные люди. И вот еще что... Для того, чтобы достичь какой -то цели, ее нужно правильно поставить. Вот ты учишь английский, а для чего? Какая у тебя цель?
   -Ну, какая? Сдать хорошо экзамен, быть в классе не хуже других, а если понадобится, то и сдать хорошо английский на вступительных экзаменах в ВУЗ.
   -Очень маленькая цель. Поэтому и учить тяжело. Нет полета, топтание по земле.
   - А какую же цель надо? Я не понимаю,- заинтересовалась Ирина.
   -Цель, которую ты ставишь, если делаешь что-то важное, серьезное, всегда должна быть выше той точки, которую ты в данный момент видишь. Вот твой английский. Но зачем он нужен, иностранный язык? Конечно, чтобы на нем говорить. Так и поставь цель: выучить язык так, чтобы на нем говорить, чтобы в будущем поехать за границу и с этим языком там, за границей, работать. Если поставишь такую цель, то и достигать ее будешь постепенно, с интересом, а не ждать быстрых результатов. Даже если эту цель ты не достигнешь, то достигнешь хотя бы какого-то результата. И он покроет твои мелкие цели, хотя бы те, которые ты ставишь сейчас: сдать экзамен и так далее.
   -Хм, это интересно, даже очень, - воодушевленно заметила Ирина и замолчала.
   Часы с маятником пробили одиннадцать раз. Из за закрытых дверей в комнате их было слышно очень слабо.
   Отец подождал окончания часового боя, встал с дивана, обнял дочь за плечи и поцеловал ее макушку.
   -Ладно, уже пора спать. Ничего не бойся, все у тебя получится.
   В этот вечер Ирина не могла долго заснуть. Она была воодушевлена и хотела все обдумать. Ее поразили слова отца: " Надо научиться жить независимо от жизни". "Да, - думала она, -это верно. Только так и надо. А как интересно он сказал: " Можно научиться всему, что делают люди". Конечно, он прав. У кого-то получится лучше, у кого-то хуже. Но ведь могут все, это точно".
   Незаметно ее мысли перескочили на свое прошлое. И она стала его медленно ворошить, как будто беспорядочно листала книжку в поисках маленькой закладки. Хотелось вспомнить что-то подобное, что-то похожее на ту ситуацию, в которой оказалась сейчас. И очень хотелось верить, что у нее все получится, в этом утвердиться.
   Так уж сложилось, что с самого детства она почему-то знала, что в этой жизни все повторяется, все имеет подобия. А сама жизнь- циклична. Все, что умирает, потом возрождается. А сон - это маленькая смерть. И, если проснувшись завтра, ты обязательно будешь продолжать делать то, что начал вчера, то после своей смерти, как после ночного сна, ты будешь решать те проблемы, которые не решил там, в прошлой жизни. Откуда она это знала, а точнее, ведала, она не задумывалась. Просто с этим жила. Но все же доказательства своих странных знаний, хоть и не искала, но получила.
   Это случилось на уроке природоведения, в четвертом классе. Был пасмурный весенний день, из тех мартовских дней, когда весна уже на пороге, а зима еще не ушла: пронизывающий ветер, под ногами серый снег, отяжелевший от талой воды. И все время хочется спать: укрыться пледом и в теплоте мягкого пружинистого дивана тихо, незаметно для себя уплыть в бездну. Ирина сидела на уроке и смотрела в окно, глаза ее слипались. Чтобы хоть как-то продержаться до звонка и не положить голову на парту, она взглянула на учительницу и напрягла все внимание. Та, показывая на классную доску, где на толстом шнуре висел плакат с изображением земли, неба и облаков, медленно вещала: " вода испаряется и образуются облака, а потом. через некоторое время, вода опять падает вниз, насыщая землю". Ирину что-то ударило в спину, сонный туман рассеялся, и ей показалось, что после долгого пути по болотной трясине наконец то появилась земля, твердая и не тряская. Ее охватила дрожь. Она смотрела на учительницу, которая все время что-то говорила, и вдруг сделала для себя открытие: " как крутится вода, так крутится и наша жизнь. Мы умираем, уходим в землю и, также как вода, испаряемся, улетая вдаль, в космическую безмерность. А потом, покрутившись там, опять же, как вода, падаем на землю".
   Сейчас она лежала, уткнувшись в подушку. На ум ничего не шло. Казалось, примеров преодоления трудностей ее жизнь еще не накопила. Уцепиться было не за что. Ирина уже собиралась перевернуться на другой бок и попытаться заснуть. Но почему-то вспомнила свой экзамен в музыкальной школе, который сдавала в прошлом году. Сначала все шло хорошо. Свою программу из произведений Гайдна и Чайковского она готовила целый год, но накануне экзамена, на последней репетиции, что-то пошло не так. Ее руки были настолько зажаты, что сыграть до конца сонату Гайдна Ирина не смогла: кисти не поворачивались, пальцы заплетались, ноты проскакивали.
   -Ужас, ужас, - запричитала Марья Дмитриевна, ее педагог. - Как ты до этого дошла? Заиграла, что ли? Завтра же экзамен!
   Ирина не понимала, от чего так случилось, и что теперь с этим делать.
   -Иди домой и начинай работать. Играй медленно, каждым пальцем, и так до тех пор, пока не почувствуешь в руках легкость. - наставляла Марья Дмитриевна. -Делай перерывы, но работай. работай. работай...
   Дома она пробовала сыграть сонату еще раз, но ничего не получалось. Ее рукам будто не хватало воздуха: пальцы заплетались, кисти деревенели и все замирало, как при удушении. Ирина заплакала... Она помнила наставления Марьи Дмитриевны, но это требовало длительного монотонного труда, к которому она не была готова. А кроме того, не верила в успех, а точнее в то, что обычным медленным выстукиванием каждой ноты можно что-то изменить. Но делать было нечего, и Ирина начала работать. Через четыре часа медленной, рутинной работы руки вдруг стали ее слушаться, и без всякого зажима, совсем свободно, не веря самой себе, она смогла сыграть сонату Гайдна. Ирина обрадовалась. Но главное, поверила, что упорным трудом можно многого достичь, и даже изменить. Это было открытие. На следующий день блестяще сыграла свою программу и получила на экзамене отличную оценку. Вот и сейчас, вспомнив свой прежний опыт, Ирина улыбнулась, встала с кровати, радостно потянулась всем телом и глубоко вздохнула. Потом подбежала к окну, раздвинула тяжелые бархатные шторы и взглянула в небо. На сине-черном полотне, усыпанном едва мерцающими звездами, красовалась молодая Луна. Ее тоненький луч выгнулся серпом и призывно блестел. "Ага, растешь, растешь, моя хорошая, моя любимая", - прошептала она с чувством и послала Луне воздушный поцелуй.
   Ее охватила радость и твердая уверенность, что она все сможет, все сделает, все изменит.
   " Теперь, - твердила она себе на следующий день в школе, - английский язык я учу только для того, чтобы на нем говорить, говорить хорошо, а может, даже работать..." . Эту цель она пыталась представить, слиться с ней, сделать своей, но никак не получалось. Цель была слишком высокой и далекой. Но вдруг, в какой-то момент, пытаясь представить свое будущее и то, как замечательно в этом будущем она говорит по-английски, перед ней всплыла извечная картинка. Но теперь на этой картинке она себя видела не просто красивой и деловой. Ей казалось, что она садится в кресло самолета, который летит в Америку. А рядом с ней ее коллега, американец.
  
   V
  
   Апрельское солнце было ярким, хотя и холодным. Прохлада еще чувствовалась, но свежий воздух приятно обдувал лицо.
   -Ира, давай прошвырнемся по "Бродвею", сразу после звонка, - предложила Надя на уроке математики, который уже подходил у концу.
   -Согласна. А ты что, сегодня домой не торопишься?
   -Нет, у меня сегодня куча других дел. Надо зайти в " Кулинарию", как раз на Проспекте.
   С Надей Ирина познакомилась сразу, как только впервые пришла в новый класс. Она стояла у входа, а ученики смотрели на нее с интересом и молчали. Надя сидела за партой очень далеко от входа, но увидев Ирину, сразу энергично замахала рукой и крикнула: " Иди сюда, иди, садись рядом, со мной никого нет". Надя была улыбчивая, приветливая, немного полноватая, с длинными черными волосами и красивым, матовым цветом лица. Девочки подружились. С Надей было легко. Она, так же как и Ирина, закончила в прошлом году музыкальную школу, любила ходить в театр, читать книги, хотя только исторические. Но главное, с Надей можно было говорить на любые темы. Она готова была обсуждать учителей, посплетничать о мальчиках, успокоить Ирину, если та волновалась за оценки. А еще Надя любила посмеяться, пошутить и кого-нибудь покритиковать. И делала это очень артистично. К примеру, если обсуждали учителя истории, то она старалась говорить так же, как он, слегка шепелявя. А потом произносила его крылатые слова, которые знал весь класс: " если пианино стоит в литейном цехе, то это не значит, что там царит культура". Однако, Надя всегда была озабочена домашними делами. Мысли об этом ее беспокоили целый день, с самого утра. Бывало, Надя долго рылась в своем портфеле и откуда-то, с самого его дна доставала одну или две сетки, потом их рассматривала, и опять укладывала в портфель, но уже в другое место, чтоб их легче было достать. А однажды на уроке литературы наклонилась к Ирине и тихонько спросила: " А ты не знаешь, сегодня центральный рынок как работает, до пяти или до семи?"
   После уроков, как только звенел последний звонок, Надя быстренько складывала тетради в портфель и говорила: " Ириш, сегодня пойдем домой мимо рынка. Мне там надо кое-что купить". Около рынка Надя недолго осматривалась, а потом покупала с лотков разные овощи: картошку, капусту, огурцы... При этом она всегда доставала из портфеля свой безмен, такие маленькие весы с крючком, навешивала на этот крючок свою сетку с овощами, и их взвешивала. И однажды, уловив удивленный взгляд Ирины, стоящей рядом, пояснила: " Я взвешиваю сама, потому что никому не доверяю, все обманывают."
   В другой раз Надя предлагала возвращаться домой в обход, более длинной дорогой. И если Ирина соглашалась, то по дороге они всегда заходили в хлебный магазин, где Надя покупала хлеб, два батона и две булки с маком.
   - Кому ты так много хлеба покупаешь? - однажды поинтересовалась Ира.
   -А я на три дня, чтобы не ходить каждый день. Я люблю все покупать сама, особенно люблю ходить на рынок, торговаться, все взвешивать, перевешивать. И стараюсь на этом экономить. Поэтому я всегда при деньгах, хоть и не больших.
  
   Как только прозвенел звонок, девочки побежали из класса в раздевалку. Ирине очень хотелось пройтись по Проспекту, который все называли " Бродвеем". Все это из-за нового пальто, которое она только вчера первый раз надела. Пальто было очень элегантным, василькового цвета, с золотистыми пуговицами. Это пальто Ирине купила мама в Москве, в магазине " Березка", на сертификаты. Сертификаты - мечта любого советского человека. На них можно было купить все, что пожелаешь. Но обычному советскому труженику сертификаты были недоступны. Их выдавали только тем, кто работал за границей и там получал заработную плату. У Ирининой мамы они оказались лишь потому, что ее подруга недавно возвратилась из Египта, где провела два года с мужем, работавшим там военным советником.
   -Ох, ох, мадам, Вы как всегда, неотразимы, - воскликнула Надя, заметив Иринину обновку. -Где же такие продают? А я, что ж, рядом с тобой, Золушка, что ли? - произнесла она немного игриво, и надела свое демисезонное пальто из смесовой ткани, покрытое мелкими катышками.
   Они шли по "Бродвею" медленно. Ирина осматривала встречных. Ей нравилось изучать лица прохожих, а еще с удовольствием замечать, что некоторые женщины обращают внимание на ее пальто. И даже пройдя мимо, на него оглядываются и рассматривают.
   Надя, как всегда, пристально вглядывалась в витрины магазинов, каждый раз комментируя то, что там увидела. " Ты посмотри, посмотри что продают! Какие-то линялые костюмы. Выставили в витрину. Надо же, - будто возмущалась она.- Наверно, в прошлом году продавали- продавали и не продали. Кто ж их купит? Решили еще раз показать. Совпаршив!" А через несколько шагов, заметив лоток с чебуреками, с ухмылкой поясняла: " Вот и пирожки с котятами . Житуха такая ".
   -Перестань, что ты говоришь? Тебя сейчас " повяжут". Смотри, людей вокруг сколько. Разве ты не знаешь, что " Советское - значит "отлично", - лозунг социализма, - полушутя, но с издевкой выдавила из себя Ира.
   Надя остановилась около витрины магазина " Кулинария", окинула все быстрым взглядом и произнесла: " Ириш, ты меня подождешь на улице, или зайдем вместе? Я сейчас куплю десяток котлет, которые на витрине, видишь? По десять копеек за штуку. У нас на даче завтра рабочие будут работать, крышу перекрывать. Кормить же чем-то надо. Вот и будет, как говорится, " дешево и сердито".
   Ирина осталась на улице и наблюдала за весенним оживлением. После белой зимы жизнь начинала расцветать. Женщины сменили темные зимние пальто на демисезонные, более яркие. На проезжей части появилось много легковых автомобилей. Это выехали из своих гаражей после зимней спячки " подснежники": " Москвичи", " Жигули", и " Волги", которые их хозяева" консервировали" на зиму в гаражах. "Подснежники" были разноцветными: синими, белыми, красными, черными, желтыми. Они создавали радостное настроение, и вносили яркость в серые будни. Голуби, почувствовав весеннюю энергию от солнца и земли, весело кружились в стайках на асфальте. К ним присоединялись воробышки, шустро крутя головками.
   " Надежда, как всегда, в своем амплуа, все хлопочет по хозяйству. И ей это нравится.- подумала Ирина, с удовольствием наблюдая за голубиной суетой на тротуаре. - А я даже курицу сварить не умею, но мне этого и не хочется. Хотя, в прошлое воскресенье я делала к чаю эклеры, по кулинарной книге, конечно. А вообще, на готовку мне времени жалко. Наготовил, все поели, и начинай сначала. Если есть время, то лучше что-нибудь почитать, или посмотреть интересный фильм, или даже послушать музыку. А если я научусь варить борщ, то жизнь моя от этого не станет интересней. А ведь будущая, взрослая жизнь должна быть интересной, яркой и значимой. И делать ее такой надо сейчас. Конечно, уметь варить борщ тоже не плохо, может пригодиться. Ну, когда потребуется, тогда и научусь"
   Надя вышла из магазина, сощурила от яркого света глаза и подруги направились гулять по " Бродвею". Дошли до самого конца, а когда возвращались назад Ирина не выдержала и, загадочно улыбнувшись, сообщила подруге о том, что вчера ходила в кино с Сережкой Молоконовым.
   -Да ты что, с Молоконов? Он тебя пригласил? Это на него не похоже. - Надя остановилась и выпучила на Ирину глаза.- За ним же все девчонки в классе ухлестывают. А он такой недоступный, со всеми в эмоциях ровный, и ни-ни... Знаешь, такой "господин Искариотов, патриот из патриотов", - вспомнила она почему-то начальную строчку песни Беранже, которую вчера читали на литературном кружке.- Хотя, мне говорили, что у него что-то было с Люськой Гревцовой. Ну, ты понимаешь. И как раз вчера я видела, как на большой перемене она ему альбом Доменика Энгра показывала. Это художник такой. И что-то объясняла, объясняла. Наверно, альбом этот специально из дома притащила. А ты говоришь, в кино ходили . Как же это он? А какой был фильм?
   -"Джен Эйр", в " Пролетарии" идет.
   -Ну, расскажи, понравился он тебе?, Не фильм, конечно, а Сережка. И что говорил? Вот интересно !
   -Ничего особенного не говорил, после кино сразу пошел меня провожать домой. Рассказывал какие-то истории из прочитанных книг, говорил о своей любви к химии. Он же на химфак поступать собрался . Мне с ним было скучно. Он еще совсем ребенок, какой-то забубенный. В нем нет ничего мужского. Но главное, не это, - многозначительно заметила Ирина. - Главное то, что благодаря ему я сделала очень важный вывод.
   -Ребенок? Удивительно! Он ведь такой развязный, - рассуждала Надя, - Наверно, при тебе он робел, а значит, ты ему понравилась. Какой же вывод еще можно сделать?
   -Вот в том то и дело. Теперь я знаю, что в жизни надо быть не только умной, но еще и красивой. И не просто красивой, а стильной, обаятельной и гордой, очень гордой. Конечно, Сережка мне нравился, как и всем остальным девочкам в нашем классе. Как только я пришла в класс, он сразу обратил на меня внимание. Я это чувствовала. Но потом, как видно, он решил, что я глупышка, троечница. Помнишь, Клара мне по английскому поставила двойку, и нотацию перед всем классом читала. Я тогда на английском едва-едва лепетала. Да и по физике Сергей Сергеевич в свои любимицы не записал. Вот он и потерял ко мне интерес. Он же сноб. И тогда я решила, что в группу его поклонниц ни за что не войду и внимания ему не выкажу. Делала вид, что он мне безразличен. Вообще не замечала. Видимо, его это задевало. А теперь, когда оказалось, что я не троечница, симпатичная, и на меня некоторые ребята в классе обращают внимание, он решил мной заинтересоваться. Ты же знаешь, Юра Антонов меня два раза домой провожал, а Саша Петров, хотя и тихоня, предлагал с ним ехать на конезавод, на лошадях кататься. Короче, вчерашний день мне показал: чтобы быть на высоте, получать от жизни то, чего хочешь, надо быть умной, красивой и иметь достоинство.
   -А кто такой сноб? Первый раз такое слышу.
   -Сноб - это такой утонченный, ценящий только лучшее... В общем, "клубника со сливками", а точнее, - просто кривляка, - пояснила Ирина, не долго задумываясь.
   -Хм,.. знаешь, я тебе вот что скажу, - произнесла Надя с долей нравоучения, - У тебя как-то странно мозги устроены. Я просто удивляюсь. Ты всегда как будто " в стороне от столбовой дороги". Думаешь совсем не так как остальные. Да и что ни оденешь, все на тебе красиво смотрится. А жизнь у тебя какая-то странная, не такая как у большинства.
   -Да ты что, о чем это ты? - возмутилась Ира, слегка повысив голос.
   -А о том. Помнишь, две недели назад мы после школы зашли к тебе и твоя бабушка пригласила нас пообедать. Так вот. Мы еще не сели за стол, а бабушка принесла свежую газету, " Известия", и сказала: " Ириша, здесь очень интересная статья академика Лихачева, тебе это обязательно надо прочесть. Я обвела статью красным карандашом". Это же странно. Мы пришли усталые, еще ничего не ели, а тебе уже сразу - порция интеллектуальной инъекции.. Это как называется? " Первым делом, первым делом самолеты....", - пропела она с ироничной интонацией.
   Потом подняла и расставила в стороны руки, слегка ими покачала, желая, видимо, изобразить крылья самолета При этом, в правой руке она держала свой портфель, а в левой - голубую синтетическую авоську с котлетами из "Кулинарии". Под весом котлет авоська слегка пружинилась, то растягиваясь, то сжимаясь. Ирине показалось, что Надя изображает не самолет, а коромысло с висящими на нем ведрами. Она рассмеялась и тут же почувствовала, что подруга говорит от души, без злобы и зависти.
   Надя поставила портфель на асфальт, между ног, и, повернувшись к Ирине, произнесла: "Вот поэтому у тебя и выводы такие странные. А как по мне, так ты ему просто понравилась, он просто "запал на тебя", и все. При этих словах авоська с котлетами в ее руке чуть - чуть подрагивала.
   -Ой, смотри, кажется, наш троллейбус, двойка, - закричала Ирина. - побежали, может, успеем.
  
  
   Глава 2.
   Огненные кони.
   VI
   ( 1975-1981)
  
   Ирина учила историю по программе для вступительного экзамена в ВУЗ. И каждый выученный вопрос с большим удовольствием и облегчением обводила в программе красным карандашом. Усталость от многочасовой работы уже ощущалась. Она откинулась на спинку стула и потерла кулачками глаза. Встала и подошла к окну, слегка потягиваясь и подняв руки.
   Летний день клонился к вечеру, жара уже спадала, и во дворе начиналось оживление.
   На лавочке, около подъезда, сидели старушки, целый день прятавшиеся от жары в своих квартирах и с нетерпением ожидавшие вечерней прохлады. Они с удовольствием беседовали, время от времени поправляя свои платочки, завязанные у подбородка.
   На самой широкой части асфальтированной дороги, проходящей через двор, играли в мяч несколько подростков. А два малыша в коротких штанишках на помочах, пытались надуть красные воздушные шарики. Они сильно тужились, раздувая щеки, но шарики постоянно выскакивали у них изо рта, сдувались и плашмя шлепались на асфальт.
   Женщины возвращались с работы домой, нагруженные продуктовыми сумками, и у входа в подъезд быстро здоровались со старушками, которые их внимательно разглядывали. Затем ставили сумки на крыльцо, открывали дверь и, удерживая дверь ногой, протискивались в подъезд, быстро подхватывая сумки с пола.
   Какой-то человек в форме морского офицера стоял поодаль, около кирпичной трансформаторной будки, которая скрывалась за палисадником с огораживающим его желтым штакетником.
   "Кажется, вчера он тут тоже стоял. Наверно, кого-то ждет", - подумала Ирина, широко зевнула и отошла от окна.
   Она опять села за письменный стол. Уже в который раз просмотрела вопросы из программы, которые предстояло выучить, и задумалась. Теперь, когда она окончательно решила, куда будет поступать после школы, ее все время беспокоила мысль: правильно ли она сделала. Правильно ли то, что она выбрала юридический факультет. " Кем я хочу быть?"- задавала она себе вопрос. И тут же торопливо отвечала: " следователем, конечно следователем. Следователь-это интересно, это серьезно и солидно. Следователь все время думает, все время занят, его могут вызвать даже ночью, от его решений зависит судьба людей. А следователь-женщина, - это вдвойне интересно". В ее голове крутились какие-то фильмы, названий которых она не знала, но помнила, что следователей там играли женщины. И их образ ей очень импонировал. "Если следователь женщина, то работа у нее на первом месте",- подчеркивала для себя Ирина, считая домашние дела ничтожными, не заслуживающими внимания. "Она думает, решает, не считается с личным временем. И конечно, всегда красива и элегантна, даже в милицейской форме. А вот Надюшка поступает на биологический. Ну, и кем она будет? Учителем в школе? А кем же еще? В лучшем случае будет сидеть в какой-то лаборатории. Правильно папа говорит: " юридический факультет- это серьезно, а жучков считать- это не твое".
   Но что- то Ирину беспокоило. Всякий раз, когда она теряла контроль над своими мыслями, перед ее глазами всплывала давно известная картинка: она садится в кресло самолета, такая элегантная и деловая, а рядом с ней ее коллега, какой-то мужчина. И, как позднее ей показалось, летит она в Америку. Это происходило всегда, если, устав от многочасовых занятий, она откидывалась на спинку стула и бессмысленно смотрела на деревянную, старинную подставку для карандашей, стоящую у нее на столе, или такую же старую мраморную пепельницу, в которой лежали скрепки.
   Она не сознавала, но чувствовала, что с этой картинкой ее будущая профессия следователя как-то не согласуется. Это рождало в душе раздражающую неустойчивость, желание все время возвращаться и возвращаться к вопросу о правильности избранного пути.
   Ирина встала из-за стола и опять подошла к окну. В этот момент бабушка приоткрыла дверь в ее комнату и ласково произнесла: " Ириша, пойдем ужинать, чай уже готов".
   "А этот красивый морячок все еще там стоит. Кого же он ждет? -подумала Ирина. - А какой у него красивый портфель. Наверно, из натуральной кожи. Вот он - мужчина, сразу видно. Военная выправка, солидный вид, хотя и не молодой, лет тридцать пять, наверно, а может и больше."
   Звонок в дверь прервал ее размышления. Она вышла в коридор и увидела, что бабушка расписывается за телеграмму, которую принес почтальон.
   -Ириша, это от родителей. Все хорошо, доехали. Вот телеграмма, произнесла она удовлетворенно и протянула листок внучке.[Author ID1: at Mon Dec 18 01:03:00 2017 ]
   Под влиянием хороших новостей, какого-то вдруг возникшего ощущения свободы и еще чего-то иного, Ирину охватила внезапная радость, неосознанное возбуждение. Ей захотелось выбежать на улицу, почувствовать вечернюю прохладу и покружиться, расставив руки, как она это делала раньше. Она быстро переоделась и выходя из квартиры, крикнула: "Бабуль, я выйду во двор. Посижу там немножко."
   -А ужинать? Я же тебя жду, - услышала она голос бабушки, закрывая входную дверь.
   Энергия теплого летнего вечера манила и после тяжелой дневной жары все оживляла. Не далеко от трансформаторной будки, на длинной деревянной скамейке сидела пожилая женщина и качала детскую коляску. Рядом со скамейкой стоял такой же грубо сбитый деревянный столик, на котором дворовые мужики любили играть в домино и карты, а нередко выпивали. Но сегодня никого не было. Ирина подошла и присела на скамеечку, а женщина с коляской вскоре ушла. Она сидела, наслаждаясь летним вечером, и рассматривала возвращающихся с работы соседей. Но взгляд ее, нет - нет, да и соскальзывал на морского офицера, стоящего немного поодаль и переминающегося с ноги на ногу.
   "Какое же у него звание, - думала она. -Одна большая звезда. В армии - это майор, а на флоте как-то по-другому. У них же там какие-то ранги. Надо в энциклопедии посмотреть".
   В этот момент офицер подошел к ней поближе и, извинившись, спросил: " Вы не знаете, профессор Турчанинов, здесь живет, в этом подъезде? Он доктор технических наук, весьма преклонных лет..."
   -Нет, такого я не знаю. А Вы в горсправке не интересовались?. - смущенно спросила она первое, что пришло на ум.
   -Конечно, интересовался. Мне дали его адрес, но по адресу он не проживает. Его жена сказала, что он живет в этом доме, но номера квартиры не знает.
   -А может спросить у бабушек, вон тех, которые на лавочке, - указала Ирина, слегка кивнув головой в сторону лавочки.- Они здесь всех знают.
   -Нет, нет, не надо. Он ведь здесь не прописан, понимаете... Наверно, он сюда к кому-то приходит.
   -А Вы здесь давно живете?- спросил он неожиданно.
   -Нет, всего два года, с родителями и бабушкой.
   -С бабушкой? -Он улыбнулся и пристально посмотрел на Ирину. - Наверно, я его здесь не дождусь, - сказал он тихо и посмотрел на свои часы. -А знаете что, уже вечер, время ужина, Вы не откажитесь составить мне компанию, поужинать?
   Ирина растерялась и не могла сразу ответить. " А как же бабушка, - мелькнуло в ее голове, - она же меня ждет. Да я и не одета: какая-то несуразная юбка цвета хаки, да и такая же кофточка, красная ".
   Видимо, заметив ее замешательство, он произнес: " Меня зовут Андрей, а Вас?"
   - Ирина, - ответила она тихо. Потом поднялась со скамейки, пугливо посмотрела на окно своей кухни, выходящее во двор, но никого там не заметив, с облегчением произнесла: "Да, ну что ж, я согласна".
   В ресторане, куда он ее пригласил, вечер был в самом разгаре. Играл оркестр и несколько пар танцевали. Другие посетители, изрядно выпив и закусив, сидели возле накрытых столов осоловевшие, удобно развалившись в своих креслах. Официантки, уже не молодые и слегка располневшие, в белых передниках, пристегнутых на груди блестящими брошками, мелькали с подносами между столов. Сигаретный дым создавал атмосферу легкого тумана, скрывающего яркий свет двух больших люстр.
   Ирине было интересно и радостно. Она внимательно слушала Андрея, который рассказывал о Североморске, о своей службе на подводной лодке, о командировках в разные города страны. А о себе она рассказывать не торопилась, стеснялась школьного прошлого, ведь школа - это детство. Если об этом рассказывать, то Андрей решит, что она еще ребенок, и с ней серьезные отношения не возможны. А хотелось быть взрослой, и такой она себя уже чувствовала.
   Андрей заказал коньяк, и они его пили. Ирина не отказывалась. В коньяках она разбиралась, так как коньяки любил папа. Ирина знала, что лучшие отечественные коньяки - это армянский, молдавский и дагестанский. Если в их семье отмечали какой-то праздник, то коньяк всегда стоял на столе. Ирине тоже наливали, но никакого удовольствия от коньяка она не получала. Всегда выпивала немножко, а потом рюмку отодвигала. Сейчас же, после двух выпитых рюмок, голова начала кружиться, и она стала пьянеть. Но больше всего ее удручало то, что от выпитого захотелось в туалет, а спросить, где он находится, она стеснялась. Так и сидела. Поздним вечером, когда музыка в ресторане уже прекратилась, и они собрались уходить, Ирина вдруг почувствовала, что ноги ее не слушаются.
   "Боже, что делать? Неужели я пьяна? Но я же все понимаю, во всем себе отдаю отчет. Надо взять себя в руки и не шататься. Главное, чтобы Андрей не заметил."
   Домой они шли пешком. Ирина взяла Андрея под реку и обрадовалась найденной опоре. По дороге он расспрашивал ее о родителях, будущей профессии, но она отвечала кратко, ускоряла шаг и мечтала только о том, чтобы поскорее добраться до дома. Она цеплялась за руку Андрея, смотрела все время вниз, под ноги, и голова ее постепенно опускалась ниже и ниже. Мера терпения заканчивалась: ужасно хотелось в туалет, от выпитой дозы коньяка с непривычки мутило, держать равновесие становилось все труднее.
   Как только они приблизились к дому, Ирина без лишних слов театрально помахала Андрею рукой и убежала. "Спасена, спасена", - мелькало в голове, лишь только она вошла в подъезд; сразу расслабилась и медленно, шатаясь из стороны в сторону, стала подниматься по лестнице на второй этаж. Ее подташнивало, сознание замутилось, все стало безразличным.
   Полусогнувшись, ничего не понимая, она добралась до квартиры, но ключа с собой не было. Да если бы и был, сама открыть дверь уже не могла. Она ухватилась за дверную ручку, позвонила и стала медленно опускаться на пол. Ее вырвало тут же, прямо в подъезде, на маленький половой коврик, лежащий у входа в квартиру. -Что с тобой? - всплеснула руками бабушка, открыв дверь. Она внимательно посмотрела на бледную внучку, поднимающуюся с пола, и почувствовала ворвавшийся в квартиру резкий запах спиртного.
   Брезгливо отряхиваясь, Ирина икнула, и, с трудом удерживая равновесие, пошла вперед неровной походкой, хватаясь руками за стену коридора.
  
   Утром все было плохо: слабость, головная боль, апатия. Солнце уже шло к полудню, а Ирина все еще лежала в постели, подперев под спину две подушки, и думала: " Как неприятно, ненавижу лежать в это время, жизнь будто проходит мимо. Надо встать и что- то делать. Учить, конечно, ничего не смогу, хотя, надо бы себя пересилить и попытаться. У меня ведь норма: ежедневно пять вопросов из программы по истории и пять - по литературе. Хорошо хоть родители уехали, а то сейчас бы началось: Где была? Зачем? C кем? А Андрей, я думаю, не догадался. Я ведь старалась, виду не показывала. А вдруг догадался? Тогда позор, просто позор. Я этого не ожидала, как говорится,- " упилась". Да и расстались не красиво, я сразу убежала... А что же было делать? Конечно, он больше не придет, зачем же...? А вдруг придет?"
   Ирина посмотрела на окно, закрытое тяжелыми шторами, но теперь освященное ярким полуденным солнцем, просачивающимся сквозь их " рыхлые поры", и решительно сказала вслух: " Вставать, принять ванну, выпить крепкого чая... все хорошо, все прекрасно". И тут же, почувствовав внутри себя какой-то толчок энергии, быстро встала, сняла ночную рубашку и внезапно ощутила что-то новое, какое-то другое пространство, которое уже втягивало ее в себя. " Что-то не то, что-то не так, - мелькнуло в ее голове, - я уже не та, и комната не та , и солнечный свет... Ой..."
   В этот момент бабушка открыла дверь, взглянула на голую внучку, стоящую посреди комнаты и позвала ее завтракать. "Красавица, настоящая красавица, все при ней, - заметила она с гордостью, закрывая дверь комнаты.
  
   Ирина отдернула шторы, и солнечный свет залил комнату. Во дворе - ни души. Нещадно палящее солнце примяло лепестки разноцветных петуний, цветущих на клумбе под окном. То было липкое время летнего дня, будто пахнувшее потом и испарениями заболоченного водоема. В нем надо было замереть, затаиться, куда-то спрятаться.
   Целый день она слонялась, не находя себе места: то садилась за письменный стол и пыталась готовиться к экзаменам, то выбегала на кухню и заваривала крепкий чай, то ложилась на диван и бездумно вглядывалась в мелкий рисунок настенной штукатурки... Покоя не было, но Ирина ждала вечера . " Он придет, - говорила она себе. - я чувствую". " А может , - нет", - шептало сознание. . Она уже несколько раз подбегала к окну, всматривалась в кустистые заросли палисадника, скрывающего трансформаторную будку, около которой вчера стоял Андрей и, ничего не заметив, - удалялась. Душа ее металась
   Дождаться вечера не хватало терпения. " Так придет он или нет?", - в который раз задавала она себе навязчивый вопрос . Но ответа уже не слышала. В душе шумно бурлил кипящий котел нетерпения, раздражения, отчаяния, отчего в этом шуме услышать ответ было невозможно.
   Андрей пришел, но очень поздно, когда Ирина, уже совсем отчаявшись его увидеть, стала готовиться ко сну.
  
  
   VII
  
   В тот жаркий августовский полдень она очень торопилась. Легкий теплый ветерок, внезапно накатывающий волной, обдувал лицо и плечи, отчего казалось, что она не идет, а летит. Шелковая голубая юбка солнце-клеш, скроенная по косой, колыхалась при каждом движении: то прилипала к ногам и животу, собираясь сзади тяжелым пучком, то выскальзывала вперед, обрисовывая ноги и бедра.
   Ирина влетела в вестибюль Университета, гонимая толпой, и увидела длинную деревянную доску, прибитую к стене. На ней висели белые широкие листы, пригвожденные металлическими кнопками. Молодые парни и девушки, такие же, как и она, толпились ,задрав головы вверх, а некоторые, подойдя к доске очень близко, быстро водили пальцами по спискам, пытаясь найти свою фамилию. Кто-то тихо, смиренно отходил от доски и удалялся прочь. Ирина несколько раз прочла весь список и не нашла своей фамилии. Кровь ударила ей в голову. " Как же так, как же так, - повторяла она вслух, глядя на доску. - А где же я? Не может быть, как же, я ведь сдала все на отлично: и историю, и английский. Даже английский. Как же так. Может, это ошибка?
   Она отошла от доски, растерянно посмотрела по сторонам, отвернулась от толпы абитуриентов и заплакала: от несправедливости, от долгого и напряженного ожидания результатов зачисления, от бессилия, которое ее охватило сразу, в один момент.
   -Ты что , плачешь? - услышала она мужской голос сзади.
   Ирина обернулась и увидела высокого парня в фирменных голубых джинсах " Levis" и с такими же голубыми глазами. Он подошел к ней поближе, улыбнулся и произнес: " Такая красивая девушка и плачет. Ты что, не зачислена?
   -Да нет, то есть да, не зачислена, но я все сдала, при чем, на отлично.
   -О, так у тебя какой средний балл? Наверно четыре, или четыре с половиной?
   -Да, да, четыре с половиной, - ответила она быстро.
   -Ну, так конечно. Зачислили ведь только тех, у кого общая сумма баллов двадцать пять, то есть все пятерки на экзаменах, плюс средний балл аттестата - пятерка. Но ты не расстраивайся, - сказал он бодро, - Я в прошлом году на дневное отделение не поступил, получил по сочинению четверку. Пошел на вечернее, уже без экзаменов, просто документы переложил. Год проучился. А сейчас опять на дневное поступал. Все сдал на пять. У меня теперь общий балл двадцать пять.
   Ирина улыбнулась ему в ответ и пошла домой. В ушах звенело. На улице было приторно жарко: белая батистовая кофточка промокла на спине от пота, подкрашенные черной тушью ресницы от жары и слез отпечатались на нижних веках мелким пунктиром, хотелось пить.
   Дома ее ждала бабушка. Когда Ирина вошла, она гладила в спальне пододеяльник на подставной тумбочке. Известие Ирины ее обескуражило. Она минутку помолчала, поставила утюг вертикально, выдернула шнур из розетки, и произнесла: " Не переживай. Значит, так надо. Это не трагедия."
   -Бабуль, - захлебываясь от слез хриплым голосом проговорила внучка, - ну скажи, в чем же я виновата? Я ведь все сдала на пять. Значит, знания у меня есть. Почему же меня не взяли? А средний балл... Ну, что же, теперь это приговор?
   -Ничего, пойдешь на вечернее, или заочное, а потом видно будет.., - спокойно произнесла она, возвращаясь к глажению пододеяльника.
   -Ну ведь это не правильно, не справедливо, - закричала Ира и упала на застеленную цветастым покрывалом кровать.
  
   Теперь каждый день ее жизни строго делился на две части: утром - на работу, вечером - в Университет. И только выходные дни являлись островком свободы. Работала Ирина делопроизводителем в райсобесе, куда ее приняли благодаря помощи соседки, которая там работала старшим инспектором, и похлопотала о ней по просьбе бабушки. Работа была рядом с домом, в пяти минутах ходьбы. Это давало большие преимущества. По утрам можно было чуть-чуть дольше поспать, а не бежать чуть свет на троллейбус, всегда в утренние часы набитый до отказа. И, стоя не остановке, не пытаться в него залезть, подталкивая прижавшихся друг к другу пассажиров, умоляюще приговаривая: " ну потеснитесь же еще, еще, хоть чуть- чуть". А потом, протиснувшись, чувствовать, что двери троллейбуса ездят туда-сюда, не в состоянии за тобой закрыться, и закрываются только тогда, когда ты, напрягшись что есть мочи, весь поджимаешься и налегаешь всем корпусом на спину впереди стоящего пассажира.
   После окончания рабочего дня Ирина успевала забежать домой и попить чай. Это было настоящим наслаждением. К ее приходу все было уже готово: бабушка заваривала крепкий чай, ставила на стол Иринину любимую чашку с блюдцем, а рядом клала две аппетитные ватрушки. Чтобы они были мягкие и свежие, она каждый день специально ходила за ними в магазин. Перекусив, Ирина шла в университет.
   Работа делопроизводителя ее не занимала, но она старалась выполнять все хорошо. Регистрация входящей и исходящей корреспонденции, подшивка деловых бумаг, походы на почту для отправки пенсионных дел по описи, и многие другие мелкие дела не представляли особого труда. Со всем этим она справлялась быстро и не задумывалась. Ей казалась, что настоящая жизнь будет там, впереди, а это так, просто эпизод.
   А вот университет - совсем другое. Туда она стремилась, о нем она думала, он ее завораживал. Здесь все было не так как в школе. Здесь царил дух свободы и уважения. Он витал повсюду, но чувствовался, прежде всего, в том, как преподаватель читает лекцию, как он разговаривает со студентом. Ирина впервые поняла, что говорить о своем предмете можно не назидательно, акцентируя его значимость, как это делали школьные учителя, а просто, как бы размышляя, приглашая к размышлению других. Здесь не было школьных окриков, типа: " Иванов, ты почему в окно смотришь, когда я объясняю?". Никто не принуждал носить на занятия учебники, не проверял записи в тетрадях. Как только звенел звонок, лекция сразу заканчивалась и все выходили из аудитории. Время отдыха уважалось. Но больше всего Ирину поразил университетский коридор. Здесь разрешалось курить. Причем, курили все: и преподаватели, и студенты. В углах стояли темные неприглядные урны, в которые бросали папиросные и сигаретные окурки, но видимо, они часто пролетали мимо. И вечером, когда занятия на вечернем отделении заканчивались, вокруг черных урн беспорядочно валялись окурки, затоптанные ногами курильщиков. Такая вольность поведения в университетской среде в те годы прощалась. Большинство профессоров и преподавателей, работавших на факультете, прошли войну, являлись ее участниками. Они много пережили, имели ранения и боевые заслуги, и конечно, - курили. К этому они привыкли с юности, и это помогало каждому из них пережить потери и поражения, личные трагедии, а то и просто - не сорваться, не выдать свою растерянность. А еще, все любили фронтовую песню, которую пела Клавдия Шульженко :
   " Давай закурим, товарищ по одной,
   давай закурим, товарищ мой.".
   Всякий раз, когда Ирина шла по коридору факультета, она наслаждалась воздухом свободы. И затертые ногами окурки, окружавшие темные урны, являлись тому доказательством . "Надо же, ведь это невероятно, просто невероятно. Здесь и я могу покурить. И никто не оборвет, не посмотрит криво", - мелькало у нее в голове.
   Курить Ирина научилась давно, еще в восьмом классе, но делала это очень редко. В основном, в компании своих сверстников, да и то, всегда украдкой. Тяги к курению не было. Но очень хотелось бравировать, казаться себе самой и всем окружающим взрослой и независимой. А кроме того, она считала, что должна уметь все: и покурить, и выпить, если придется. А если понадобиться, то и за себя постоять. И в этом случае, по крайней мере, не стесняться употребить крепкое словцо.
   Учиться на юридическом факультете было интересно. Ирина любила слушать лектора, сидя в первом ряду аудитории, отвечать на семинаре и все записывать за преподавателем в общую тетрадь. Такая тетрадь у нее была заведена на каждую дисциплину. Особенно ей нравились те предметы, к пониманию которых она уже была подготовлена: всеобщая история государства и права, римское право, логика, Хотя. конечно, логика, как и теория права, конституционное право. вызывали затруднение. " Нет, я не понимаю, где же эта правовая норма, о которой они все говорят, если любой закон состоит из статей, только из статей, - возмущалась Ирина, читая учебник теории государства и права. - Гипотезы, диспозиции, санкции - где же их искать? А объективное и субъективное право? Здесь совсем не понятно. И учебник читала, и определение знаю, а понять не могу. Вот... Видимо, чего-то не хватает."
   Как и в школьные годы, по выходным дням она готовилась к семинарам. А каждый вечер, возвратившись после занятий, внимательно просматривала перед сном учебники, выданные в университетской библиотеке, и оставляла в них длинные красивые закладки. Так она отмечала те темы, которые должна изучить в выходные дни.
   Книжные закладки Ирина коллекционировала. Бабушка еще в детстве внушала, что с книгой надо обращаться аккуратно. " Если ты не дочитала книгу, - говорила она строго, - нельзя заламывать в ней уголки. Каждую книгу надо беречь, и если ты что- то не дочитала, где-то остановилась, положи туда закладку. Это может быть открытка, фантик от конфеты, или просто какая-то бумажка".
   Со временем закладки стали продаваться в магазинах, в отделах канцелярских товаров. Они были разные: блестящие, разноцветные, со стихами Пушкина, Некрасова, Лермонтова, с таблицей умножения и математическими константами. Пользоваться ими было приятно и полезно. Все книги, собранные в их домашней библиотеке, родителями и бабушкой, располагались в ее комнате, в двух больших шкафах. Те, которые она когда-то не дочитала, стояли на полках с торчащими из них корешками закладок.
   Теперь каждый ее день был наполнен радостью. Она чувствовала. что учится без насилия, без обязаловки, как то было в школе, а исключительно по собственному желанию. Ей все время хотелось что-то познавать. двигаться вперед, чувствовать свое развитие И это превратилось в страсть, которая проснулась внезапно и захлестнула Ирину мощной волной. Казалось, что она уподобилась синтетической губке, которая всегда лежала в ванной комнате на раковине. Разница лишь в том, что губка, вобрав в себя жидкость, ее выпускала. Ирина же была ненасытна: она все впитывала, но никак не насыщалась.
   Незаметно для себя самой она полюбила посещать книжные магазины, в которые и раньше заходила, но тогда, в основном, " охотилась" за художественной литературой Книги, как хорошая обувь и одежда, были в дефиците, даже отечественная классика. Конечно, книги издавались, и даже большими тиражами, но на прилавках магазинов не появлялись. Все знали, что хорошие книги расходятся в торговой сети сразу, еще до поступления в магазины, - среди друзей, знакомых и прочих нужных людей работников этой " сети".
   Теперь же ситуация изменилась. Ирина заходила в магазин не как случайный прохожий, а со знанием дела. Она искала книги по специальности. На лекциях то и дело упоминались имена известных ученых и их новые научные работы - монографии. Ирина все это записывала, шла в магазин, и с большим удовольствием спрашивала продавца приблизительно так: " подскажите, пожалуйста, есть ли у вас монография Алексеева " механизм правового регулирования?" Особый акцент она делала на слове " монография", которое узнала совсем недавно, тем самым желая подчеркнуть, что она уже специалист, человек подготовленный, а не просто захожий ротозей. На юридическую литературу дефицита не было. Ирина покупала книгу и с достоинством удалялась из магазина.
  
   А еще у нее была тайна, которую она лелеяла в своей душе. Каждый вечер, когда занятия заканчивались, Ирина выходила из здания университета с замиранием сердца. " А вдруг он там стоит, вдруг...", - шептало ее сердце.
   Когда Андрей приезжал в командировку, он в тот же вечер подходил к зданию университета и встречал Ирину после занятий. Всегда стройный, подтянутый, в черном офицерском мундире , а зимой -черной шинели, и обязательно - с тяжелый кожаным портфелем в руке. Заметив его из вестибюля, она радостно выбегала навстречу, они обнимались, он нежно целовал ее в щеку и вел ужинать в ресторан. Все рестораны в городе Ирина уже знала. Ко времени их прихода там всегда играла музыка, кто-то пел, кто- то танцевал, было много света, табачного дыма и чего-то неуловимого. В ресторане Андрей почти всегда дарил ей какие-то подарки. Чаще всего это были большие красивые коробки конфет Ленинградской кондитерской фабрики имени Н.К. Крупской. А иногда - заграничные сувениры или маленькие талисманы: ярко раскрашенный японский клоун, слоник из сандалового дерева. А однажды он вынул из своего портфеля крошечного нефритового Будду. " Это для тебя талисман, - пояснил Андрей и загадочно улыбнулся.- Носи его всегда в сумке, в укромном месте, иногда с ним разговаривай и вспоминай меня. Это принесет тебе удачу". Ей нравилось замечать, как он внимательно рассматривает ее лицо, как скользит его взгляд по ее волосам и губам. А когда он приглашал ее танцевать, она чувствовала его учащенное дыхание и смутно догадывалась, что это как-то связано с ней, с ее присутствием.
   После ресторана Андрей всегда провожал Ирину домой. И на следующий день они договаривались встретиться.
   Однажды он пригласил ее в компанию своих друзей, которые, как оказалось, жили совсем не далеко от дома Ирины. Хозяйка дома, Лида, ее муж и еще одна семейная пара, были , конечно, гораздо старше Иры. А так как выглядела она всегда старше своих лет, никто и не догадывался, что ей еще нет восемнадцати, что она несовершеннолетняя. Звон хрустальных бокалов, интересные разговоры, и все внимание, почти неуловимо, было обращено к ней и Андрею. Она это чувствовала по заинтересованным взглядам мужчин, плавно скользившим от нее к Андрею. Но вдруг Ирина заметила, что Лида, хозяйка дома, смотрит на нее очень строго и вроде чем-то расстроена. А когда подавала десертные тарелки под торт, то к Ирине не подошла, а протянула ей тарелку через стол. Но дотянуться, чтобы поставить, не смогла,. Тарелка скользнула по поверхности стола и закрутилась юлой, упав на пол. Когда дружеский вечер окончился и они с Андреем вышли на улицу, Ирина спросила: " Андрюш, тебе не показалось, что я Лиде не понравилась?
   -Не понравилась? Конечно, не понравилась, - ответил он спокойно. - Ты ведь была там самая молодая и красивая. Вот она и ревновала.
   -К кому? - удивилась Ирина.
   -Ко всем, - ответил он, будто бы шутя.
   Ирине Андрей нравился. Но понять его она не могла. Он постоянно уезжал и приезжал, где-то жил, но к себе никогда не приглашал. Впрочем, Ирина об этом не задумывалась. С ним было хорошо, - и все. Ей не нравилось только одно: он очень любил конфеты, да и вообще, - сладкое. " Мишка косолапый", " Мишка на севере" " Белочка", да и другие конфеты все время лежали у него в портфеле. И в ресторане он их всегда заказывал. А когда пил чай, съедал по четыре штуки. Ирина считала, что любовь к конфетам - это женская страсть. Мужчина не должен их любить .
   -Ты почему так много ешь конфет? - спросила она его однажды.- Они ведь делают мужчин слащавыми и сладострастными.
   -Ты что, шутишь? - улыбнулся он в ответ. - Но сказано красиво, все на " с": " сладость", " слащавость", " сладострастие". Почти как у Бодлера: " подвижничество так носящее вериги, как сибаритство шелк и сладострастье -мех", - процитировал он высокопарно.- Конечно, конфеты - это сладость, как и женские ласки, и я к ним не равнодушен.
   Потом внимательно посмотрел на Ирину, притянул к себе и, теребя ее волосы, заколотые сзади приколкой " бантик", тихо спросил : " Ты будешь моей?"
   Ирина замолчала и растерялась. Она его поняла, но как -то не до конца, а расспрашивать стеснялась. На завтра же пошла в библиотеку и взяла томик Бодлера.
   Дома о ее встречах с Андреем никто не знал, одна только бабушка. Иринины восхищения Андреем она почему-то не разделяла. И однажды, когда Ирина поздно возвратилась домой, тихо сказала: " А ты спроси, не женат ли он?".
  
  
   VIII
  
   Из кинотеатра Ирина с Надей вышли взволнованные. Фильм был об офицерах подводниках, о буднях их воинской службы в годы войны. Ирина смотрела на экран и незаметно для себя самой она грызла ногти. Так всегда случалось В минуты сильного волнения и напряжения с ней так случалось всегда, хотя за это она на себя очень злилась.
   На улице Ирина обернулась, подняла голову вверх, и уже в который раз внимательно посмотрела на широкую полотняную афишу, висевшую на фасаде кинотеатра. Мужественное мужское лицо на фоне моря и всплывающая подводная лодка. " Командир счастливой "Щуки" - кричала надпись, будто прорезая полотно.
   Холодное мартовское солнце ярко блестело и заставляло щуриться. Пронизывающая прохлада проникала сыростью под воротник , краснила уши, выскальзывающие из под вязаных шапочек, шла понизу и заворачивала под юбку. Метнувшийся на миг леденящий ветер вдруг достиг островка Ирининого оголенного тела - маленького зазора, всегда образующегося между чулками, крепящимися на резинках и утепленными рейтузами. " Неприятнокак..." , - подумала она, ощутив под юбкой прохладное прикосновение. Лучше всего было тем, кто еще не "сбросил" зимнюю одежду, а кутался в длинные шерстяные шарфы и темные пальто с большими чернобуристыми воротниками. От прохладного пощипывания щек и носа спать хочется, - завалиться на мягкий диван, взять в руки теплый, карминного загара стаканчик чая, и потягивать его, прикрыв глаза. А потом укрыться мягким пледом и заснуть надолго, до вечерних сумерек.
   - Как тебе повезло, рядом с тобой такой мужчина, военный моряк, просто позавидуешь. - произнесла Надя, глубоко вздохнув. - Не влюбиться просто нельзя.
   Домой они шли молча. Асфальт в центре города уже подсох, а на затвердевшей от мороза земле клумб и придомовых палисадников все еще лежали грязные снежные хляби.
   Ирина была счастлива, и в этот момент ей казалось, что Андрей самый замечательный, необыкновенный, единственный. Чувство гордости, восхищения, влюбленности - все смешалось. Но тут же ее охватило волнение и необъяснимая тревога. "А вдруг Андрей больше не придет, вдруг это конец. А если не придет, что тогда?" - задавала она себе вопрос. Сейчас, после просмотра фильма, она себя корила за то, что что-то делала не так, не правильно. Внимание Андрея ей льстило, с ним было интересно, но особой нежности к нему она не проявляла, хороших слов не говорила, почти ничего о нем не знала, да и не расспрашивала. Довольствовалась тем, что он рассказывал сам: о Ленинграде, где жил и учился, о Североморске - городе моряков, об аварии на подводной лодке, каких-то ужасных расследованиях в связи с этим ...И вдруг вспомнила слова бабушки: " А не женат ли он? Ты у него узнай". От этих слов стало неприятно, в душе что-то заскрипело, мягко щелкнуло, будто тонкий лед треснул и тронулся.
   - Надюша, ты сегодня меня удивляешь. Молчишь, никого не критикуешь. Что с тобой? Неужели на тебя так фильм подействовал? - бодро задала вопрос Ирина и внимательно посмотрела на подругу. -Я понимаю, сегодня неуютно. Да?- улыбнулась она, заглядывая Наде в глаза.
   Весна давала надежды, рождала новые ощущения, но пресная действительность приводила к унынию. В городе не было радости, той атмосферы жизни, которая создавалась неоновыми огнями вечером и первыми этажами ярких и заботливо ухоженных бистро, булочных, кафе, парикмахерских, мелькавшими в зарубежных фильмах. А Ирине хотелось, подобно героям романов Ремарка, которыми все зачитывались, лениво бродить по городу, захаживать в бесчисленные кафе и ресторанчики, чтоб выпить кальвадос или другого вина, и посидеть на коротке с друзьями. Но огни большого города горели тускло, и кальвадосный дух не проникал в его "закрытые двери".
   - А знаешь, Надюша, давай зайдем в кафе, попьем горячего чая с пирожным. Я приглашаю, вчера как раз зарплату получила.
   - Да нет, Ира, спасибо. Пирожного я не хочу, сейчас у меня другое... Селедки хочу, "иваси", и супа харчо.
   -Чего это ты?
   - Да так, знаешь, дала попу без попа, - сказала она резко и с ухмылкой посмотрела на подругу.
   - Не поняла...
   - А что тут понимать, есть такая поговорка, у французских студентов, - " без попа не будет и попы". В том смысле, что " не лезь ко мне, пока не пригласишь к попу", ну, венчаться, значит.
   - Ужас какой! Откуда это у тебя ? -притворно возмутилась Ирина.
   - Стажер к нам приезжал на факультет, из Парижа, и делал доклад о жизни французских студентов. Было интересно и смешно.
   - Смешно? А ты мне не говорила, Ну, расскажи, - допытывалась Ира.
   -Смешно, Ириш, потому что смешно. Стажер, Шарль его зовут. Почти что Шарль Перро, помнишь, " Кот в сапогах"? В детстве читали. Так вот, пришел он в актовый зал делать доклад, и сам, наверно, испугался. Он - в джинсах и потертой рубашке. А ботинки у него, - никогда не забыть, подошва как гусеницы на танке. Настоящий кот в сапогах. Но самое главное, в актовом зале весь первый ряд был занят не студентами, а какими-то солидными мужиками, в белых рубашках и галстуках. И среди них я узнала моего соседа, Виталия Савельевича, майора КГБ. Он по выходным дням всегда пьян, даже на лестничной площадке однажды описался. А здесь сидел важный, при костюме и галстуке. Вот тебе и стажер, всем интересен. Ха, Ха. Ха, - произнесла она последние слова медленно и демонстративно.
   -Надь, так нельзя, ты просто антисоветчик. Не болтай везде...,- прошептала назидательно Ирина. - Ну, а про попу то что?
   - А про попу, Ириш, ничего. Про попу - это про меня. " Дала попу без попа", -забеременела, то есть, а еще не замужем. Вот и все.
   Надя замолчала, а Ирина онемела. Она остановилась посреди дороги, взяла Надю за руку и растерянно посмотрела в ее грустные глаза. В смешных очках с круглыми стеклами, старом демисезонном пальто, которое носила, как сама признавалась, исключительно из экономии, Надя казалась маленькой и беззащитной. Ирине хотелось ее обнять, но она сдержались.
   Мимо проходили люди, за спиной Ирины прошумел штангами троллейбус, медленно поворачивая к остановке. А они стояли и молча смотрели друг на друга.
   - А кто же отец? Он знает? А родители, ты им сказала? И что же теперь делать? - не выдержала молчания Ира и, не в состоянии все сразу осознать, засыпала подругу вопросами.
   -Что делать? Рожать, конечно. А отец - Витька, кто ж еще? Других у меня не было, он первый. Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Из деревни он, инженер на заводе. Вот так, дорогуша, - сказала она чуть-чуть с иронией,- вляпалась я, по полной. Мать говорит, чтоб рожала, - справимся.
   Надино лицо покраснело. Она чувствовала себя глупой и униженной. Глупой от того, что так безмозгло вляпалась, с первого же раза, а униженной - сама не знала почему. Но понимала, что теперь она уже совсем не в том положении, что Ира, они уже не равны.
   -А Витька что?
   -Предложение сделал и замуж зовет. Вот и все. Так просто и ясно, оказывается. Правильно говорят, не помню где слышала: " с горем надо переспать ночь". Переспишь, поплачешь, а потом само все складывается. Что Бог не делает, все к лучшему.
   -А что же к лучшему, Надь? Ты что, рожать хочешь?
   Подруги продолжили свой путь и Надя, теперь уже совсем освоившись, спокойно ответила: "Да нет, конечно, рановато еще. Я ведь только на первом курсе. Но знаешь, сейчас для меня это выход. Сама судьба ведет. Я тебе не рассказывала, стыдно было, но зимнюю сессию я не сдала. Три двойки получила. А пересдавать экзамены просто сил нет, - трудно, да и не хочется. Разочаровалась я в учебе. Не стоит она того, чтобы надрываться по ночам. Распределяют биологов, все равно, только в школу. А в школе я всегда справлюсь, особых знаний там не нужно. Сама знаешь, - а.б.в..."
   -Так я не поняла, какой же у тебя выход образовался? - продолжала задавать вопросы Ирина.
   - Академический возьму, в связи с беременностью и рождением ребенка. Из университета не отчислят, да и семья начнет складываться. Витя будет жить с нами, сейчас же он в общежитии. Ребенок будет расти. а там, когда немного оперимся, и в университете восстановлюсь.
   "Ужас, ужас, трагедия", - сквозила в потоке Ирининых размышлений одна и та же мысль. Ей казалось, что Надина жизнь закончилась: та жизнь, где есть желания, стремления, перспективы; где все еще впереди и неизвестно, как судьба вывернет; где есть ожидания, открытия, случай, полет фантазии, дерзания - все, чего она сама хотела, что предчувствовала, рисовала и видела в картинках будущего, всплывающих перед ее глазами.
  
   Свадьба была скромной, всего двадцать человек и только родственники, а из Надиных подруг - одна Ирина.
   Надя располнела не только телом, но и лицом. Она сидела рядом с женихом, в центре стола, и все время молчала, а Виктор, жених ее, был всем доволен. Он улыбался, все время оглядывался на Надю и бросал какие-то реплики своим родственникам.
   Родители, братья, сестры и другие родственники жениха приехали из деревни. Лица у них были смуглые, кожа толстая, загрубевшая от нещадных полевых ветров и прорезанная глубокими морщинами. Эмоции их были естественны, а чувства - открыты. Они улыбались, смеялись, наперебой кричали молодым " горько", и очень гордились Виктором. Кто-то из них за столом постоянно повторял: " Надо же, какой жених! Вот невеста, молодец, ухватила, так уж ухватила". Родственников Виктора смущало только то, что свадьба была не в их деревне, где было место разгуляться по настоящему, а в городе, и даже не дома, а в кафе. Русской душе хотелось крепко выпить, попеть и потанцевать под гармошку, а главное, - похвастаться свадьбой перед соседями: показать жениха, невесту, рассказать об их успехах, познакомить со сватами...
   Надиных родственников было меньше: только родители, брат с женой и тетя. Они сидели, улыбались и, в основном, молчали. Только Надин брат, любитель выпить, постоянно подливал и подливал себе понемножку водку из стоящей рядом на столе бутылочки, видимо, им же специально для этого припасенной. Его аккуратно одергивала жена, но он ее слов не слышал. Надины родители тоже были выходцы из деревни, но уже много лет жили в городе. Надина мать, Вера Андреевна, несколько раз вставала со своего стула, подходила к свату и свахе и что-то с ними жарко обсуждала. Казалось, она хочет им понравиться.
   Ирина сидела за столом, пила минеральную воду " Ессентуки", смотрела на разгорячившихся от выпитого вина и водки Надиных родственников, и думала: " И зачем же все это надо, кому? Уж точно, не молодоженам. Для них ведь это пытка, просто пытка. Сидеть все время за столом, целоваться на показ, видеть пьянеющих родственников и отбывать номер. Нет, в своей жизни я этого не хочу. Если уж выйти замуж, то только не так. Никакой свадьбы, а тем более этого витринного белого платья и кукольной фаты. Все это унизительно и глупо...
   Ее размышления прервала Вера Андреевна. " Ирочка, а ты как, замуж еще не собираешься?", - обратилась она с вопросом и присела рядом.
   Ире показалось, что она очень довольна и горда тем, что ее дочь вышла замуж, а потому постаралась ответить ей как можно любезней, чтобы не выдать своих мыслей, которые ее только сейчас посетили. " Да нет, пока нет, - сказала она как можно мягче, - Я ведь еще учусь. Может быть потом, когда закончу университет".
   Видимо, такой ответ Вере Андреевне не понравился. " Как, ты хочешь ждать еще пять лет? - спросила она возмущенно. - Этого нельзя, потом вообще никто не возьмет. Будешь иметь образование, и работу, а семьи не будет. Надо думать об этом уже сейчас. Вот, к примеру, у нас на работе есть одна женщина, руководитель, она все знает, все умеет, умная, красивая, любой доклад сделает... Но о ней никто хорошего слова не скажет .
   - Почему? - удивилась Ирина, слегка отстранившись от Веры Андреевны.
   -Да потому что она всю жизнь не замужем, и детей у нее нет, - подчеркнула Вера Андреевна, акцентируя слова " не замужем" , "и детей" кивками головы.
  
   Когда торжество закончилось и все уже стали расходиться по домам, желая новобрачным счастливой жизни, Надя подошла к Ирине и тихо сказала: " Я знаю, тебе здесь было скучно. Но я не хотела большой свадьбы, и не хотела никого приглашать, кроме тебя. Наверно, из наших одноклассников я выхожу замуж первой, и - вот так, - с животом. Стыдно ведь. Не хочу я лишних разговоров, расспросов, сожалений..., не обижайся на меня, ладно?
   Надюш, я тебя люблю, будь счастлива, - сказала Ира и обняла Надю.
   Домой она возвратилась поздно. К ее удивлению, в доме еще никто не спал, все сидели около телевизора., " Ох, я совсем забыла, - мелькнуло у нее в голове, - сегодня же пятая серия фильма, " Семнадцать мгновений весны". То-то на улице никого не было.
   -Как там на свадьбе? - спросила мама,- как только Ирина вошла в комнату.
   -Нормально, Надя вышла замуж, через пять месяцев собирается рожать.- спокойно ответила Ира и присела на краешек дивана рядом с бабушкой.
   - Да, вот какие времена наступили, стало все просто. Свадьбы делают, и не стесняются своей беременности - начала рассуждать мама, подчеркивая существующий жизненный факт, но по ее тону чувствовалось, что в душе она с этим не согласна и Надино поведение осуждает. - А в наше время...
   -Ладно, ладно, - перебила ее бабушка, сидевшая рядом с Ириной на диване, и помахала рукой, как бы желая маму остановить. - Не надо об этом говорить, всякое бывает. Бывает, что сначала замуж выходят, а бывает и наоборот, - сначала ребенок рождается. Трагедии в этом нет.
   Отец все время сидел в кресле, молчал и подпиливал пилочкой на руке ногти. Потом медленно встал, положил пилку на тумбочку и собрался выйти из комнаты, как вдруг перед самой дверью остановился, обернулся и, не обращая ни на кого внимания, резко, чеканя слова, произнес: " внуков я иметь готов, но только законных". При этих словах его лицо стало злым, а нижняя губа, как всегда в таких случаях, выпятилась вперед. Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
   Мама и бабушка молчали. Ирина поняла, что эти резкие и злые слова отец сказал ей. Она опустила голову вниз и тут же почувствовала в горле спазм, который перекрыл ей дыхание и выжимал из глаз слезы, готовые уже вот-вот вырваться.
  
   IX
  
  
   -Так Вы утверждаете, что стихи Александра Галича не читали. А его песни не слушали? - в который раз спрашивал щуплый офицер в штатском костюме и белой рубашке, сидевший за большим дубовым столом
   -Нет, не читала и песни не слушала. Эту фамилию, как уже неоднократно поясняла, я первый раз услышала от Вас, здесь же - отвечала Ирина, совершенно растерянная.
   - И что же, вы действительно не знали, что Галич, так же как и Солженицын, о котором я вас спрашивал, - это диссиденты, и их произведения в Советском Союзе запрещены?
   -Да, не знала, хотя, конечно, о Солженицыне слышала, то есть, знала, что он диссидент.
   В этом сером здании с толстыми стенами и высокими окнами, в которые не поступал солнечный свет, Ирине было холодно, даже в мае. Она сидела на стуле возле большого стола в модном бархатном бежево-коричневом платье, пошитом бабушкой Броней, черных лаковых югославских туфлях , и - дрожала: от холода не прогревающихся казенных стен , от страха учиненного над ней допроса, но больше всего - от боязни того, что о ее вызове в КГБ может узнать папа. Стараясь сдержать дрожь, она сжималась, напрягая все мышцы, отчего время от времени неритмично подрагивала, а стальной холод здания чувствовался еще больше.
   -Ну что ж! Тогда напишите все, что вы здесь рассказали. Где познакомились с Корякиной Светланой, где встретились с Александром Махортовым и Петром Козловым, и что делали на вечеринке 20 Декабря прошлого года.
   - Да что же писать? Я же пояснила, что со Светланой Корякиной мы вместе учимся на юрфаке, а с Сашей и Петей я познакомилась у нее дома 20 Декабря, когда отмечали день рождения ее мужа, Сергея Корякина.
   -Вот и напишите это, - резко потребовал щуплый офицер.- И поясните все, что вы ответили на мои вопросы о Галиче. А если вдруг выяснится, что вы нас обманули, то вопрос о Вашем пребывании на юридическом факультете, ....эээ, -запнулся он на секунду, - будет обсуждаться.
   Ирина взяла лист бумаги и ручку, которые ей подал другой офицер, наблюдавший за разговором стоя у окна, и написала все, что она неоднократно повторяла, отвечая на вопросы щуплого офицера.
   В темном здании КГБ она провела три часа и вышла оттуда совершенно измученная. Домой шла быстро, пытаясь поскорее пройти теневые участки улицы и выйти на Божий свет, чтобы согреться в теплых лучах майского солнца и подпитаться его энергией. " Да уж, неприятно, даже очень", - говорила она себе . " Дома ничего никому не скажу, даже бабуле, а то она заволнуется и все расскажет папе. Да что, собственно, произошло?", - задавала себе вопрос и тут же, пытаясь успокоиться, отвечала: " Да ничего. Просто надо понимать, что мы живем в таком государстве, где всего надо бояться. Надо избегать лишних разговоров, не посещать сомнительных компаний. А сомнительные, это какие?" - опять спрашивала она себя " Наверно те, которые ведут себя очень вольно, читают запрещенную литературу, выступают против советской власти, в общем - антисоветчики. А как же их узнаешь, и какая литература запрещенная, да и почему, собственно, запрещенная?"- продолжала она задавать себе вопросы. " Не понятно... Тогда и Надя, моя подруга, тоже антисоветчик. Она ведь любит всех критиковать, да и советские товары не жалует. Не понятно...," - подводила она итог своим размышлениям. " В общем, в Советском Союзе надо всего бояться и быть, что говорится, на чеку. А кроме того, постоянно думать, где что достать: одежду, обувь, мебель, ковры, книги, да и все остальное" - смешала она все в одну кучу, желая отомстить советской системе за унижение, которое сегодня пережила. "Купить здесь ничего нельзя. Правильно сказал Жиль, студент из Синегала, когда рядом со мной в библиотеке стоял : " Вы здесь, в Советском Союзе, живете без слова " купить" , оно у Вас давно заменилось словом " достать".
  
   Ирина едва - едва дождалась вечера. Прибежала в университет за десять минут до звонка, увидела Свету, только что вошедшую в аудиторию, и сразу к ней подошла. Они вышли в коридор, остановились у широкого бордюра, отделяющего первый этаж от вестибюля и Ирина шепотом, но с волнением выпалила: " Меня сегодня вызывали в КГБ. Спрашивали о тебе и всех ребятах, которые были у Вас 20 Декабря. Помнишь?".
   -Да, не удивительно, - ответила задумчиво Света, - нас всех туда вызывали: и меня, и мужа и Сашу с Петей тоже. Удивительно то, что о наших разговорах узнали, - сказала она твердо и внимательно посмотрела на Ирину.- Даже вменили в вину ту песенку, - помнишь, - которую я играла на фоно, а все пели: " Наш Ильич, наш Ильич, наш дорогой Леонид Ильич". Говорили, что эти припевки " самиздат", и пели мы их с сарказмом. Смешно. Вообще-то я думала, что тебя не вызовут, ты ведь с нами совсем недавно. Да и читать я тебе ничего не давала.
   -А ты что, читала что-нибудь запрещенное? - удивленно спросила Ирина.
   -Ну, так о чем тебя спрашивали? - допытывалась Света, игнорируя вопрос Ирины.
   -Все время о каком-то Галиче и Солженицыне. О Галиче я вообще ничего не знаю, а Солженицына не читала, хотя, конечно, слышала, что он уехал.
   -А почитать хотела бы? - спросила Света и откровенно посмотрела на Иру.
   -Ой, нет, нет, что ты, сегодняшний день мне надолго запомнится. Такая нервотрепка... А у тебя, что, есть такие книги?
   -Найдем, если надо, - улыбнулась Света.- Святая простота, -сказала, будто камень в воду бросила. Резко повернулась и пошла в аудиторию.
   Со Светой всегда было интересно. Ирина обратила на нее внимание еще на первом курсе, но сблизились они позже. Света была старше, небольшого роста, с невыразительными чертами лица, но заметно выделялась среди остальных студентов курса. Политэкономия социализма- это самый сложный предмет на первом курсе, который всем давался с трудом. Каждый студент, желая сдать экзамен, стремился заполучить в библиотеке лучший, а точнее- самый тоненький учебник по этой дисциплине, так называемую "кухаркину книгу". Такое название учебник получил потому, что, будучи очень маленьким, мог быть доступен каждой кухарке, которая, следуя заветам Ленина, - должна управлять государством. Света же, напротив, не стремилась приобрести столь дефицитный учебник, а учила политэкономию по академическому изданию. Она все быстро схватывала, старалась во всем разобраться досконально, и это, к удивлению многих, у нее получалось. Да и одевалась она как-то особенно, не в унисон со всеми. Когда Ирина увидела ее первый раз, на ней было красное пальто с золотистыми пуговицами, а шляпка была изумрудного цвета, фетровая, с узкими полями. В те годы " не выпячивания" в одежде преобладали цвета -черный, синий, коричневый, белый а еще постельные тона: салатовый, голубой, бледно- розовый. Ирина понимала, что Света не такая как все, а совсем другая и очень способная. Ей хотелось с ней познакомиться поближе, но это никак не удавалось. Однажды на лекции по логике преподаватель, в ответ на Светины вопросы, неожиданно спросил: " вы что, уже изучали логику, как - то быстро все схватываете?
   -Да нет, ответила она, я не изучала, просто два года училась на математическом, возможно, в этом и причина.
   В перерыве Ирина подошла к Свете, стала расспрашивать о ее судьбе, об учебе на математическом факультете, а потом, незаметно для обеих, разговор перешел на гуманитарные науки, смысл жизни, роль личности в истории , и другие темы, которые, как оказалось, были им интересны. Они вместе вышли из университета и еще долго, до самой полуночи, гуляли по улицам города.
   Света была замужем, но чувствовала себя совершенно свободно: смело обо всем рассуждала, много читала, хотела учиться, о быте почти не задумывалась... В те годы, когда общество было абсолютно мужским, и всякая супер- женщина, имевшая возможность быть свободной, независимой от быта, думать о самореализации, профессиональном возвышении, в обыденном сознании была достойна лишь сожаления, Света возбуждала к себе интерес. Казалось, она была полной противоположностью того типа женщины, который доминировал в обществе. Вот и сегодня, когда Света произнесла - " святая простота", Ирина почувствовала укол, какой-то упрек, но никак не могла понять, что она этим хотела сказать. "Наверно она считает, что я неправильно живу, мыслю не в духе времени, так, что ли? Или что- то еще?"
   Мысль об этом не давала ей покоя. Сегодня она не слышала преподавателей, беспорядочно и бессмысленно что-то записывала в свои тетради, иногда поглядывала на Свету, сидящую рядом, но как с ней начать разговор - не знала. И только когда занятия закончились, и все стали выходить из аудитории, она все -таки решилась спросить: "Света. ты почему сегодня мне так сказала -" святая простота"? Что ты имела ввиду?
   - Не обращай внимания, сказала и сказала, под настроение попало, - ответила Света спокойно, укладывая свои тетради в сумку.
   -А все же, - не успокаивалась Ирина, - ты ведь в этот момент что-то думала. Знаешь, конечно, я бы очень хотела почитать запрещенную литературу, но ужасно боюсь, что об этом узнает мой папа. Он мне не простит...
   Они вышли из университета, майский вечер ласково обнимал теплом, а белые недолгие цветы распустившихся каштанов будто шептали: " лови момент, лови, весна уходит...". Подруги сразу пошли по центральной улице к месту, где была троллейбусная остановка. Света жила далеко, а время было позднее.
   -Не продолжай, я все понимаю. Мои родители тоже все это не приветствуют. Но здесь другое. Понимаешь, каждый должен думать, кто он, где живет, что должен в этой жизни сделать. Вот смотри, - Света остановилась, посмотрела на Ирину горящими глазами, и вдруг стала говорить быстро и увлеченно, - мы с тобой на первом курсе изучали Конституцию СССР и твердили, вместе с профессором Красовым, что в СССР у человека есть политические права: свобода слова, свобода печати и т.д. Помнишь? Ну, пошли дальше, а то мы стоим посреди дороги, - прервала она разговор, а потом продолжала: "Так вдумайся, что же это за свободы, если нельзя говорить и писать то, что думаешь, и конечно, твои мысли, выраженные в словах, никто не напечатает, если они не те, которые нужны. "Кому?"- спросишь ты, а я отвечу: " Тому, кто править в этой стране". А правит кто? - КПСС"
   -Света, говори тише, - шептала Ирина, слегка дотрагиваясь ее руки.
   -Так значит. политические свободы в нашей стране есть, только это не свободы советского человека, а свободы единственной в стране партии, - КПСС. Именно она, а точнее, - партийные лидеры, функционеры и т.д. могут говорить и печатать свои идеи, взгляды, которые, конечно же, никогда не расходятся с линией партии. И доказательством этого являются наши книжные магазины, зайди туда и посмотри, что там. Художественной литературы нет, а что есть - " партийные листовки- зазывалки": Устав КПСС, речи Брежнева, Суслова, а еще - " Партия коммунистов и советское строительство в годы Великой Отечественной Войны", тираж - 500 тысяч экземпляров. А наши с тобой непартийные стихи и песни, как у Галича, я уже не говорю о романах Солженицына, никто печатать не будет,- говорила Света с явным негодованием, - если они не пройдут цензуру, то есть тест на соответствие " партийному кличу".
   - Света, говори тише, тише, а то на нас уже люди обращают внимание, - пыталась Ира как-то остановить пылкие рассуждения подруги. Но в порыве страстной речи Света не могла перейти на тихое, спокойное изложение мысли. Полусознательно улавливая замечания, она бесстрастно произносила только несколько слов, после чего ее речь опять приобретала прежний накал.
   - Конечно, ты права, родители, если узнают, будут не довольны. Но что же делать? Мы же должны думать, все время думать, а не чувствовать себя винтиками и шпунтиками, которые все " одобрям". Да ты посмотри, какая кругом затхлость, - быстро говорила Света, все время акцентируя свои мысли резким взмахом правой руки, - живого слова не услышишь. Жизнь - одно, а правила наши - другое. Ты же смотри, сегодня мы все как рыбы на суше. Все время ищем те места и тех людей, которые хоть что-то могут сказать свободно и правдиво. Все бегут на фильмы Тарковского, а фильм " Осень", Андрея Смирнова, помнишь, какие очереди в кинотеатрах были. Почему, спрашивается? Да потому, что там показано то, чего у нас в жизни полным полно, но говорить об этом нельзя, не по правилам.
   -Свет, ты мне все это рассказываешь в первый раз, - задумчиво произнесла Ира , - а сама я так никогда не думала.
   -А ты думай Ира, думай. И жизнь тогда будет другой, - как бы подвела итог Света, - ну, что, вон, кажется, мой троллейбус идет. Я побегу, а то видишь, народу на остановке сколько,- кивнула она головой в сторону подходящего к остановке троллейбуса, - могу не влезть.
  
   В воскресное утро Ирина проснулась очень рано. Бледный ровный диск солнца плыл по небу в гуще серой пены туч, то вырываясь из нее радостными лучами света, то опять угасая под ее наплывом.
   Вставать не хотелось. Она вспомнила вчерашние разговоры в " сером доме", вечерние откровения Светы и в голове все перемешалось, а настроение сразу испортилось. " Так что же мне теперь делать, раз все так плохо и в нашей жизни такая затхлость, как жить дальше?- хладнокровно спросила она себя и, не ответив, продолжала задавать вопросы. - " Так кем же я хочу быть? Для чего учусь? Я хотела быть следователем, когда поступала в университет, но уже не хочу, это точно. Вон они, следователи, выпускники нашего факультета - приходили на встречу со студентами. И что же? Рассказывали о работе, об интересных делах, но вид у всех был замученный, да и карьеры, видно, никакой не сделали, - говорила она жестко и будто не себе. - Сидят на одном месте по десять лет, да и общение не самое приятное - все криминальный элемент. Нет, теперь я вижу, это не мое. Слишком сухо и бесперспективно. В этой профессии нет развития, для меня, по крайней мере. А что ж мое? Кем я хочу быть?"
   Ирина вздохнула, перевернулась в постели на другой бок и закрыла глаза, внутренний монолог угас, но заснуть опять никак не удавалось. Ей овладело беспокойство, она переворачивалась с боку на бок, несколько раз взбивала подушку, но все зря. Покоя не было. "Вставать" - приказала себе, резко поднялась, села на диване в ночной рубашке и уперлась руками в его край. " Резкие движения", - заметила она про себя. " Резкие движения - это мой характер, а женщине надо быть мягкой, спокойной, текучей. Так мама говорит. А я как будто всегда с саблей. Если решила, то сразу вперед, " шашки наголо", а если цель поставила, - то лечу как пуля в цель, ничего тогда не вижу. Наверно, поэтому и покоя в жизни нет, все время какие-то метания и поиск. А вот плакать часто хочется. Плаксивая я, вот оно, мое женское качество. Ладно, ничего не понятно, пойду приму душ и позавтракаю. А потом буду готовиться к сессии, уже пора".
   День выдался на удивление спокойный. Такие дни редко бывают: ничто не мешает заниматься намеченными делами, никто не беспокоит, ничего непредвиденного не происходит. Все течет ровно, как будто на скрипке кто-то все время тихо играет пиццикато одну и ту же ноту. Бабушка возилась на кухне и было слышно, как хлопает дверца холодильника; мама стирала и гладила белье; папа с утра ходил в магазин, а после обеда читал газету и отдыхал на диване.
   Ирина сидела в своей комнате и учила уголовное право, первый экзамен, который предстояло сдавать в эту сессию, но сосредоточиться было трудно. Мысли блуждали, а события вчерашнего дня не шли из головы. Ей казалось, что вся ее жизнь враз изменилась. " Получается, что английский мне учить не надо,- размышляла она, - все равно из СССР никуда не выехать. Граница закрыта. И я никогда не увижу Лувр, музей Прадо в Мадриде... А так бы хотелось. Ведь там же картины моих любимых художников: Босха, Питера Брейгеля, Веласкеса... И все их картины я знаю, они у меня собраны в открытках. О, вот сейчас как раз достану и посмотрю". Она открыла нижнюю полку книжного шкафа, достала наборы открыток с репродукциями картин и стала их рассматривать тут же, на полу. И в этот же момент почему-то вспомнила, что на прошлой неделе по телевизору показывали Канарские острова. "Там курорт, люди отдыхают, купаются в море, и температура воздуха, оказывается, всегда одна и та же, около 24 градусов. Так что ж, значит, мне там никогда не побывать?"
   Она встала с пола, подошла к окну и спокойно сказала: " Нет, так не будет, я так не хочу, нет...". В этот момент перед ее глазами опять, уже в который раз, всплыла та, известная давно картинка: она садится в самолет, такая элегантная и красивая, а рядом с ней ее коллега. Они летят в командировку, по работе. Все как всегда. Но сейчас ей показалось, что эта картинка к ней приблизилась, и она смогла в ней рассмотреть не только себя, но и чуть-чуть своего коллегу. По крайней мере, у него была борода. Она это увидела.
   " Я же чувствую, что там, впереди, что-то есть", - говорила себе Ирина быстро и с волнением, - Я должна это раскрыть, понять. Мне что-то дано, я что-то должна сделать. Все могу, все, Боже мой, как много сил..., -повторяла она и повторяла, но какой-то другой голос ее спрашивал, - "Ты что, Жанна Д'Арк, что ли?"- Да нет же, нет,- отвечала она, - Я просто хочу учиться, создавать, двигаться вперед, хочу найти то дело, которому смогу посвятить всю жизнь. Не хочу как все: выходить замуж, рожать детей, идти по инерции... Хочу понять, зачем сюда, в этот мир пришла. Не случайно же мне в детстве голос сказал: "У тебя есть Звезда, верь в нее".- Вот я и верю, хочу просто понять, куда мне идти".
   В этот момент Ирина почувствовала в себе какую-то природную силу, энергию, будто в ее жилы влили новую кровь. От радостного возбуждения вмиг захотелось высоко подпрыгнуть, взлететь, перемахнуть через года и, выбежав на простор, - бежать, бежать, бежать.
   Она все еще смотрела в окно, но уже ничего не видела. Ей чудилось, что она в полный рост стоит на колеснице, запряженной двумя огненными конями, и все натягивает и натягивает вожжи. Но кони несут в разные стороны, дышут паром, поднимают вихревую пыль, и вот-вот ее сбросят, сейчас она упадет...
   Ирина быстро опустилась на колени, поднесла к лицу сложенные ладони и, глядя куда-то вверх, в небо, стала истово молиться. Молитв она не знала, в семье верующих не было, как и икон. Слова к Богу шли из нее сами, тихим шепотом, откуда-то изнутри. И в шепоте этого таинства она слышала сама себя: " Господи, помилуй, помоги мне, дай узреть тот путь, который предназначил. Не отклони. Я знаю, ты мне дал...". Шепот слабел, уходил и она, сама того не замечая, просто открывала рот. Душа ее пылала, глаза горели, а дыхание, казалось, угасало..."
   X
  
   Что надо делать, Ирина не знала. Она лежала на его новом диване, покрытом голубой простынью, совершенно голая. Андрей целовал ее всю, от лица до ног. Ей было страшно, смешно и немного стыдно, отчего она пыталась закрыться, скрещивая руки на груди, и чуть-чуть хихикала, когда он нежно прикасался губами к ее животу. Но тогда, когда он с легким усилием раздвинул ее прижатые друг к другу ноги, приблизился к ней своим телом, она, вспомнив о главном, что ее все время беспокоило, тихо пролепетала, подавив в себе стыд: " Андрюш, только презерватив не забудь, пожалуйста, Я боюсь...". Казалось, он ее не слышал, стал как-то необычно извиваться, она вскрикнула от боли, пыталась увернуться, вывернулась на бок, но он ее не пускал, как будто все время то приближаясь, то чуть -чуть отдаляясь. Ирина положила руки на его плечи, почувствовало необычное ощущение во всем теле и неприятную жирную испарину на его плече...
   Через минуту Андрей затих, потом поцеловал ее волосы, щеку, плечо, и быстро встал. Ирина все еще продолжала неподвижно лежать на диване, глядя на то, как он застегивает пуговицы рубашки, надевает брюки и смотрит на ее голое тело сверху. Она его уже не стеснялась, и даже напротив, кокетливо повернулась на бок, чтобы он увидел натянутый изгиб ее бедра, переходящий в углубление тонкой талии. Потом быстро встала, схватила с дивана голубую простыню с мелкими капельками крови, обернула ее вокруг тела и побежала в ванну.
   Андрей готовил на кухне чай. На столе лежала красивая коробка печенья и конфеты, в разноцветных фантиках. Как только она вошла, он к ней приблизился, прижал к себе и, глядя в глаза, ласково сказал: " А я этого не ожидал, думал, ты уже не девушка".
   Ирина промолчала, хотя слова Андрея ей не понравились. Чтобы как-то скрыть свое замешательство, спросила первое, что пришло на ум:
   - Андрюш, а когда же ты получил эту квартиру?
   - Два дня назад, как только приехал. Это жилье временное, пока только временное, а потом видно будет.
   -Так ты теперь будешь здесь жить?
   - Да, но только во время командировок, - месяц, два. Командировки же у меня длинные... Покупать сюда ничего не буду, еще только телевизор, и шкаф, конечно.
   - Так здесь же две комнаты. зачем тебе две?- спросила Ирина, улыбаясь.
   Андрей ничего не ответил, поставил на стол две рюмки, пошел в комнату и принес оттуда свой портфель, достал бутылку коньяка, молча откупорил и налил в рюмки.
   -Ну, иди сюда, садись ко мне на колено, - сказал он самодовольно и, как показалось Ирине, слащаво улыбнулся.
   Они выпили по рюмке коньяка, поцеловались, Андрей пытался развернуть туго затянутую простыню, в которую завернулась Ирина, но она смеялась и сопротивлялась.
   -Давай покурим,- предложила она. У тебя сигареты есть? Ты ведь иногда куришь, правда? Я видела.
   Он принес болгарские сигареты " Стюардеса", они сидели за кухонным столом, внимательно смотрели друг другу в глаза и молча курили.
   -Андрюш, - прервала молчание Ирина, - я до сих пор не поинтересовалась, а ты как то мало рассказывал, но все же, где ты сейчас постоянно живешь, - в Ленинграде или Cевероморске, и с кем, один или с мамой? Ты мне раньше о ней рассказывал. Или, может, у тебя есть семья, жена, дети, - спросила она, подчеркивая голосом последний вопрос и с улыбкой заглядывая Андрею в глаза. Ей казалось, что после всего между нами произошедшего Андрей, как и она, понимают неуместность этого вопроса, ибо положительный ответ на него невозможен. Но все же, хоть и для проформы, задать такой вопрос надо.
   - Ох, Иришка, Иришка, - произнес он задумчиво и будто с сожалением, встал со стула, подошел с сигаретой к окну, не затянутому шторами и, глядя в ночное небо, произнес: " Живу я в Ленинграде, с женой и дочерью, а в Североморске служу. Там же живет и мама, рядом со мной, в соседнем доме.
   Он замолчал, продолжал курить и не оборачивался. В отсвете ночного окна видел Ирину, сидящую за столом.
   Она сглотнула слюну и тут же почувствовала как сильно сжалось ее сердце. Несколько секунд молча смотрела на кухонную стену, окрашенную до половины голубой масляной краской и окантованную синей филенкой, а потом, затирая сигаретный окурок на блюдце своей чашки, сдержанно спросила: "А почему же ты раньше мне об этом не сказал?".
   Андрей стоял к ней спиной и молчал. Где-то в углу громко зажужжала муха.
   -А ты меня об этом не спрашивала, - ответил он сухо и обернулся, мимолетно взглянул на Ирину, подошел к столу и затушил свой окурок там же, на блюдце ее чашки. - Я думал, тебе это не интересно.
   -Пепельницу еще купи, - сказала она тихо, почти что шепотом, молча встала и ушла в комнату. Когда Ирина вышла в прихожую и надела босоножки, Андрей стоял в дверях кухни, держал руки в карманах брюк и внимательно на нее смотрел.
   -Может, ты все же останешься, уже очень поздно, - произнес он не двигаясь.
   -Нет, родители будут волноваться, я же всегда ночую дома, - ответила сухо.
   -Ну, что ж, тогда подожди, я закажу такси и тебя провожу, - заторопился он к телефону.
   -Я не хочу, не надо. Мне надо побыть одной.
   -Ну тогда я тебя не пущу, - произнес он чуть-чуть на распев, подошел к Ирине, стоявшей у входной двери и неловко поцеловал ее в шею, взял за плечи и хотел повернуть к себе лицом. Но она резко отвернулась, щелкнул дверной замок, а сумка, висевшая на ее плече, раскачавшись от резкого движения, ударила Андрея по руке.
  
   Домой она возвратилась в три часа ночи. Дверь открыла ключом, вошла в коридор на цыпочках, и свет не включала. Бабушка вышла из комнаты, прошла в туалет и не сказала ни слова.
   Ирина легла спать и сразу заснула. До начала рабочего дня оставалось пять часов.
  
   XI
  
   -Свет, ты не знаешь, кто это там стоит, в коридоре, около бордюра? - спросила Ира, вбежав в аудиторию.
   -Ты, конечно, имеешь в виду ту женщину, которая там курит? -догадалась Света. - Нет, не знаю, но конечно, не заметить ее нельзя, сразу видно, личность не обычная, яркая и колоритная.
   -Слушай, пойдем в коридор, еще раз на нее посмотрим, - предложила Ирина.
   На улице уже темнело, и в коридоре горел тусклый свет. Был тот замечательный час университетского дня, пересменка, когда радостное оживление и подъем настроения чувствуются особенно. Одни студенты, закончив занятия, с удовольствием покидают аудитории, и, спускаясь по вестибюльной лестнице, выбегают на улицу. Другие же, напротив, торопятся на вечерние занятия, взбегая по этой же лестнице на первый этаж, и - разбегаются по своим аудиториям. Все возбуждены, здороваются, прощаются, что-то друг у друга спрашивают, обсуждают. Ирине всякий раз казалось, что она видит пеструю мозаику из разноцветных осколков, поразительно красивую и постоянно меняющуюся, как в детском калейдоскопе , когда смотришь в его глазок.
   Невысокая, худенькая женщина стояла в пол - оборота у широкого бордюра, окрашенного в коричневый цвет. На ней было синее трикотажное платье, подчеркивающее хорошую фигуру и тонкую талию. Она спокойно курила, время от времени поглядывая на широкую входную дверь в корпус. Видимо, кого-то ждала.
   -Конечно, она преподаватель, но интересна своей внутренней независимостью, какой-то уверенность, что ли? Свободно курит, как-то красиво стоит, умные глаза, - заключила Света, когда подруги возвратились в аудиторию.
   -Да, да, ты права, мне она тоже понравилась, даже очень. У нее есть что- то внутри..., сущность видна, - продолжила Ирина. Знаешь, мне она как-то близка. А вообще-то радует, что и в нашей жизни не все под линеечку, бывают и яркие натуры, хоть как-то раскрашивающие жизнь.
   -А ты слышала, все говорят, что Пронин заболел, лежит в больнице. Значит, завтра экзамен по уголовному процессу будет принимать кто-то другой. Ну, сейчас увидим кто придет на консультацию вместо него.
   -Ой, как жаль, Пронин такая душечка, у него всегда все сдают , - посокрушалась Ирина.
   Как только прозвенел звонок, в аудиторию вошла она, та необыкновенная женщина, которая стояла в коридоре и курила. Она села за стол, объяснила, что Юрий Петрович заболел, и завтра принимать экзамен будет она. Потом представилась: " Лиина Аркадьевна Ракито, доктор наук, профессор".
   В этот момент Света посмотрела на Ирину, как бы давая понять: ну вот, я же говорила, личность она не обыкновенная.
   Ира смотрела на Лиину Аркадьевну и уже больше ничего не слышала. Ее беспокоило только одно: " Что может чувствовать женщина, став профессором? Как она живет, о чем думает?" Ей казалось, что профессор - это какой-то необычный, совершенно непостижимый человек. Он живет в своем мире, его волнуют проблемы, которые совершенно не волнуют других. Она видела профессоров мужчин, а с Никитой Даниловичем Красовым, ее руководителем по курсовой работе, даже общалась. Но женщина -профессор, - с этим Ирина встретилась первый раз. И теперь она хотела ее понять, постичь как женщину. А еще ей казалось, что она с ней знакома, или просто где-то видела, а может, она на кого-то очень похожа.
   -Если у Вас есть вопросы по курсу, то задавайте, - спокойно предложила Лиина Аркадьевна и замолчала. Воцарилась тишина, вопросов ни у кого не было.
   " Еще не все выучили, - подумала Ирина, - А если и выучили, то только на тройку. Мало что поняли, поэтому и вопросов нет".
   Наконец, на задних рядах аудитории кто-то все же решился - и вопрос был задан. Ирина вопрос не расслышала, или не поняла. Она не вникала в смысл разговора, а только любовалась ответами Лиины Аркадьевны, которая говорила ясно и спокойно. Казалось, вопросы ее особенно не интересуют, она просто готова на них отвечать.
   - Надо сосредоточиться, так нельзя, завтра же экзамен, - говорила себе Ира.
   -Посмотри на ее правую руку, - шепнула Света, - видишь, у нее конец указательного пальца желтый, особенно с боку. Это от табака, значит, курит давно, может, даже папиросы.
   Ирина поднапряглась, пытаясь вникнуть в суть того, что говорит Лиина Аркадьевна, и - услышала: "... На практике тайна совещательной комнаты не очень соблюдается, особенно в районных судах области. Надо понимать, что между нормой и ее реализацией всегда " длинная дорога". А кто из Вас собирается на уголовную специализацию? Кто хочет быть следователем? - вдруг спросила она , улыбаясь. И в этот момент, как показалось, подняла правую руку к губам, будто собиралась затянуться сигаретой, но тут же ее опустила.
   Кто-то сзади, кого Ирина видеть не могла, мужским голосом выкрикнул: " Да мы тут все, вот, кто тут сидит".
   -Желающих много, вижу. Так вот, Вам, как раз, надо это понимать: между объективным правом и правоприменением, в том числе уголовно-процессуальным, нередко существуют несостыковки. Я много лет работала следователем, а теперь занимаюсь наукой и преподаванием. И сейчас хорошо понимаю, где в уголовном процессе такие " зазоры" имеются, и почему они образуются...
   Лиина Аркадьевна все еще что- то говорила, объясняла, даже встала из-за стола и заметно оживилась, а Ирину в этот момент осенило. Она непроизвольно закрыла рот рукой, затаила на секунду дыхание, а в голове будто пунктиром пронеслось: " Эврика, эврика...". Она чувствовала, что ответ нашла, тот ответ, который так долго искала, о котором просила Бога, то, что составляло сейчас весь смысл ее бытия. Но в голове ее все смешалось в какое-то " броуновское движение", где местами беспорядочно плавали красные щепочки, которые теперь надо было собрать в цепочку.
   Ирина смотрела на Лиину Аркадьевну и думала о том, что она похожа на Анну Ахматову, которая изображена на портрете Альтмана, хотя видела, что нос и глаза у нее другие, только волосы прямые и черные, как у Ахматовой. И ей казалось, что этих дам объединяет благородство, а может даже элитарность, внутренняя элитарность, которая им присуща. Она смотрела на Линну Аркадьевну и восхищалась.
   Вот так, а еще говорят, что Бога нет. Есть Бог, есть, как же. Я всегда это знала, с самого детства, но кому об этом скажешь? Никто не поймет... А вот попросила Бога, он мне и путь указал, неделя еще не прошла... И не просто указал, а даже показал.- размышляла она перед сном, лежа в кровати. - Вот какой я должна быть, как Лиина Аркадьевна". Она глубоко вздохнула и тихо произнесла: "вот мой путь - наука и преподавание. Странно, как я могла не понять этого сама. Это же лежало на поверхности: то, кем ты хочешь быть, чему ты хочешь посвятить свою жизнь, - это то, чем ты занимаешься постоянно, что больше всего любишь, к чему все время тянет. И если твой талант, или просто способности, явно не проявлены, как у Пушкина, Чайковского, Моцарта, то это не значит, что их нет. Надо просто каждый день себя "вылавливать", то есть замечать то, что ты любишь делать каждый день, к чему тебя тянет, а потом подумать, с какими профессиями твои желания можно связать. А я, что я больше всего люблю, чем мне хочется заниматься каждый день? - задавала она себе вопрос. - Конечно, что-то изучать, размышлять, анализировать. Я это делаю каждый день. То искусство Древней Греции изучала, то биографию и творчество Микеланджело, а сейчас интересуюсь эпохой Возрождения.... Только вчера закончила читать Лосева " Эстетика Возрождения". И право меня интересует, я уже целую юридическую библиотеку собрала. Ну, конечно, в праве я еще не все понимаю. А еще, я люблю работать в одиночку, в кабинетной тиши. Люблю книги, много книг, высокие красивые книжные шкафы, книжные закладки, настольные лампы. А что же это, - с удовлетворением спрашивала она себя и тут же отвечала - Это характерные черты и атрибуты научного труда. Да и Университет, в его стенах я бы хотела быть всегда, учиться и работать. Там все мое, там тот дух, в котором мне легко и хорошо, там мое будущее, я это чувствую.
   Да, теперь я, слава Богу, знаю. Мне надо идти на кафедру, к Никите Даниловичу Красову, проситься в аспирантуру, - поворачиваясь на бок и к стене, подумала Ира, широко зевнув.- А удобно ли это? И как об этом говорить? И как это вообще бывает? Надо у кого-то спросить, - все еще продолжала она размышлять, пока не заснула."
  
  
   Глава 3
   Репьи и розы
   XII
   (1981-1984)
  
   Теплым августовским вечером окно в кухне было открыто, а короткая поплиновая шторка в крупный милиновый горошек задвинута за его правую створку. Темно-синий бархат неба блестел россыпью звезд, словно вышитый бисером. Дома было спокойно и уютно. Все сидели за столом и ужинали, но молчание, которое уже затянулось, говорило само за себя. Никто не решался начать разговор, хотя все думали об одном и том же.
   - Ты не переживай, - произнес отец, намазывая масло на черный хлеб.-Все, что ты хочешь, получится, но по другому, не так как ты думаешь. Ничего не бойся, в себе не сомневайся, иди вперед и никогда не останавливайся.
   -А я думаю, раз профессор Красов дал тебе тему диссертации, значит он о тебе не забудет, - продолжила мама. - Раз в этом году нет мест в аспирантуру, значит в следующем году будут. Ничего, как - нибудь все уладится.
   -Надеюсь, - тихо произнесла Ирина, - допивая вторую чашку чая.- по крайней мере, теперь я всегда смогу к нему обратиться.
  
   На следующий день она ехала по месту своего распределения в соседнюю область. День был солнечный, но не жаркий. Автобус шел медленно, то и дело притормаживая. Узкая асфальтированная дорога, вся в колдобинах, заставляла его крениться то вправо, то влево. Из окна виднелись скошенные поля и маленькие деревянные домики. "Ну что ж, поработаю адвокатом, даже интересно. Районный центр, все же не деревня. Жилье, надеюсь, хоть какое-нибудь, но дадут, даже общежитие. Вот и буду заниматься - наукой и практикой ."
   Легкое покачивание автобуса, его медленное движение по ухабистой дороге, однообразие пейзажа, - все наводило на неспешные размышления. "Надо попытаться понять, - говорила себе Ирина, - почему у профессора Красова не было в этом году в аспирантуру мест? То есть, конечно, почему - он знает, и я тоже знаю. Он же сказал: " Не подготовил к сроку аспиранта, поэтому и мест в этом году не дали". Но здесь важно другое, совсем другое,- пыталась она не упустить логику мысли. - Во всем есть высший смысл. Я сделала свой выбор давно, еще на четвертом курсе, когда решила заниматься наукой, и поступить в аспирантуру. И профессор Красов мне не отказал, огласился взять к себе. Но сейчас возникли препятствия - мест нет. Значит, в нужный момент я что-то сделала не так, была не последовательна. Так же? - задавала она себе вопрос. - Я это понимаю. Препятствия в каком то деле возникают тогда, когда ты не последовательно к нему, этому делу, шел, что-то вовремя не сделал, или сделал не так."
   Автобус подошел к какой-то станции. В окно были видны заволновавшиеся пассажиры, стоящие с тяжелыми сумками на крытой остановке, забросанной конфетными фантиками и сигаретными окурками.
   Внутренний монолог Ирины не прекращался. Откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза, она думала о том, что в этой жизни сделала не так, почему едет в этом автобусе, а не готовится к вступительному экзамену в аспирантуру. И ей казалось, что главная причина ее жизненных неудач тянется еще из школьных лет, и виноват в этом средний балл аттестата, который тогда учитывался при поступлении в ВУЗ , и который у нее был не пять, а четыре с половиной. " Если бы не этот злополучный балл, я бы сразу поступила на дневное, а не на вечернее отделение. И училась бы в университете не шесть лет, переходя с вечернего на дневное, теряя год, а как положено - пять лет. И возможно, тогда бы и место в аспирантуре для меня было уготовано. И все бы сложилось логичнее, и я бы не ехала на этом автобусе в эту тьму - таракань. А так, я опоздала, не попала в цель, пролетела мимо."
   Автобус уже давно отъехал от остановки, но Ирина этого не заметила. Она изменила позу, посмотрела в окно и ничего, кроме бескрайних полей и скошенного сена не увидела.
   " А может все не так, может, замысел судьбы как раз в том, чтобы я ехала в этом автобусе? - спросила она себя, изменив ход мысли. И мы в этом никогда ничего не поймем. Что мы можем?" - задавала она себе вопрос. И тут же отвечала: " Видеть только маленькие сценки из своей жизни, решать свои ежеминутные проблемки, которые, как нам кажется, очень важны, даже неразрешимы. А все это кусочки мозаики нашей судьбы. Постичь всю ее картину, познать замысел Творца в каждый конкретный момент мы не можем. Разве что в старости, глянув на замысловатую вязь прошлого, нам станет ясно, зачем было то, зачем - это..."
   " Конечная", - выкрикнул водитель и выглянул в салон автобуса. Пассажиры стали выходить, вытаскивая из- под ног и с прохода свои сумки, авоськи, чемоданы, набитые до отказа. День уже клонился к вечеру, но солнце еще было ярким. Ирина вышла из автобуса вялая и вспотевшая, с большим чемоданом и двумя сумками. Посмотрела по сторонам и увидела две телеги, запряженные лошадьми. Телеги стояли на обочине асфальтированной дороги, покрытой невысокой, затоптанной травой, которую лениво щипали лошади. Откуда-то из толпы к ней подошла средних лет женщина, улыбнулась и быстро проговорила: " Я судья, Любовь Ивановна, а Вы, как догадываюсь, Ирина Николаевна Саркисова, правильно? Мне звонили из облисполкома, просили Вас встретить и представить в райкоме партии ".
   Любовь Ивановна говорила твердо и решительно. На вид ей было лет сорок. Красивые черные волосы, мягкие карие глаза на чистой коже лица, а фигура подчеркнуто женская: широкие бедра, тонкая талия, грудь не большая, но заметная.
   Районный комитет партии, куда они сразу же направились, располагался в самом центре, в новом кирпичном здании, окруженном маленьким садиком, почти напротив автобусной остановки. Внутри здания было прохладно. Вещи Ирина оставила в гардеробе, а техничка, пожилая женщина в синем рабочем халате заверила, что здесь их никто не возьмет.
   Ирину принял третий секретарь райкома, Анна Сергеевна. Это была молодая женщина, лет тридцати пяти, одетая в обычное шелковое платье, туфли на низком каблуке, и все время улыбавшаяся. Она встала, отошла от своего письменного стола, подошла к Ирине и внимательно на нее посмотрела. Потом рассказала о том, что их району всего четыре года, он развивается, быстро строится, и молодые специалисты здесь очень нужны. Но тут же, несколько замявшись, с сожалением сказала, что жилья ей предоставить не смогут, так как общежитий в районном центре пока нет, еще только строят, а на квартиры, даже служебные, - огромная очередь. "Жилье Вам придется снимать. Надеюсь, Любовь Ивановна, районный судья, Вам с этим поможет."
   Такого удара Ирина не ожидала. Она думала, что ее здесь ждут, встретят с распростертыми объятьями. " Я же адвокат, - стучало у нее в голове, это же серьезная работа". От неожиданности, которая зачеркивала все ее представления о себе, своих возможностях, у нее гулко забилось сердце, и его отбой отстукивался в горле и голове.
   - Ничего страшного, не волнуйтесь, постепенно ко всему привыкните, - успокаивала Ирину Любовь Ивановна, как только они вышли из райкома.- Я тоже не сразу освоилась, когда сюда приехала. Здесь даже асфальта не было, не говоря уж про газ и воду. Сейчас мы пойдем в милицию и попросим начальника нам помочь, он здесь всех знает. А я, к сожалению, широкого общения в районе не имею. Сегодня познакомишься, поговоришь, - а завтра оформляй на пятнадцать суток. Да и вообще, судью в районе не любят.
   -Почему? - удивилась Ирина
   -Как почему? Это удел каждого районного судьи, - спокойно объясняла Любовь Ивановна. - Я же приговоры людям выношу, а не пальчиком им угрожаю. Причем, делаю это именем Союза Советских Социалистических Республик. Осудила я здесь, в районе, уже многих: кого за хулиганство, кого за хищение и изнасилование, а административные штрафы налагаю чуть ли не каждый день. Кто же меня здесь любить будет? Осужденные из мест лишения свободы возвратятся - помнить будут, а кто и возненавидит. А их родственники меня и сейчас не жалуют, кое-кто даже не здоровается. А к старости - совсем беда, даже замечать перестанут, а то и мстить начнут. Так что через несколько лет придется мне с семьей куда-то переезжать, искать другое место жительства.
   Солнце уже село. Они шли по примятой тропинке, слегка возвышающейся над проезжей частью, Ирина заметила, что на центральной улице нет пешеходных дорожек. Асфальтирована только проезжая часть, но асфальт неровный и покрыт легким налетом земли, отчего проезжающие машины оставляют после себя мягкую пыль, которая быстро оседает. Под тяжестью этой пыли ее волосы примялись и слиплись, а розовая кофточка, уже высохшая от пота, выглядела не свежей и потеряла вид.
   К вечеру жилье для Ирины нашли. Начальник милиции, тяжеловесный бесфигурный подполковник, с соответствующей ему фамилией Верзилин, сразу сообразил, что ей нужна хата, где хозяйка одинокая и чистоплотная. "Здесь вариант только один - Сонька, вон ее дом, - при этом он показал пальцем на окно своего кабинета, - недалеко от нас, от милиции."
   Хозяйка была приветлива и очень возгордилась тем, что такого уважаемого жильца привели к ней, а не в другой двор. На вид ей было лет семьдесят. В доме было чисто, полы вымыты, домотканые дорожки постелены во всех комнатах, но удобств никаких, туалет на улице. Холодильника и телевизора тоже не было; в кухне стояла русская печь, а газовый баллон и плита располагались во времянке.
   -Ну, как же без телевизора и холодильника, - шепнула Ирина Любовь Ивановне, - молочные продукты сразу скиснут, а я творожок со сметаной люблю. Да и без телевизора скучно.
   -Творожок со сметаной тебе покупать не придется. Здесь этого и в помине нет. А телевизор, да, нужен, конечно. Ну, выбирай, или телевизор, или аккуратная хозяйка. Можно, конечно, и другое жилье поискать, но лучше, я думаю, не найдешь.
   Через час работники милиции принесли Ирине кровать с панцирной сеткой, ватный матрац и разместили ее в отдаленной комнате, где стоял небольшой стол, накрытый скатертью с кистями и висело радио.
   Долгая ухабистая дорога, жара, неприятности, которые на нее свалились, и к которым она была совсем не готова, сделали свое дело. Ирина чувствовала себя совершенно разбитой и уставшей. Ей хотелось лечь спать, заснуть и проснуться в своей комнате, рядом с бабушкой и родителями, где все знакомо, удобно и комфортно. Она села на кровать с панцирной сеткой, покрытой ватным матрацем, которая сразу же под тяжестью ее тела протяжно заскрипела, и едва сдерживала слезы, чтобы не заплакать.
   -Если ночью захотите в туалет, то выходить во двор не надо. Я на ночь двери закрываю, входную и в сени. Вы с ними не справитесь, уж очень замки сложные. Я Вам поставлю под кровать горшок, так лучше будет, - сказала Софья Петровна так, словно это было само собой разумеющимся.
  
   Проснулась Ирина рано, быстро оделась и, не завтракая, побежала на автобус. Она еще вчера решила ехать в область, в коллегию адвокатов и, как молодой специалист просить открепления. Как только вышла из калитки, дорогу ей преградили важные гуси, медленно разгуливающие возле огромной лужи, образовавшейся недалеко от дома и, видимо, никогда не высыхающей. Она их осторожно обошла и тут же заметила коз, пасущихся в отдалении на сочной травке, и поглядывающих на нее своими желтыми глазами с белыми ресницами. От дома хозяйки до центральной улицы, где останавливался автобус, шла узкая тропинка, по обеим сторонам которой цвели высокие раскидистые репьи. Сиреневые цветки их раскрывшихся бутонов привлекали насекомых. В сонме тихого жужжания и едва слышного шелеста крыльев Ирина пробиралась бочком, стараясь не коснуться ни одного репейного кустика, готового ее шкрябнуть своими острыми колючками.
   Она села в автобус, закрыла глаза и настроилась на долгую дорогу. Но в голове все время крутилось: " Жилья мне не предоставили, а жить в таких условиях невозможно, Да и платить за жилье очень дорого, это не общежитие. Почему я должна сама платить? Если коллегия адвокатов не может платить, то пусть дают мне открепление от распределения. Я думаю, это аргумент". Ее душила горечь, зрело негодование. Ирине казалось, что в районе ее не оценили, просто, что называется, " заткнули прореху": "не было адвоката - ничего страшного, теперь появился - хорошо. Затрат никаких", - рассуждала она, распаляясь от этих мыслей все больше и больше.
  
   Назад автобус шел медленно, останавливаясь у каждого столба. Солнце нещадно палило. Деревенские бабы в войлочных тапках и белых платочках на голове, с тяжелыми сумками, на каждой остановке заходили и выходили из автобуса; плакал грудной ребенок , которого укачивала краснощекая мать; рядом с Ириной сидела глухонемая, которая все время махала руками и причмокивая открывала рот, пытаясь что-то объяснить своему сыну, сидящему рядом, через проход.
   "Жарко", - почувствовала она испарину на груди , и расстегнула две верхние пуговицы на своей шелковой блузке. " Ну что ж, отказали так отказали. По крайней мере, сложа руки я не сидела. Сделала все от меня зависящее, - подвела она итог, возвращаясь из областной коллегии адвокатов. А председатель коллегии, старенький, на вид вроде добрячок, а ответил мне резко. Ирина вспоминала его слова, - " на хоромы рассчитывали..., надо что-то отдать, прежде чем получить", - и думала: " В чем он действительно прав, так это в том, что в области не хватает юристов. Университета здесь нет, юридического факультета тоже. "Чтобы проконсультироваться и написать заявление в суд, - как он сказал,- люди едут из деревень чуть ли не за сто километров." Да, неприятно, но видимо. все это мне зачем -то надо. Судьба ведет. А может, - нет? - тут же спросила себя лукаво. Может, все -таки все зависит от меня, от моей воли? Может, я могла бы еще что- то сделать, чтобы уехать отсюда, а не делаю. Например, поехать в министерство образования и попросить там открепление, или, например, найти врача, за деньги, конечно, который даст мне какое-то невероятное медицинское заключение и т.д. Так что же это, судьба или свобода воли?,- вздохнула Ирина. Папа говорит, что все будет, как хочу я, но только по-другому. А как это, по- другому? Только после деревенского жития? А почему так, зачем? Интересно, а что бы на все это сказал Никита Данилович? Он же меня напутствовал: " Наукой надо заниматься каждый день. Надо читать, думать, собирать материал, записывать свои мысли. В проблему надо войти, с ней надо жить, каждый день.". А можно ли это сделать здесь, в моих условиях?", - задавала она себе вопрос, слегка ухмыляясь , но ответа у нее не было.
  
   XIII
  
  
   На следующий день Ирина вышла на работу. Подходя к зданию суда услышала чей-то звучный голос, а потом увидела женщину в платке, выглядывающую из-за невысокого забора покосившегося домика, и всех оповещавшую: " К нам приехал адвокат, Вы слышали?"
   Как потом выяснилось, это была Нина Петровна. Ей были известны все новости в районе, так как она работала уборщицей в суде и прокуратуре, где происходили самые животрепещущие события. Здесь разводились, получали арест на пятнадцать суток, а некоторые, получив уголовное наказание, сразу направлялись под конвоем в места лишения свободы.
   -А адвокат, это кто, зашитник или кто другой? - спрашивала ее соседка в кожаном фартуке , высунувшись из калитки своего дома и вытирая об этот фартук руки
   Юридическая консультация, которую возглавила Ирина, располагалась вместе с судом и прокуратурой в одном здании - деревянном доме, построенном еще до революции 1917 года, и принадлежавшем какому-то зажиточному крестьянину. После войны дом перешел в собственность государства, так как последний его хозяин умер, не оставив наследников. Ирине в этом здании выделили проходную комнату, а на самом здании повесили табличку - " юридическая консультация". Из суда принесли кадку с высоким фикусом, а в областной коллегии адвокатов выдали под отчет настольную лампу " грибок", на пузатой ножке с металлическим полукруглым абажуром.
   Теперь Ирина каждый день ходила на работу, садилась за письменный стол и ожидала посетителей. Поначалу людей было мало, два, три человека в день, но она стала давать юридические консультации в местной газете, а иногда писала краткие очерки под рубрикой " из зала суда". Жители района о ней узнали, и число посетителей заметно возросло.
   Люди приезжали из деревень и сел поутру, на телегах, запряженных лошадьми. Просили составить заявления в суд, чаще всего о расторжении брака и взыскании алиментов, реже - о разделе колхозного двора. Были и уголовные дела: хищения, хулиганства, изнасилования, а иногда и убийства, в основном на почве ревности, или по мотивам хулиганства.
   Работа Ирине нравилась. Она понимала, что действительно помогает людям: разъясняет законодательство, составляет заявления, представляет их интересы в суде. Нередко ей приходилось выезжать и в соседние районы. Это случалось тогда, когда там рассматривались уголовные дела по обвинению группы лиц, но адвоката для каждого подсудимого в районе не хватало. В такие дни она вставала очень рано и отправлялась в командировку на первом автобусе, который отправлялся в шесть часов. Просыпалась с трудом, шла по улице полусонная, но всю дорогу себе шептала, будто стремилась что-то доказать, в чем-то утвердиться. : " ничего, ничего, надо привыкать, здесь все по- другому. Как это папа говорил? Кажется, " научись жить независимо от жизни" Вот мы и научимся, научимся, ничего" ,
   В работе все ладилось, но Ирину постоянно тяготила мысль о том, что ежедневная научная работа не получается, хотя она и старается ее как-то организовать.
   После рабочего дня она сразу бежала на квартиру, пила чай с булочкой, которую покупала по дороге, и садилась заниматься. В доме всегда было тихо и не жарко. Постукивали только часы-ходики, да жирный кот Васька прохаживался из одного угла дома в другой. Умиротворенность помогала сосредоточиться, забыться, оторваться от всех проблем, накопившихся за день. Но с другой стороны, она же и убаюкивала, клонила ко сну. К девяти часам вечера Ирине уже хотелось спать, глаза начинали слипаться, а буквы в книгах расплывались. Она терла глаза, мотала головой, вставала и ходила по комнате, но потом поняла, что в хозяйском доме очень тусклый свет. В комнате под маленьким абажуром горела только одна лампочка. Убаюкивающая тишина, плюс тусклый свет единственной лампочки делали свое дело - хотелось спать. Тогда она решила принести с работы настольную лампу " грибок". С лампой в комнате стало уютнее, ее теплый свет падал на стол, где лежали Иринины книги, и теперь она могла работать допоздна. Но однажды хозяйка ей сказала: " Ирина Николаевна, от этой лампы. что вы принесли, у меня много света нагорит. Вы же работаете до самой ночи".
   -Ну и что же, - ответила Ирина твердо,- за жилье я Вам деньги плачу.
   -Конечно, я знаю, - продолжала тихо Софья Петровна, - но я же не сплю, волнуюсь, а вдруг от такого напряжения проводка где-нибудь не выдержит и, не дай Бог, все загорится.
   Ответить на это было нечего, и с этого дня она ложилась спать не позже десяти часов.
   Иногда заниматься наукой удавалось и в рабочее время. Это случалось тогда, когда из-за раскисших от воды черноземных хлябей, невозможности добраться до районного центра, посетителей в консультации не было, да и судебные дела, как правило, откладывались.
   Райцентр был связан с селами и деревнями исключительно грунтовыми дорогами , проехать по которым можно только в теплое, не дождливое время года, пока весеннее таяние и осенние дожди еще не размыли черноземную почву. В противном случае добирались до населенного пункта на тракторе. Жирный чернозем, размытый водой, размягчался, превращаясь в массу, похожую на теплое сливочное масло. Колеса автомобиля, попадая в это мессиво, начинали пробуксовывать, закапываясь в нем все глубже и глубже. И, в конце концов, вязли там как мухи на клейкой ленте. Даже в районном центре ранней весной и поздней осенью нельзя было выйти на улицу без высоких резиновых сапог. Да и они не всегда гарантировали от того, чтобы чулки и юбку не забрызгать грязью. Особенно от этого страдали женщины. Случалось так, что женская нога попадала в ямку с водой, которая не просачивалась сквозь жирный чернозем, а задерживалась там до высыхания. Под тяжестью ноги вода в один момент резко поднималась, разбрызгивалась, и черные жирные брызги попадали под юбку, на колготки, на пальто. Ощущение неприятное, и от этого, особенно у женщин, сразу портилось настроение.
   В такие дни у Ирины на работе было тихо и тепло. Она с удовольствием садилась за письменный стол, доставала из ящика монографии, взятые в научной библиотеке в прошлый приезд домой, и начинала спокойно работать. Никто не мешал, и она вся уходила в работу: читала медленно, что-то подчеркивала в книге, потом отрывала от нее взгляд и смотрела в окно, откуда были видны ветки оголенных деревьев. Свои мысли Ирина записывала в общую тетрадь, которую купила сразу же, как только приехала в район. Это было замечательное время, когда Ирина чувствовала, что движется вперед: мозги начинали работать, мысли крутились, хотелось что-то уточнять, прояснять. Она понимала, что знаний ей не хватает, но не хватает и книг, из которых их можно почерпнуть. Надо было снова ехать в университетскую библиотеку, искать нужные книги. В таких случаях Ирина записывала красной шариковой ручкой в общую тетрадь вопросы, которые ей следовало изучить, и оставляла их до лучших времен.
   Постепенно она стала замечать, что с ней происходит что-то странное. " Как же так, я работаю адвокатом, работа мне нравится, но после рабочего дня я о ней почти не думаю, а вот вопросы научной работы занимают меня целый день, и даже все время. Это же о чем - то говорит? - спрашивала она себя.
   Действительно, все проблемы, нерешенные вопросы, которые возникали в ее адвокатской практике, ее особенно не волновали. Она знала, что решит их завтра, или послезавтра, спокойно и без напряжения. С наукой же все обстояло по - другому. Ирина видела перед собой длинную дорогу, по которой ей надо идти, чтобы чего-то добиться, и эта дорога волновала ее постоянно. Все те мысли, идеи, вопросы, которые у нее возникали при чтении монографии, постоянно крутились в голове, и никуда не девались. Всякую новую мысль, Ирина записывала в специальную тетрадь. А если мысль приходила тогда, когда она ехала в автобусе, или в какой-то другой не подходящий момент, то она искала кусочек бумаги, карандаш или ручку, чтобы ее записать. Понять, почему это происходит, с чем связано, и вообще, как это явление определить, Ирина не знала.
   Деревенский быт складывался так, что после рабочего дня, будь то колхозник, рабочий или служащий, - все разбегались по своим домам и квартирам: варили, чистили, закрывали на ночь кур и прочую живность, смотрели телевизор, купали детей. Мужики, как правило, до этого уже успевали выпить. Целый день они грузили, строили, перетаскивали, складировали, убирали. улыбались, ругались матом. Их деревенскую природу выдавали короткие ноги и нестройная, развалистая походка. В холодные дни надевали ватные, землистого цвета телогрейки, а те, что приезжали в район из деревень - поверх этих телогреек еще и серые холщовые халаты. Все мужчины старше двадцати пяти лет были женаты, даже те, кто не в меру выпивал. Без семьи и хозяйства в деревне жить невозможно, нет никакого житейского смысла. К вечеру центральная улица в районе пустела. На обочине не стояли телеги, запряженные лошадьми, у магазинов грузчики не разгружали машины с товаром, а последний автобус их района уже ушел. Хотя, иной раз можно было увидеть мужиков, выходящих из продуктового магазина и запихивающих в карманы чекушки с водкой. Кроме водки, в магазине продавали сахар, муку, конфеты, макароны и консервы. Сельский житель от недостатка товара в магазине особенно не страдал, так как все держали в своем хозяйстве кур, гусей, уток, а некоторые - свиней и коз. " Главное, чтобы хлеб был, - говорили колхозницы, толпясь у пекарни перед вечерней выпечкой хлеба,- все остальное сами добудем, нам много не надо".
   У Ирины ничего не было. Когда она ездила домой, то на несколько дней привозила оттуда провизию: пирожки, сыр, творог, вареную курицу. В остальные дни ходила обедать в районную столовую. Однажды Любовь Ивановна у нее спросила: " Ирина Николаевна, может вам нужно мясо, так я помогу в колхозе выписать".
   -Нет, спасибо, - ответила она, - я же здесь ничего не готовлю.- Вы же знаете, у Софьи Петровны нет холодильника, а потому хранить продукты негде. А кроме того, она всегда очень волнуется по поводу газа.
   -А что ей волноваться ? - удивилась Любовь Ивановна
   -Да так, знаете, первое время я пыталась себе что-то готовить, картошку варить, или яичницу жарить, а она все время за мной наблюдала. Волновалась, что я забуду выключить газ, или не закрою на ключ времянку. Беспокоилась за газовый баллон, что его могут украсть. В общем, сами понимаете... Я хожу в столовую, обедаю там.
   -Так там же все местные пьянчужки собираются, и из деревень приезжают, такие же...
   - Ну что Вы, Любовь Ивановна, там же есть спецзал, Меня уже все знают, так что обедаю без проблем, всегда одна.
   Однажды в суд из области приехал адвокат, Давид Михайлович Престин. Если для участия в уголовном процессе требовался второй адвокат, Любовь Ивановна всегда приглашала именно его. Не обратить на него внимания было нельзя: умный, выдержанный, тактичный, умел внимательно слушать, говорил не громко, но всегда по существу и при этом смотрел собеседнику в глаза. Но внешне ничем не выделялся: среднего роста, немного полноватый, с черными негустыми волосами, и уже начинающий лысеть. Любовь Ивановна говорила, что ему тридцать лет, он женат, имеет двоих детей. Однако познакомиться с ним поближе Ирине не удавалось. После окончания судебного заседания он всегда торопился на последний автобус, чтобы возвратиться домой.
   В этот раз Давид Михайлович приехал на несколько дней, так как заранее было известно, что уголовное дело многоэпизодное, и будет слушаться не меньше двух дней.
   В первый же день, после окончания судебного заседания Ирина пригласила его пообедать в районную столовую. Он с удовольствием согласился, и случилось так, что их обед, рассчитанный на пол - часа, затянулся до самого вечера. Они говорили о литературе, Куприне, Бунине, Толстом, потом плавно перешли на изобразительное искусство, - барбизонцев, импрессионистов. Даже читали друг другу стихи. Ирину поразило, что Давид Михайлович, так же как и она, видит мир широко, а земную жизнь воспринимает только как шаг души в далекий путь ее странствий.
   Они смотрели друг на друга, разговаривали и, казалось, проникают куда-то вглубь, так далеко, где нет границ, где все сливается в единый океан теплого, медленного движения вселенской души.
   -Ну, вы согласны, - допытывалась Ирина,- что мы живем не на Земле, а точнее, не только на Земле ?
   -Конечно, - отвечал Давид Михайлович спокойно, - это же очевидно. Если мы чувствуем, что Солнце и Луна влияют на наше тело, эмоции и даже сознание, то глупо отрицать, что в космосе есть еще многое, что на нас влияет, хотя, физически мы этого и не чувствуем. Но сознавать, что мы живем в космосе, - должны.
   Ирина его слушала и не верила самой себе. " Разве такое бывает? - мелькало у нее в голове, - говорит он, а мне кажется, что это говорю я".
   -Раз так, - продолжала она в запале , - мы должны определять свои жизненные задачи не только земными потребностями, а более широко. Иначе говоря, мы должны думать не только о жилье, питании, работе, что привязывает нас к Земле, но постоянно стремиться к познанию, " работать душой", подниматься над обыденностью. В общем, мы должны чувствовать, что безграничны, что мы везде...
   Давид Михайлович слушал, молчал и, казалось, смотрел на Ирину отстраненно, будто со стороны.
   -Вы меня слушаете? - спросила она удивленно.
   -Да, да, конечно, - произнес он медленно, - а откуда вы все это знаете? Получается, что Вы чувствуете то, что недоступно человеческому опыту.
   -Откуда, я не знаю, просто имею какие-то знания, с самого рождения. Может, это связано с тем, что в детстве я была лунатиком, вставала по ночам и ходила по квартире с закрытыми глазами, особенно часто - в полнолуние. По ночам меня тянуло вверх, как будто затягивало в воронку. Были какие-то видения красивых миров, птиц, цветов. Мама просыпалась и меня успокаивала. В общем, все эти знания где-то внутри меня, а источник - неизвестен. Я и сама их не знаю. Они мне открываются постепенно.
   -Да, я вас понимаю. Я не был лунатиком, но имею мистический опыт, и это заставило меня о многом задуматься. Знаете, мозг человека - явление очень загадочное. Я вот сейчас Вас слушал, а мне вдруг вспомнился рассказ Бунина " Генрих". И в героине рассказа, ее так и зовут, Генрих, я почему-то увидел Вас. Почему? Трудно ответить, надо подумать. - Он замолчал, видимо думал, а потом ответил: " Может быть потому, что у вас есть не привязанность, как и у героини. Но там другое... У Вас какая-то странная не привязанность к своему времени, земному бытию, что ли... Я не знаю."
   Из столовой они вышли поздно, еще два раза прошлись по центральной асфальтированной улице райцентра, и в этот вечер Ирина рассказала Давиду Михайловичу все: о своей работе, научных занятиях, сложностях деревенского быта и неопределенном будущем.
   На следующий день, после окончания судебного заседания, он уехал, а через неделю прислал Ирине письмо. Она была удивлена, но когда прочла, все поняла.
   " Уважаемая Ирина Николаевна,- писал он плохо разборчивым почерком, - я решил Вам написать письмо, хотя, конечно, мог бы позвонить по телефону. Но думаю, что то, о чем я Вам пишу, меня в этом смысле оправдывает.
   Такие женщины как Вы рождаются редко. И уже сейчас видно, что Ваш жизненный путь не будет простым. Но я бы хотел ответить на тот вопрос, который вы мне задавали, и на который я сразу ответить не смог. Помните? О Вашей адвокатской деятельности и научной работе. Я много думал и пришел к выводу, что вся человеческая деятельность делится на два вида. Условно говоря, есть работа " на процесс", а есть - " на результат". Работа " на процесс" - это та, которую делаешь каждый день, и результат от нее тоже получаешь каждый день, или через день, или через неделю. Это та работа, которая делается на навыке, на умении, на квалификации. Ты ее делаешь лучше, или хуже, но в любом случае, за пределы себя ты в этой работе не выйдешь. И результат ее, как правило, приносит пользу какому-то конкретному лицу. А работа на результат - это та, которую ты делаешь каждый день, но ее цель слишком далека, чаще всего - достижима через много лет. Но главное, когда ты достигаешь эту цель, то сразу переходишь в другое качество: начинаешь по -другому мыслить, меняешься духовно, а нередко - и продвигаешься по карьерной лестнице. Так вот, адвокатская работа - это работа " на процесс", а потому дальней стратегии она не требует. А научная работа - это работа на результат. И этот результат меняет все в твоей жизни, и влияет на жизнь других людей. Если работа хорошая, то она полезна многим, ее используют, цитируют. В общем, она незаметно влияет на умы. Когда Вы занимаетесь наукой, то думаете о научных проблемах постоянно именно потому, что к научному результату надо постоянно и долго идти. Научное мышление - это вязь, которая дает результат. А адвокатские результаты ожидаемы, близки, и поэтому достигаются в режиме рабочего времени.
   Вот это я и хотел Вам сказать. Надеюсь, Вы понимаете, что я о Вас все время думал.
   С глубоким уважением, Д.М. Престин.
  
   XIV
  
   Этого дня Ирина ждала целый год. А потому, как только получила первый отпуск, сразу поехала домой, а на следующий день прибежала в Университет. Июнь, яркое солнце, у студентов началась летняя сессия. В коридорах факультета оживление: волнения, возгласы, вопросы, ожидания, и даже слезы. Она поднималась на третий этаж, на кафедру к профессору Красову, и ее переполняло радостное чувство пребывания в этом замечательном здании, где прошла ее юность. " Как здесь хорошо, - шептало ее сердце, - это место твое, твое".
   Никита Данилович сидел за своим рабочим столом в белоснежной рубашке с коротким рукавом, без галстука, и что-то записывал в большой блокнот. Как только он заметил улыбающуюся и взволнованную Ирину, стоящую в дверях кафедры, так сразу приподнялся от стула, вежливо предложил пройти и присесть напротив.
   Ирина трепетала, ее сердце учащенно билось, мысли путались. Она понимала, что хвалиться ей нечем, сделано очень мало . За весь год, который прошел с их последней встречи, она смогла лишь более менее полно ознакомиться с научной литературой , а еще - разобраться в тех правовых категориях, которые остались непонятными со студенческих лет. Но все же, в ее душе теплилась надежда, а в голове сквозила мысль: " А вдруг в этом году место в аспирантуре появилось, и он обо мне вспомнит".
   - Давненько я Вас не видел. Ну, что ж, рассказывайте, как Вы там, на юридическом поприще? Кажется, Вы адвокатом работаете?
   Ирина рассказала о радостях и трудностях адвокатской работы в районе, о том, что занятия наукой она не оставила, но подчеркнула, что в деревенских условиях ей это делать очень трудно: нет литературы, нет соответствующего круга общения, да и работа требует много времени. И тут же достала из сумки папку с бумагами и, развязав ее веревочки, стала показывать профессору то, что сделала за прошедший год.
   -Да, да, это очень хорошо, - прервал он ее затянувшийся монолог. - В столь неблагоприятных условиях Вы смогли что-то сделать, и не отказались от своих желаний. Путь в науку всегда не прост, но если вы будете упорны, и не остановитесь в начале пути, то Вам, в конечном итоге, все удастся.
   В этот момент Ирина поняла, что относительно ее у профессора нет никаких планов. А поэтому, не сумев проявить выдержку, в один миг выпалила: " Никита Данилович, Вы помните, в прошлом году я просилась к Вам в аспирантуру, но у Вас не было мест. Возможно. что-то изменилось в этом году? Я очень хочу заниматься наукой, только об этом и думаю..."
   -Но Вы же работаете по распределению. Сами понимаете, что мы не можем обсуждать вопрос об аспирантуре, пока Вы не отработаете положенный срок. Если получите открепление, тогда и возвратимся в этому вопросу. А без открепления, сами понимаете - нельзя, - спокойно ответил он.
   Ирина вышла из университета и никак не могла сосредоточиться. " Что же делать, что делать? - спрашивала она себя, не замечая ничего вокруг. И в эту же минуту ее охватило негодование и желание все изменить. " Завтра же опять поеду в коллегию адвокатов. Если не открепят - в министерство. Больше так не могу", - решила твердо.
  
   Через неделю она приехала в район, чтобы посоветоваться обо всем с Любовь Ивановной.
   -Я не знаю что делать, - говорила со слезами на глазах. В аспирантуру меня без открепления не берут, а в областной коллегии адвокатов председатель опять вчера отказался меня отпустить. Просил поработать еще хотя бы год, жаловался, что в области катастрофическая ситуация с кадрами. А то, что бездарно, мучительно проходят годы моей единственной жизни - никого не волнует. Всем же ясно, что здесь, в районе, я не останусь, работать здесь не буду, жить тоже. Что же они хотят? Поставить галочку в отчете? Отрапортовать, что область обеспечена юридическими кадрами. Так?
   - Да, так, и это действительно важно. Область должна быть обеспечена юридическими кадрами, и юридическая помощь населению должна быть доступна. Именно эти задачи ставит сегодня партия. А Вы не плачьте, успокойтесь, - тихо говорила Любовь Ивановна.
   -Любовь Ивановна, но Вы же знаете как я здесь живу, - как на ветру. С тех пор как сюда приехала, мне кажется, что меня вырвали с корнем, но не пересадили на новое место, а только прикопали землей, до весны. Жилья никакого не предоставили, снимаю угол у бабки, причем весьма дорого, оплачиваю сама. Живу без телевизора и холодильника, с горшком под кроватью. А продукты? Всем служащим что-то выписывают в колхозе. Мне никто ничего не предложил...
   -Я думаю, вот что..., - сказала Любовь Ивановна, немного поразмыслив. Вам надо найти человека, возможно, в адвокатской среде, который был бы приближен к Борзенкову, начальнику отдела юстиции облисполкома, и смог бы за вас перед ним замолвить словечко. В конечном итоге, он же, а не Ваш председатель, решает этот вопрос. Конечно, сами понимаете, если все получится, то потом надо будет их отблагодарить.
   -Кого? - удивилась Ирина.
   -И одного, и другого - ответила Любовь Ивановна, выпучив на Ирину глаза.- Хотя, имей ввиду, что Борзенков - " козел", об этом все знают. Может все пообещать, а потом ничего не сделать.
  
   В тот же вечер Ирина возвратилась домой догуливать оставшуюся часть отпуска.
   Еще с порога, как только бабушка открыла дверь, Ирина заметила блестящий пузатенький телефон, стоящий в коридоре на тумбочке, и тут же подумала, что этот телефон, которого так долго ждали, наконец-то им установили потому, что летом состоятся Олимпийские игры. "Вдруг иностранные гости узнают, что у нас, в СССР, телефонов нет. Да и развитой социализм построили, шутка ли? Пора бы уже и телефоны иметь,- съязвила в душе".
   Предложение Любовь Ивановны Ирину сокрушило. "Что она мне предлагает? - Дать взятку?- произносила она с ужасом последнее слово, - Кому и сколько? Но я же этого не могу!" В другой раз ей казалось, что предложение вполне реальное. "Надо просто узнать, кто из нашей братии, адвокатов, вхож к Борзенкову", - размышляла она, лежа вечером в постели. Но утром ее мнение , как правило, менялось, и от такого решения Ирина отказывалась. Но однажды , стоя перед зеркалом в ванной и чистя зубы, она все же решила, и окончательно: "Нет, давать взятку я не буду. Если я дам взятку, то дальше пойду по неправильному пути. Ведь взятка, - это что? - задавала она себе вопрос.- Взятка - это ошибка, мой промах, неправильный ход. Наконец, это просто грех. Раз так, то взятка обязательно исказит мой жизненный путь. А как исказит - никому не известно, но, в конце концов, обязательно случится что-то такое, что исправить я не смогу, или, если и смогу, то очень нескоро. Вот тогда и пойму, куда завела меня свободная воля. - рассуждала Ирина. " А почему ты думаешь, - спрашивал ее какой-то голос изнутри,- что грех не заложен в твоей судьбе? Может, совершить грешный поступок ты должна, может это нормально, так и должно быть? Может это тоже твоя судьба?"
   Поделиться своими мыслями ей было не с кем. Папа бы ее не понял, он считал, что в жизни всегда надо идти только прямым путем. И всегда учил этому дочь. А бабушка и мама могли бы от таких разговоров расстроиться, заволноваться и, в конце концов, все бы рассказали папе.
   Весь отпуск настроение было гадкое. Хотелось чем-то заняться, потратить время с пользой, но тоска, душевные метания, а в общем - маята, лишали ее воли. Целыми днями она слонялась по квартире, заваривала себе несколько раз чай, разговаривала с бабушкой, обедала, лежала на диване... А маятник напольных часов с его мерным постукиванием ее все время убаюкивал. Глядя на корешки любимых книг, просвечивающихся через стеклянные двери книжных шкафов , стоящих в ее комнате, Ирина пыталась себя успокоить. Постепенно она погружалась в атмосферу жизни их героев, вновь ощущала аромат того настроения, которое когда-то ее посещало при чтении. Но бывали дни, когда душевный сил не хватало, и ей казалось, что все надежды рухнули, а сама она никому не нужна, везде временщик: и там, в районе, где она сейчас работает, и здесь, в университете. Никита Данилович в ней не нуждается. В такие дни она ложилась на диван и подолгу смотрела в потолок - о чем-то думала, потом не думала, закрывала глаза, потом открывала... И иногда себя ощущала маленькой девочкой, стоящей на дощечке посреди глубокой лужи. Ее охватывал страх и безысходность: и стоять бессмысленно, и до суши не допрыгнешь.
   Однажды, именно в такой день, Ирина лениво встала с дивана, набрала номер телефона Нади и услышав ее мягкий, уверенный голос, бодро произнесла: " Надюш, я иду к тебе, можно?".
   Располневшая Надя взахлеб рассказывала о своем Сереньке, которому уже исполнилось пять лет, и все время тыкала в лицо Ирине его фотографии.
   -Вот видишь, вот, cмотри, на кого, по- твоему, он похож? Я говорю, - на меня, а они, Витькины родители, все время в свою сторону клонят, - говорила она без злобы, снимая большой ложкой пену с кипящего на плите бульона.
   -Да пусть клонят, тебе - то что от этого?
   -Да как же? Клонить -то они клонят, а помогать нам не торопятся. Мы хотим разменять эту квартиру, не все ж с моими родителями жить. Ну, сама понимаешь, деньги нужны. Если найдется хороший вариант, то и доплатить придется. А они, - " ни ухом, ни рылом". Считают, что все проблемы только наши. Ну, а ты что расскажешь? - спросила наконец Надя, и даже присела на табурет рядом с Ириной.- Все в своей тьму- таракани живешь?
   -Нечего мне рассказывать, Надюш. Все у меня то же самое, что я тебе рассказывала прошлый раз. Не дают мне открепления, вот и живу я там, в тьму - таракани .
   -А сноб -то наш, Сережка Молоконов, женился. И ты думаешь, на ком? -На Люське Гревцовой. Вот так, - подытожила Надя, поставив руки в боки. - Окрутила она его. Долго старалась. Ну, что молчишь?
   - А что сказать? Молодцы, счастье им да любовь.
   -А могла бы и ты за Молоконова замуж выйти. Люське ведь до тебя далеко. У нее, как говорится, " ни кожи, ни рожи". Вот и сидела бы здесь, в тепле и уюте, и диссертацию свою кропала. А так что? - " ни кола, ни двора". Не обижайся, что я тебе так говорю. Вижу , опущенная ты какая-то, - произнесла Надя как старший товарищ, почти что опекун. - Не понимаю я тебя. У тебя прекрасная работа, ты адвокат, много зарабатываешь... Возвращайся из своей деревни и работай. Ты хоть понимаешь, какая сейчас жизнь? Ко всему надо приспосабливаться, везде иметь блат, все где-то доставать... А со своей работой ты бы как "рыба в воде", все бы смогла.
   Ирина смотрела на Надю, вздыхала и пыталась ей объяснить, что замужество только бы усложнило ее ситуацию. "Понимаешь, я не сделала главного, не нашла в жизни свое место, - говорила она, пытаясь донести, как ей казалось, простую мысль.- Я не могу выразить свое "я", а это ужасно. Это страдания, понимаешь, очень большие... А чтобы это сделать, найти свое место, надо быть одной, идти своей дорогой, не распыляться. Ты меня понимаешь? Наверно, я не могу это объяснить, но твердо верю, что, если люди чего-то в жизни добиваются, то они это делают в одиночку".
   Надя сидела все в той же позе, молча слушала и смотрела на подругу, слегка подняв брови, отчего ее глаза округлились. Желая разрядить возникшее напряжение , Ирина улыбнулась и с поддельным сожалением подчеркнула: " И женихов у меня никаких нет. В районе я особым вниманием у мужского пола не пользуюсь. Наша уборщица, Нина Петровна, сразу мне сказала: " Что это Вы, Ирина Николаевна, такая худенькая? Надо подкормиться, а то Вас здесь замуж не возьмут. Наши мужчины любят дородных, краснощеких женщин".
   -Ох, Ирка, Ирка, - произнесла Надя смиренно, подошла к газовой плите и стала вытирать пригоревший жир, - и куда тебя все это заведет? " Белая ворона", она и есть "белая ворона".
   Ирина вернулась домой и сразу, еще до захода солнца, легла спать. Разговор с Надей вытянул все ее силы. А когда проснулась, уже ближе к ужину, подумала: " Да, так как Надя я жить не хочу. Хотя у нее жизнь логична и наполнена смыслом. А совет всегда один: выходи замуж и все решится. А я что? У меня всегда все с изворотом. Все не так как у людей. " Белая ворона", - правильно она сказала. Вот меня и завело. Там - временщик, без всяких зацепок, а здесь - судьба места не дает. Вот так. И что мне теперь делать? Кто мне может объяснить, что в моей жизни происходит? Кому все это рассказать?"
   Казалось, этого вопроса ждало ее все естество. Казалось, именно этого вопроса она боялась и от него закрывалась. Но как только он был задан, то вмиг почувствовала, что ее подсознание выбросило наружу целый поток скрытых мыслей, образов, картин. Все то, что лежало где-то на дне, спрятанное от посторонних глаз. "Да, только он, только он меня может понять, никто больше. Только он может точно сказать, что делать и куда идти. И в этом Свете нет больше никого." Ирина думала о Давиде Михайловиче, и ей очень хотелось в один миг встать с дивана, побежать в коридор, снять трубку новенького телефончика, и позвонить. Но она понимала, что этим звонком она может его к себе слишком приблизить. " Нет, нет, звонить нельзя, - говорила она себе, уже дотрагиваясь до телефонной трубки, - у него семья, дети. Он может подумать разное... Нет, хватит, такой опыт я уже получила".
  
  
   XY
  
   Она возвратилась в район, но работать совсем не хотелось. Июль выдался жарким, все время мучила жажда; к полудню одолевала ленивая истома и движения замедлялись. Из-за отсутствия дождей черноземные тропинки под башмаками людей отполировались до блеска.
   Все было по-прежнему: каждый день она являлась на работу, ожидала посетителей, защищала, помогала в разводах и разделе имущества. Но быстро уставала и ей казалось, что жизнь бессмысленна, а она просто теряет время и никому не нужна. По утрам вставать не хотелось, а вечером, возвратившись с работы, сразу ложилась спать. Душа ныла, мысли заплетались. Недавний разговор с Никитой Даниловичем не давал никаких надежд на научную работу. "То, что я наработала, он даже не посмотрел. И никакого интереса ко мне как к будущему ученому не проявил",- сделала она горестный вывод. Единственное, что еще доставляло удовольствие, - это вечерние передачи по радиостанции " Маяк", Ирина включала маленькое радио , которое висело в комнате над столиком, ложилась на кровать и слушала песни советских композиторов на слова Лебедева-Кумача и Исаковского. На следующий день она все еще напевала их в уме : " На позицию девушка, провожала бойца, поздней ночью простилися..." От этих песен ей становилось радостно, она будто окуналась в глубь своей души и чувствовала там огромные силы, которые не находили выхода.
  
   Как-то утром, подходя к зданию суда, Ирина еще издали заметила мужчину, который стоял у входа и курил. За забором суда стояла телега, запряженная лошадью, лениво щиплющей траву, на которой, видимо, он и приехал. На вид ему было лет пятьдесят, среднего роста, коренастый. Увидев Ирину, он выбросил окурок в урну возле крыльца, подошел и представился: " Я, Роман Алексеевич, отец подсудимых Рябовых, Николая и Алексея. А вы, наверно, адвокат Саркисова, так? Я к Вам из Ястребовки, все утро в дороге...."
   " А к визиту он подготовился",- заметила про себя Ирина: на нем была чистая цветная рубашка с коротким рукавом навыпуск и почти новые туфли.
   Ирина пододвинула стул к своему столу и предложила Роману Алексеевича присесть. Достала свои записи по делу и начала говорить о квалификации преступления, смягчающих и отягчающих обстоятельствах, но он ее перебил и спокойно сказал: " Ирина Николаевна, я к вам не за этим приехал. Я знаю, мои сыновья хулиганили, но я считаю, что это не страшно, и им не должно быть стыдно. В юности все хулиганят. Я приехал уплатить Вам за адвокатские услуги, за защиту, то есть...". И тут же стал доставать из кармана брюк скомканные деньги, выкладывать их на стол, а потом ребром ладони расправлять на столе и складывать стопкой.
   -Нет, нет, подождите, - пыталась его остановить Ирина, - я же Вам еще ничего не сказала.
   -А не надо, не надо, - сказал он быстро и махнул рукой. - Знаете, я был судим и знаю, что адвокат - это дополнительное наказание для подсудимого. Помочь моим сыновьям Вы не можете, а Ваше участие в заседании подсудимый должен оплачивать, Вы знаете, - присылать деньги из мест заключения. Моих сыновей посадят, я это понимаю. Так вот я и хочу им помочь, хоть чем-нибудь. Хочу чтобы там, в заключении, у них не было долгов.
   Ирина замолчала и несколько секунд старалась понять смысл того что он сказал. " Но ведь смягчающие обстоятельства тоже..", - пыталась она продолжить, Но Роман Алексеевич ее прервал: " Ирина Николаевна, не надо, Вы же знаете как все будет. Возьмите деньги и я пойду, мне еще четыре часа добираться до дома.
   -Нет, Роман Алексеевич, - сказала она твердо и встала со стула, - осуществлять защиту Ваших сыновей я не буду. Приедут другие адвокаты, им и уплатите.
   Роман Алексеевич вздохнул, молча забрал со стола измятую стопку купюр, встал, извинился и вышел. Ирина еще несколько минут сидела за столом, обратив взор к стулу, потом резко поднялась и пошла в кабинет к Любовь Ивановне.
   -Я отказываюсь участвовать в деле Рябовых, - выпалила она сразу, как только вошла.- Ищите кого-то другого. Сейчас приезжал отец подсудимых и мне прямо сказал: " адвокат - дополнительное наказание для подсудимого". Я так работать не могу.
   -Да успокойтесь Вы, что это? Они преступники, хулиганят, не работают, а хотят, чтобы адвокат их обелил. Благодарили бы, что адвокат хоть что-то может сказать о них хорошее.
   -Любовь Ивановна, я уже давно заметила, что в нашем суде придерживаются обвинительного уклона. Всякая санкция Уголовного Кодекса, как Вы знаете, предусматривает " вилку" наказания т.е. "от" и "до". Я стараюсь, собираю разные доказательства в оправдание подсудимого, а суд наш на это и не смотрит. Наказания всегда максимальное. Почему так? А еще, - у нас никогда нет оправдательного приговора. Даже по совершенно очевидным делам, при отсутствиям состава преступления.
   Ирина говорила быстро и с волнением, на секунду запнулась,- перехватило горло, а потом все так же продолжала: " Помните дело Ряскина по спекуляции? Наш суд что сделал? Направил дело на доследование. А там ведь все было очевидно. Подсудимый купил два баяна , а потом их продал. А прокурор утвердил обвинительное заключение, даже не проверив, есть ли доказательства умысла подсудимого на покупку баянов с целью наживы. Ну это же ни в какие рамки... Так для чего же я здесь, раз даже по таким делам нельзя оправдать?
   - Ирина Николаевна, Вы что все в одну кучу валите. Сами, что ли ничего не понимаете? - заволновалась Любовь Ивановна.- По типичным для нашего района делам - хулиганству, хищениям, мы не можем давать минимальное наказание, хотя и в пределах санкции. С такими явлениями нам надо бороться, чтобы другим неповадно было. По таким делам я даже в райкоме нередко советуюсь, - говорила она быстро и с раздражением.- А что касается оправдательных приговоров, то Вы сами знаете, судебная практика по этому пути не идет. Тот кто возбудил дело, пусть его и прекращает. Вот и возвращаю на доследование. А следователь сам прекратит, за отсутствием состава преступления, или еще как...
   -Любовь Ивановна, а где же триумф справедливости? Человек ни в чем не виноват, его постоянно вызывали в милицию, готовили уголовное дело, предъявляли обвинение. Он не спал ночами, плакал, а теперь оказалось, что ни в чем не виноват. Так вот оправдательный приговор - это и есть триумф справедливости. А так, что? Отправили на доследование, а они там, "инквизиторы", теперь как высшие праведники уголовное дело прекратят. Даруют обиженному спокойствие и свободу. Так, что ли? Это же цинизм. И мне кажется, Любовь Ивановна, для Вас это унизительно, консультироваться в райкоме по судебным делам, - выпалила Ирина, чувствуя, что переходит грань, затрагивая личное поведение судьи. - У нас же судьи независимы и подчиняются только закону. Все об этом знают.
   -Ирина Николаевна, Вы где живете? - выкрикнула Любовь Ивановна, поднимаясь со стула, -А что я дальше делать буду, если так возгоржусь? Кто меня тогда порекомендует на следующий срок? -А никто, отработаю пять лет и до свиданья, - уже тихо говорила Любовь Ивановна, глядя на Ирину с укоризной.- Вы еще только начали работать, а я уже три срока на этой должности. Всякое здесь было. А начинала также как и Вы, идеалистом.
   -Ладно, разговор этот, я вижу, бесполезный. Может, по делу Рябовых пригласить Престина? - предложила Ирина, стараясь сгладить эмоциональный накал, и тут же почувствовала, что к ее щекам приливает тепло.
  
   Давид Михайлович приехал. Он долго разговаривал с подсудимыми, которых уже привезли под конвоем, потом что-то обсуждал с их отцом, Романом Алексеевичем и, казалось, совсем не замечал Ирину. Как только началось судебное заседание, она вошла в зал и все время смотрела на Давида. " Какой он молодец, как разумно говорит, хотя по этому делу и сказать нечего. А главное, - какие у него глаза! Мягкие, бархатные и добрые. Наверно, он еврей. Да, конечно, еврей. Такие бархатные глаза бывают только у евреев".
   К обеду судебное заседание окончилось. Давид Михайлович подошел к Ирине и она предложила проводить его до автобуса.
   -Наверно, Вы хотели бы пообедать, - спросила она и откровенно на него взглянула. Но тут же, увидев его глаза, опустила свои,- тогда надо выбирать, обед или автобус. Пообедать и успеть на автобус мы не сможем.
   -Ничего, с обедом я повременю, - ответил он, внимательно глядя на нее.
   Она опять подняла на него глаза и ощутила на своей щеке легкое дуновение ветра.
   Они медленно шли к автобусной остановке и молчали.
   -Ох, сегодня опять жарко, - произнесла Ирина. - А я так хотела с Вами поговорить. У меня столько вопросов. А поговорить...
   В этот момент Давид Михайлович остановился, протянул руку к ее щеке и слегка до нее дотронулся.
   Ирину как будто ударило током. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, она не отрывала от него взгляда и таяла в мягком легато его бархатных глаз. Из -за поворота уже показался автобус.
   -Ирина Николаевна, я Вам завтра позвоню, хорошо?
   -Нет, нет, завтра я еду в коллегию адвокатов. Завтра меня здесь не будет.
   -Вот и прекрасно, - обрадовался он. Завтра я Вас там и встречу, И мы обо всем поговорим. Вы во сколько приедете, в десять?
   В автобус он вошел последним, пропустив всех вперед. И еще несколько минут, пока дверь не закрылась, стоял на ступеньках и смотрел на Ирину.
   В суд она больше не возвратилась, а под палящим солнцем медленно шла к дому, припудриваясь мягкой пылью, которую поднимали проезжающие автомобили. Потом повернула на тропинку, по обеим сторонам которой уже зацветал сиреневый репейник, Над ним кружились пчелы, и ей показалось, что он пахнет розами. Ирина остановилась посреди тропинки, оглядываясь по сторонам, и чувствовала, что ее сознание раздваивается. " Репейник пахнет розами, розами, розами, - крутилось в ее голове, будто заезженная виниловая пластинка.
  
  
   XYI
  
   В эту ночь она спала плохо. Думала о Давиде Михайловиче, о завтрашнем дне, о своем новом платье, которое завтра впервые наденет. " Ну засыпай, пожалуйста, засыпай, - уговаривала она себя , - а то завтра будешь плохо выглядеть." Но мысли крутились, Ирина мучилась, переворачивалась с бока на бок и уже в который раз видела перед собой Его: полноватого, не высокого, начинающего лысеть..."
   День опять собирался быть жарким. В автобусе открыли все окна, но прохлады не чувствовалось. " Но конец же будет? Через час все будет по - другому, все кончится, все",- говорила она себе, ерзая на сиденье от нетерпения. Автобус подошел к конечной станции и Ирина сразу заметила Давида Михайловича. Он стоял на террасе автовокзала и внимательно всматривался в окна автобуса.
   Она выскочила из автобуса, держа в руках сумочку и полиэтиленовый пакет, набитый книгами. Давид Михайлович улыбнулся, поздоровался и, ничего не спрашивая, взял пакет.
   -Это я книги везу нашему заместителю, Марку Абрамовичу, - сказала Ирина быстро и тоже улыбнулась.- Он книги собирает, ну, вот и просил меня привозить ему из района. Ох, я так и не сводила Вас в наш книжный . Там бывают потрясающие экземпляры, - весело пролепетала она, вдруг почувствовав, что сердце учащенно бьется, а ноги дрожат.
   -Ирина Николаевна, если не возражаете, давайте перейдем на " ты". Я- Давид, Вы- Ирина, хорошо?
   -Конечно, давайте, я согласна.
   Они медленно шли по теневой стороне широкой улицы, Ирина улыбалась и видела, что Давид ею любуется.
   В какой-то момент, будто случайно, он дотронулся до ее правой руки, потом обхватил ее пальцы и больше не отпускал. Ирина не сопротивлялась, но на минуту от смущения опустила глаза и услышала свое сердце, которое забилось сильнее.
   Они подошли к областной коллегии адвокатов. Давид отпустил ее руку и тихо сказал: "я подожду тебя здесь, на лавочке, вон там, видишь?". И показал в самый угол двора, где стояла фигурная деревянная лавочка, покрашенная голубой краской.
   Ирина взбежала по ступенькам , открыла тяжелую дверь и оказалась в длинном коридоре. На секунду остановилась, отдышалась и ощутила радость, смущение, страх, и еще что-то новое, доселе неизвестное.
   -Прямо руки чешутся, - обрадовался Марк Абрамович, получая долгожданные книжки, - И Бунин, и Бернс, и " Русская сентиментальная повесть". Неужели в районах такое свободно продается?
   Ирина быстро сложила в полиэтиленовый пакет юридическую литературу, которую специально для нее хранили в подсобке и выбежала на улицу. Давид сидел на краю лавочки, его руки были раскинуты по ее спинке, а правая нога закинута на левую. " О, как потрясающе он выглядит в этой мужской позе. А волосы на руках у него длинные, даже издали видно", заметила она, подошла к Давиду и присела рядом.
   - Ты наверно хочешь обедать, уже двенадцать часов, - спросил он, повернувшись к Ирине лицом.- Ты окрошку любишь, холодную, на квасе ?
   -Окрошку люблю, конечно, окрошку съесть можно, - ответила она, слегка смутившись. И тут же поймала себя на том, что рядом с Давидом ей все время хочется чувствовать себя маленькой девочкой, которая смеется и крутит в разные стороны головой, а ее тоненькие косички, заплетенные с белой капроновой лентой, прыгают по плечам.
   - А вообще, расскажи мне, что ты любишь кушать?
   - Интересно, ты почему это спрашиваешь?, - засмеялась Ирина,- я люблю разное. Главное для меня, это первое блюдо. Я люблю куриный бульон и супы: с лапшой, с фрикадельками, грибной суп... А еще - пельмени, голубцы, фаршированную рыбу, в особенности щуку, и всякое другое.
   По мере того как она все это перечисляла, глаза Давида расширялись и он , слушая ее, даже замотал в разные стороны головой.
   - Этого не может быть. Я тоже очень люблю супы, особенно куриные с лапшой и с фрикадельками. А еще, - грибной и фасолевый. И мясо люблю не целым куском, а рубленое. И люблю все фаршированное: овощи, курицу, рыбу, индейку. Но то, что ты любишь супы и бульоны, это удивительно. Для центральной России это не характерно. Здесь все больше варят борщи, рассольники, солянки, даже харчо.
   - Интересно,- театрально покачала головой Ирина, а ты почему их любишь, супы эти, и все остальное? Ты же тоже живешь здесь, в центральной России.
   -Я? Я еврей, - сказал он слишком подчеркнуто и открыто посмотрел ей в глаза.- Бульоны, супы, фаршированные блюда - это характерная черта еврейской национальной кухни. Я к этому с детства привык.
   -Да? А я и не знала, хотя все детство провела в Бобруйске. Слышал о таком? В Белоруссии его называют еврейской столицей. Знала конечно, что фаршированная щука, фасоль в разном виде ..., а про остальное, - нет, не знала.
   -Да ты что, неужели правда?- перебил ее Давид, встал с лавочки и с удивлением смотрел на Ирину.- Там мой дед по материнской линии, Исаак, родился. Когда я был маленький, он мне о Бобруйске много рассказывал. Удивительно, что происходит! - воскликнул он и впился глазами в Ирину. - Я все время собирался туда съездить, посмотреть на этот город... И только вчера о нем вспоминал. А теперь... уже не успею. Слушай, расскажи мне про этот город, подробно, что помнишь, - попросил он тихо, и будто извиняясь.
   - Да почему не успеешь? Проблемы нет, туда ходит прямой поезд, - сказала Ира, продолжая сидеть на лавочке, - а рассказать, ну что рассказать? Этот город очень мягкий, с размеренной жизнью. В шестидесятые годы еврейское население в нем преобладало. И в те годы я часто слышала идиш, на котором многие говорили. А бабушка мне объяснила, что это еврейский язык. До войны в Бобруйск приезжал со своим театром Михоэлс. Об этом потом долго помнили. В годы войны город заняли немцы. И мне с детства запомнилось то, что рассказала мама. Когда ей было шесть лет и в городе был комендантский час, она шла по центральной улице, а в руках держала куколку, завернутую в тряпочку. И вдруг увидела немца, огромного, в каске. На шинели у него висел большой, как серп, металлический жетон. Она сразу поняла, что он жандарм, так как только у жандармов был такой знак. И вдруг он ее подозвал: " киндер, киндер...". Мама испугалась, но подошла. Он взял ее куколку, медленно развернул тряпочку, посмотрел, а потом также аккуратно завернул и отдал. Что-то спрашивал ее по-немецки, и говорил " гей", "гей", показывая в обратную сторону. Она пошла и он ее немного проводил...
   Ирина замолчала, подняла глаза на Давида, и почувствовав его заинтересованность, продолжила: " а вообще, этот город необычен тем, что в нем чувствуется дух предшествующих поколений, причем, дух особый, будто спрессованный. Это потому, что город старый, основан в четырнадцатом веке, население не большое, но многонациональное. Преобладают евреи и белорусы, а еще - русские, поляки. А потому - разные конфессии, разные языки, разные кладбища - и все это уходит в века, идет из прошлого."
   Она неподвижно сидела на лавочке, не торопясь вспоминала свой город, говорила ровно, без эмоций, то бросая, то отводя взгляд от Давида. Он смотрел на нее стоя, сверху вниз, жадно слушал, и был не в силах оторвать взгляда от ее открытых, молочно-шелковых плеч.
   - Есть красивый костел, но в шестидесятые годы он частично сгорел, и тогда к нему пристроили нечто ужасное, получилась "смесь бульвара с канцелярией". В общем, сейчас, в этой пристройке располагается какая-то организация. Есть крепость, построенная в 19 веке, там отбывали наказания некоторые декабристы. А еще, город знаменит тем, что через реку Березину, на которой он стоит, переправлялся Наполеон. Говорят, что где-то в Березине пропала его карета с золотом. В Бобруйске живут мои бабушка и дедушка. Вот...
   Давид присел на корточки, робко дотронулся до пальцев правой руки Ирины, слегка их сжал и, глядя ей в лицо, сказал: " Я не верю, что так бывает. Я хочу тебе многое рассказать, но не сегодня. Мне кажется, что ты ангел, который прилетел ко мне".
   Ирина поднялась, отряхнула подол своего нового платья, к которому прицепились кусочки голубой краски, отслоившиеся от иссохшей лавочки, улыбалась и не знала что ответить. Ее переполняли чувства и было очень хорошо. "Какой сегодня светлый день, ты чувствуешь? -подняла она голову к небу, но от палящего солнца тут же зажмурилась и стояла с закрытыми глазами.
   -Ну что, пойдем обедать? - предложил он.- И ты мне расскажешь все, что хотела. Да? Горю желанием услышать.
  
   Они сидели за столиком, покрытым белой скатертью в большом зале ресторана, окруженные массивными мраморными колоннами и ели окрошку. В зале было много народа и чувствовалось оживление.
   - Надо же, сегодня так жарко, а людей в ресторане даже в это время много, почти как вечером, - удивилась Ирина.
   -Так это те, кто ходит сюда обедать в обеденный перерыв, из близлежащих организаций, где они работают. Обедать же негде, а если какие-то места и есть, то туда лучше не заходить, сама знаешь: алюминиевые ложки и вилки, неприятные запахи, клеенчатые скатерти, которые вытирают мокрой тряпкой ...
   -Давид, - начала Ирина неуверенно, то опуская, то поднимая на него глаза. - Понимаешь, я боюсь, что не смогу все ясно объяснить, но постараюсь. Так вот... Я давно думаю, как соотносятся понятия " судьба" и " грех". Проще говоря, я хочу знать, является ли грех составной частью нашей судьбы,- проговорила она быстро и невнятно. И тут же, почувствовав неуверенность в своих словах и бессмысленность заданного вопроса замолчала, обреченно охнула, и взглянула на Давида, который, откинувшись на спинку стула, внимательно на нее смотрел. -Ну, в общем, ты понимаешь... Я обращаюсь с этим вопросом к тебе именно потому, что, надеюсь, ты не сомневаешься, что мы рождаемся с судьбой, с предназначением, со своей дорогой , ну, скажи как хочешь ...
   -Ириш, - прервал он ее.- Ты ставишь вопрос, который имеет много ответов. Сначала объясни, что тебя заставило об этом задуматься?.
   Ирина замолчала, достала из своей сумки маленький блокнотик и стала им махать как веером.
   - Смотри, окна в ресторане открыты настежь, а тюль даже не колышется, ни малейшего ветерка, - заметила она отвлеченно, потом вздохнула и начала говорить медленно, продолжая себя обмахивать: "Да все одно и то же, я тебе уже говорила: я никак не могу выйти на свою тропу, почти как животное , - съехидничала Ирина и вздохнула. - Недавно я опять разговаривала с нашим председателем, но он мне открепления не дает. А в аспирантуру меня не берут, так как я должна отработать по распределению. А мне здесь, в районе, все хуже и хуже. Я так жить не могу,- на секунду она замолчала и глубоко вздохнула, - конечно, я понимаю, что юриспруденция - это та область знаний, которая опирается на практический опыт. И я готова работать, но мне этого мало. Понимаешь, для меня первична внутренняя жизнь. Мне важно осмысление, структурирование, анализ, научный поиск. А потом уже внешняя жизнь - юридическая практика. И она, эта практика, для меня средство, а не самоцель. Я больше тяготею к научному труду. В общем, мне предложили кого-нибудь найти, возможно, из наших адвокатов, кто мог бы обо мне замолвить слово перед Борзенковым, начальником отдела юстиции. Ну а потом, конечно, отблагодарить обоих за услугу. Ну, ты, конечно, понимаешь, - взятку дать. Вот я и думаю, что делать,- выразительно посмотрела на Давида, пытаясь понять его мысли, - может, это моя судьба, дать взятку, решить сейчас проблемы, а дальше идти по судьбе. А может, взятка - это грех, который мою судьбу исказит, отвернет от "столбовой дороги". Ты меня понимаешь? Или тебе кажется, что все это глупости, просто мои умствования?
   Ирина разволновалась, пододвинулась ближе к столу, с которого официант уже убрал пустые тарелки и, облокотившись локтями на стол, закрыла лицо ладонями.
   -Ириш, выпей " Боржоми", я тебе уже налил, - предложил Давид тихо, -Я сейчас смотрю на тебя и удивляюсь. В тебе рвется какая-то сила, но не физическая, и ни интеллектуальная. Я бы сказал, что это энергия пробивания, почти что та, которую несет в себе стебелек, пробивая асфальт. Ты просто взрываешься изнутри. А эти твои вопросы, ты почему их так ставишь, слишком общё и будто на всю жизнь?
   -Почему? Да потому, что я хочу отдавать себе отчет в том, что со мной происходит. Я хочу понимать, куда я иду, и как надо идти. Я понимаю, что задаю вопросы, как ты сказал, слишком общие. Но именно ответы на такие вопросы могут пригодиться в разные периоды жизни. Я чувствую, что моя жизнь еще не раскрылась, что там, впереди, что-то есть, очень важное...
   Они вышли из ресторана, когда солнце уже не пекло, хотя там, где не было тени, заставляло жмурится. Как только они прошли Площадь, Давид остановился на тротуаре, в тени деревьев, и произнес: "Я думаю, что судьба дается человеку Высшим разумом для того, чтоб человек работал на Вселенную, улучшал ее, чтобы Вселенная, в конце концов, изменялась по замыслу Творца. А грех - это грех, это то, что уводит от замысла Творца. Но связь между судьбой и грехом, все равно, есть. Это как белое и черное . Нельзя понять, какое оно, белое, если не попал в черное. А что касается тебя лично, то никаких взяток тебе давать не надо. Ты права, любой грех искажает судьбу. А у тебя есть своя дорога, это очевидно, и бросать грязь на эту дорогу не надо. В тебе должна быть чистая энергия. У тебя все решится само, и очень скоро. А в район тебя заслали только для того, чтобы ты могла понять жизнь, закалиться в ней. А еще зачем, ты поймешь позже."
   До автовокзала они шли пешком и оба не хотели, чтоб эта дорога заканчивалась. Давид взял Ирину за руку, и ей опять хотелось быть маленькой девочкой, которая радостно подпрыгивает, радуясь солнцу и любви.
   Они немного постояли на автовокзале, а когда объявили посадку, Давид сказал: " Я тобой восхищаюсь, ты молодец, откуда ты такая взялась, из какого мира? В какие-то моменты мне кажется, что сейчас наши миры схлопнутся, и ты пропадешь. Можно я тебя поцелую, очень хочется, в щечку, просто в щечку."
  
   Через два дня он позвонил и пригласил Ирину на выходные дни в санаторий " Марьино". " Ириш, - начал он быстро и взволнованно, - для меня очень важно тебя увидеть, очень... Мне надо тебе кое-что объяснить... Если ты согласна, я жду тебя завтра, как и в прошлый раз, на автовокзале, в десять часов. Ты только купальник с собой возьми. Там поплавать можно"
   На следующее утро они встретились. Ирина впервые в этом году надела розовый сарафан на широких бретелях, который ей очень нравился, и белые матерчатые туфли без каблука.
   -Ты похожа на Красную шапочку, вот только шапочки нет, - воскликнул он, едва увидев ее , выходящую из автобуса. Тут же обнял и повел вперед. От радости его карие бархатные глаза были широко открыты и лучились мягким светом. - Ириш, ты меня извини, вчера я был настойчив, даже требователен. Думаю, когда я тебе все расскажу, ты меня поймешь,. Я догадываюсь, что в "Марьино" ты никогда не была, - посмотрел на Ирину вопросительно. - А потому поясняю, что "Марьино" - это один из старейших в России санаториев, не далеко от Льгова.
   -Ого-го!- воскликнула она.
   -Не волнуйся, - опередил он ее вопросы. -Если мы поторопимся, то успеем на пассажирский, который довезет нас за час двадцать. Там, в санатории, директором работает мой двоюродный брат. Он нам организует пансион, на два дня.
  
   Они ехали в купе поезда вдвоем, и Давид сообщил, что в "Марьино" их ждут к обеду. После уличной жары в вагоне показалось прохладно. Ирина стала поправлять растрепавшиеся волосы, глядя в зеркало, висевшее на двери купе, а Давид сидел на диване и с любопытством на нее смотрел. " А пить я все равно хочу, и даже очень",- произнесла она, слегка кокетничая.
   Он вышел в коридор и не успела она вытереть носовым платком вспотевший лоб и подкрасить губы, как тут же возвратился. Какое-то время они молчали и внимательно смотрели друг другу в глаза.
   В дверь купе постучал проводник, вошел и поставил на столик два стакана чая.
   - Ой, ой, ты посмотри,- воскликнула Ирина, всматриваясь в окно поезда, - какая-то маленькая станция, а на всех привокзальных зданиях лозунги: " Кадры решают все", а там вдалеке, видишь, - " Народ и партия едины", а вот только что проехали, ну, ты видел - " Слава КПСС". - Вот так, - подвела она чему-то итог, но вслух мысли не высказала.
   -Ириш, я хочу поговорить с тобой открыто и честно . Тем более, что у меня нет времени молчать. Ты, наверно, даже не представляешь, как мне хочется сейчас тебя обнимать и целовать, но я сдерживаюсь.
   -Подожди, - воскликнула она, Ты мне уже несколько раз сказал, что у тебя нет времени, что ты куда-то спешишь. Может быть, все-таки объяснишь...?
   -Да, конечно, я тебе все объясню, но постепенно. А сейчас, - он на секунду замолчал и посмотрел в окно, - я хочу тебе сказать другое: " Ириш, ты мне очень близка. Я понимаю, мы с тобой мало знакомы, но на волне, то есть, я с тобой как будто на одной волне. Я не ожидал..., я всегда думал, что мое восприятие жизни исключительное, что так как я никто не думает, никто не чувствует.
   Его сбивчивая речь плясала, словно на фортепиано играли стакатто, но не громко, а тихо, совсем тихо, - пианиссимо. Потом он выровнял спину, положил правую руку на столик и стал говорить медленно и уверенно
   -И до встречи с тобой я жил в своем мире совершенно одиноко. Я знал, что есть другие миры, но никому о них не рассказывал. Я замечал, что мир полон информации, разных знаков, которые многие не замечают, а я замечал. И, попросту говоря, всегда жил по знакам Творца, но никому об этом не говорил. Я боялся непонимания, осмеяния, а больше всего, - прослыть " блаженным". И когда я встретил тебя, то понял, что есть люди такие же как я, которые так же чувствуют, также все понимают... И теперь я окончательно понял, что человек- это не тело, а точнее - не тело в первую очередь, а душа. И найти свою половинку, это найти не тело, а душу, которая с тобой на одной волне, в одних ощущениях... - Нет, Ириш, нет, всю глубину своего понимания я выразить не могу. Встретив тебя, я как будто нашел себя. Я будто бы попал в свой мир, на свою планету. И теперь я знаю, что в этом, моем мире, я не одинок.
   После этих слов он слегка наклонился, взял Ирину за руку и, посмотрел ей в глаза. " Я на тебя смотрю и думаю, за что мне это... И почему именно сейчас. Может, я когда-то сделал что-то очень хорошее, ну, например, накормил голодных голубей на улице, или дал кров маленькому котенку... Не знаю, но теперь Бог меня заметил и послал тебя".
   -А может, это тебе показалось, может все совсем не так? - игриво спросила Ирина и отняла свою руку из руки Давида. - Если хочешь, давай друг друга проверим. Я сейчас дам тебе тест, и если ты его пройдешь, то тогда действительно, - мы из одного мира.- Согласен? - улыбнулась она и сделала два глотка чая, не отрывая лукавого взгляда от Давида.
   -Надо же, какая ты! Ну давай, я согласен, - воскликнул он с нескрываемым удивлением.
   -Но имей ввиду, тест есть тест. Здесь важна мгновенная реакция, а не многочасовые воспоминания, - игриво взглянула на него Ира.
   Давид взял со стола стакан чая в металлическом подстаканнике, кивнул головой и отхлебнул глоток.
   - Тогда, вопрос первый: "Считаешь ли ты, что тебя учит твоя душа?- спросила она, как отчеканила.- Скажу точнее: чувствуешь ли ты свою душу, обращаешься ли к ней с вопросами , и если "да", то как получаешь ее ответы?
   -У меня очень сильная интуиция, произнес Давид удовлетворенно. - Я обращаюсь к ней всегда, когда мне надо сделать какой-то выбор и когда мне кажется, что выбор затруднителен. А ответы души, когда ты к ней прислушиваешься, очень просты: то, что надо делать, рождает в душе теплое, приятое ощущение. А то, что не надо, - такого ощущения не дает. И конечно, я согласен, что душа нас учит каждый день. Но я не всегда живу на ее волне, потому что постоянно сомневаюсь, в том числе и в ее, души, ответах. Она ведь говорить на русском языке не может.
   -Хорошо, ответ принимается. По этому вопросу тебе зачет, - улыбнулась Ирина. - А теперь скажи, пытаешься ли ты общаться с другими мирами, и если да, то какими?
   -О, это сложно, - произнес он и положил правую руку на столик возле недопитого стакана чая. - Мне даже удивительно... Если ты задаешь такие вопросы, значит они для тебя допустимы, вполне возможны. А это очень высокая планка, но я тебе все равно отвечу, хотя, может, мой ответ не соответствует твоему ожиданию.
   Ирине показалось, что Давид слегка удручен.
   - Ты знаешь, я чувствую, а если точнее, то ведаю каким-то неведомым органом, что другие миры существуют. Но " дотянуться" до них не пытался. Хотя только два раза в жизни, но все же я обращался с просьбой ко всей Вселенной. А это значит, что я чувствую Вселенную как духовную субстанцию, как скопище разных миров... Тебя такой ответ устраивает?
   -Ну что ж, принято. Это ответ. Ты посмотри как поезд разогнался. Летит на всех порах. А мы, наверно, уже подъезжаем. Сколько еще осталось, не знаешь?
   -Не волнуйся, до Льгова еще семь минут. Ну, давай свой следующий вопрос?
   -Следующий - самый сложный, - сказала Ирина наигранно строго. - Ну, скажи, есть ли у тебя вселенское желание? А точнее, есть ли у тебя желание, касающееся всего мира, направленное на его совершенствование, изменение?
   -О, для меня этот вопрос самый легкий, - обрадовался Давид. - Да. такое желание у меня есть.
   Он тут же замолчал, чуть-чуть подумал и произнес: " Не думал я, что будет такой вопрос. И если ты не возражаешь, я на него отвечу сегодня, но позже. Мне надо сосредоточиться, а мы уже подъезжаем.
  
   На вокзале их встретил Максим, брат Давида и довез на машине до санатория. "Ой, какой потрясающий вид!", - восхитилась Ирина, "а какой замечательный воздух". Максим распорядился об их размещении и показал большой зал, в котором они могут пообедать и поужинать. Ирине досталась очень уютная комната во флигеле по соседству с комнатой Давида. А когда они пришли обедать, то ей показалось, что они попали на старосветский прием. Пол в зале был выложен каким-то необыкновенным паркетом, а высокие потолки и стены покрыты массивной лепниной. Они с Давидом сразу же выбрали любимую ими окрошку и фаршированные помидоры.
   После обеда пошли в лес, который окружал санаторий. Чистый воздух, мягкая трава, тенистые аллеи, сочно-зеленые лужайки, а кое-где узкие протоптанные тропинки и солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Все настраивало на умиротворенность, спокойствие и сентиментальность. Они шли молча, погруженные в свои мысли и только изредка Давид пинал ногой мелкие камушки, попадающиеся на пути.
   -Ну так что, ты готов ответить на мой последний вопрос, как ты и обещал? - нарушила молчание Ирина, с любопытством взглянув на Давида.
   -Да, я готов, произнес он, не глядя в ее сторону. Потом остановился, вздохнул и замолчал. Ирина тоже остановилась, теребя носком туфли маленькую щепочку, валявшуюся в траве. А когда подняла глаза, то увидела, что Давид на нее смотрит пристально, но что-то сказать не решается.
   -Ирина, я должен тебе сказать... Я уезжаю через неделю, навсегда,- наконец произнес он тихо, сделал шаг к Ирине, хотел взять ее за плечи, но тут же отстранился и продолжил. - Ира, я уезжаю в Израиль, на постоянное место жительства. Я получил разрешение и визы на всю семью. Ты наверно знаешь, что у меня есть жена и двое детей.
   -Да ты что?- воскликнула она, будто бы вздохнув, и понизила интонацию на слове " что". Тут же непроизвольно подняла руку и провела ладонью по щеке. - Да, да, я знаю, у тебя семья... Мне Любовь Ивановна говорила...,
   - Я хотел тебе сказать, - Давид запнулся, жалостливо посмотрел на Ирину своими бархатными глазами, - что тебя люблю, - тут же замолчал , опустил глаза, и вдруг произнес - но люблю совсем не так, как я любил в юности. Я тебя люблю так, как хотел бы любить. Я хотел бы тебе отдать все... , и слиться ...
   Давид говорил быстро, нервно и эти слова ему давались с трудом.
   -Не говори больше, не говори. Я не могу... Я тебя тоже люблю, давно. С тех пор... Ее губы затряслись, рот скривился. Она пыталась себя перебороть, не расплакаться, но слезы полились.
   Он подошел к ней ближе и обнял, а она положила свою голову ему на грудь. Они стояли на узкой тропинке, окруженные старыми дубами. Блики солнца скользили по их плечам, голове, волосам. Давид гладил Ирину по голове, слышал стук ее сердца и чувствовал миг счастья, тот миг, которого ждешь, о котором мечтаешь, и если он случается, то его помнишь всю жизнь. Ирина отняла голову от его груди, он взял ее за руку и они медленно пошли по проторенной тропинке вперед.
   Постепенно Ирина успокоилась и неожиданно спросила: "объясни мне, я не понимаю, а точнее, никогда об этом не думала..." Тут она замялась, пытаясь подобрать подходящие слова, и продолжила: "почему люди так сильно стремятся выехать в Израиль, или еще куда-то... Мой вопрос, конечно, наивен, извини меня, но ...".
   -Не продолжай. Это сложный вопрос, он не имеет однозначного ответа. Начну с того, что я чувствую себя евреем, и моя жена чувствует себя еврейкой. Наши родители и наши предки никогда не ассимилировались. И я хочу, чтобы мои дети тоже чувствовали себя евреями, жили на земле своих Отцов и гордились этим. Так вот, так вот..., - повторил он, быстро взглянул на Ирину, тут же отвернулся и пнул ногой комочек земли.- В СССР евреем быть трудно. Антисемитизм - слышала это слово?. В СССР еврея не любят. Я думаю, ты это видела. " Жид", - это хлесткое, оскорбительное слово употребляется в Советском Союзе сплошь и рядом. А еще для еврея существуют проблемы с карьерным ростом. Последнее особенно болезненно. Многие мои друзья уже приобрели комплекс неполноценности, который тщательно скрывают, но от которого ужасно страдают. Как ты понимаешь, в таких условиях духовно полноценного человека вырастить нельзя. Сегодня в СССР еврей унижен, оскорблен, - продолжал Давид, заметно распалившись, - Мой дядя выехал в Израиль в 1977 году, но как только он подал заявление на выезд, его сразу обсудили на заседании парткома пединститута, где он работал. Его убеждали не выезжать, стыдили, но так как он был непреклонен, предупредили, что, если он не откажется от выезда, то доцентом в институте работать не будет. В конце концов все так и произошло. Пока он ждал разрешения на выезд, подошел срок его перевыборов на должность доцента, и - его не выбрали. Учителем математики в школу его тоже не взяли. В общем, последний год перед выездом в Израиль он работал оператором в котельной.
   - Ой, ой, как ты это говоришь,- воскликнула Ирина, - должно быть произносить такое очень больно. И тут же ей вспомнились Маша Кинегсберг и Аня Плехова, подружки, который учились с ней в одном классе и всегда сидели за одной партой. Казалось, они все время были вместе: заплетали себе в косы одинаковые ленты, покупали одинаковые наборы карандашей, даже игрушки у них были одинаковые. И вот однажды они поссорились из-за оценки по рисованию. Что произошло, Ирина не помнила, но помнила, что на перерыве Аня лупила Машу своим портфелем, потом пинала ногой и бешено орала: " дура, жидовка пархатая, никогда больше с тобой не сяду, никогда, с жидовкой...". Как потом выяснилось, Маша действительно была еврейкой. В школу приходила ее мама и, в конце концов, бывших подружек рассадили. Аня этого не поняла, ей казалось, что между ней и Машей ничего особенного не произошло. Они просто поссорились, а теперь помирятся, вот и все. Она ходила около Маши, показывала ей новые игрушки, заговаривала, хватала ее за руку и пыталась куда-то вести, но Маша была непреклонна, дружба распалась.
   - Больно, Ириш, поэтому и уезжаю,- ответил он тихо. При этом как-то вытянул шею и поднял голову так, что кадык, почти всегда у него не заметный, стал выпирать острым углом. - Я девять лет ходил в отказниках. Разрешения на выезд мне не давали. Объяснений никаких не было, просто не давали, и все. Делать было нечего, я начал учить иврит, заочно. Ездил в Москву, там существуют специальные курсы, сдавал экзамены. В общем, худо-бедно, но на иврите я понемногу говорю . Сейчас детей своих учу, и жену.
   В этот момент он остановился, улыбнулся и долго смотрел на Ирину. Блики солнца красиво отсвечивались в его карих глазах, а свежий лесной воздух давал ощущение чистоты.
   -Ну вот, а теперь я готов ответить на твой последний тестовый вопрос,- произнес Давид, поворачивая по тропинке в обратную сторону и слегка поддерживая Ирину под локоть. - Кажется, ты спросила о моем вселенском желании? Так? Такое необычное слово, " вселенское". Так вот: мое вселенское желание заключается в том, чтобы все евреи, одержимые сионизмом, то есть особым национальным чувством к Израилю, могли объединиться на Земле своих Отцов и " растить", укреплять, любить свое государство, делать его сильным.
   Он говорил очень быстро, смотрел куда-то вперед, будто в одну точку и казалось, что все окружающее для него не существовало.
   -Красивое желание, патриотичное, национальное. Скажи, а ты действительно этого желаешь? Думаешь об этом, страдаешь, не спишь ночами, обращаешься с просьбой к Богу?
   -Хм, ну, не так фанатично, Ириш. Нет, это не такое желание. Я бы этого хотел, мог бы для этого прилагать какие-то усилия, но эмоционально я на это не откликаюсь, нет, - засмеялся Давид. - Ну что, значит я не прохожу твой тест? - спросил он настороженно и сразу продолжил. - Конечно, я понимаю, ты более зрелая душа нежели я. Ты ставишь перед собой сложные вопросы, мучаешься оттого, что не нашла свое место в жизни, ... Но согласись, что я к тебе очень близок по мироощущению и, если даже не равен тебе, то, по крайней мере, твой сателлит. Понимаешь, мне говорить об этом очень трудно. Я признался тебе в своих чувствах, но кроме этих чувств я тебе предложить ничего не могу. По многим причинам...
   -Ну почему же, ты тест прошел, - ответила Ирина. - Так мы сегодня плавать будем? Я ведь купальник взяла...
  
   Они плавали в большом бассейне. Ирина плавать умела, когда-то в детстве ее этому научил папа, но все же в воде чувствовала себя неуверенно, и все время держалась ближе к поручням бассейна. Давид подталкивая ее сзади, пытаясь заманить в воду подальше, но она брыкалась и устремлялась назад. Они смеялись, брызгались водой, а когда приближались друг к другу очень близко Ирине хотелось обнять Давида, повиснуть на его шее и никогда больше не отпускать.
   Ужинали они в том же восхитительном зале, где и обедали. Играла легкая музыка, и Ирине казалось, что все посетители кружатся в замедленном движении. Вечер был уютный и ласкающий. "Ты меня привез в замечательное место. Я это запомню на всю жизнь", - произнесла она тихо. Давид заметил, что глаза у нее грустные и как будто " на мокром месте".
   -О, я чуть не забыл, ты же обещала, что после теста ответишь на все вопросы. Так, ну расскажи мне, я бы очень хотел узнать, каково же твое желание, ну, то, которое распространяется на весь мир? - нашелся он, пытаясь повлиять на Иринино настроение.
  
   Ирина посмотрела на Давида и уловила то удовольствие, с которым он только что закончил уплетать пирожное " корзиночка"
   -Оказывается, пирожные ты тоже любишь, - произнесла она, допивая чай.- А мое желание простое. Я хочу, чтобы люди всей земли перестали разводить домашних животных на убой, чтобы люди постепенно отказывались от мяса и переходили на вегетарианское питание. И об этом я прошу Вселенную, с этим я обращаюсь к Богу. Если ты спросишь, - почему? То я тебе отвечу: животные - это одухотворенные существа, которые приходят на Землю, чтобы жить на ней так же, как и мы, а в будущем, возможно, - в человеческом теле. Мы должны им помочь здесь, а не превращать их жизнь в ад, а тем более сами создавать этот ад, строя бойни. До тех пор, пока мы этого не поймем, мы не выйдем на новый виток развития, и , конечно, продолжительность жизни человека не увеличится, ни за что. Убиваешь, - будешь сам убит, это закон отражения. А если убивать не будешь, не получишь и этого ужасного отражения. А в результате, - человечество войдет в другую линию развития. Это как электрон, который перепрыгивает с одного уровня на другой. - Ирина замолчала, провела рукой по скатерти стола, взглянула на Давида и произнесла: " Я это знаю с детства, это те знания, которые пришли ко мне сами. На эту тему я могу говорить много, и отношусь к этому вопросу очень эмоционально. Поэтому не задавай мне больше вопросов, а то я буду говорить до утра. Хотя, сама я на вегетарианское питание еще полностью не перешла, но шаги в этом направлении уже делаю". Она улыбнулась и замолчала.
   Такого ответа Давид не ожидал, Ирина это чувствовала. Он отодвинул чашку с чаем, посидел чуть-чуть молча, рассматривая суетящихся официантов, а потом повернулся к ней и будто невзначай сказал: "Человек ведет себя на земле бессовестно, безжалостно, как чудовище. Ради удовлетворения своей плоти он оправдывает свою жестокость, потому что духовная составляющая пока у него ниже материальной. Все в этой жизни он оправдывает своими потребностями, даже убийство себе подобного. Хотя нет, до запрета " око на око" и " зуб за зуб" человечество уже дошло. С этого спина, говоря твоим языком, мы уже слетели. Теперь на наказание убийцы существует общественное согласие.
   Они вышли на улицу, когда уже стемнело, и сразу свернули на ярко освещенную электрическим светом аллею, ведущую в парк. Вечер был мягкий, теплый и безветренный, кругом кипела жизнь. Кто-то возвращался, а кто-то еще только спешил на ужин; молодые пары в обнимку прогуливались; пожилые люди сидели на лавочках, жарко обсуждая болезни и предписанное врачами лечение. Где-то играл аккордеон и слышались зазывные выкрики культмассовика.
   Ирина с Давидом все дальше удалялись по садовой аллее. В какой-то момент он повернулся, притянул ее к себе и поцеловал в губы долгим поцелуем. От неожиданности и случайного вздоха, закрывшегося его губами, Ирина слегка задохнулась, стала вырываться, освободилась от его объятий и хихикая побежала по аллее вперед. Давид ее догнал и поцеловал еще раз.
   По этой же аллее они возвращались назад, держа друг друга за руки. Их шаги ускорялись. Какие-то насекомые метались, устремляясь к свету фонарей. Сердце Ирины стучало, мысли беспорядочно скакали, и она никак не могла сосредоточиться. " Нет, нет, - говорила она себе, - этот день нельзя низвести до банальности. Я должна ему как-то объяснить, очень ясно...".
   Они подошли к центральному корпусу санатория, поднялись по широкой лестнице, покрытой ковровой дорожкой в его флигельную часть, где располагались их комнаты и Давид, остановившись в коридоре, стал доставать из кармана брюк ключи от своей комнаты.
   -Подожди, - сказала Ирина как можно тише и спокойней. Он обернулся и рассеянно на нее посмотрел. " Давид,- произнесла она твердо, - я думаю, что такие дни как сегодня в жизни человека случаются не часто. И они что-то значат. Сейчас ты стоишь в начале нового пути, дороги которого не знаешь. А потому, чтобы этот путь пройти, ты должен быть чист и решителен. Входя в новую дверь, не измарай себя на пороге. Оставь за собой свет...".
   Казалось, он онемел и ничего не понимал. " Спокойной ночи", -сказала она, открыла свою дверь и скрылась за ней.
  
   Ирина лежала в постели, смотрела на темное небо и блестящие звезды, заглядывающие к ней через окно флигеля. По ее щенкам текли слезы, и она их вытирала ладонью.
   На следующий день они уехали. Всю неделю перед отъездом Давид каждый день звонил Ирине в район, а накануне отъезда приехал с ней проститься. "Я буду тебе писать, и мы еще обязательно встретимся, - были его последние слова, которые он произнес, стоя на ступеньках отъезжающего автобуса".
  
  
   Глава 4
   Учитель
   XYII
   ( 1984-1990)
  
   С тех пор как Ирина поступила в аспирантуру, она каждый день радовалась тому, что спит на удобной кровати, без панцирной сетки, которая под тяжестью тела всегда провисала, заставляя в нее как будто нырять, высовывая на поверхность лишь голову и ноги. А еще, по утрам ей не приходилось вставать и сразу бежать " до ветра", невзирая на снег и дождь. Но самое приятное было в том, что теперь, как и в годы студенчества, ее всегда ожидал завтрак: вкусно заваренный чай и любимые сырники, - бабушка старалась. " Да, чтобы понять ценность обычных бытовых удобств, - уже в который раз говорила она себе, - нужно было пожить там, в " тьму-таракани".
   Но ее жизнь от этих удобств не стала легче. Напротив, теперь каждый день был днем борьбы. Она садилась за письменный стол рано утром, заканчивала работу поздно вечером, и сразу ложилась спать, совершенно изможденная. Душа сопротивлялась, нередко ей хотелось встать из-за стола, все бросить и отдохнуть денек-другой, а может и третий. Тогда она, вспоминая свой опыт, полученный еще в юности, когда самоотверженно учила английский и физику, твердо и резко, чеканя слова, себе говорила: " садись и работай. дрянь, а то ничего не достигнешь, - не получится. Борщи варить будешь...".
   Никита Данилович дал ей новую тему диссертации, а точнее, - преобразовал старую так, что теперь работа требовала не столько практического анализа, сколько глубокого теоретического осмысления. А вот это-то и не удавалось. Ирина читала научную литературу, изучала законодательство, иногда целыми сутками размышляла, записывая в специальную тетрадь новые идеи, но чувствовала, что чего-то не может понять, а потому цельного видения проблемы не получалось. Она нервничала, в самозабвенном размышлении за письменным столом грызла ногти, а иногда даже грубо обрывала бабушку и маму, входящих в ее комнату во время работы и пытающихся с ней заговаривать о чем-то постороннем. Но самым неприятным было то, что Ирина вдруг стала побаиваться Никиту Даниловича. Ей казалось, что по отношению к ней он очень строг, требует слишком жесткого выполнения поставленных сроков, а главное - будто все время чем-то недоволен.
   Сегодня, допивая за завтраком вторую чашку чая и наслаждаясь теплом майского солнца, слепящего глаза, Ирина уже не в первый раз размышляла о том, как странно все обернулось в ее жизни. Еще год назад она мучилась, строила планы, мечтая покинуть захолустье, в которое ее занесла судьба, и поступить в аспирантуру. Она вспоминала Давида, и то, как внезапно в него влюбилась, а потом, после его отъезда, каждый день плакала перед сном, обливая слезами подушку. " А теперь он мне регулярно пишет из Израиля письма, полные нежности и откровений, а я так мучаюсь с диссертацией, что даже не в состоянии погрузить свою душу в переживания любви". - подумала она
   Ирина вздохнула и направилась в свою комнату, куда солнце с утра не заглядывало, а потому всегда в это время было прохладней. Села за письменный стол, бросила взгляд на оставленные с вечера книги и бумаги, но воспоминания о прошлом не отпускали. Будто в тумане видела перед собой длинную комнату в хате хозяйки, себя, лежащую в кровати, и молящуюся Богу, очень искренне и со слезами. " Кажется, я жаловалась на судьбу, просила Бога наставить меня на правильный путь, что- то еще..., - вспоминала Ирина, закрыв глаза и облокатившись на спинку стула, - а к утру увидела сон, вроде иду по длинной, уходящей вдаль извилистой дороге, а вокруг зеленеют засаженные чем-то поля. Мне очень хорошо, не жарко и не холодно, и лишь легкий ветерок теребит волосы". Она открыла глаза, и уже в который раз себя спросила: " Ну почему Никита Данилович позвонил мне в тот же день? И почему все так быстро стало раскручиваться? Мне дали открепление, я уехала из района, поступила в аспирантуру... Будто шлюз открылся. Может, Бог услышал мои мольбы? А может, Богом все так и было задумано, с самого начала? А что тогда дальше? Жизнь как та извилистая дорога?"
   Она задавала себе вопросы и чувствовала нарождающееся где-то в глубине души раздражение от того, что все бегает и бегает со своими вопросами по кругу, будто белка в колесе , а ответа на них как не было, так и нет. " Ну, хватит, берись за дело, приказала она себе строго и подытожила: как сказал поэт, " нам не дано предугадать...". Ирина придвинулась ближе к столу, взяла два тетрадных листочка, на которых вчера, поздно вечером сделала какие-то записи, внимательно их просмотрела и тут же поднялась со стула. Прошлась туда и обратно по комнате, задумчиво глянула на корешки книг, пестрящих в книжных шкафах и, присев на диван, тихо, словно боялась кого-то спугнуть, произнесла: " Ура, ура, кажется, я поняла, да, я поняла. Я не могу создать концепцию научной работы только потому, что не вижу ее "выхода". Я не понимаю, ну, совсем не понимаю, где эта теория может быть практически воплощена". Она опять села на диван, прижала ладони к лицу, стараясь сконцентрироваться и прояснить для себя то, что так внезапно ей открылось. " Конечно, я согласна с Никитой Даниловичем, что Конституция СССР должна быть актом прямого действия, а не только политическим документом и декларацией,- повторяла она про себя, - но я никак не пойму какими органами и в каких случаях эта Конституция с ее общими нормами может быть применена. Видимо, сегодня этого не знает никто. Вот и получается, что я должна доказывать необходимость прямого действия Советской Конституции, предложить механизм такого действия, а кто, как и когда этот механизм будет использовать - не знаю. Значит, я должна создать научную концепцию того, что пока лишь брезжит вдали. В общем, надо стать мечтателем, эдаким Томазо Компанеллой, и написать что-то, почти как " Город солнца".
   Внутренний монолог прекратился, Ирина слегка раскачивалась, наклонившись вперед и уперев свой взгляд в пол. " Значит, я зашла в тупик, - сказала она твердо. - И кто мне теперь поможет?" И тут же, услышав внутри себя ответ, резко встала, быстро подошла к шкафу, одела новое батистовое платье с ярким поясом и, сдерживая свое нетерпение и желание разрыдаться от неспособности самостоятельно решить проблемы, наперекор себе, как можно спокойнее, вышла из квартиры.
  
   Она шла на кафедру. Нет, не шла, а летела, а потом еще ехала на троллейбусе... И все время смотрела куда-то в себя, внутрь, очень глубоко, пытаясь осмыслить проблему и найти слова, которые бы помогли ей все объяснить Никите Даниловичу, ясно и просто. Изредка, будто вспышкой фотоаппарата, в ее мозгу фиксировались мелькающие в окне троллейбуса незнакомые лица, цветущие каштаны и яркие платья женщин. " Хоть бы он был там, и в хорошем настроении, - пронеслось в ее голове, пока она стремительно взбегала на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки.
   -Ох, Марта Андреевна, здравствуйте, а Никиты Даниловича нет?, - выпалила Ирина, появившись в дверях кафедры и тяжело дыша.- Ох, я так бежала, даже запыхалась. Можно я присяду? Мне надо с ним посоветоваться, я зашла в тупик, не знаю что делать...
   Присев на старенькое кресло, стоящее недалеко от стола учителя, она стала судорожно перебирать бумаги, лежащие в ее сумке.
   Марта Андреевна, женщина весьма преклонного возраста, уже больше двадцати лет работавшая лаборантом на кафедре, отстранилась от пишущей машинки, на которой что-то печатала, внимательно посмотрела на взволнованную Ирину и спокойно произнесла: " Он вот-вот будет, но в одиннадцать часов у него заседание парткома, должен идти. Если у Вас есть какие-то вопросы, то Вы их обдумайте, соберите, а потом, при случае, обсудите с Никитой Даниловичем все сразу. А Вы, как мне кажется, все делаете очень эмоционально и даже судорожно. Все бегаете и бегаете к нему, и получается как-то не правильно, будто на него напираете. И Вы все время на виду, а этого не надо. Он этого не любит, я ведь знаю..."
   -Да?, - удивилась Ирина, - вот интересно, ну тогда расскажите, ну пожалуйста, что же он любит? Вы же с ним так давно работаете ...
   -Что любит я не знаю, но точно знаю, что женщин он любит спокойных и рассудительных, - улыбнулась Марта Андреевна, и тут же добавила: " А еще - мягких и женственных".
   -Ах, так вот почему он меня недолюбливает!, - воскликнула Ирина, - а я все думаю... Я же не спокойная, целеустремленная и, как Вы правильно заметили, - эмоциональная. Во мне все кипит. Наверно, Никите Даниловичу нравятся такие женщины как его жена. Она же у него домохозяйка, кажется так?
   -Жена? - поморщилась Марта Андреевна, -Тамара Георгиевна? - нет, она ему не жена. Они еще в молодости развелись, хотя и живут вместе.
   -Но он же всегда так одет, прямо " с иголочки", - удивилась Ирина, - значит, она за ним ухаживает.
   В этот момент на кафедру вошел Никита Данилович: подтянутый, в хорошо отглаженных брюках, свежей рубашке ... И тут же, взглянув на Ирину, быстро произнес: " Приветствую всех! А вы здесь что, Ирина Николаевна? Разве я Вам назначал?
   -Да нет, нет, может я не вовремя, - пролепетала она, вставая с кресла, - но если у Вас есть десять минут, не больше... Я знаю, что у вас сейчас партком... Но я могу проводить Вас до главного корпуса, и все объясню, - робко продолжала Ирина.
   -Ну, давайте, выкладывайте, я вас слушаю, - решительно произнес учитель, взглянув на часы, стоящие на его рабочем столе.
   - Никита Данилович, я вам уже говорила, - начала она взволнованно, - что мне никак не удается составить четкую концепцию своей работы. Вроде бы я изучила все основные работы по своей тематике, собрала какую-то практику, но ясной картины все равно нет. И вдруг я поняла: причина этого в том, что я не вижу научного выхода. Проще говоря, я не понимаю как все то, что я делаю, может войти в жизнь. Понимаете, я себя чувствую мечтателем, который, по существу, вроде бы и прав, а как воплотить его мечтания в жизнь - никто не знает. Я работала адвокатом и хорошо знаю, что ни один суд, вынося решение, на Конституцию СССР не ссылается . Вот я и думаю: каков практический выход моей работы, к чему я должна стремиться, что доказывать? Чтобы суды ссылались на Конституцию в "довесок" к гражданскому, уголовному, семейному и иному законодательству? Или есть что-то еще ? Ну, то есть, есть еще какие-то формы практической реализации Конституции?
   Ирина говорила быстро, хотела все объяснить просто и ясно, но что-то ей подсказывало: "не делай сравнений, не говори ему о " Городе солнца", а такое слово как " маниловщина" не употребляй вообще". И по мере того как она объясняла, стала замечать, что Никита Данилович все внимательней и внимательней на нее смотрит , и даже повернул стул, на котором сидел, в ее сторону.
   -Ну что ж, я все понял, дальше не продолжайте, - прервал он ее страстный монолог и сухо произнес: " Мне нравится, что Вы ставите такие вопросы. Это значит, что вы действительно пытаетесь глубоко разобраться в проблеме. Но я вам вот что cкажу: " наука - это не подручник судьи . Наука создает методологию, то есть способ решения задачи, а где этот способ может быть применен, в какой форме, когда и кем - это уже второй этап научных исследований, область совместных разработок с практикой,.
   -Никита Данилович, вы опоздаете на партком, - вклинилась в разговор Марта Андреевна, - осталось ровно десять минут.
   Казалось, ее слов он не услышал и, обратив взор к Ирине, продолжал: "Знаете, если ученый находит проблему, над которой может работать всю жизнь, развивая ее со своими учениками, двигаясь вперед, то он счастливый человек. А если он еще и успеет в этой жизни получить практическое воплощение своих исследований - это триумф". В этот момент Ирина почувствовала, что Никита Данилович стал разговаривать с ней как-то иначе. В его тоне не было отстраненности, назидательности, он будто просто размышлял, высказывал что-то для себя очень важное и сокровенное. " Над проблемой прямого действия Советской Конституции мы работаем давно и, главным образом, исследуем механизм ее действия. А как это будет в дальнейшем практически воплощено - представить пока трудно, - сказал он смиренно, вздохнул, а потом твердо произнес: " В научной работе должна быть сущность, нужна разработка методологии прямого действия Конституции, а формы этого действия проявятся, их подскажет сама жизнь. Поэтому, Ирина Николаевна, не смущайтесь. Работайте, а если у Вас возникнут интересные идеи, то не стесняйтесь, предлагайте. В любом случае, сейчас мы только в начале исследования. Ну, что, надеюсь, я Ваши сомнения развеял? - спросил он, улыбнувшись. - А теперь, извините, я должен торопиться".
   Он взял свой портфель, направился к двери, но вдруг повернулся и произнес: " Ирина Николаевна, завтра открытая лекция Маськова, не забудьте, Ваше присутствие обязательно".
  
  
   XYIII
  
   Так уж было заведено, что открытые лекции на кафедре проводились ежемесячно, и отменялись лишь в исключительных случаях. Никита Данилович строго требовал следовать устоявшемуся порядку и желал видеть на таких мероприятиях всех членов кафедры, в том числе аспирантов. Он считал, что открытые лекции очень полезны, так как заставляют всех учиться друг у друга и всегда, что называется, быть в тонусе, то есть готовиться к занятиям очень тщательно. Однако мнение шефа, а именно так все величали Никиту Даниловича на кафедре, не слишком разделялось, а потому в день открытой лекции кто-то обязательно заболевал, о чем сообщал шефу по телефону, а кто-то просил Никиту Даниловича его освободить от участия, ссылаясь на важные семейные обстоятельства. Марк Захарович, старейший доцент кафедры, участник Великой Отечественной войны, очень часто в таких случаях оправдывал свое отсутствие болезнью ног, а точнее, - застарелыми военными ранами, которые всегда реагировали на перемену погоды. Однако, несмотря на скрытое сопротивление членов кафедры, заведенный порядок не нарушался, и открыто высказывать свое несогласие по этому поводу никто не решался. Для большинства Никита Данилович был учителем, под руководством которого они защищали кандидатские диссертации и росли в профессии. Иные же, кто пришел на кафедру " со стороны", не смели возражать его решениям потому, что чувствовали профессиональную силу шефа, уважали его непререкаемый научный авторитет и знали, что это ему не понравится.
   Сегодня, когда Ирина вошла на кафедру, все преподаватели, во главе с Никитой Даниловичем, были уже в сборе и сидели за своими рабочими столами. Иначе, нежели только сидя, общаться на кафедре было не возможно: столы стояли в два ряда, а проход между ними был слишком узкий. Получалось так, что каждый, стоящий в проходе, мешал другим свободно выйти из-за стола и пройти по проходу.
   У Ирины своего стола на кафедре не было, поэтому она всегда располагалась на маленьком креслице, которое стояло впритык между столом Марты Андреевны и Никиты Даниловича. Вот и сегодня, вбежав на кафедру, она проскользнула по узкому проходу между столами и плюхнулась на это кресло, в миг будто сфотографировав скрестившиеся на ней заинтересованные взгляды коллег. Ирина, как всегда успела к самому звонку, хотя, казалось бы, сегодня у нее времени было предостаточно, ведь открытая лекция была назначена не на раннее утро, а на одиннадцать часов. " Молодежь всегда опаздывает, они любят по утрам спать", - произнес шутливо Марк Захарович. Вообще, он всегда, когда вся кафедра собиралась вместе, задавал тон: говорил только на интеллектуальные темы, избегая обсуждения бытовых проблем, сообщал международные новости, и в один момент был способен разрядить любое напряжение, если оно вдруг возникало.
   Вадим Ильич Маськов, чью открытую лекция сегодня собирались слушать, уже два раза вставал из-за своего рабочего стола, протискивался бочком по узкому проходу и выходил в коридор, но через несколько минут возвращался и опять усаживался на свое место. Но этого, казалось, никто не замечал. " Он очень волнуется, - подумала Ирина. - Конечно, он же знает, что студенты на него жаловались шефу, просили кем-нибудь заменить. Но что ж тут можно сделать? Ораторских способностей у него, мягко говоря, нет, да и со слухом проблемы. На экзамене ответов не слышит, пятерки ставит тем, кто приходит на экзамен раньше всех. Считает, что они все знают. А студенты народ смекалистый. Чтобы попасть на экзамен раньше других, занимают очередь еще с вечера, и даже сидят всю ночь в аудитории, под столом ".
   -Ну что, пойдемте на лекцию, звонок уже прозвенел, - пригласил всех Никита Данилович и встал из-за стола.
   Вадим Ильич читал лекцию по курсу " советское строительство" в актовом зале факультета. Студентов было много, хотя четверть зала оставалась свободной. Члены кафедры расположились на задних рядах, и только Никита Данилович, захватив с собой блокнот, в который все записывал, занял место впереди.
   В самом начале лекции Вадим Ильич говорил громко, был оживлен и, казалось, студенты его внимательно слушали. Но не прошло и десяти минут, как все изменилось. Видимо, взятый в начале лекции тон не соответствовал голосовым возможностям и естественной энергетике Вадима Ильича, а поэтому он быстро "сдулся", как сдувается плохо завязанный воздушный шарик. Стал говорить тихо и монотонно, неподвижно, не выражая эмоций стоял за кафедрой в самом центре зала и, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что происходит вокруг.
   " Человек без возраста", - говорили о нем студенты, отмечая статичность его лица и отсутствие на нем мимических морщин. Но все члены кафедры знали, что после инсульта, который Вадим Ильич перенес еще в юности, правая часть его тела была парализована. И даже спустя много лет правая сторона лица и правая нога окончательно не восстановились. А поэтому лицо Вадима Ильича никогда не озаряла улыбка, а правая нога, когда он шел, сгибалась в колене чуть-чуть медленнее, чем левая. Выглядело это так, будто он выбрасывал ее вперед. Вот и дали ему студенты, острые на язык, прозвище - " конек".
   Через двадцать минут лекцию Вадима Ильича уже никто не слушал. Студенты разговаривали, кто-то читал книги и делал записи, не поднимая головы на лектора. А некоторые, очень уставшие, просто положили головы на стол и закрыли глаза. Ирина оглядела своих коллег, сидящих в различных местах зала, и увидела, что они тоже оживленно беседуют друг с другом, совершенно не обращая внимания на то, что говорит Вадим Ильич.
   " Надо все же напрячься и попытаться что-нибудь понять, - думала Ира, глядя в большое окно актового зала, которое пятнали мелкие капли майского дождя.- А то ведь потом лекцию начнут обсуждать, и в первую очередь спросят меня. Это точно, здесь так заведено, когда-то шеф установил. И теперь всегда первым высказывается аспирант, а уже потом - преподаватели, доценты, и последним - сам Никита Данилович. Возможно, это разумно, - соглашалась Ирина, - ведь мнение аспиранта ничем не связано, и в самой меньшей мере профессионально. Ох, так что же я смогу сказать? - прикидывала она, вслушиваясь в монотонную речь Вадима Ильича.- Я не только плохо разбираюсь в "советском строительстве", но еще и ничего не слышу. Надо было садиться на первый ряд, как и Никита Данилович".
   Как только прозвенел звонок, коллеги стали медленно возвращаться на кафедру и усаживаться за свои столы. Вадим Ильич вошел позже всех и его лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций.
   -Ну что ж, Ирина Николаевна, Вам первое слово, пожалуйста.
   Ирина огляделась по сторонам, мельком взглянула на Вадима Ильича, который сидел напротив и невозмутимо смотрел в окно за ее спиной.
   -Уважаемый коллеги, мне трудно говорить о содержании лекции, ее достоинствах и недостатках, - начала она как можно спокойнее , - так как я не слишком разбираюсь в вопросах советского строительства. Но самое главное в том, что в конце аудитории, где я сидела, Вадима Ильича совсем не было слышно. Как мне кажется. Вадим Ильич читал лекцию очень невыразительно и его почти никто не слушал. Я это видела. И мне кажется. - говорила Ирина уже твердо и быстро, - что лектор не имеет права читать лекцию так, чтобы заставлять слушателей к нему прислушиваться, напрягаться. А поэтому, каково бы не было содержание лекции, на мой взгляд, ее смысл в таком случае сводится на " нет" и она никакой ценности не представляет, - заключила Ирина.
   В этот момент Никита Данилович, который до сих пор ее слушал , все время что-то записывая, вдруг поднял глаза так, что его очки соскользнули с переносицы немного вниз, и из под лобья он строго посмотрел на Ирину. От его взгляда она съежилась, откинулась на спинку кресла и почувствовала, как быстро забилось сердце. И тут же с раздражением подумала: " Вот так всегда, опять я что-то сказала не так. Честно сказать ничего нельзя, все время нужны какие-то экивоки".
   После Ирины выступила Инна Сергеевна, - молодая, симпатичная женщина, совсем недавно защитившая кандидатскую диссертацию. А после нее -Петр Сергеевич, первый аспирант Никиты Даниловича, а сейчас - ведущий доцент кафедры, за ним, - доценты Ольга Митрофановна и Владимир Петрович и, наконец, - Марк Захарович. Все что-то говорили и говорили о содержании лекции, казалось, " разбирали ее по костям", но никто не упоминал о шуме в аудитории, о том, что лектор говорил тихо и невнятно, и его никто не слушал. Ирина на все это смотрела и удивлялась . " Так что же, значит, всем лекция понравилась? - задавала она себе вопрос .- Но этого же не может быть. Это же какой-то фарс". Наконец, слово взял Никита Данилович. Он говорил резко, бранил Вадима Ильича за невыразительность, отсутствие в лекции проблемной составляющей и за что-то еще. Ирина чувствовала, что Никита Данилович раздражен, и по мере того как он говорил, его раздражение возрастало. Всем становилось ясно, что на это есть причина, которая гораздо глубже и существенней всего того, что не удовлетворяет Никиту Даниловича сегодня.
   Вадим Ильич, как всегда, безмолвно слушал, смотрел на шефа своими голубыми глазами, и было совсем не понятно, что происходит в его душе.
   Как только обсуждение на кафедре закончилось, все заторопились и стали расходится. Ольга Митрофановна в один миг схватила свою сумку со стола и сразу же вышла за дверь.
   -Куда это она так быстро убежала? - спросила коллег Марта Андреевна, - я же хотела ей дать расписание экзаменов.
   -Она в магазин, в магазин, - успокаивающим тоном произнес Марк Захарович.- У нее сегодня день рождения, у сына... Хлопоты, сами понимаете, - произнес он так, будто ситуация не подлежит обсуждению.
   Владимир Петрович тоже засобирался, так как через полчаса у него начинались занятия в другом корпусе.
   В этой обстановке Ирина чувствовала себя как-то неуютно. Ей очень хотелось прояснить, а может даже загладить то впечатление, которое, как ей казалось, возникло в связи с ее выступлением на кафедре. А потому она пыталась тянуть время, долго копалась в своей сумке, то вынимая, то опять складывая в нее свои блокноты, помаду и другие мелкие предметы, которыми всегда полна женская сумка. Но Никита Данилович ни на кого не обращал внимания, сидел за своим столом, все время что- то записывал и , как видно, был не в духе.
   Петр Сергеевич и Марк Захарович уже со всеми попрощались, Марк Захарович взял свой костыль с филигранным набалдашником, стоящим у его стола, и они стали медленно продвигаться к выходу. На кафедре оставались, помимо Марты Андреевны и Никиты Даниловича только Вадим Ильич. Ему торопиться было некуда и он, как всегда, тихо сидел и смотрел в окно, опершись на стол локтями и вложив пальцы левой руки в пальцы правой. О чем он думал, знал один Бог.
   Ирина почувствовала, что оставаться на кафедре бессмысленно, так как напряжение, которое ей передалось от Никиты Даниловича, ничего хорошего не предвещало. Она быстро поднялась с кресла, сунула под мышку свою мягкую кожаную сумочку и , попрощавшись, присоединилась к уходящим Петру Сергеевичу и Марку Захаровичу.
   Пока они медленно спускались с третьего этажа по широкой каменной лестнице, Петр Сергеевич, слегка поддерживая Ирину за локоть, будто бы с сожалением произнес: " Зря Вы, Ирина Николаевна, сегодня так резко выступали против Вадима Ильича."
   - А что, разве я была не права? -сухо спросила Ирина.
   -Да нет, конечно, Вы правы. Мы все здесь, на кафедре, хорошо друг друга знаем. И знаем, кто на что способен, но всегда молчим. Что же делать? Вадим Ильич больной человек, да и очень несчастный. У него ни семьи, ни детей, ни родственников. А до пенсии ему еще десять лет.
   Они дошли до входной двери, остановились, и Ирина, совершенно смущенная, произнесла: " Петр Сергеевич, но я же ничего не знала. Я просто, как всякий студент, как любой слушатель...
   -Да ясно, ясно, - произнес он, открывая тяжелую входную дверь и пропуская Ирину вместе с Марком Захаровичем вперед.- Но здесь, понимаете, Ваше нравственное чувство..., Вы же еще аспирант..., лучше бы поскромней..., - заметил он, подбирая на ходу мягкие выражения.- Ну да ладно, сильно не расстраивайтесь, все утрясется.
   -Петр Сергеевич,- не унималась Ирина уже тогда, когда они все вместе вышли на улицу, - так скажите, вы считаете, что Никита Данилович так расстроился из-за меня, ну, из-за моего выступления? Вы же видели, мы уходили с кафедры, а он сидел за столом понурый, и ни на кого не смотрел.
   -О, это нет, - произнес Петр Сергеевич так, будто устал отвечать на такие вопросы. - Тут Вашей вины нет. Мы все знаем из-за чего он так... Просто, Вадим Ильич его земляк, вот он и пригласил его когда-то к себе на кафедру. Давно это было. А тут оказалось, что Вадим Ильич не тянет по здоровью, да и вообще... Так что, Ирина Николаевна, спите спокойно.
  
   Ирина стояла у здания факультета и смотрела на удаляющиеся фигуры Петра Сергеевича и Марка Захаровича. Потом подняла голову вверх, прикрыла глаза рукой, будто козырьком, и долго смотрело на яркое солнце, слепящее глаза. Спиной она чувствовала поток движения входящих и выходящих из университетского здания студентов, слышала обрывки их речи, хохот, восклицания, медленный ход тяжелой открывающейся и закрывающейся двери, но не оборачивалась, не меняла позы. " Остановись мгновенье", - сквозило пунктиром в ее подсознании, - и она пыталась почувствовать себя, свое тело, насладиться солнечным светом, уловить ритм пульсирующей вокруг жизни. Казалось, что она стоит в потоке уходящей вниз горной реки, но стоит так твердо, что быстрая вода ее не сбивает, не заставляет сопротивляться, чтобы устоять на ногах, а только обрамляет, огибает как колонну, и, вновь сливаясь в единый поток, все течет, течет, течет. Вдруг она вздрогнула, почувствовал на своей руке какое-то легкое прикосновение, обернулась и увидела перед собой Свету, свою университетскую подругу.
   -Света, да неужели это ты? Ой, как я рада, как я рада, - воскликнула Ирина так громко, что некоторые прохожие даже оглянулись. - Вот ты-то мне и нужна, - выпалила она сразу, прильнув к Свете.
   Светлана поставила на асфальт два больших полиэтиленовых пакета и внимательно оглядела Ирину, взяв ее за руки и чуть-чуть отстранившись. " Я ведь тебя не видела три года. А ты все такая же, худенькая и красивенькая. Ну что, теперь ты здесь, в Alma Mater? - кивнула она головой в сторону факультетского здания.
   -Ну да, я же тебе в прошлом году звонила, как только возвратилась из района. Ты же все знаешь.
   Они пошли вперед, повернули к маленькому скверику и, в предчувствии удовольствия от предстоящей беседы, присели на первую подвернувшуюся лавочку.
   Ирине хотелось узнать о Свете все: как живет, что делает, чему радуется. Ей казалось, что у Светы все в жизни должно быть необыкновенно и, конечно же, лишено бытовщины. Ведь в их студенческой дружбе она всегда и во всем была впереди: поражала своим интеллектом, волей, нестандартным взглядом на жизнь, читала запрещенные книги, а главное - обо всем имела собственное мнение. И вот сейчас, именно сейчас Светина самобытность была Ирине очень нужна. Ей казалось, что только Света может ей сейчас помочь, только она может ее понять, и не только понять, но и объяснить, растолковать все то, что Ирину волнует, тяготит, в чем она сомневается.
   -Ириш, - начала разговор Света, - я очень рада тебя видеть, но ты уж меня прости, я очень долго рассиживаться здесь не смогу. Ты же знаешь, у меня маленькая дочь, ей только годик. Сейчас с ней сидит мама, а я , вот, ходила по магазинам,- она кивком показала на свои полиэтиленовые сумки, стоящие здесь же, около лавочки.- Поэтому не обижайся, но пол часика, я думаю, мы поговорим. Ну, давай, рассказывай.
   Радость от встречи сразу померкла. Ирина вдруг поняла, что Света уже не та, в ее жизни появился ребенок, и это то, что сейчас ее волнует больше всего.
   -Я вижу, ты себя нашла, - продолжала Света, - даже можешь ничего не говорить, все и так понятно, - у тебя глаза горят.
   Она открыла свою сумочку, стала в ней рыться, достала пачку сигарет и закурила. Ирина подняла на нее удивленные глаза, но промолчала.
   -Ты удивляешься? - спросила она, закрыв сумочку и взглянув украдкой на Ирину.- Не удивляйся, а знай, я тебе завидую. Я ведь тоже хотела, если помнишь, заниматься наукой, чем-то увлечься, что-то сделать в жизни значительное, жить в большом городе, а не как сейчас - в пригороде. А что получилось?- Ничего. А все почему? - как будто задавала она себе вопрос, и тут же на него отвечала, - А все потому, что сделала я все неправильно с самого начала, в теперь - " коготок увяз".
   -Света. ты это о чем?
   - А о том... Ты, наверно, не знаешь, но я ведь вышла замуж не по любви, а просто так, чтобы освободиться от ига моего отца. Он меня постоянно душил нравоучениями, требовал идти по жизни как по шахматному полю, делая заранее заданные ходы. " Только на математический, поступай только на математический, - твердил он мне безустанно." А я на математический не хотела, я хотела свободы. Вот и получила. А теперь что? У меня ребенок, сейчас я не работаю, Сережу направляют за границу, в командировку, на два года. Надо ехать с ним. Вроде бы все хорошо, но жизнь эта не моя. Не этого я хотела. Когда-то я смалодушничала, а теперь вынуждена мириться с тем, что требуют от меня обстоятельства, но не моей жизни, нет. Да, да, не удивляйся, именно так.
   - Ой, так это же замечательно, за границу... Не каждый может. И дочка у тебя, разве это не оправдывает твоей жизни, не наполняет ее радостью и светом?- задала вопрос Ирина, понимая его фальшивость. " Света сразу раскусит мое лукавство, - спохватилась она, - потому что ни я, ни она так не думаем. И она это знает".
   -Ириш, чтобы тебе понять, что я говорю, надо быть мной и жить моей жизнью, - сказала Света, затянувшись сигаретой и тут же аккуратно выбросила из себя сигаретный дым. - Конечно, дочь я люблю и очень радуюсь, что она у меня есть. Но мы все разные, ты это знаешь. Одной женщине этого достаточно, она может упиваться своей любовью, окружить себя домашними хлопотами, жить делами мужа и организовать все так, чтобы быть в центре всего этого. А другие так не могут, - она на секунду замолчала и Ирина заметила, что Светины глаза увлажнились. - Ох, ох, видишь, даже плакать хочется. Ну да, так вот, я чувствовала, что мне в жизни " дано". Ты меня понимаешь? - спросила Света быстро, обратив взгляд на Ирину, и выбросила в урну окурок. - Но то, что мне дано, я не могу реализовать. Понимаешь? Хотя, конечно, Сережа человек не плохой, мне еще повезло.
   Ирина слушала и не верила ее словам. " Вот оно, вот, то, о чем я всегда думала: cудьба и промах. Но разве это грех, выйти замуж за нелюбимого? Удивительно, что это произошло со Светой...", - мелькнуло в ее голове. Но в этот же момент, желая как - то поддержать подругу, проявить с ней солидарность, Ирина " вытащила" из себя то, что сидело в ней очень глубоко, и в слух никогда не произносилось, но от чего она страдала, а поделать ничего не могла. "Ох, Света, ты, конечно, не знаешь, но я тоже , как и ты, страдалица, и тоже, из-за отца. В моей семье отец всегда был главой, на все имел свои взгляды, любил диктовать свои условия, и всегда считал, что только его мнение верно, а всякое другое - недопустимо. Мой папа всегда считал, и говорил в семье открыто, что жена должна жить у мужа, что внуков он приветствует, но только законных, и всякое другое... А что жизнь в его взгляды не вписывается, он никогда не допускал, и сейчас не допускает. Поэтому, как ты понимаешь, если б я хотела выйти замуж, то мне бы стоило поискать мужа с квартирой, иначе бы жизни не получилось. Папа бы его не уважал. В общем, я еще в юности поняла, что в моей ситуации лучше рассчитывать только на себя, а если не на себя, то будешь "под пятой отца". А "под пятой" я быть не люблю, ни у кого. Вот и карабкаюсь по жизни изо всех сил, благо, кажется, нашла свою стезю. Вот так, голубушка, не ты одна..,, - произнесла Ирина бесстрастно, дотронулась до плеча Светы, и, слегка наклонившись, заглянула в ее устремленные куда-то вдаль глаза
   В этот момент рядом с ними раздался какой-то щелчек, подростки сорвались с мест и побежали к фонтану, за ними устремились бабушки с малолетними внуками, и вдруг - высокие струи воды выскочили изо ртов восьми зеленых каменных лягушек, образующих фонтанный ансамбль в самом центре сквера.
   -Ну ладно, Ириш, расскажи о себе, хоть чуть-чуть, а то все обо мне и обо мне. Чем живешь, какие интересы, а любовь то есть? - спросила Света, улыбаясь.
   Полуденный воздух насытился свежестью. Хотелось подойти к фонтану близко, закрыть глаза, поднять голову вверх, и ощутить на лице тонкую паутину разбрызгивающейся воды.
   -Света, я бы хотела тебе так много всего рассказать, - воскликнула Ирина, - но понимаю, что тебе уже надо спешить. Но только один вопрос, только один я хочу тебе все-таки задать. Мне очень важно твое мнение, именно сейчас. Понимаешь?
   Света кивнула головой и Ирина начала: " Знаешь, сегодня мне попеняли, что я сказала одному человеку правду, причем публично, в присутствии других, а это, мол, из моих, аспирантских уст не очень - то нравственно. Лучше было бы промолчать. Вот я и думаю: а что, правду могут говорить не все, а только некоторые? А что же тогда делать остальным? Молчать во имя нравственности, или что?".
   Ирина говорила быстро, волновалась и Света сразу поняла, что с замечанием, которое ей сегодня высказали, она не согласна.
   -Ох, ты меня прямо огорошила. Дай подумать, вопрос не простой, -произнесла Света, на мгновение задумалась, глядя в сторону фонтана, а потом продолжила: "Я думаю, что да, ты права, проблема здесь есть. Мне кажется, каждый решает ее для себя индивидуально. Если ты человек интеллигентный, терпимый к чужому мнению, образу жизни, да и вообще, осторожный, то резать правду-матку не будешь . Такого человека будет что-то сдерживать, то ли его нравственное чувство, то ли осторожность, то ли еще что-то... А если, наоборот, ты человек категоричный, резкий, нетерпимый, то, наверно, и правда у тебя такая же, и в ней ты не усомнишься. Поэтому, проблема правды и нравственности у такого человека не возникает, а если и возникает, то в крайних случаях. Я думаю так . Жаль, что у меня так мало времени, а то бы я говорила с тобой и говорила, - заулыбалась Света, наслаждаясь исходящей от фонтана свежестью.- Но мне уже пора. Ириш, может быть , когда сможешь, приедешь ко мне в гости? До меня ведь не далеко, всего шестьдесят километров. И электричка ходит, и автобус...
  
   XIX
  
  
   Хрустальные бокалы сияли замысловатыми резными гранями. Ирина их мыла холодной водой с солью, а потом переворачивала и ставила на стол, чтобы с них стекала вода. А еще перетирала полотенцем тарелки из старого немецкого сервиза, с розовыми и голубыми цветочками, который отец привез из Германии, где служил после войны. Этот сервиз использовался очень редко, только по особо торжественным случаям. И не потому, что его очень берегли, а потому, что он стоял очень далеко, в самом углу нижней полки серванта, и его ленились оттуда доставать.
   Отмечать Иринину защиту кандидатской диссертации вся семья собиралась в ресторане, но за неделю до намеченного торжества Марта Андреевна как бы невзначай на кафедре, в присутствии Ирины заметила, что сейчас очень сложное время и лучше бы все мероприятия со спиртными напитками организовывать дома. Вот и пришлось всех членов кафедры пригласить на празднование домой. Благо, квартира была большая, и всем места должно было хватить. " Даже потанцевать можно, если кто-нибудь захочет, - решила мама, имея в виду Иринину комнату.- По крайней мере, магнитофон надо поставить там.
   Меню торжества было продумано заранее, и Ирине лишь оставалось во что бы то ни стало достать те продукты, которые необходимо. Задача была трудная. В пасмурные ноябрьские дни она бегала по магазинам, стояла на рынке в очереди за говяжьим языком, из которого мама собиралась делать заливное, и к концу недели ей почти все удалось купить, за исключением консервированного зеленого горошка, которого нигде не было. А вот папе пришлось тяжело. Он самонадеянно взял на себя обязанность обеспечить праздничный стол спиртными напитками. Однако то, с чем он столкнулся, повергло его в полную растерянность. Отец, с большим удовольствием поддержавший антиалкогольную компанию, которая в конце восьмидесятых развернулась в стране, теперь мучился от того, что ему никак не удавалось достать нужное количества вина и водки. То у него не хватало для этого талонов, и он где-то приобретал их у спекулянтов, то он не мог стоять в очереди, которая ежедневно с 14 до 19 часов выстраивалась у магазина длинной вилюшкой. " Что-то творится ужасное, - возмущался он, возвратившись с очередного " забега" в магазин. - водка по талонам и выстаивать надо каждый день по полтора часа".
   -Вот так ему, вот так, - съязвила в душе Ирина, когда он однажды явился домой вымокший под дождем от долгого стояния в очереди, и очень злой, - а то все выступал здесь, одобряя Партию и Правительство. А когда самому пришлось столкнуться, все сразу понял".
   В назначенный день и час коллеги собрались у Ирины дома. Женщины принарядились, мужчины чувствовали себя раскрепощенными. Марк Захарович, как всегда, веселил всех новыми анекдотами, "сыпал" комплименты женщинам, У Вадима Ильича блестели глаза и он внимательно рассматривал блюда, стоящие на столе. День был пасмурный, время шло к вечеру и в комнате включили свет. От этого сразу стало тепло и уютно. Гости расселись по местам у накрытого стола и ожидали Никиту Даниловича. А его все не было.
   -Может, он заблудился, никак не найдет наш дом, он ведь у меня никогда не был?- неуверенно, будто не зная, можно здесь заблудиться или нет, задала вопрос Ирина.- А то здесь, в новом районе, все дома похожи друг на друга, - заметила она, предлагая гостям еще чуть-чуть подождать.
   Казалось, подождать никто не возражал, хотя, конечно, все уже проголодались и с интересом поглядывали на салаты и закуски, которые стояли на столе. Тогда Марта Андреевна, обратив взор куда-то вниз и поглаживая рукой свою юбку, как бы извиняясь, произнесла: " Я думаю, ждать Никиту Даниловича не надо, он вряд ли придет, - тут она подняла глаза на присутствующих и продолжила: " Вы же знаете, что Никита Данилович как член парткома вступил в " общество трезвости". Его обязали..., куда было деваться? Эти общества сейчас сплошь и рядом, на каждом предприятии. Ну, вот... Теперь он увеселительные мероприятия посещать не может. Сами понимаете, если кто-то узнает, что он на торжестве, да еще со спиртным, - будут неприятности.
   Все сразу заволновались, стали обсуждать сложившуюся ситуацию, ужасаться происходящему, а Марк Захарович поднялся, потер руки и произнес: " Глупость долго не живет. Вот сейчас пишут о вреде алкоголя, и уже дописались до того, что в старину, якобы, мы, россияне, пили только медовуху и квас. Ну, пусть пишут, Бог им судья, а мы давайте чествовать виновницу торжества".
   Ирина была обескуражена. " Как же так, как же так - думала она, глядя на всех, и будто отключившись от происходящего, - Неужели Никита Данилович испугался? Испугался этой глупости? Он же известный ученый, заслуженный человек. А я так много хотела ему сегодня сказать, и именно сегодня, ему...
  
   Защита диссертации Ирину изменила. Она почувствовала, что у нее выросли крылья и как-то вмиг осознала, что за годы учебы в аспирантуре многому научилась: отточила свою логику, закалила выдержку, а главное , - теперь она точно знала, что научный результат будет. обязательно будет, если к нему идти медленно и терпеливо.
   Сейчас ей очень хотелось работать. Писать научные статьи, выступать на конференциях, и у нее все получалось. В душе она каждый день благодарила Никиту Даниловича и думала: " Боже, как хорошо , что у моих научных истоков стоял именно он. Ведь это он меня всему научил, и только благодаря ему я теперь сильна, могу осмыслить любую проблему, и описать ее полно и логично. Да. да, - вдохновенно кивала Ирина головой в такт своим размышлениям, - теперь я научилась писать простыми предложениями, ясно и понятно. Ведь он мне всегда говорил: " Становись на точку зрения читателя, пиши так, чтобы он тебя понимал. В науке это очень важно". А еще я знаю, что все ответвления, все догадки, ассоциации, возникающие в ходе движения научной мысли, я могу "спрятать" в подстрочник. Милый подстрочник, как часто он меня выручал! - уже не раз восклицала Ирина, вспоминая свои сложности в изложения научных проблем. А кто меня этому научил? -Никита Данилович. А как долго он мне твердил: " смотри в жизнь, науку надо соизмерять жизнью". А я его не понимала, злилась и плакала. Но со временем все поняла, и это меня очень обогатило. Да, верно говорят, - "хочешь заниматься наукой, ищи не науку, а учителя."
  
   Никита Данилович предложил Ирине остаться на кафедре и дал ей вести дисциплину, от которой все преподаватели отказывались, так как никто ее толком не понимал. Так уж случилось, что к моменту Ирининой защиты преподаватель, который вел эту дисциплину, ушел на пенсию.
   " Ну что ж, Ирина Николаевна, теперь " финансовое право" Ваше, - сказал Никита Данилович сразу, как только Ирина пришла на кафедру после защиты диссертации.- И я Вас с этим поздравляю. Дисциплина сложная, а финансово-правовая наука развита слабо. Вот и начинайте: осваивайте учебный курс, готовьте методички, а дальше доберетесь и до науки".
   Ирину такое предложение нисколько не расстроило, хотя некоторые коллеги ей сочувствовали и даже говорили: " Ну, что ты будешь делать? Это же затрапезная дисциплина. А науки такой вообще нет, сама знаешь, ученых - раз, два и обчелся". Все эти разговоры казались Ирине не важными, пустыми. Ее сердце ликовало от того, что теперь у нее был свой курс. " Теперь я могу готовиться к лекциям, преподавать, принимать экзамены А что до науки, -рассуждала она, - то если ее сейчас нету, то для меня это очень хорошо. Значит, здесь я могу стать первопроходцем". И в этом она не сомневалась, так как была уверена, что докторскую диссертацию защитит обязательно.
   В работу Ирина окунулась сразу и, казалось, у нее все получалось: и лекции, и семинары, и научная работа. Не получалось только одно: легко вставать утром в половине седьмого и успевать на занятия к первой паре, которая начиналась в восемь утра. Так уж было заведено, что молодых преподавателей диспетчер включал в расписание с самого утра, а тех, кто был постарше и имел ученые звания профессора и доцента - попозже, после одиннадцати часов. По утрам Ирина все делала в полусонном состоянии: чистила зубы, принимала душ, наспех одевалась, пила чай, и, всегда опаздывая, выбегала на улицу, устремляясь к переполненному пассажирами троллейбусу. Но к середине рабочего дня все изменялось. Она становилась энергичной и бралась с энтузиазмом за любую работу: ходила в библиотеку и проверяла наличие учебников, которые следовало выдавать студентам, корректировала свой учебный план, заполняла журнал выполненной нагрузки. И все ей нравилось.
   А вечером, возвратившись домой, и поужинав в семейном кругу, Ирина шла в свою комнату, садилась за письменный стол и с наслаждением готовила для публикации в университетском издательстве свою первую монографию. Так уж было заведено Никитой Даниловичем: каждый, защитив диссертацию, делает на ее основе монографию. И во всех монографиях своих учеников он выступал научным редактором. Подготовка монографии для Ирины особого труда не составляла, так как перед ней уже лежал готовый текст диссертации, в который требовалось лишь внести некоторые структурные коррективы. А потом " причесать", учтя новые научные работы и изменения, появившиеся в законодательстве спустя время, прошедшее с защиты . Но все же эта работа доставляла ей удовольствие и вызывала трепет. Она видела ее результат - свою первую научную книжку, на которой будет стоять ее фамилия - И.Н Саркисова.
   Никита Данилович искоса посматривал на ее искрящиеся глаза, бьющую через край энергию и, казалось, что-то ему во всем этом не нравилось, вызывало какие-то сомнения. Не случайно он несколько раз без всякого предупреждения приходил к Ирине на лекции. А на кафедре все знали: если шеф посещает чьи - то лекции, то это не случайно, значит его что-то волнует.
   Наверно, Ирина так бы и преподавала финансовое право, а студенты, как и раньше, продолжали бы считать, что эта дисциплина не прикладная, а так, для общего развития. Но в воздухе уже распространялось что-то новое: какие-то непонятные флюиды радости, обновления, душевного подъема. Никто ничего не понимал, но все твердили: " апрельский Пленум", " перестройка".
   " Что это за перестройка? - спросила как-то Ирина своего знакомого, работника райкома партии.- Что надо теперь делать, ты понимаешь? И куда она, перестройка эта, должна нас привести?"
   -Ни куда, - ответил он лениво, стоя на ступеньках крыльца райкома партии.- Куда мы идем, никто не знает, но народу об этом говорить нельзя.
   Все постепенно менялось и Иринино "финансовое право" стало некоторых интересовать.
   -Ирина Николаевна, - как то обратился к ней Никита Данилович, - ну что, кооперативы теперь обложили налогами? А какие же там ставки? Что, не уже ли их прировняли к государственному сектору?
   Ирина объясняла шефу механизм налогообложения кооперативов, а в ее голове уже стучала мысль: надо это использовать, обязательно. По налогообложению кооперативов надо сделать методичку, а потом ее распространять. Это заинтересует многих. Да, это надо сделать, это идея. Теперь она чувствовала, что изменения грядут, и изменений ждала. От этих предчувствий у нее сильно билось сердце, она становилась суетливой, волновалась, и сразу хотела что-то предпринять, начать действовать, все ускорить.
  
   -Подожди, - окликнула ее Наташа, коллега с соседней кафедры, когда Ирина быстро шла по факультетскому коридору в аудиторию. -Ты зайди в международный отдел, я там сегодня была, - произнесла она на ходу, догнав Ирину и дотронувшись до ее плеча. - Им нужны молодые ученые, там какие-то зарубежные стажировки.
   -А молодые, это какие?- выкрикнула Ирина вслед скрывающейся за дверью кафедры Наташи.
   -До тридцати пяти, - едва услышала она ответ.
   В этот день Ирине казалось, что занятия тянутся очень долго, а звонок все время задерживается. Она прочла лекцию, провела два семинара, а в голове ее все время, нет-нет, да и прорывалась тихим звоночком одна и та же мысль: что бы это могло быть? Молодые ученые... И я еще подхожу...
   Как только закончились занятия, Ирина заторопилась на кафедру, рывком сорвала с вешалки свое пальто , надела его, пробегая по коридору и устремилась в международный отдел, который располагался в главном корпусе университета.
   -У нас есть министерская квота на стажировку в США, именно для юриста, - воскликнула обрадовавшаяся Амалия Петровна, начальник отдела.- Наконец-то , нашли, а то ведь никто не подходил по возрасту: кому тридцать шесть, кому тридцать пять. А здесь надо, чтобы на момент оформления документов было не более тридцати четырех. А как у вас с английским, Вы им владеете? Нужен очень хороший уровень.
   Амалия Петровна говорила быстро, энергично, и сразу заражала своей целеустремленностью.
   -Надо же, - я даже не догадывалась, что теперь появляются такие возможности, - произнесла Ирина растерянно. - А английский у меня хороший, я его учила...
   -Ну, что ж, если Вы готовы ехать, то давайте оформлять документы. Прежде всего надо получить согласие заведующего кафедрой и решение ученого совета факультета. Сейчас я Вам все запишу и Вы пойдете разговаривать об этом на факультете.
   Ирина бежала на кафедру по мокрому асфальту ноября, разгоряченная и возбужденная, моля Бога о том, чтобы Никита Данилович, еще не ушел домой, а был на кафедре. "Надеюсь, он мне не откажет", - размышляла она по дороге и чувствовала, что от волнения у нее стало течь из носа.На минутку остановилась и перевела дух, достала из сумки носовой платок, которым вытерла нос и тут же подумала: "наконец -то я заговорю по-английски, и выучу его как следует. Папа был прав, язык надо учить, чтобы на нем говорить". А для работы это вообще, прекрасно - новый опыт, новые знания".
   Никита Данилович сидел за своим рабочим столом. Он внимательно выслушал Ирину и спокойно ответил: " Вы только начали работать, еще даже не освоили как следует свой курс. А кроме того, Вас не кем заменить, второго преподавателя по этой дисциплине у нас нету. Я считаю, что такие "путешествия" пока не целесообразны".
   Он ответил так бесстрастно, будто не чувствовал Ирининого внутреннего трепета, не видел ее носового платка, который она сжимала в руке, и которым изредка вытирала " текущий" от волнения нос. Но Ирине показалось, что он как раз все чувствовал, но ответил так специально, будто ей наперекор.
   -Ну как же так, Никита Данилович, - спрашивала она, утопая в маленьком креслице, к которому уже давно привыкла, - Вы же понимаете, что для меня это шанс, и мне не хочется его упустить. А для работы это очень хорошо, - пролепетала быстро и невнятно.- Вы же видите, сейчас все меняется, административно-командная экономика уходит, мы входим в рынок...
   -Что Вы говорите, какой рынок?- возмутился Никита Данилович, - Этого не должно быть. Государственная собственность должна доминировать. А то вот приняли, видела? - произнес он с издевкой, - Закон " О собственности", так называемый. Все формы собственности равны, что государственная, что частная. А где же наши завоевания? Где то, что строили, защищали - наши заводы, фабрики , школы, больницы, - распалялся Никита Данилович, - это же народное достояние, а его прировняли к новоделам, сегодняшним кооперативам. Безобразие! -воскликнул он в гневе.
   -Никита Данилович, ну меня же можно заменить. Можно попросить Нину Аркадьевну, она же на пенсии, и с удовольствием поработает, - неуверенно и быстро говорила Ирина, стараясь продолжить разговор - или кого-нибудь взять вместо меня, на год.
   Никита Данилович уже ее не слушал. Он резко встал, взял со стола свой портфель и попрощался.
   Ирина обернулась, растерянно посмотрела на Марту Андреевну, все слышавшую и, пытаясь сдержать рвущиеся из глаз слезы, глухим, хриплым от горя голосом произнесла: " Почему он так? Это же не безвыходно...".
   Марта Андреевна пожала плечами и замолчала.
   И только через несколько лет, уже после смерти Никиты Даниловича, она рассказала Ирине, что шеф не пустил ее на стажировку в США только потому, что ненавидел ярких, целеустремленных и сильных женщин. "Сами знаете, Ирина Николаевна, жена у него была такая, красивая, энергичная и смелая. Всю жизнь его "крутила", будто щенка", - произнесла она тихо. Я ему тогда говорила, что Вас все же надо бы направить в США, а он не соглашался. Считал, что если Вас сейчас не остановить, а дать во всем " зеленую улицу", то со своими способностями и неуемной энергией Вы все сокрушите и будете лезть вперед без всякого сомнения, забыв про нравственность и этику. Он почему-то все время вспоминал открытую лекцию Вадима Ильича , и каждый раз подчеркивал, что его, Вадима Ильича, Вы тогда обрезали очень грубо. А однажды даже сказал, я помню дословно: "Живет с позиции сильного, а это не правильно. Вот я и должен ее укротить. Моя это задача".
  
   Никита Данилович скоропостижно скончался ровно через год, в самом начале девяностых. Был дома, сидел за рабочим столом, анализировал проект новой Конституции СССР, который уже обсуждался в среде научной общественности, и вдруг - упал всем телом на стол. Накануне Ирина встречалась с ним на кафедре и заметила, что у него как-то заострился нос, да и вообще - все черты лица.
   Панихида по усопшему проходила в актовом зале факультета. Мороз уже крепчал, а снега еще не было. Обмороженный асфальт кое-где скользил то ли от сырости недавних дождей, то ли от чего-то еще, а многолетние цветы на клумбах в парке, сохраняя потемневшую безжизненную листву, покрылись ледяной коркой.
   В приглушенности ноябрьского освещения актового зала толпились, переминаясь с ноги на ногу, ученики Никиты Даниловича, коллеги, представители органов власти, те, с кем он вместе работал, кому помогал в жизни. Играла траурная музыка. Венки, красные гвоздики и яркие розы, наваленные у постамента, оббитый красной материей гроб, - все раздражало взгляд, рождало ощущение кульминации, неприятного напряжения, которое вот-вот должно уйти, раствориться. Кто-то вытирал слезы платком, кто-то дотрагивался рукой до гроба, прощаясь с дорогим сердцу человеком.
   Ирина обошла вокруг гроба и обратила внимание на родственников покойного, сидящих около гроба в черных пальто. Она хотела увидеть жену Никиты Даниловича, или, точнее, ту женщину, с которой он жил. " Тамара Георгиевна, так, кажется, ее зовут, - вспомнила Ирина давний разговор с Мартой Андреевной, упомянувшей ее имя". Но на скамейке у гроба увидела только двух пожилых мужчин, смиренно сидящих и теребящих в руках свои зимние шапки.
   -А где же жена? - спросила она тихо у Ольги Митрофановны, стоящей рядом.
   - Она не пришла, сказалась больной, - прошептала та и замолчала.
   -Как это,- удивилась Ирина, - разве такое бывает?
   Ольга Митрофановна подняла вверх брови, наклонила голову на бок, выражая таким образом непонимание, и ничего не ответила.
   На следующий день после похорон и еще несколько дней спустя на факультете шептались, обсуждали личную жизнь Никиты Даниловича, подчеркивали его тяжелый характер, даже эгоизм. А некоторые выражались столь замысловато, что Ирина не могла " ухватить" смысл их слов. " А покойник, царство ему небесное, имел длинную мужскую жизнь. Ходок был известный", - услышала она в коридоре факультета слова всеми уважаемого, убеленного сединами профессора Арапова, который их произнес в окружении своих коллег. И у всех эти слова, как показалось, вызвали улыбку.
   -Что это они говорят? - спросила в тот же день Ирина у Марты Андреевны, когда на кафедре никого не было, -"ходок", " имел длинную мужскую жизнь", что это за характеристики? Вспоминают Никиту Даниловича, а говорят Бог знает что, или я чего-то не понимаю?
   -Ох, ох, - произнесла Марта Андреевна, понизив голос. Тут же оторвалась от своих дел и откинулась на спинку стула, на котором сидела.- Надо же, все о нем всё знали, а я думала... Несчастный он был человек .- Она опустила глаза, покачала головой и будто что-то промычала. - всю жизнь он любил свою жену, Тамару Георгиевну, но измены ей простить не мог. Она ведь женщина красивая, даже очень: яркая, стройная, с копной рыжих волос, с тонким вкусом в одежде, в аксессуарах. Одевалась всегда по моде, всегда тщательно ухожена, с маникюром,. А смеялась так зазывно, что глядя на нее все улыбались... И сейчас такая же, хотя ей уже за шестьдесят.
   Марта Андреевна рассказала, что Тамара Георгиевна своим видом всегда производила на мужчин неизгладимое впечатление. В нее влюблялись, ей посвящали стихи, а она этим пользовалась. С очередным поклонником не раз исчезала из дома на несколько дней, а потом вдруг возвращалась. А однажды ушла на целый месяц, и даже не оставила записки. Никита Данилович ее искал, страдал, поставил на ноги всю милицию... В конце концов они развелись, но расстаться с Тамарой Георгиевной он не смог. Так вместе и жили. " Господи, Господи, - вздохнула Марта Андреевна, - как же он мучился. Не пожелаешь никому".
   -Ну у него же большая квартира, кто-то мне говорил. Могли бы разменять...
   -Да не в этом дело. Он ее просто любил и не хотел терять, так и оставил возле себя, на всю жизнь. Но ненавидел ее тоже: за свою неизбывную любовь, за привязанность, за свою слабость, наконец, за многое, - произнесла раздраженно Марта Андреевна и махнула рукой. - Вот они и говорят - " ходок", " длинная мужская жизнь", а он всю жизнь искал ей замену, хотел как-то освободиться, вырваться из пут своей ядовитой любви. Поэтому и встречался с женщинами, иногда жил на два дома, но ничего у него не получалось. Стереть свою любовь к Тамаре Георгиевне он не мог. Я Вам больше скажу, он ненавидел студенток, которых звали Тамара: так и норовил поставить им двойку, придирался к ответам, долго спрашивал. Ох, смешно, конечно, но и грустно, - покачала головой Марта Андреевна.- Его просто разъедал червяк ненависти... Вот так, Ирина Николаевна, - вздохнула она и замолчала, будто подвела чему-то итог.
   -А почему же она не пошла его хоронить? Ее же на кладбище не было, - как бы продолжая затронутую тему, спросила Ирина.
   -Да уж, не пошла. Взяла на себя грех, - произнесла Марта Андреевна жестко.- Я об этом ничего не знаю, разве что со слов Марка Захаровича. Он вроде заходил к Никите Даниловичу за день до его смерти. Говорил, что шеф был расстроен и с женой не разговаривал. А Тамара Георгиевна, ему, якобы, жаловалась, что Никита Данилович на нее кричал и даже сказал: " Я тебя никогда не любил, не люблю и любить не буду. А после моей смерти ты останешься без куска хлеба, и пенсии по случаю потери кормильца не получишь, так как ты мне не жена ".
   -А что, у Тамары Георгиевны своей пенсии нет, она что, никогда не работала? - спросила Ирина, широко выпучив удивленные глаза.
   -Нету, у нее ничего нету, только квартира его осталась, да и то, из-за прописки. Она там прописана, - ответила Марта Андреевна, поджав губы.
  
   Домой Ирина в этот день возвращалась поздно, и по дороге от Университета к троллейбусной остановке все время думала: " И что же это у него было? Почему он не мог выйти из этого круга? Он ведь все понимал, страдал, хотел выйти, как-то пытался, но ничего не получилось. Почему? А на работе он всегда был собран, аккуратно и модно одет. Можно сказать, был фатоват. И что же, разве эта жизнь была его выбором? Нет, конечно, нет. Это очевидно. Вот и пример, очень яркий: нас выбирает судьба, с самого начала, она нас ведет... И сопротивляться ей очень трудно, но ведь можно? Теоретически же можно? Он ведь мог разменять свою квартиру, освободиться от Тамары Георгиевны, забыть ее... Но почему-то этого не сделал...
   Глава V
   Все меняется
   XX
   ( 1991-1995)
  
   - Ты почему не купила масло? Да и яиц тоже нет, - спрашивал он дочь, заглядывая в холодильник. В его голосе сквозило недовольство и раздражение. Ирина видела, что папа едва сдерживает гнев.
   - Я не могла, там очередь в три вилюшки, а я целый день на работе. Не успела..., отвечала она, чувствуя ненавистный трепет, который ее охватывал каждый раз, когда отец предъявлял к ней претензии.
   -Ну что ты от нее требуешь? Разве она виновата? Ты не к ней, а к Партии и Правительству претензии предъявляй, защищала Ирину подоспевшая в этот момент на кухню мама.
   Отец молча вышел из кухни, мама поставила на газовую плиту чайник с водой и, обернувшись к дочери, умиротворенно произнесла: " Вот так, все кругом рушится, и у нас дома тоже. Отец, ты знаешь, все любит держать под контролем, а теперь не получается. Вот и бесится. Ты посмотри за чайником, хорошо? Я к соседке сбегаю, на секундочку.". Она присела на корточки, открыла дверцу кухонного шкафчика и, порывшись на нижней полке, достала два пакета пшена.
   -Зачем тебе это? - спросила Ира, уже выходя из кухни.- Ты что, на ужин собираешься варить пшенную кашу?
   -Нет, не собираюсь, а пшено я отдам нашей соседке, Эвелине Павловне, - спокойно ответила мать, с трудом поднимаясь с корточек.
   -Кому? - удивилась Ирина, сделав шаг назад. - Эвелине Павловне? А ты уверена, что она это ест?
   -Уверена. Сейчас такая инфляция, что ее маленькой пенсии ни на что не хватает. А помочь ей некому. Сегодня я возвращалась с работы домой, а она меня ждала на лестничной площадке. Как всегда, со вкусом одета, и даже губы подкрашены. Я и подумать не могла...,
   Она завернула в газету две пачки пшена, потом присела на стул и, глядя Ирине в глаза, продолжала: "Я с ней поздоровалась, а она вдруг пошла мне навстречу, схватилась одной рукой за перила, преградив мне путь, а другой рукой, я заметила, теребила на платье воротничок. И тихо сказала: " Алла Сильвестровна, извините, я Вас очень ждала... Знаю, что вы в это время возвращаетесь с работы.". Я остановилась, поставила на пол свой тяжелый пакет с картошкой, а она, видимо, очень стесняясь, еще тише меня попросила: " Пожалуйста, не выбрасывайте картофельные очистки, я видела, Вы вчера выносили помойное ведро..., - она тут же провела рукой по лицу, потом стала судорожно поправлять волосы , - ну, у Вас семья большая, и если Вы их не используете, - отдайте мне". Я не могла ее сразу понять, и даже предположить, ты понимаешь? - покачала она головой, будто сожалея о происшедшим . - И задала ей дурацкий вопрос -" зачем?". В общем, она из них себе что-то варит, не то суп, не то что-то еще. Я не поняла. Вот так... Это пшено мы получали по талонам, но у нас , кроме бабушки, его никто не ест. Я его и отдам.
   -Это какой-то ужас, докатились, - оторопела Ирина, - кто бы мог подумать, надо же... Может, дать ей денег?
   - Да зачем ей деньги, она же не сможет ничего на них купить, - ответила мама, встав со стула. - Они ведь обесцениваются, чтобы их отоварить надо крутиться, бегать целый день по магазинам, туда - сюда, а она этого не может. Ей нужны либо талоны, либо продукты. Лучше будем ей помогать, чем сможем. Вон у нас целый мешок сахара стоит на балконе, мне на работе давали, вон пять полукилограммовых пачек турецкого чая, еще что-нибудь появится. Ну, вот уже и чайник закипел, -спохватилась она, услышав звук его подрагивающей крышки, - я его заварю и пойду к Эвелине Павловне, а ты все убери у бабушки, и тарелки забери, она кушала...
  
   Бабушка болела уже два месяца. В один день вдруг почувствовала себя плохо, и сразу слегла. Казалось, никто в семье ничего не понимал. Что за болезнь? В чем дело? Анализы, вроде, не плохие, не хватает только железа, да и гемоглобин упал. Так бы ничего и не узнали, если бы не случай. Когда дома никого не было, а Ирина собиралась на работу, бабушке вдруг стало плохо - ее вырвало и вмиг упало давление. Ирина позвонила Алле Петровне, участковому врачу, с которой была дружна. Та пришла, послушала бабушку, выписала какое-то лекарство, а в коридоре, когда уходила, шепнула Ирине на ухо, чтобы бабушка не услышала: "Ну что же сделаешь, теперь так и будет. У нее же рак, и последняя стадия. А если будет хуже, то будем колоть обезболивающие. Я твоему отцу говорила, он все знает".
   Ирина села на диван, обхватила голову руками и медленно закачалась. Кровь приливала к голове, в висках стучало. " Все, все, ничего не сделать, а я надеялась. Как жить? Я без нее не смогу, нет...". Но тут же, как всегда в тех случаях, когда ее охватывала паника и истерика - резко встала, прошла в ванную комнату, умылась и, глядя в зеркало, висевшее над раковиной, твердо сказала: " Так, теперь я должна делать уколы, надо научиться. Этого в нашей семье никто не умеет. Надо же, - скользили в ее голове отрывистые, беспорядочные мысли, - он все знал, но никому не сказал. Специально, чтобы не проговорились, или нет - чтобы не смирились с ее обреченностью, чтобы старались ее поднять, надеялись, прикладывали усилия. А разве это правильно? Мы же с мамой мучились в догадках, вызывали врачей, носили анализы по разным лабораториям, думали да гадали... А оказывается, сделать ничего нельзя, и отец об этом знал. Да, все как всегда, по-господски..."
   Теперь ее каждый день начинался с того, чтобы подносить бабушке судно, кормить, поворачивать на бок и менять клеенку, которую подстилали под простыню, взбивать подушку. И только потом она завтракала и собиралась на работу.
   Бабушка о своей болезни не догадывалась. У нее ничего не болело, она просто каждый день слабела и если пыталась встать, то кружилась голова. " Ничего, скоро я окрепну. Мне кажется, что те витамины, которые ты мне колиш, очень помогают. От них я крепну, это точно", - говорила она, будучи совершенно уверенной в своем выздоровлении.
   "Да пускай будет все так, как есть, - обращалась Ирина каждый день к какой-то высшей силе, глядя в ночное небо, - пусть она даже не встанет, но пускай живет, пускай верит в выздоровление, будет в полном сознании, как и сейчас". Она была готова ухаживать за бабушкой всю свою жизнь, лишь бы та жила, лишь бы говорила, давала наставления, рассказывала о своей молодости.
   Смерть бабушки - это то, чего Ирина боялась больше всего. Когда-то в детстве, очень давно, она поняла, что бабушка может умереть, потому что все бабушки умирают. Но шли годы, а в их семье никто не умирал. И вот теперь, когда мысль о смерти пришла в их дом, когда смерть должна была превратиться в реальность, Ирина никак не могла представить, как это произойдет. Но оказалось, что новая реальность входит в дом медленно, проникая в его щели незаметно, распространяясь как сигаретный дым, или запах белой лилии, оставленной на ночь. Те замечательные обстановка и порядок, которые наполняли дом благодаря бабушкиной любви и заботе, постепенно исчезали, заменяясь чем-то ленивым, тягучим и безучастным. Ирина уже не звонила в дверной звонок, когда возвращалась с работы домой, а открывала дверь ключом, и никто не выходил ей навстречу. Мама, уставшая после рабочего дня, молча возилась на кухне или что-то стирала, закрывшись в ванной комнате, а отец лежал на диване, или сидел в кресле, просматривая свежие газеты и изредка поглядывая в телевизор. Переодевшись в домашний халат, она приходила на кухню, но никто не усаживал ее за стол, не раскладывал перед ней столовые приборы, не подавал только что приготовленный суп или борщ. Все приходилось делать самой.
  
   Июнь был жарким. Жизнь пестрила суетой, волнением, чем-то новым, чего нельзя объяснить, но можно почувствовать. Летнее тепло, непредсказуемые ожидания, интерес к новому заставляли людей двигаться, много говорить, обсуждать последние события, а некоторых, самых активных - действовать. На улице все кипело - люди выходили на митинги, верили в справедливость, и чувствовали, что их час настал, теперь они тоже что-то могут. Создавались кооперативы, самые простенькие - кулинарные, образовательные, а кто-то просто прикидывал, что и где купить, чтобы продать с выгодой . Их называли " челноками". Они ездили в разные страны, покупали там дешевый товар и, возвратившись домой, продавали его на рынке, или просто - среди знакомых. Женские лица притягивали взгляды прохожих яркостью помады, жирно накрашенными ресницами, малюпусенькими блестками, разбросанными по губам и щекам. Привлекали внимание и необычные цвета женских платьев, блузок, юбок: бирюзовые, фисташковые, изумрудные, цвета фуксии. Эти наряды появились совсем недавно, благодаря "челнокам", которые привозили их из-за рубежа. И женщины в них щеголяли на фоне вспучившихся, с зияющими рытвинами городских тротуаров, покосившегося штакетника неухоженных палисадников во дворах, где росло только то, что смогло пробиться сквозь окаменевшую, давно не тронутую лопатой землю. " Почему такого разноцветья не было раньше? - спрашивала себя Ирина, заглядываясь на красивые женские платья. - Может, серый цвет социализма не сочетался с яркими красками, или просто не было таких красителей ? Да, когда под ногами грязь и пыль, а вокруг жарко, потно и не комфортно, - делала она для себя вывод, - ничего не поможет, только яркий макияж и бросающиеся в глаза цветные платья, да еще обувь на высоких каблуках. Этим и выделишься, будешь заметной и привлекательной."
   Ирина возвращалась с работы, когда солнце уже катилось к закату, а пенсионеры, дождавшись угасания дневной жары, располагались на лавочках у своих подъездов. Они обсуждали новости, которые слышали по телевизору, рассказывали их домочадцы и тихо вздыхали, сложив руки у коленей, или опершись на свои лакированные костылики. Новая жизнь влетала с размаху, захлестывала, сметала то, к чему привыкли, корежила, вызывала оторопь. "А как раньше жили, - услышала Ирина голос бабы Кати, соседки по этажу, которая стояла, обращаясь к таким же как она соседкам, сидевшим на лавочке, - все у нас было, и поесть и попить. Пойдешь в магазин, за рубль сорок семь купишь простынку, и проблем нет, есть на чем спать. А сейчас что? - твердила она, склоняясь всем телом к слушателям. - Дожили до конца века. Вот Вам и девяностые, начались."
  
   На работе тоже все менялось. После смерти Никиты Даниловича заведующим кафедрой стал его ученик, Петр Сергеевич Притулин, - доцент, подававший большие надежды: работал над докторской диссертацией, всегда был в курсе кафедральных проблем, любил свою работу. Но Никита Данилович его не жаловал, полагая, что к научной работе у него нет должного рвения. Однако, несмотря на это, после смерти шефа все члены кафедры единогласно рекомендовали ученому Совету избрать на должность заведующего именно его.
   Вот уже полгода как Петр Сергеевич пребывал в растерянности. Он видел, что держать кафедру в том состоянии, в котором она ему досталась от Никиты Даниловича, невозможно, но все же старался как-то всех объединить, заинтересовать общей научной проблемой. Не раз, собрав заседание кафедры, он объявлял тему, предлагая всем вместе написать монографию. Но безразличие и незаинтересованность уже проникли в ряды коллег. Кто-то считал, что тема, которую он предлагает, - не актуальна, а Марк Захарович, по праву старшего, высказался честно и кратко: " Петр Сергеевич, ну о какой же монографии может идти речь? Юриспруденция - наука общественная, а значит - не самостоятельная. Она зависит от многого, - Вы сами знаете, - от политического курса, экономики, национальной психологии... Поэтому нам, юристам, Нобелевскую премию и не дают. Мы заткнуты в границах своего государства, будто пробкой бутылка, - уверенно произнес он, сидя за столом и выдвинув вперед больную ногу. - А у нас сейчас что? Куда мы идем, кто-нибудь знает? - продолжал Марк Захарович, поворачивая голову в разные стороны. Казалось, все с ним соглашались и он видел обращенные к нему заинтересованные взгляды коллег. Кто-то легонько кивал головой, кто-то задумчиво поддакивал. " Так о чем же мы будем писать? - вопрошал он. - Ведь нам даже не на что опереться, законы меняются каждый день."
   Ирина смотрела на Петра Сергеевича, и ей было его жаль. Он сидел за столом Никиты Даниловича в мокрой от пота рубашке, молча всех слушал и не смел возражать, тем более - настаивать. Кафедра все решала сама, а он был лишь куратором, который за всем этим наблюдал. " Почему он молчит? - размышляла Ирина, глядя на Петра Сергеевича, - почему он их слушает, не возражает? Он же единственный, кто на кафедре занимается наукой, по крайней мере, так говорил Никита Данилович. Значит, у него должны быть мысли, идеи, он должен уметь их отстаивать. А Марк Захарович, это, конечно, Марк Захарович, но он ведь в науке давно ничего не делает, да и все остальные... Странно как то."
   В университетской науке воцарилась тишина. Единственный диссертационный совет, который был открыт на факультете, не работал, так как желающих защищать диссертации не было. Его председатель, профессор Арапов, ходил по кафедрам и агитировал каждого, кто еще не "остепенен", изменить свои научные ориентации и защищаться именно в этом Совете. Выглядело это смешно, и он все понимал, но с завидной настойчивостью объяснял: " В это трудное перестроечное время каждый преподаватель, не получивший еще ученой степени, может ее получить здесь же, на факультете. И не надо ехать в другие города, от кого-то зависеть и нести непосильные расходы".
   -Зачем он это делает, не понятно, - лениво произнесла Ирина, обращаясь к Марте Андреевне после его визита на кафедру. - Это же унизительно. Агитирует заниматься наукой из экономических соображений.
   -А что же ему делать? - удивилась Марта Андреевна. - Если никто защищаться не будет, то диссертационный Совет закроют. А это плохо для факультета, умаляет его престиж, ну и вообще , он же председатель, должен что-то делать.
  
   Вскоре ситуация стала неуправляемой. Инфляция росла, заработная плата преподавателя за ней не поспевала, партийные собрания уже не собирались, и все сразу куда-то разбежались. Многие стали заниматься репетиторством, готовя абитуриентов к экзаменам по основам права, кто-то утроился работать юристом на предприятие, или в новоиспеченный кооператив, а некоторые устремились во власть, баллотируясь кандидатом в местные Советы народных депутатов. Университетский преподаватель уже не шел на работу размеренно, с достоинством, держа в руках тяжелый кожаный портфель, не открывал медленно тяжелую университетскую дверь, не поднимался спокойно по лестнице, здороваясь со студентами и коллегами. Университетский звонок по прежнему звенел, начиная и заканчивая занятия, студенты по прежнему спешили в аудитории, но Иринины коллеги теперь на работу не шли, а просто забегали, причем к самому звонку, а закончив лекции и семинары, даже не заглянув на кафедру, быстро убегали.
   Однажды, когда Ирина зашла на кафедру и там никого, кроме Петра Сергеевича не было, он ее спросил: " Ирина Николаевна, а Вы как, еще где-нибудь работаете, или Вам родители помогают?" При этом он заулыбался, как бы извиняясь за столь личный вопрос.
   -Работаю, Петр Сергеевич, конечно. И репетиторством занимаюсь, и на "Соколе" тружусь. Наверно знаете, это жиркомбинат, так он раньше назывался.
   -Да, - произнес он задумчиво, - я вот думаю, как в этом мире все разумно устроено. Хорошо, что Никита Данилович не дожил до этих времен. Если бы он все это видел, мне кажется, его мучениям бы не было конца. И наука, и научная школа, которой он отдал всю жизнь, все кануло в Лету. Никому ничего не нужно.
   -Да что Вы, Петр Сергеевич! - это все временно, Вы же знаете, наука есть всегда и везде. А нам надо радоваться, что сейчас, когда заводы и фабрики закрываются, а квалифицированные кадры готовы делать хоть что-нибудь, лишь бы платили, мы, юристы, очень востребованы. И не голодаем. А наши доценты и кандидаты вообще, нарасхват, - пыталась рассеять его пессимизм Ирина. - А что касается науки, то завтра в университетском издательстве выходит моя монография, по кандидатской диссертации, помните? Вы там рецензент. Мне сегодня уже звонили, можно забирать.
   - Да это замечательно! - радостно воскликнул Петр Сергеевич. А то ведь никто ничего не пишет, научной работы на кафедре нет.
   -Петр Сергеевич, я как раз хотела у Вас спросить, - начала застенчиво Ирина, - а на должность доцента мне документы подавать можно? Пять лет педагогического стажа уже есть, как раз в этом году набралось.
   -Ну конечно, готовьте документы, в октябре Вас и изберем. Вот и монография, как раз вовремя...
   Ирина понимала, что заниматься наукой сейчас невозможно. Но ей очень хотелось. А потому, если день удавался таким, что она не слишком уставала от работы в университете и беготни за заработком, то перед самым сном, уже лежа в постели, размышляла о своей будущей научной работе. Тему докторской диссертации, незадолго до своей смерти, предложил ей Никита Данилович. Ирина об этом помнила, и теперь, опираясь спиной на высоко поднятые подушки, обдумывала план работы, записывала карандашом в специально купленный толстый блокнот на спиралях новые финансово-правовые механизмы, которые появились сейчас, в этот уникальный период перехода страны от плановой экономики к рыночной, от социализма к капитализму. Уже только от того, что эти механизмы она замечала, анализировала и фиксировала, Ирина получала громадное удовольствие, и совершенно не сомневалась, что скоро, очень скоро записи ей пригодятся.
  
   В Издательстве ей выдали под расписку десять экземпляров монографии и сказали: " это авторские". Ирина держала в руках книги, хаотично их листала, то открывала, то закрывала, и чувствовала, что в ее жизни что-то произошло. Она вышла из Издательства, села на первую попавшуюся лавочку и стала читать, жадно и быстро. " Надо же, а впечатление такое, будто писала не я. В книжном тексте все видится по-другому, - теребила она страницы.- И книжка солидная, хотя и в мягком переплете". Ее переполняла радость, сердце учащенно билось, руки тряслись, хотелось бежать и показать книжку всем , чтобы все знали... " Да, если бы не Никита Данилович, этой бы монографии не было. Это его правило - защитившийся публикует монографию. И я это сделала, - размышляла Ирина по дороге домой.- Жаль, что Никита Данилович ничего не увидит. А может увидит, может как-то почувствует, я ведь в монографии его цитировала, и не раз. Да, теперь я могу сказать, что в этой жизни что-то сделала... , что-то мое в Космосе уже есть...
   Как только она вошла в квартиру, то сразу, еще из коридора закричала " Баб, я тебе сейчас что-то покажу". Тут же устремилась в бабушкину комнату, на ходу вытащила из сумки книгу и, демонстративно ею помахав, вложила в бабушкину руку. Бабушка лежала в кровати угрюмая, но, увидев книгу, взяла очки, лежавшие на приставном стульчике , медленно прочла все, что было написано на обложке, открыла первую страницу, полистала книгу, положила на простыню, которой была укрыта, и, глубоко вздохнув, закрыла лицо руками.
   -Ты что, бабуль?
   -Ирочка, я этого дождалась. Счастье, это настоящее счастье, - произнесла она тихо, открыв глаза.
   -Ну, раз это счастье, мы с тобой его отпразднуем. Сейчас будем пить чай, ты же любишь как раз в это время, и я принесу тебе черной икры. Я ее достала, специально для тебя.
  
   Тающее бабушкина тело делало ее молчаливой, мало реагирующей на то, что происходит в семье. Она все спала, спала, спала. И однажды, когда Ирина принесла ей покушать, собираясь покормить с ложечки, бабушка отвела ее руку в сторону, глянула потускневшими глазами, будто из бездны, и едва слышно произнесла: " Ты прервала разговор с моей матерью. Она была здесь, вон там, на потолке".
   -И что же она тебе говорила? - так же тихо спросила Ирина.
   -Она меня жалела, - ответила бабушка, закрыв глаза. И мне было хорошо, так хорошо, как никогда. А ты иди, я сейчас кушать не буду.
   Через неделю бабушка умерла, как раз на Иринин день рождения. После похорон кто-то сказал: " Раз умерла в твой день рождения, значит у тебя с ней открылся портал, теперь будет к тебе ходить".
  
  
   XXI
  
   Она открыла глаза от толчка в спину. Ветерок из открытого окна, утренний свет..., - глаза закрылись. В полудреме видела бабушку, та вошла в комнату, торопливо и властно произнесла: " дай мне преступление и наказание". Глаза опять открылись, но реальность не пришла. " Так я же тебе Библию на стол положила", - ответила Ирина будто бы во сне. Сквозь паутину исчезающих вспышек потустороннего мира пробилось сознание: " Что она просит?- Достоевского? - "Преступление и наказание"? Вздохнула, протерла заспанные глаза и, медленно потирая руки, встала с кровати. " Какой сегодня день? -Двадцатый?- Нет, двадцать первый, - считала она дни, стоя перед зеркалом в ванной комнате. - Мытарства, мытарства, пошли мытарства души... Надо помочь... Она же не верующая... Дитя советской школы, учительница...", - крутились в голове пунктирные мысли. Ирина села за стол, налила в чашку заваренный в малиновом чайнике индийский чай, и подумала: " Сейчас пойду в церковь, помолюсь, там подскажут, может надо какую-то службу... А я в Бога верила всегда, нет, не верила, просто знала, - он есть. Нет, не знала, что-то другое... День пасмурный, - глянула она в окно, - возьму зонт, летний день теплый. Да, не знаю я ничего, - говорила она себе, намазывая маслом маленькую пластинку печенья.- В церковь не ходила, да кто ж тогда ходил? Библию не читала, а где ж ее было купить? Хорошо, хоть сейчас купила, да еще юбилейную, к тысячелетию Крещения Руси. И уже прочла - "Деяния святых апостолов"... Да, Бог вокруг, и все им проникнуто. Он мне знаки дает, и какие знаки! Знаки - это вспышки, словно искры, их не расскажешь. Их надо распознать, почувствовать, а уже потом - понять. Знаки - они для тебя, только для тебя, другой их не поймет. Ну, какие они, - казалось, спрашивала она себя. -хм, трудно сказать. А вот, вот, - обрадовалась Ирина, что-то вспомнив, - поднялась со стула, оставив недопитый чай, и подошла к окну. - Знак точный, сто раз проверенный. Если я куда-то собираюсь, или хочу с кем-то познакомиться, но вдруг накануне заболеваю - значит, встреча не нужна, ничего хорошего не выйдет. Бог отводит. Сколько раз я делала все наоборот, а в конце концов все выворачивалось именно так. А там, в деревне... как истово я молилась, все просила и просила Бога. И он меня освободил. И произошло это вдруг... И открепление от распределения мне дали, и Николай Данилович мне позвонил .."...
  
   Ее размышления прервал телефонный звонок. Она пошла в коридор, подняла трубку и услышала голос Давида.
   -Ирочка, любимая, это я! - выкрикнул он так громко, что она автоматически отвела трубку от уха.
   -Ты? Я не верю, это ты? Господи, как хорошо. Я рада, очень рада! Ты мне нужен, так нужен, не представляешь!
   Она не говорила, а кричала - от радости, от невозможности сдержать и выразить эмоции.
   -Ириш, я приеду, скоро, очень скоро. Уже собираюсь.
   -Когда?
   -Еще точно не знаю, но месяца через три, это точно. Думаю, в конце ноября. Ну, расскажи, что у тебя, какие новости?
   Новости? Да разные, я тебе писала. Бабушка умерла. Моя жизнь теперь другая. Мне не хватает любви, понимаешь? Я как в духовном вакууме, без души, - внутри ее все кричало, и к горлу уже подкатывал, перекрывая дыхание, ком. Ирина замолчала и старалась глубоко дышать.
   -Понимаю, Ириш, конечно. Но я ж тебя люблю, ты знаешь. Я с тобой каждый день. Ты помни об этом, - произнес он тихо и нежно.
   -Да, я помню, помню, - ответила она наигранно бодро, едва справившись с уже просочившимися слезами. - Я хотела тебе прислать монографию, она уже вышла. Но раз ты приедешь... А что у тебя? Зачем ты собираешься приезжать? У нас же здесь разруха...
   -Ирочка, я еду к тебе. Я хочу тебя увидеть, поговорить, многое рассказать. А повод нашелся. Надо с тетей встретиться, она осталась одна.
   -Я тебя буду ждать, а ты звони, хорошо? Звони почаще...
   -Ириш, я тебя целую, много- много раз, и люблю, очень-очень, помни об этом.
   Ирина положила трубку, пошла в свою комнату и легла на диван.
   " Ох, что же это за день. Бабушке плохо там, а мне плохо здесь, - смотрела она на потолок, лежа на спине.- Любовь, любовь... Вот у бабушки любовь была. И этой, именно этой любви мне не хватает. Бабушка любила меня проникновенно, она во мне растворялась. Это было как слияние, единение душ. И она это понимала. Я тоже ее любила, и сейчас люблю, но как-то по другому, не внимательно, безответственно. А сейчас, когда ее нет, из моей жизни любовь ушла. Конечно, у меня есть родители, и они меня любят, но это другое, совсем другое. А вообще-то, за что меня любить? - Не за что, - решила Ирина, встала с дивана, прошла в кухню и налила чашку чая из уже полу остывшего заварного чайника. - Бабушка всегда говорила: " Ирочка, рядом с тобой должен быть близкий человек, хоть и плохонький, но "свой". Видимо, акцент она делала на слове " свой". Меня это всегда раздражало, особенно слово " плохонький". Как это можно, чтобы близким человеком стал какой-то " плохонький"? А кто ж этот " свой"? Каким он должен быть? Да, - лениво размышляла она, допивая чай, - сейчас для меня "свой" - это тот, для кого я центр жизни, кто хочет со мной прожить жизнь, слиться, раствориться в моей душе, познать ее до самых глубин, а может и спасти, если придется. И если для меня он тоже центр, и я стремлюсь к нему также, как и он ко мне,- вот тогда, и только тогда между нами есть любовь, любовь в высшем смысле этого слова, любовь как духовное единство. И только такая любовь, только духовное единство - смысл всякого брака. И ничто другое - ни дети, ни семья, ни спасение от одиночества. Вот Давид, я бы в нем растворилась, я бы его спасла, нырнула бы в его глубь ... Если бы он хотел , конечно... Да, - запнулась она на секундочку, - но в реальной жизни все не так, и люди об этом вообще не задумываются. Все движется по трафарету: влюбляются, сразу рожают детей, потом как-то живут, или разводятся. Но главное, смысл жизни появился, - семья, или просто, ребенок, хоть и без отца. Вон, Батраков, мой бывший сокурсник, встретил меня на улице, и все сокрушался: " Ирина, как же так? У тебя до сих пор не сложилась жизнь, а почему?". Я его слушала и молчала. А что я могла ему объяснить? Не хочу я замуж просто так, как все, да и детей не хочу, совсем, - резко бросила на стол полотенце, которым вытирала чашку и пошла в свою комнату. - Вроде я женщина, но способности рожать в себе не чувствую, совсем не чувствую, да и боюсь. Боюсь, что родится какой-нибудь урод. Да и не в этом дело. Мне кажется, что семья, рождение детей - это важно, очень важно, но это не может быть смыслом жизни, ее главной задачей, - говорила она себе четко и с вызовом.- Конечно, может, я ошибаюсь, но я так чувствую. Семья, дети - это не то, что отличает человека от всех других существ. Это могут все. Господи, - произнесла Ирина вслух и поджала губы, - ну зачем я об этом думаю. Я и так знаю, что я изгой, что в эту жизнь не вписываюсь, у меня все не так, хочу не то, что надо, не то что другие. Правильно Надя говорит - " белая ворона". Раньше искала свое предназначение, то, чем буду заниматься в жизни. А теперь что? - А теперь хочу познавать, расти духовно. Хочу сделать что-то важное, что-то после себя оставить, хочу, чтобы меня люди уважали за мое дело, - в который раз повторяла она то, что уже давно поняла. - Так, ну хватит, - приказала себе резко и стала доставать из шкафа одежду.- Да нет же, в церковь в брюках нельзя, надо платье, - бросила джинсы на диван и сняла с вешалки скромное репсовое платье с мелкими цветочками на черном фоне."
  
   Она подошла к церкви, рядом с которой сидели на полуразвалившихся ящиках старушки, и еще не старушки, но спившиеся и опустившиеся женщины. Поодаль стояли неопределенного возраста мужчины, давно не бритые, со свалявшимися, не знающими расчески волосами, и в майках, задубевших от пота и грязи. " Подайте, Бога ради", - отовсюду слышались робкие распевные просьбы. Ирина достала из сумки кошелек, выбрала из него мелкие деньги и старалась раздать их всем, хоть понемногу. Но на всех не хватило. Она растерянно, как бы извиняясь, посмотрела на тех, кому не досталось и, чуть помедля, повернулась лицом к церкви. Тут же увидела огромную икону Божьей Матери, висевшую над входом, и, глядя на нее, стала молиться. Из церкви выходили женщины, покрытые платками, поворачивались к иконе, и быстро что-то шепча, клали кресты на грудь.
   " А платок - то я не взяла, - поняла Ирина, глядя на выходящих.- И что же теперь делать? Без платка нельзя". Она огляделась по сторонам, посмотрела на широкий с распахнутыми высокими дверями вход в церковь, и увидела выходящего оттуда высокого молодого человека. Казалось, он тоже ее увидел, и даже улыбнулся. Ирина отвела взгляд в сторону, а молодой человек подошел к ней.
   -Здравствуйте, Вы меня. конечно. не помните? - спросил он, щурясь от яркого солнца.
   Ирина внимательно посмотрела ему в глаза, на секунду залюбовалась его открытой улыбкой и медленно покачала головой:
   -Нет, я не помню, хотя мне Ваше лицо кажется знакомым.
   -Ну, что ж, и это хорошо, - ответил он обрадовавшись. - А я Вас помню. Мы с вами в университете встречались. Помните, Вы не нашли себя в списке зачисленных на юрфак, и стояли в вестибюле университета, едва не плача? А я к Вам подошел... Помните?
   -О, да, да, припоминаю. На Вас еще были голубые джинсы. Я запомнила. Да, а средний балл аттестата меня подвел, я ведь сдала экзамены на все пятерки. Если б не этот средний балл, моя жизнь, возможно, была бы другой... Так Вы значит тоже, юрист? - спросила она из приличия. - Вы меня извините, но мне надо зайти в церковь, у меня бабушка недавно умерла... А Вы не знаете, там, внутри, головные платочки продают? А то я забыла.
   -Платочки? Про платочки я не знаю, но там продают свечки , иконы... Вы там спросите, может есть и платочки.
   -Ну, всего Вам хорошего, - заспешила Ирина и устремилась к входу.
   Когда она вышла из церкви, молодой человек все еще стоял там же, где они расстались. Ирина хотела сделать вид, что его не видит, и сразу направилась в другую сторону.
   -Подождите,- окликнул он ее и быстро взбежал по ступенькам широкого церковного крыльца.
   -Мы же с Вами не познакомились. Меня зовут Игорь, а Вас?
   -А меня Ирина.
   -Знаете, может Вам это покажется странным, но я Вас часто вспоминал. Даже не знаю, почему. И главное, всегда в самое не подходящее время.
   -Да Вы что? Это же очень интересно, - ответила она улыбнувшись. Ну, если Вас здесь больше ничего не держит, пойдемте вперед, и Вы мне все расскажете.
  
   XXII
  
  
   "Пришел марток, одевай двое порток", - крутилась в голове поговорка, которую она знала с детства. "Все точно, и насморк, и голова болит. А работать надо, заменять меня некому. Коллеги бегают по подработкам, да и финансового права никто не знает", - размышляла Ирина, стоя на троллейбусной остановке. Влезла в переполненный троллейбус, прижала сумку ближе к груди, чтобы никто в нее не залез и, расположившись между зажавшими ее спинами пассажиров, подумала: " сегодня я в Посадском платке, как бабуля, ну и наплевать, лишь бы тепло, погода тягомотная - сыро, а воздух морозный. Да ладно, главное оформить анкету и заявление написать. Ох, как бы хорошо присесть...", -переминалась с ноги на ногу, качаясь по ходу движения троллейбуса.
   -Не налегай, слышишь, не налегай, - услышала крик стоявшей впереди " спины" в ворсистом пальто, начавшей ерзать.
   -Я не налегаю, это троллейбус качает, - ответила кому-то в таком же как у нее Посадском платке, завязанном сзади на узелок.
   Накренившийся на бок троллейбус дотащился до главного корпуса университета, Ирина вырвалась из тисков прилипших друг к другу пассажиров, и побежала ко входу: " успею, лекция в одиннадцать, а от международного отдела до факультета всего десять минут, успею".
  
   -Да что ж это такое, Ирина Николаевна. Заграница Вас прямо преследует, - начал разговор Петр Сергеевич сразу же, как-то только она вошла на кафедру во время перерыва. Он сидел за рабочим столом и, казалось, был недоволен. -Сергей Егорович мне сказал, что передал Вам документы из международного отдела . Так Вы что, уже все оформили?
   -Еще нет, я только начала,- ответила она испугавшись, - да и неизвестно что получится, там же отбор. Может я и не пройду...
   Ирина очень боялась, что Петр Сергеевич ее в США не отпустит, как это сделал два года назад Никита Данилович, Поэтому, как только Сергей Егорович, декан факультета, вручил ей документы для участия в конкурсе на поездку в США, она, не говоря никому ни слова, сразу начать их оформлять.
   -Ирина Николаевна, я знаю, что Вы уже не первый раз пытаетесь поехать за границу на стажировку. Я меньше всего хотел бы выступать в роли запретителя, но, честное слово, не понимаю, что такая поездка может дать лично Вам, для Вашего профессионального роста, да еще на девять месяцев. Конечно, это интересно, даже очень, тем более что в Советском Союзе мы никуда выехать не могли, а об Америке и заикаться не стоило. Но с профессиональной точки зрения я не представляю, что Вы там будете делать? Что же это получается, поездка для общего развития? А Вы подумали, как мы здесь, без Вас? Кто может Вас заменить?
   Он замолчал и внимательно на нее посмотрел, ожидая ответа.
   Ирина подошла к нему ближе, хотя все еще продолжала стоять в проходе между столами.
   -Петр Сергеевич, мне это сейчас нужно, понимаете, и не только для общего развития...
   Ее охватило волнение, желание высказаться, объяснить все, что мучает, что накопилось, чего очень хочется.
   -Вы же знаете, налоговое право в нашей стране только сейчас начинает развиваться. И о природе налогово-правовых отношений мы ничего не знаем. Все, что мы делаем, ну, не мы конечно, а законодатель, - оговорилась она, словно извиняясь, - так это копируем законодательство зарубежных стран. Вот, к примеру, наши налоги, - НДС, акцизы, - это же не наши налоги, это то, что мы взяли у Них, в Европе. А мы даже точно не знаем что такое налог, чем он отличается от пошлины и сбора. И никакой методологии финансово-правового регулирования у нас нет, ее надо создавать. Вот я и хочу этим заняться. Но для этого мне надо поучиться, посмотреть как все работает там, в рыночных условиях . Петр Сергеевич, ну Вы же работаете над докторской, Вы же видите сколько сейчас неясностей, и в конституционном праве тоже...
   Она на секунду остановилась и глубоко вздохнула.
   -Ирина Сергеевна, - прервал он ее, - Ваша пламенная речь очень убедительна. Мы все, конечно, понимаем, что наши знания, во всех отраслях права, не отвечают в полной мере требованиям дня. А что касается моей докторской...
   Петр Сергеевич замолчал, махнул рукой, и пристально посмотрел на Марту Андреевну, сидящую напротив.
   -О чем Вы говорите? - продолжал он.- Я сейчас бегаю по заработкам, семью кормить надо. Докторская..., какая докторская? Вон, спасибо, приватизация началась, спасение наше. Благодаря этому я целый день юридические заключения пишу, в управлении имуществом, и деньги получаю. А Вы говорите! Не понятно, что будет дальше. Не до докторской сейчас... Ну да ладно. - Он поднял ладони над столом, и сразу же их опять опустил. - Пусть будет по - Вашему. Если уж Вам так хочется ехать, то поезжайте, но только с условием. Ищите себе замену, если найдете - поедете.
  
   Ирина вышла из университета, холодный мартовский воздух заставил ее поднять воротник пальто и надеть перчатки. Серое небо, серый чавкающий снег под ногами, бледные, уставшие от зимы лица прохожих... Молчаливый, безрадостный, тягучий день... " А замену я найду, найду, даже и думать об этом не буду. Если судьбе надо, чтобы я поехала в Америку, то замену она даст. Я уверена. Не случайно же второй шанс подбрасывает. Тогда не получилось, а сейчас получится. Это же ее знак, знак Судьбы,- убеждала она себя, убегая от слизких брызг тающего снега, вылетающего из под колес автомобилей".
   Ирина торопилась к Наде. По телефону обо всем договорились еще неделю назад, а зайти и забрать ключи от дачи никак не удавалось. Она так уставала за день, бегая с одной работы на другую, что вечером, придя домой, едва добиралась до постели. " И зачем он приезжает сейчас, в такое время, - мелькнула у нее мысль, как только подошла к Надиному дому, - хоть бы до мая повременил".
   Она сняла в прихожей пальто, нащупала ногой разношенные войлочные тапочки, скользнула в них и, чмокнув подругу в щеку, между прочим, заметила: " У тебя здесь очень тусклый свет, ничего не видно".
   -О, да ты, я вижу, барыня, вкусно ешь, да мягко спишь, - покачала головой Надя. - А мы тут экономим, едва концы с концами сводим. Как говорится, " не до грибов". А что светильник, так в нем горит только одна лампочка, вторую я выкрутила. Проходи в комнату, садись на диван, - произнесла скороговоркой.
   В домашнем застиранном халате, в тапках на босу ногу, с небрежно заколотыми волосами, торчащими в разные стороны, Надя выглядела тетехой, эдакой мамашей, окруженной малолетними детьми, борщом и паровыми котлетками. В комнате горел тусклый свет, из пяти плафонов раскидистой люстры лампочки светились только в трех.
   -Витьку, знаешь же, сократили. А завод его вообще закрыли. Он, бедняга, попал как " кур во щи", целый год не работал. Сейчас на хозяина работает, таксует. А главный кормилец семьи - я , - сказала она гордо и, возвышаясь перед присевшей на диван Ириной, театрально ударила себя в грудь. - И на работе работаю, и репетиторством занимаюсь, в мединститут готовлю, по биологии. Ну ладно, рассказывай все по порядку, горю желанием узнать.
   - Ну что, ты ж уже знаешь, Давид приезжает после завтра. Из Израиля он поехал к тете, а теперь ко мне, на два дня. Приглашал приехать к нему, но я же понимаю, что это бессмысленно: погода промозглая, ехать двести километров, а остановиться там негде. Не буду же я ночевать у его тети. В общем, я предложила ему приехать ко мне. А у меня что? Домой не приведешь, - родители. В гостинице не устроишься, сама знаешь, там только командировочные, да и бронируют за месяц. Ну, что? Сидеть целый день в ресторане, а потом идти в кино? - Глупо. В общем, Надюш, если дашь свою дачу, буду очень благодарна.
   -Да дам, конечно, дам, - присела она на диван рядом с Ириной, - но подумай, как это унизительно в твоем возрасте обжиматься с мужиком по углам.
   Говорила она искренне и добродушно, Ирина это чувствовала, но не возмутиться не могла.
   -Надь, да о чем ты говоришь? Он женатый человек, мы не виделись восемь лет, и ни о каких личных отношениях даже речи быть не может. Просто хочется поговорить, пообщаться, высказать свои мысли тому, кто их поймет, что-то подскажет и посоветует.
   -Ну, хватит, дорогуша, - прервала ее Надя и махнула рукой,- ты что, девочка? Не ври ни мне, ни себе. Скажи честно, что собираешься с ним переспать. И что тут такого? Раз ты его любишь, это нормально. Прошлый раз ты была искренней, и говорила именно это. А сейчас юлишь, прикидываешься целкой.
   Она поднялась с дивана, скрестила руки на груди и встала перед Ириной во весь рост.
   -Фу, какая гадость, что за сравнение? - Ирина вздохнула, закатила кверху глаза и откинулась на спинку дивана.
   -Не нравится, что я режу правду-матку? Ничего. Мы с тобой вместе уже много лет, можно и не жеманиться. А кроме меня тебе правды никто не скажет.
   -О-о-о, ну раз так, то я тебе отвечу в том же духе. Я сейчас встречаюсь с мужчиной, зовут его Игорь. С ним очень приятно "целоваться, обниматься, и лежать голыми, прижавшись друг к другу". Слова не мои, а Лонга, древнегреческого автора, - отчеканила скороговоркой и тут же засмеялась.
   Надя выпучила глаза и опять присела на краешек дивана.
   -А ты что имеешь ввиду? Хочешь сказать, что с ним приятно кувыркаться в постели? И тебе это нравится?
   -Вот именно, именно так, Надюша., - словно ей назло, съязвила Ира. - А если серьезно, то я его не люблю, понимаешь, и никогда не полюблю, не мой он. Работает в ментовке, работой упивается, чувствует себя значимым. В общем, торжество песчинки . А если просто, мелковат он... Хотя человек не плохой, и меня , похоже, любит, даже предложение сделал. Вот так, - заключила Ирина, выпятила нижнюю губу и затрясла головой, подчеркивая несерьезное отношение к тому, о чем только что рассказала.
   Надя сидела, молчала, слушала подругу и думала о том, какая она счастливая, что вышла замуж в юности, и именно за Витю - спокойного, покладистого, уважительного. О любви особенно не рассуждала, а получилось все хорошо. Сын у них, Сережа, уже взрослый, в этом году поступает в университет, и квартира отдельная, разменяли родительскую перед самой перестройкой, и дома все спокойно, без заумствований. А от жизни она ничего особенного не ждет. Главное, чтобы Серенька в университет поступил, и хорошо бы денежек побольше, чтоб на все хватало, без экономии.
   -Так, Ириш, видно, тебя мне не понять, мелковата я, говоря твоими словами. По мне, так тебе надо выходить замуж. А не уживешься, так разведешься, зато хоть ребенка родишь, - сказала Надя как отрезала. - Ладно, даю тебе ключ от дачи, но имей ввиду, что там еще холодно, надо печку топить. Я попрошу Витю, он натопит, благо на такси работает, сможет подъехать. А за водой придется ходить на колонку, там не далеко. Удобства, сама понимаешь, на улице.
   Надюш, спасибо, ты настоящий друг. Завтра же поеду туда на автобусе, порядок наведу. Адрес помню, но плохо, лучше напиши на бумажке.
  
  
   XXIII
  
   Виктор подъехал к вокзалу, Ирина выпорхнула из такси и еще не закрыв дверцу, крикнула: " так ты будешь стоять здесь? Минут через десять мы будем".
   Серый потолок неба, слякоть под ногами и унылые физиономии " челноков", втаскивающих двумя руками в вокзальную дверь огромные клетчатые сумки багажа, не давали никакой надежды на радостное настроение.
   Ирина выскочила на перрон, огляделась и вдали заметила Давида. Он вышел из вагона, смотрел по сторонам и, не увидев ее, направился ко входу в вокзал. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела как он приближается. " Располнел, да и идет как гусь. Видимо размер обуви большой, а рост средний, вот и выглядит смешно",- мелькнула у нее мысль. В тот же момент он ее заметил, замахал рукой, обрадовался, и уже через секунду стоял рядом, глядя прямо в глаза. Потом медленно поставил черный пузатый саквояж на пол и обнял Ирину с такой силой и чувством, что оно сразу передалось ей. Она вздрогнула и вмиг ощутила всем телом, всей душой, что он самый близкий, родной, самый замечательный человек на Свете. Ее охватила радость оттого, что он рядом, что приехал, и именно сейчас, в этот уныло-слякотный март, в это тяжелое для России время. Она целовала его в нос, в щеку, в лоб, и чувствовала себя щенком, туркающимся в мамин живот.
   Они вышли из вокзала. Давид держал Ирину за руку, а она, подводя его к Виктору, который ожидал на такси, второпях лепетала: " Сегодня я тебе буду удивлять. Мы будем жить в избушке, но не на курьих ножках, а с печкой и всеми удобствами во дворе".
   Виктор быстро домчал их до " дальних садов", - так называлась автобусная остановка, где располагалась дача, показал колонку и спросил: " А печку Вы завтра растопить сможете? Если сможете, то я с утра не приеду, а если нет, то придется приезжать".
   -Сможем, сможем, - заверила Ирина. -ты вьюшку уже закрыл? Ага, вижу, вижу, - глянула она вверх.- А завтра, как только станем топить, откроем, так?
   -Смотри какая, все знает, - удивился Виктор.- Ну, ладно, бывайте, завтра приеду за Вами около часа.
   В маленьком, кирпичном, однокомнатном домике с натопленной печкой, вымытыми полами, постиранными шторками на окнах, и большой железной кроватью, куда Ира постелила чистое белье, привезенное из дома, было тепло и уютно.
   -Ох, как здесь хорошо, - сказал Давид, вешая куртку и кепку на маленькую трехкрючковую вешалку у самого входа. Оазис тепла и уюта в сером, мокром пространстве. В городе снег уже почти растаял, а здесь еще целые груды, но капель..., ты слышишь? А у нас, в Израиле, сейчас жарко, даже очень.
   Он подошел к Ирине, еще не снявшей пальто, и нежно поцеловал ее в губы. Она опустила голову и отвела взгляд в сторону.
   На веранде, куда они вместе вышли, было холодно. Из не заклеенных оконных рам сквозило, талая вода капала с крыши, неся за собой пласты раскисшего снега. Они громко бухали, падая на бетонную отмостку дома. Ирина включила две электрические плитки, стоящие на кухонном столе, покрытом старой газетой, почистила и поставила варить картошку, привезенную еще вчера. А пять больших отбивных, заранее приготовленных дома, разогревала на сковороде, постоянно переворачивая, чтобы они хорошо прогрелись. Давид сидел рядом, внимательно на нее смотрел и рассказывал об Израиле, о том, как тяжело там приживался в первые годы, как жил с семьей на сьемной квартире, но не один, а вместе с другими семьями, приехавшими из СССР. Знаний иврита не хватало, хоть и учил его в Москве. Только через полгода устроился работать, экспедитором на молокозавод. Жена не работала.
   Ирина чувствовала, что говорит он искренне, честно и без рисовки. Это рождало в ее душе отклик, доверие, желание его слушать и понимать.
   -А сейчас то как? Ты же мне писал, что все, вроде, хорошо, - спросила она, отстранившись от шипящей сковороды.
   -Да, сейчас, да. Открыл туристическую фирму, вместе с родственниками,. Показываю приезжим достопримечательности Израиля. Квартиру тоже купил, хоть и не большую. И жена работает. Все бы ничего, но так уж случилось, заболел старший сын.
   Давид замолчал, опустил голову и резким движением руки словно отряхнул с колена пыль.
   -Подозревали рассеянный склероз. Я возил его по врачам, даже в США ездил, на консультацию. В общем, окончательного диагноза еще нет. Пока он наблюдается, - произнес он сухо, но в голосе чувствовалось напряжение. - Вот так. А теперь я приехал увидеть тебя, и оформить на выезд тетю. Она здесь осталась совсем одна. Как ты понимаешь, приехать раньше я не мог, хоть и обещал.
   -Все готово, можем обедать. Ты неси картошку, а я возьму отбивные. И еще у нас есть две баночки, вон там, видишь, - указала Ирина на подоконник. Огурцы и помидоры, маринованные.
   Пока она накрывала на стол, расставляла тарелки, привезенные из дома, выкладывала на глубокое блюдо слегка разварившуюся картошку, Давид достал из своего саквояжа красивую израильскую скатерть, сувениры, все это вручил Ирине и внимательно посмотрел в глаза.
   -Как я счастлив, что тебя вижу, ты не представляешь, - взял Ирину за руки выше локтя и не отрывал от нее взгляда.- Все эти годы ты была со мной, каждый день. Я шел, преодолевал трудности, разочаровывался, обнадеживался, всякое бывало. А ты была рядом, всегда со мной.
   Он отошел, полез в свой саквояж, достал большую черную папку, плотно завязанную блестящими шнурками, и продолжал:
   -Я вспоминал наши разговоры о человеке, о желаниях, о Вселенной, и, может это покажется странным, они мне помогали. Я жил словно с компасом. Я погрузился в глубокое изучение Торы, Ветхого Завета. И вдруг услышал о Каббале, древней еврейской науке. И как раз недалеко от моего дома собирались они, каббалисты, я заинтересовался, записался на курсы. Ты об этом что-то слышала, о Каббале?
   -Нет, понятия не имею, Каббала? Наука?
   -Каббала - это наука о взаимоотношении человека с Творцом. Ты помнишь, мы с тобой ездили в "Марьино", в санаторий. И ты мне задавала разные вопросы, помнишь? Так вот, Каббала дает ответы на все вопросы, которые мы с тобой затрагивали. Я стал ее изучать, и был просто ошеломлен. Я так увлекся, что забыл обо всем на Свете.
   Давид говорил быстро, эмоционально, и с таким запалом, что даже не ожидал от Ирины ответа .
   -Ириш, это мой самый главный тебе подарок, - протянул ей черную папку, державшую в руках.- В этой папке сто страниц текста, мой перевод с иврита тех лекций, которые я слушал по Каббале.
   Ирина взяла папку, развязала шнурки, аккуратно ее открыла и увидела прижатые друг к другу машинописные листы. " Каббала" - лекции, читанные в Бней- Браке ( Израиль, 1991), увидела она надпись на первом листе, за которой сразу следовало оглавление. Пролистала текст, заглянула на первую попавшуюся страницу, и прочла : " Приучая себя работать ради других, то есть на их благо, а не ради себя, человек приходит к выполнению закона отдачи ради Творца, а не ради себя".
   -Слушай, как интересно, - прошептала с удовольствием, - попал, что говорится, прямо в точку. Это дорогого стоит, спасибо тебе, - глянула на Давида, подошла ближе и обняла.
   Они сидели за небольшим колченогим столиком, под ножку которого Ирина подложила крышку от банки с огурцами, чтобы он не шатался, смотрели друг на друга, беседовали, ели картошку с мясом, закусывали маринованными овощами и пили красное вино, хотя из граненых стаканов, но понемногу. Ирина рассказывала Давиду о том, что духовная жизнь в России меняется. В магазинах стали появляться труды индийских философов, книги Рерихов, Елены и Николая, Блаватской. И даже создаются рериховские общества, повсюду. " А что касается меня лично, то после всего прочитанного, изученного и услышанного,- подвела она итог,- я уже не сомневаюсь, что многие знания нам даются свыше, в момент рождения, и к ним надо прислушиваться, им надо следовать, а не отмахиваться, считая это странностями".
   Уже опустились сумерки. Они включили тусклый свет единственной лампочки, висевшей под потолком. От печного тепла так разморило, и было так уютно, что вставать из-за стола совсем не хотелось. До последнего автобуса, которым Ирина собиралась уехать домой, оставался один час. Она нервничала, думала как все объяснить Давиду и одновременно сомневалась, правильно ли поступает. Видимо, заметив ее волнение, он встал, подошел к ней сзади, обнял и шепотом, касаясь ее уха, спросил: " Ира, ты ведь останешься, правда?". Она повернула голову в его сторону, но продолжала сидеть, будто насторожившись, и вдруг услышала себя, откуда-то со стороны: " останусь, конечно". И в тот же момент поняла, что ее решение правильное, что в этом безлюдном, незнакомом доме Давида оставлять нельзя. Она встала, наклонилась через стол, и, выглянув в окно, увидела, что ни в одном из соседних домов нет признаков жизни: печные трубы не дымят, свет в окнах не горит. В округе тишина и белым бело. Голые ветки фруктовых деревьев слегка подрагивали от ветра, и только ровное пиццикато капели с крыши предвещало скорые похороны зимы.
   Ночь была тихая и беззвездная. Иногда где-то вдали лаяли собаки, или вдруг метнувшийся резкий ветер слегка потрясывал оконную раму. Ирина проснулась от скрипа и шуршания, раздававшегося откуда-то сверху. " Мыши, это мыши, на чердаке", - прошептала в полудреме. Но через минуту вздрогнула от пронзительно-истошного котиного призыва. " Ах, свадьбы, март, кошачьи свадьбы..." Открыла глаза и не двигаясь прислушалась к мерному дыханию Давида, касающегося локтем ее плеча. В душе мерцало едва улавливаемое беспокойство. " Зачем он приехал? Не надо было, не надо... Он мне друг, близкий по душе человек, и все. И все... А остальное - мираж, " цветы запоздалые". Она закрыла глаза и попыталась заснуть.
   Под утро стало холодать. Давид проснулся, затопил печь и сходил на колонку за водой. Ирина закипятила воду в чайнике маленьким витиеватым кипятильником, сварила гречневую кашу и порезала мелкой стружкой две отбивные, оставшиеся со вчерашнего дня, и хранившиеся в самом холодном месте на веранде.
   В домике опять стало тепло и уютно.
   -Ира, если мне это позволительно спросить, - начал он, не отрывая от нее глаз, - ты до сих пор одна? Да, да, я знаю, ты мне писала, но все же, почему?
   -И это ты у меня спрашиваешь?, - вырвалось у нее удивление, о чем сразу же пожалела. Она опустила глаза, судорожно дотронулась до вилки, лежащей на столе...
   Давид отвел взгляд в сторону, откинулся на спинку стула, от чего стал заметен его животик, нависающий над туго затянутым поясом джинсов. Он смотрел в окно и молчал.
   -Ты знаешь, меня очень интересует твое мнение, - произнесла она наигранно живо, пытаясь перевести разговор в другое русло.
   Давид взглянул на нее, и в первых лучах весеннего солнца, пробившегося из-за туч и осветившего комнату, его глаза, как когда-то прежде, поражали своей мягкой бархатистостью.
   -Так вот, - продолжала Ирина, - я тут как-то размышляла о браке, и пришла к выводу, что его высший смысл заключается только в одном - в познании чужой, в смысле, не родственной души. Причем, в познании самом широком, во всех ипостасях: в ее падении, духовном возрождении, возможности с ней единения. А еще, - в совместном движении к Духу, а может даже в Спасении этой не родной, но уже ставшей родной души. Примеров тому много, ты знаешь, - Ксения Питербуржская, спасавшая душу мужа, не успевшего причаститься перед смертью. А Серафим Вырицкий и его жена, ты слышал о них? Прожив много лет в браке, и вырастив сыновей, они решили уйти в монашество. Их расставание было высшей формой духовного единения. Да сколько еще примеров... Так вот. Для меня брак - это дорога, которая требует терпения, смирения, страдания, падения до глубин чужой души, совместного восхождения, духовного обогащения... Ну, ты понимаешь. И мне кажется, что смысл, а тем более цель брака нельзя сводить к такой банальности как рождение детей. Заметь, я употребляю слово " банальность" только в том смысле, что акт рождение себе подобного доступен всему живому. Дети могут быть, а могут и не быть, этим институт брака, как ты знаешь, не определяется.
   Ирина замолчала и с волнением смотрела на Давида. Он тоже смотрел на нее и, казалось, не понимал ее вопроса. " Ты мне скажи, почему этот вопрос тебя волнует? В какой связи? Что ты хочешь для себя прояснить? Я как-то не очень понимаю...
   -Ох, ну потом скажу, - замялась Ирина.- Сначала ответь .
   Хм, - Давид опустил голову вниз, думал и долго молчал.
   -Понимаешь, ты, конечно, права, но не совсем. Пожалуй, ты права в том, что высший смысл любого союза любящих людей состоит в том, чтобы познать друг друга, до глубины, и даже, если придется, познать себя в Спасении чужой души, в способности самоотвержения, в восхождении к Духу... Я с этим согласен. Но обрати внимание, понятие такого союза является очень широким: это и союз любящих друг друга родственников, решивших жить вместе, и союз мужчины и женщины, наконец, - союз двух любящих друг друга мужчин, или женщин, не очень приветствующийся в обществе. Но брак - это союз особый. Как юрист ты понимаешь, что государство защищает семью, имущественные интересы супругов и детей, и признает союз мужчины и женщины браком только потому, что только в разнополом союзе возможно рождение детей. А о них государство должно заботиться, на это должна быть направлена его политика, ведь дети - это будущее всякого общества, его развитие. Хотя, конечно, рождение детей не смысл, и не цель брака, как ты правильно заметила. Но бесспорно, - его неотъемлемый и важный атрибут.
   Давид говорил столь разумно и убедительно, что Ирина им невольно залюбовалась. Горький ком досады, сожаления и разочарования в своей Судьбе, в том, что он не с ней, и никогда с ней не будет разъедал ее изнутри.
   - Но из твоих последних слов фактически следует, что в браке все же больше смыслов, чем в любом другом союзе любящих людей. Раз в браке есть неотъемлемый атрибут, коим является рождение детей, то значит и есть особые смыслы, так? А скажи еще, - настаивала Ирина, - если перевести фокус разговора чуть - чуть дальше, в другую плоскость... Ты считаешь, что брак возможен исключительно между разнополыми лицами?
   -Хм, ну да, наверно, так. В браке больше смыслов, чем в любом другом союзе любящих людей. Но я об этом никогда не думал, А что касается однополых союзов, о защите которых сейчас все больше и больше говорят, то я думаю, что они могут создаваться, их нельзя запрещать, помнишь, как в советском Уголовном Кодексе, - "мужеложество", состав преступления ?
   -Да я и не знаю, возможно, этот состав в нашем Уголовном Кодексе до сих пор сохранился. Надо посмотреть.
   -Любовь должна быть разной, - засмеялся Давид. - А если серьезно, то кто знает, может, однополые союзы зачем-то природе нужны. Реальность ведь всегда сильнее того, что мы в ней отрицаем.
   - Нужны? А для чего нужны?
   -Ну, может так природа контролирует прирост населения. Пусть лучше такие союзы, чем войны, правда? - заулыбался он.- А вот что касается однополых браков, то здесь совсем другое. Ну подумай сама, зачем государству защищать однополые союзы в особом правовом режиме, то есть в режиме брака, если в этих союзах нет ничего особенного, в смысле, -особо значимого для общества. Такие союзы, если они создаются, могут обеспечить свои интересы в обычном, гражданско-правовом порядке. Сама знаешь, приобретать имущество в долевую собственность, дарить, наследовать... Но скажи, почему ты стала об этом думать?
   - Не успела она ответить как в дверь тихонько постучали, и на пороге оказался Виктор. Он пришел не вовремя. Они еще не все сказали друг другу. Ирина все еще надеялась.., а Давид еще многого ждал . С приходом Виктора у них съеживались желания и рушились тайные надежды. Виктор оглядел комнату, удивился, что они до сих пор не готовы к отъезду, хотя до отхода поезда осталось всего полтора часа и, убедившись, что угли в печке догорели, закрыл вьюшку.
   -Ну что, я Вас жду в машине, собирайтесь скорей, а то опоздаем.
   Через пятнадцать минут они уже сидели в такси, на заднем сидении, и всю дорогу целовались. Перед самым отходом поезда Ирина вспомнила, что у нее в сумке лежит монография, которую она собиралась подарить Давиду. Она быстро расстегнула сумку, достала книгу и сунула ему в уже тронувшийся поезд.
  
  
   XXIV
  
   Она превратилась в шар, золотистый, словно меховой, с торчащими шерстинками. Ирина-шар медленно плыла по воздуху, просочилась сквозь дверь своей комнаты, словно той и не было, проплыла по коридору и удивилась тому, как легко преодолела входную дверь, очутившись на лестничной площадке. И тут же заметила, что к золотистому шару, который она и есть, сзади привязан шнурок, не то светло-серый, не то серебристый. Яркий свет июньского утреннего солнца потоком лил в широкие окна третьего этажа, освещая уходящую вниз лестницу и стену подъезда. Ирина-шар медленно плыла вниз над ступеньками лестницы, ощущая слепящие лучи солнца, но вдруг, доплыв до середины, почему-то повернула назад. Светло-серый шнурок тянулся за ней. Она опять просочилась сквозь деревянную дверь квартиры, проплыла по коридору в комнату и увидела себя, а точнее, свое тело, лежащее на широком диване с вытянутыми вдоль туловища руками. Оно выглядело непривычно, казалось рыхлым, полупрозрачным, похожим на тело медузы. Ирина-шар подлетела к нему ближе, но ничего не произошло. Она испугалась и поняла, что раздвоилась. Ее тело лежало на диване, а душа, или что-то другое, привязанное к шнурку, принадлежало ей и находилось здесь же. рядом с телом. Где-то глубоко, в резурвуаре ее души метнулось озарение, что тело мертво, но все же Ирина-шар придвинулась к нему вплотную, дотронулась своим золотистым краем до его лица , и в этот миг глаза Ирины, лежащей на диване, открылись. Она почувствовала себя неуютно. словно в скафандре, заерзала , подгоняя себя к своему телу, и окончательно проснулась. " Что это было? Это же не сон, что-то другое... Я видела себя со стороны, была шаром, как маленькое солнце. А потом этот шар влетел в меня. Это знак, какой-то знак, это точно. Но какой?"
  
   Пронзительный звонок в дверь прервал ее размышления. Она нехотя встала с дивана, накинула на ночную рубашку халат, скользнула в мягкие шлепанцы и пошла открывать. У самой двери почувствовала накатывающую изнутри горячую волну какой-то отрыжки. " Фу, подташнивает", - глубоко вдохнула и так же выдохнула, открывая дверь.
   На лестничной площадке стояла Вера, почтальон, которую все жильцы в их доме давно знали. Она принесла телеграмму, протянула ее Ирине вместе с тоненькой тетрадкой для росписи, и затупившийся карандаш. Ирина взяла телеграмму, расписалась и тут же прочла: " Вы прошли второй тур конкурса и отобраны для прохождения обучения в США по программе " Junior faculty development programe".
   -Ура, ура, - воскликнула она вслух, закрыв входную дверь. - Все, все, еду, я еду. Я знала, я же знала. Судьба ведет. Сейчас позвоню маме, на работу... А отец где? В гараже, наверно там...
   Ирина подошла к телефону, и опять почувствовала, что ее мутит, дыхание учащается, а сердце бьется все сильней. Она добежала до ванной комнаты, схватилась за край раковины и ее тут же вырвало, потом еще. Она стояла у раковины, смотрела в зеркало на свое бледное лицо и спрашивала: " Что это? Я отравилась?- Нет, у меня ничего не болит, и поноса нет. Да и рвота не та, пустая. Какими-то слюнями. Что это?
   В мгновение охватил ужас догадки. Мысли смешались, в висках застучало, ноги сделались ватными. " Нет, не может быть, нет..., - твердила . она и все еще стояла у зеркала, держалась за край раковины, видела в нем свое отражение и не шевелилась. " Спокойно, спокойно", - повторяла, словно в беспамятстве, протянула руку к стакану у зеркала, взяла зубную щетку, почистила зубы, умылась и приняла душ.
   В коридоре зазвонил телефон.
   -Ирина Николаевна, здравствуйте. Я знаю, что у вас сегодня занятий на факультете нет. Но все же, я бы Вас попросил подойти к трем часам на кафедру. Я нашел Вам ассистента, - звучал в трубке бодрый голос Петра Сергеевича .- Вот видите, я с Вами уже разговариваю как с профессором, ассистента предлагаю, - подчеркнул он, усмехаясь. - В общем, я Вас жду.
   -Конечно, Петр Сергеевич, я буду, обязательно.
   Она положила трубку, вошла в кухню, села на стул и стала рассматривать свои руки: гладила пальцы, ковырялась под ногтями и, казалось, изучала линии на ладонях. На самом же деле вспоминала и сопоставляла даты - дни, когда она в прошлом месяце встречалась с Игорем, дату приезда Давида, опасные и неопасные дни месячного цикла. От волнения в голове все перемешалось, точно вспомнить ничего не могла. " Ну я же тогда считала, - успокаивала она себя, - никакого риска. Раньше все было так же, и ничего... Ладно, не суетись, - приказала себе. -Что будет, то будет".
   По дороге на работу она зашла в женскую консультацию и записалась на прием к врачу, через два дня.
  
   Как только Ирина вошла на кафедру , Петр Сергеевич быстро встал из-за своего стола и представил ей Анатолия Алексеевича Боськова, - щуплого, высокого молодого человека лет тридцати. " Надеюсь, с нового учебного года он у нас будет работать", - произнес он удовлетворенно, опять присаживаясь на стул.
   Анатолий Алексеевич стоял в проходе между столами и застенчиво улыбался. Он был взволнован, воодушевлен и, как показалось Ирине, хотел ей понравиться.
   Петр Сергеевич рассказал, что Анатолий Алексеевич закончил наш университет, сейчас работает юристом в областном отделе социального обеспечения, женат, имеет сына и изъявил желание попробовать себя в образовании и науке. " И я Вам больше скажу, - произнес он удовлетворенно, акцентируя слово " больше" , - оказывается, с Анатолием Алексеевичем мы земляки, из одного района, и даже из соседних деревень".
   -Анатолий Алексеевич, - спросила Ирина, - а почему Вы решили пойти к нам на работу? Зарплата ведь здесь не большая, а работать, особенно первые годы, очень тяжело. К каждому занятию надо готовиться, много читать. Это занимает время. Кроме того, университетский преподаватель должен заниматься наукой. Без этого работать в ВУЗе невозможно, да и карьерного роста никакого не будет.
   -Ирина Николаевна, работать в Университете я мечтал всегда, но даже не смел надеяться, что когда-нибудь мне представится такой шанс, - вдохновенно говорил Анатолий Алексеевич.- Думал, что сюда устроиться невозможно, тем более что у меня не " красный диплом". И вот..., -замялся он, - вдруг предлагают...
   - Ну, что ж, Петр Сергеевич, это очень хорошо. Тем более, что преподаватель на мой курс действительно нужен, - сказала Ирина твердо и протянула ему телеграмму, которую получила сегодня утром.
   - Значит, Ирина Николаевна, Вы все же уезжаете, - прочел он телеграмму, вздохнул и возвратил ее Ирине. - Тогда, тем более, все идет как надо. Вводите Анатолия Алексеевича в курс дела. Расскажите ему об учебниках, методичках... В общем, сами знаете.
  
   Через два дня все прояснилось. Теперь Ирина точно знала, что она беременна, но время сделало свое дело. За два дня, которые она прожила до посещения врача, с мыслью о беременности уже свыклась, а потому, когда ей в женской консультации об этом сообщили, приняла известие спокойно.
   Домой она шла медленно и удивлялась тому, что не чувствует в себе ничего, будто душа выпорхнула из тела. Дыхание ровное, в висках не стучит. Ирина вошла в квартиру и, не снимая обуви, сразу устремилась в свою комнату, легла ничком на диван и, обхватив декоративную маленькую подушечку руками, опять и опять возвращалась к вопросу: "Почему это произошло? Мы ведь предохранялись. - Да потому и произошло, - сама себе отвечала.- Раз я его, Давида, столько лет люблю, вот мне и дар, за любовь мою. И что теперь делать? А может нет, может это совсем другое? Может мне это как раз испытание за грех мой, за то, что я встречалась и спала с Игорем, с нелюбимым, с тем, с кем я не собиралась вступать в брак... И что же теперь делать? - Родить ребенка и выйти замуж за Игоря я не могу. Это подлость, и гадость, самая большая. Я не уверена, что этот ребенок его, а кроме того, Игоря я не люблю, совсем. А что касается Давида... Нет, я не могу. Раз я не могу за него выйти замуж, то родить я не смогу тоже. Этим я " убью" своего папу. Он же всегда говорил, что дети должны рождаться только в законном браке. И в этом мнении остался непреклонен. Да и мама будет переживать. В общем, для моей семьи это трагедия. А сама-то я? Сама-то я хочу иметь детей, готова ли к тому, чтобы всем пренебречь, пойти наперекор всему: наплевать на чувства отца, пренебречь страданиями матери, изменить всю свою жизнь, все планы, все к чему шла, к чему стремлюсь? - Нет, конечно нет. Нет, - здесь ответ легкий, - нет, это точно. Да, все ясно... Ничего не поделаешь. Придется делать аборт. Ужас, просто ужас.".
   Ирина повернулась на спину, остановила взгляд на люстре, висевшей на потолке, и в этот момент осознала, что все мы, люди, погружены в двусмысленные ситуации, и нравственный выбор, как будто действительно нравственный, может быть безнравственным, совсем безнравственным. И тут же остро почувствовала справедливость того, что ей когда-то сказал Давид, того, что грех в жизни человека неизбежен, он не входит в нашу Судьбу, ту, которая дана Творцом, то все же идет рядом. Его не обойдешь, совсем не обойдешь, иначе не поймешь эту жизнь, не отличишь белое от черного. Но все же, мы должны греху сопротивляться, должны, как можем.
  
   В конце августа она улетала из аэропорта " Шереметьево" в Нью-Йорк. А потом, из Нью-Йорка ехала в Цинциннати, город в штате Огайо. Как только вошла в самолет, " Боинг 747", подошла к своему креслу и хотела присесть , но тут же перед ее глазами всплыла знакомая, и уже давно забытая картинка: она, в маленьком черном платье садится в кресло самолета, который летит в Америку, а рядом с ней какой-то господин, американец. Ирина не двигалась, в мозгу вспыхивали какие-то наслоения, догадки, время остановилось. Не успела еще все осознать, как к ее креслу подошел мужчина, лет пятидесяти, в летних синих брюках и горчичного цвета рубашке с коротким рукавом. " Excuse me, let me come through", произнес он, улыбаясь. Ирина отошла от кресла, он протиснулся между сиденьями, и сел рядом с ней. " Надо же, -смотрела она на него с удивлением, - картинка полная, все сошлось... Только платье не черное , и не платье, а костюм, синий,- глянула она на себя и повернула голову к сидящему в кресле соседу ".
   Ирина села на свое место, поставила на колени сумочку и тупо уперлась взглядом в спинку стоящего впереди кресла. Ее охватило волнение, смятение, по телу поползли
   мурашки. "Значит что, это что? Значит, мой жизненный путь мелькал уже тогда, в детстве? А я, что? Я его тогда уловила, как-то увидела, или, что? Схватила выпавшую из замысла судьбы картинку? Так что ж, значит в этой жизни я просто марионетка? Думаю что иду, а меня просто ведут".
  
  
  
  
   Глава 6
   Рывок
   XXV
   ( 1995 -1998)
  
   Первого сентября Анатолий Алексеевич преступил к работе. Сначала работал на пол ставки, но со второго семестра, когда оказалось, что некому вести курс "основы права" на экономическом и филологическом факультетах, его перевели на полную ставку.
   Работать было трудно. Каждую неделю он ежедневно готовился к предстоящей лекции, но в конце концов всегда оказывалось так, что изучить весь материал, написать лекцию, а потом ее хотя бы раз прочитать вслух ему не удавалось. Но он приспособился. Подготовленную лекцию всегда проговаривал по пути в университет, когда ехал в троллейбусе. " Ничего, - говорил он себе, сидя за кухонным столом в общежитии и готовясь к занятиям, - раз уж я сюда попал, в университет, то костьми лягу, а отсюда не уйду. Сделаю все, чтоб здесь удержаться. И диссертацию защищу, обязательно".
   Анатолий Алексеевич часто вспоминал свое детство, все те унижения и страдания, которые пережил, и которые там, в его детстве остались, но его сердце до сих пор не успокоилось. От этих воспоминаний оно сжималось, учащенно билось, и заставляло его страдать. Ему хотелось взять реванш, приехать в родную деревню победителем, доказать всем, что у него прекрасная семья, в жизни все удалось. Но как это сделать он не знал. А вот теперь понял, что шанс подвернулся, и этот шанс он не упустит.
  
   Деревня, в которой Анатолий Алексеевич родился и вырос была большая, насчитывала до ста пятидесяти дворов, а потому те, кто жил в конце деревни, не всегда знали, что происходит у тех, кто жил в ее начале, " на выезде в город". Семья Анатолия Алексеевича жила в деревянном, почерневшем от старости доме, с таким же деревянным крылечком и возвышающимся над ним резным козырьком. Он стоял почти в середине деревни и строился еще его дедом, но потом несколько раз перестраивался и достраивался отцом. К дому примыкали хозяйственные постройки, где разводили кур, кроликов, свиней. Была даже корова, которую мать каждое утро выгоняла пастись на прилегающий к дому лужок. От раннего детства у Толика остались самые светлые и чистые воспоминания. Он помнил как в ясные летние дни выбегал босиком, в одних трусиках в сад, а теплое солнце и легкий ветерок ласково обнимали ее худенькое, не загоревшее тельце. У него было много друзей, с которыми он и его старшая сестра играли в разные игры, качались на привязанных к деревьям качелях, и уже в июле срывали незрелые зеленые яблочки, пробуя их на вкус. Величайшим блаженством для них был кусок черного хлеба, посыпанный крупным тростниковым сахаром, который в те годы взаимопомощи и сотрудничества с Кубой продавался во всех магазинах.
   Отец Толика, Алексей Дмитриевич, был высокий, чернявый, очень спокойный и немногословный человек. Он работал зоотехником в колхозе и от него всегда пахло сеном, которым полнились конюшни и коровники. Отец умел делать абсолютно все: пахать, косить, строить дом, доить корову, варить суп и мыть посуду. Он все делал легко и с удовольствием. Мать была отцу полная противоположность: невысокая, худенькая, с редкими русыми волосками, голубыми глазами и тонкими чертами лица. Она жила какой-то непостижимой для окружающих внутренней жизнью. Аля, так звал ее отец, " на земле твердо не стояла". Она не любила обрабатывать землю, противилась разведению домашних животных, так как ей претила неизбежность их гибели от рук человека, за всю жизнь так и не привыкла с легкостью рано вставать. Мать любила читать книги, которые брала в клубной библиотеке, а иногда и покупала: часто одиноко сидела в саду, опершись о спинку стула, нередко без всякой видимой причины плакала. Толик помнил как иногда, когда мама готовила обед или стирала белье на рифленой доске, он подходил к ней и что-нибудь спрашивал. Но мать никогда не отвечала. Он дергал ее за платье и настойчиво переспрашивал, а она, оторвавшись от дел и повернувшись к нему, смотрела отстраненно, словно ее сознание, погруженное в пучину собственного " я" медленно выплывало на поверхность и пыталось проявиться. Наконец, будто очнувшись, она спрашивала: "Толичек, тебе что?".
   Мать работала в детском саду нянечкой, а позже - техничкой в школе, и уже потом, когда болезнь ее совсем поглотила - на разных работах, которые была в состоянии выполнять и которые ей могли еще доверить.
   Болезнь матери началась в ту пору, когда Толику уже исполнилось десять лет и их семью постигло несчастье. Трагически погиб его брат, Сашенька, который был на пять лет младше Толика. Он гулял во дворе средь бела дня, а потом вдруг исчез и его обнаружили на дне колодца, который находился сразу за воротами дома. Мама все время была с ним во дворе и отлучилась лишь на пять минут, чтобы дать курам корм. Анатолий Алексеевич помнил как хоронили брата. Отец был безутешен, а мать не плакала. Она пребывала в сомнамбулическом состоянии, а потом, возвратившись домой, упала на кровать и проспала два дня. Поминки по брату, на которые собралась чуть ли не вся деревня, проходили без нее.
   После смерти брата отец стал молчалив, даже угрюм. Бывало за целый вечер не произносил ни слова. Мать, обычно до этого безразличная к спиртному, стала частенько заходить после работы в магазин, покупать дешевое вино или просто доставала из шкафчика бутыль самогона, если таковой имелся, и выпивала вместе с отцом. Сначала выпивка сопровождалась обильным ужином. Мать жарила картошку, зимой доставала из холодного чулана шмат соленого сала, открывала банки с помидорами и огурцами, которых в подвале было великое множество, и которые они с отцом усердно заготавливали летом. Но как-то незаметно все чаще и чаще начала приходить домой пьяная сразу после работы. Купив по пути из школы, где тогда работала техничкой, бутылку вина, мать уже не могла ее донести домой, а выпивала сразу же по дороге, прямо из горла. Сначала она стеснялась этого, оглядывалась по сторонам и глотала " тяжелую" жидкость только тогда, когда ее никто из деревенских не видел. Если кто-то шел навстречу, или обгонял ее сзади, она тут же прятала бутылку в черную глубокую сумку, которую специально приноровила для этих целей и ежедневно брала с собой. Но вскоре ей стало безразлично. Она умудрялась выпивать на работе, в подсобном помещении, где хранились швабры, тряпки и ведра, а потом еще и вечером, после работы. Домой едва приползала, ничего не говорила, а только улыбалась, падала на кровать и засыпала мертвецким сном.
   Пьянство матери стало известно всем. Ее уволили с работы. Родственники отца, всегда не любившие мать негласно, сейчас негодовали открыто, так как считали, что она позорит весь отцовский род . А брат отца, Костя, который никогда не гнушался крепким словцом и нередко поколачивал свою жену, в гневе уверял отца, что "надо дать ей как следует в рыло, и сразу все пройдет".
   Однажды в ясный морозный день Толик пришел в школу без шарфа и варежек. Он очень торопился, а поэтому забыл их надеть. Его тоненькая шейка торчала из черного цигейкового воротника пальто как стебелек из вспаханной земли. Учительница, увидев Толика в таком виде воскликнула: " Ты ведь простудишься, где твой шарф? Конечно, некому за тобой присмотреть. Мать-то что, небось пьяная лежит?". Эти слова мальчика глубоко ранили. Она понял, что его считают ребенком из неблагополучной семьи. Именно эти слова, " из неблагополучной семьи", он не раз слышал от учителей, когда его сосед по парте Леня ушел из дома из-за пьяных оргий его родителей, и не посещал школу целый месяц.
   Отец очень страдал, но мать никогда не бил. Он часто беседовал с ней по утрам, когда Толик с сестрой еще спали, а мать, выгнав корову на пастбище, сидела перед ним с красными глазами и заплывшим лицом после вчерашнего возлияния. Отец договаривался с продавцом в магазине, чтоб тот не продавал ей спиртное, вынимал из ее сумки и карманов все деньги, а самогонный аппарат, который всегда стоял в чулане, накрытый разным тряпьем, теперь был подарен дяде Коле. На какое-то время мать затихла, но потом стало еще хуже. Она нашла себе компаньонов, как рыщущий зверь, по запаху. Это были местные алкоголики, которые все время толпились около магазина. У них были красные носы и влажные губы. Они громко говорили, но их было трудно понять. С ними мать стала покупать вино в складчину, а потом, когда денег на вино не хватало, перешла на самогон, который в деревне гнали все. Толик смотрел на мать и в его детской душе росла к ней ненависть. Ему казалось, что мать превратилась в животное, которое ничего не связывает с человеческим миром кроме кровати в доме, на которую она не ложилась, а тяжело заваливалась, из за чего кровать пронзительно скрипела. А однажды произошла история, которую Толик не мог забыть всю жизнь. Возвращаясь из школы домой со своими друзьями, он увидел около магазина мать. День был осенний, дождливый, а мать стояла в луже, была облеплена грязью, качалась и грозила кулаком известному в деревне пьянице, Петьке, который суетливо перебирал ногами взад и вперед, желая удержать равновесие и как быдло бессмысленно глядел на нее замутненными от самогона глазами. Вдруг, словно очнувшись, он распростер над ее головой свою громадную ручищу в залоснившейся телогрейке и со всей силы дал ей в лоб щелбан. Мать закачалась, распростерла руки в разные стороны и не удержав равновесия, упала навзничь в мелкую черноземную лужу, в которой же и стояла. Она лежала в луже и никто к ней не подошел, никто не помог встать. Друзья Толика засмеялись и показывали пальцами на пьяницу, упавшего в лужу. Толик заплакал и побежал домой. Взбираясь на взгорок около клуба он обернулся и увидел, что к магазину подъехала милицейская машина.
   О своем детстве Анатолий Алексеевич предпочитал никому не рассказывать. И больше всего боялся, что в его взрослой жизни появится кто-то, кто о нем все знает, и сможет всем рассказать. Именно поэтому он не поддерживал отношения со своими школьными товарищами, да и вообще, всех друзей детства избегал.
  
  
   XXVI
  
   В этот солнечный июньский день дверь на кафедру открылась и Петр Сергеевич, уютно восседавший за рабочим столом, вдруг растерянно заулыбался, привстал, вышел из-за стола и направился навстречу Ирине, стоящей у входа.
   -Да неужели это Вы?- воскликнул он радостно, обхватив ее правую руку своими широкими ладонями. - Наконец-то наша перелетная птичка возвратилась в родные пенаты.
   Марта Андреевна, выглянув из-за книжного шкафа, быстро протиснулась сквозь узкий проход между шкафом и своим рабочим столом, подошла к Ирине и ее обняла. А Марк Захарович, сидевший к двери спиной, заметив возникшее на кафедре оживление, медленно обернулся, опираясь на свой замечательный костыль, оглядел Ирину снизу до верху , и произнес: " Ба, да Вы прекрасно выглядите. Я вижу, Ирина Николаевна, что чужая сторона пошла Вам на пользу".
   Ирина стояла в проходе между столами и улыбалась. Ей хотелось всех обнять и расцеловать. Чувства бурлили и рвались наружу. И в этот момент что-то новое, доселе неизвестное прорвалось в ее сознание. Она вмиг осознала, что возвратилась домой, туда, где ей хорошо, где она хочет быть, работать, заниматься наукой, развиваться. И радость от того, что она видит своих коллег в здравии, что они ей улыбаются и ее ждали, разлилась по всему ее телу, а щеки вмиг загорелись.
   - Ирина Николаевна, сейчас начинается заседание Ученого Совета. К сожалению, мы с Марком Захаровичем должны идти, - сказал Петр Сергеевич. - Хотите, пойдемте с нами, обо всех факультетских проблемах узнаете, что говорится, " из первых рук". А на завтра я назначу заседание кафедры. С Вас - экскурс по Соединенным Штатам. Вы нам должны все рассказать.
   - Да, да, конечно, я иду с Вами. Ирина собралась уже выйти, но на пороге кафедры появился Анатолий Алексеевич. Увидев Ирину в открытую дверь, из которой выходили Петр Сергеевич и Марк Захарович, он оторопел, заулыбался и, не отрывая от нее взгляда, вошел на кафедру, закрыв за собой дверь.
   -Ирина Николаевна, какое счастье. Вы приехали. Я Вас очень ждал, и многое хочу Вам рассказать...
   Он поставил свой портфель на стол, присел, потом опять схватил портфель, его открыл, но вдруг остановился и тут же закрыл.
   Ирина стояла, опершись рукой на стол, и внимательно на него смотрела. Видимо, он ее хотел расспросить о жизни в Америке, но она его опередила: " Анатолий Алексеевич, я сейчас собираюсь пойти на Ученый Совет. Поэтому, если Вы хотите узнать о моей жизни в США, то об этом я подробно расскажу завтра. Петр Сергеевич собирает заседание кафедры. А вот о Вас, о том, как Вам в этом году все удалось, какие у Вас проблемы, нравится ли работа, об этом я послушаю с удовольствием".
   Добродушный настрой и дружеский взгляд Ирины заставил Анатолия Алексеевича расслабиться. Он с удовольствием рассказал, что работа ему нравится, и даже очень, но подготовка к лекциям давалась очень тяжело, и этому делу он отдал много бессонных ночей. Да и на семинарах было не легко. Задачи, которые он задавал студентам, сам решал по несколько дней. А ждать помощи было не от кого. - Анатолий Алексеевич махнул рукой и откровенно посмотрел в глаза Ирины. - " В общем, Ирина Николаевна, Слава Богу, что Вы приехали, а то ведь надо обновлять методичку по финансовому праву, а сам я этого сделать еще не могу. Законодательство за этот год существенно изменилось, а задачи остались старые".
   Ирина внимательно слушала Анатолия Алексеевича и что-то ей в нем не нравилось. Говорил он слишком быстро, эмоционально и все отражалось на его лице: то улыбался, то широко открывал глаза, поднимая вверх брови, то мотал головой. " Слишком много эмоций для такого разговора, - подумала она, - он что, лицедействует? Так зачем? И улыбается как-то неуверенно". Ей вспомнились слова бабушки, которая когда-то ей сказала, что литература может помочь понять человека. Для этого надо лишь отождествить этого человека с тем литературным героем, на которого он похож. "Так на кого же он похож, на какого литературного героя?"- подумала Ирина, но ответа пока не нашла.
   -Но знаете, в моей работе есть и движение вперед, - заявил он с гордостью. В этом году я прикрепляюсь соискателем для написания кандидатской диссертации. - Петр Сергеевич звонил профессору Хромову, Вы же его знаете? В общем, он готов меня взять. Так что теперь мне придется ездить к научному руководителю в другой город.
   -О, это очень хорошо. Если Алексей Иванович Хромов, корифей нашей науки, берет Вас в соискатели, это замечательно. Очень за Вас рада.
  
   Ирина вошла в зал заседаний Ученого Совета, тихонько присела на свободный стул, стоящий у самого входа, и впереди, за трибуной, увидела декана факультета, Сергея Егоровича. Ее присутствия в зале никто не заметил, все внимательно слушали декана. Ирина сосредоточилась и услышала, что Сергей Егорович призывал коллег принципиально менять отношение к студенту: быть лояльными, не спешить ставить двойки. При этом он два раза подчеркнул, что это крайне необходимо в той ситуации, которая складывается в образовании сегодня. " Мы не должны быть слишком категоричными, " легки на расправу", - говорил он мягко, словно уговаривал. - Надо помочь студенту, не бояться его лишний раз похвалить, поддержать, а не отпугивать двойками. Сегодня, в уже возникшей, и все более и более развивающейся конкуренции ВУЗов, мы должны быть благодарны студенту за то, что он выбрал наш Университет, уплатил деньги нам, а не в другой ВУЗ".
   В зале послышались смешки, перешептывания, все оживились. Ирина заметила Марка Захаровича, который сидел не далеко от нее, ближе к проходу между столами. В ответ на слова декана он фыркнул, покачал головой и, подтянув свою больную ногу, вытянутую в проход, не громко по слогам произнес: " Чер-ти что, ай, яй, яй".
   -Нам надо наконец понять, - продолжал Сергей Егорович, не обращая внимания на тихий шепот, пролетевший по залу, - от договорных групп, которые теперь появились, серьезно зависит, а дальше еще больше будет зависеть наша учебная нагрузка, финансовые возможности и, наконец, наши преподавательские и доцентские ставки.
   - Так что же, теперь этим договорникам, большинство из которых и учиться-то не способны, двойки вообще не ставить? - выкрикнул кто-то из преподавателей, сидящих в середине зала.
   -Да нет же, я к этому никого не призываю, - заволновался Сергей Егорович, - Я лишь прошу быть более внимательным к студенту, особенно к договорникам. И к оценке " неудовлетворительно" относиться аккуратнее. В общем, Вы сами хорошо понимаете, что если мы будем " пачками" отчислять студентов из договорных групп за двойки, то скоро нам придется сокращать преподавателей.
   После окончания Ученого Совета Ирина вышла из зала и, заметив энергично шагающего, опирающегося на свой костыль Марка Захаровича,, быстро его догнала и спросила: " Что это было, Марк Захарович? Что это, за один год моего отсутствия все так изменилось?
   Марк Захарович насупился, молчал, а потом, даже не взглянув на Ирину, невнятно пробормотал: "Материальная заинтересованность рождает профессиональный цинизм".
  
   На следующий день вся кафедра была в сборе. Всем хотелось взглянуть на Ирину и узнать о том, как живет Америка.
   В это жаркое июньское утро на кафедре было прохладно. Ее окна выходили на Запад, а потому до полудня солнечный свет сюда не проникал. Все чувствовали себя комфортно, с удовольствием уселись за свои столы, а Ирина, как всегда, расположилась на маленьком креслице, которое стояло между столами Марты Андреевны и Петра Сергеевича. Она рассказала о системе образования в США, о ее двухступенчатости, - бакалавриате и магистратуре. Особо подчеркнула то, что часть учебных курсов для студентов являются обязательными, а другую часть студент выбирает сам, исходя из своих предпочтений. И это, как ей показалось, не всегда хорошо, ибо не всякий студент делает правильный выбор, не всегда понимает, что ему нужно. " В общем, - заключила Ирина, - принцип системности в американском образовании хромает. У меня, да и не только у меня, сложилось впечатление, что наше, отечественное образование, гораздо логичнее, системнее и, в этом смысле, лучше. Хотя, конечно, практическая и техническая составляющая нашего образования слабовата. Мне кажется, нам не хватает...
   В этот момент ее перебил Петр Сергеевич. " Да, как послушаешь некоторых, то у нас все лучше. Им даже "завоевания социализма" стали видны, правда, издалека, как только уехали за границу. Здесь, в России они этого не видели, - забрюзжал он злобно. - А мы тут концы с концами едва сводим. Репетиторством спасаемся, от которого уже " опухли".
   Ирина хотела ему как-то ответить, но в разговор встряла Ольга Митрофановна. " Да мы все знаем, Петр Сергеевич, сегодня только ленивый за границу не уехал. Народ бежит, куда может. Ну, что ж поделать. Ирина Николаевна, а Вы нам расскажите о людях, как они там живут, какие у них интересы, ценности? Нам ведь интересна реальная жизнь, правда?- обернулась она к коллегам, надеясь на поддержку".
   -Конечно, конечно, а еще нам интересно, что Вы там купили, какие " тряпочки"?- хихикая и словно извиняясь, скороговоркой дополнила вопросы Алла Ивановна.
   Ирина заулыбалась, и для себя отметила, что советский менталитет Россию еще не покинул. Всех женщин, как и в советское время, по прежнему интересуют заграничные наряды, " тряпочки", как выразилась Инна Сергеевна. Она понимала, что это лишь потому, что тогда, в советское время, купить хорошую одежду было невозможно, разве что " достать" по блату, или у спекулянтов, существенно переплатив.
   Немного подумав, Ирина рассказала о том, что главной ценностью для американца является работа, а еще точнее - профессионализм. Работа дает все: кредитную карточку, хорошую кредитную историю, уверенность в будущем и, конечно, возможность создать семью. Семья для американца тоже ценность, подчеркнула она, но семью создают поздно, когда человек к этому готов, прежде всего - материально.
   -Да, а мы так никогда не думали, - тихо промолвила Марта Андреевна, опустив голову вниз и сметая рукой со стола какие-то крошки. - Мы всегда считали, что в брак надо вступать по любви, прежде всего по любви, - подчеркнула она, - а все остальное приложится. И у нас это получалось . Выходили замуж и жили в общежитиях, на частных квартирах, с детьми, с родителями.
   -Вот она, ментальная разница,- заключил Марк Захарович, бравируя словом " ментальная", которое только что стало входить в разговорную речь.- Все определяется историей государства, пережитым опытом, уровнем экономического развития.
   Ирина рассказала и о том, что в Америке нашли себе очень интересную тему для будущей научной работы. " Знаете, я заметила, что в американской науке очень активно исследуются проблемы влияния политики на экономику и право. А у нас, пока, эти проблемы не поднимаются. Вот я и подумала, что для финансового права, которое ближе всего к государству, эта проблема может быть очень интересной. В общем, улыбнулась она, - благодаря Америке я поставила себе стратегическую задачу - исследовать финансовое право во взаимосвязи с политикой. А что касается " тряпочек", - продолжала улыбаться Ирина, - то конечно, кое-что я купила. Но надо понимать, что США, это не то государство, в смысле, не государство моды. Там найти что-то оригинальное - значит очень постараться. Сейчас продают все китайское. Но все же, я там нашла то, что давно искала, - засмеялась она,- я там нашла платье своей мечты, которое всегда хотела иметь, в котором себя давно видела".
   Она не стала рассказывать о той картинке будущего, которая всплывала у нее перед глазами в детстве, о том, что эта картинка почти полностью проявилась тогда, когда она села в самолет, улетающий в США. В ней, в этой картинке, не хватало только маленького черного платья, почти что от Кардена, в котором она себя видела с детства. И к ее удивлению именно такое платье она купила в фирменном американском магазине перед самым отъездом из США. Платье было не от Кардена, но замечательное. Ирина его сразу узнала, сразу, как только увидела в витрине магазина. Она даже не посмотрела на ценник. Ноги сами понесли ее в магазин, она попросила продавца снять платье с вешалки, примерила, и - оно будто бы в нее влепилось. Денег тоже хватило, хотя и в обрез.
  
   Заседание кафедры окончилось. Ирина вышла на улицу и, хотя было очень жарко, обрадовалась солнечному свету, внутренней силе, которую сейчас, в этот момент почувствовала, и тому, что сегодня на заседании кафедры поняла. Поняла вдруг, в один миг. Но теперь, когда она это поняла, ей казалось, что не понять этого было нельзя, просто невозможно. Все лежало на поверхности. " Да, Америка мне помогла. - Ирина потянулась, поставила свой бардовый кожаный портфель, купленный в Америке на асфальт, зажала между ног внизу, и подняла голову вверх, к слепящему солнцу. - Теперь я знаю, что я нормальная, все у меня правильно, а " белая ворона" - это атавизм социализма. Это там, в социализме надо было делать все по трафарету, как делают все. А теперь важно только то, что хочешь ты, что надо тебе. Теперь я не сомневаюсь, что дело, которому служишь, - это главное в жизни, и в этом деле надо быть профессионалом. А еще - в жизни надо делать ставку только на себя, рассчитывать на свои силы, постоянно " расти", учиться, не ждать, что тебя кто-то подхватит и понесет на руках. Да, -вздохнула она, - я утвердилась в том, что знала всегда, я поверила в очевидное.
   Она нагнулась, взяла портфель, и театрально повернувшись на невысоких каблучках своих туфель, отчего ее юбка " гаде" слегка поднялась, пошла к троллейбусной остановке, чтобы уехать домой. Но чувствуя заряд бодрости от того, что ей сегодня открылось, от веры в свои собственные силы, от радости жизни, от предвосхищения чего-то нового, что еще впереди, Ирина была полна решимости строить новые планы. " Да, сейчас я должна заняться тем, что больше всего люблю - наукой. И время сейчас хорошее, и материал у меня собран, и тема есть - фундаментальная, методологическая. Теперь, когда финансово-правовая наука переживает трансформацию, моя тема нужна, даже очень. И Никита Данилович, царство ему небесное, ее одобрил, еще пять лет назад. Он даже обещал быть моим научным консультантом . Да, не получилось, жаль... А силы я в себе чувствую, силы у меня есть. Поднять эту тему я смогу.- Ирина разговаривала с собой так, словно чеканила шаг, - быстро и энергично. По улице шла уверенно, на ходу достала из сумки очки от солнца и надела .
  
  
   XXVII
  
   Преподавательская жизнь в России циклична: от осени до лета, от лета до осени... И так всю жизнь, вплоть до пенсии, а чаще всего - до конца своих дней. Лето- это студенческие каникулы, а у преподавателей - отпуск, длинный, словно от всего освобождающий, что-то обещающий, манящий. Этого отпуска они ждут, и сразу, как только на кафедрах пройдут последние в учебном году заседания, расслабляются, направляя свои помыслы в лето.
   К середине лета аудитории пустеют, лучи жаркого солнца, проникая сквозь запыленные университетские окна, освещают длинные пустые коридоры, закрытые двери кафедр, и редкого студента, сосредоточенно шагающего в коридорном безмолвии, словно попав в параллельное пространство.
   Университетский преподаватель в это время отдыхает. Кто-то едет к морю, кто-то лежит в гамаке на даче, или копается на грядках, с любовью окучивая обласканные вниманием цветы и овощи. Есть и такие, кто любит посидеть с удочкой на берегу реки, или повозиться с железками в своем гараже, а кто-то просто лежит дома на диване и читает книжки, которые приобрел и поставил на полку, но весь учебный год на них вожделенно смотрел, предвкушая удовольствие, которое получит от их летнего прочтения. Особую группу составляют те преподаватели, которые летом работают, причем, с удовольствием. Для них научная работа - это не работа, а просто любовь, радость, вдохновение. Они тоже радуются лету, но только потому, что в это время спокойно занимаются любимым делом, и ничто их от этого не отвлекает. Это истинно " университетские люди", которые волею судеб попали именно туда, куда только и могли попасть - в Университет. Для них Университет -и дом родной, и судьба, и жизнь. А потому все у них "одним цветом - зимой и летом ".
   Ирина к " университетским людям" не относилась, а может, - еще не относилась, но теперь, когда она решила вплотную заняться докторской диссертацией, лучшего времени для этого, кроме как летний отпуск, было не найти. Поэтому уже сейчас, за месяц до окончания учебного года, она начала к этому готовиться.
   Каждый день, вернувшись с работы домой, Ирина садилась за письменный стол, доставала из его тумбочки большую красную папку с туго завязанными тесемочками, в которой хранились ее наработки по теме диссертации, сделанные еще до отъезда в Америку, и внимательно их просматривала. Большие и маленькие листочки с записями, газетные и журнальные вырезки, слежавшиеся от долгой не востребованности, - все аккуратно раскладывала по пластиковым цветным папкам-уголкам, присваивая каждой свое название. Эти названия она как-то соотносила с планом диссертации, который в черновом варианте у нее сложился давно. Но сейчас, собрав большой материал по теме диссертации в США, Ирина понимала, что научная работа требует нового подхода, иного научного взгляда на устоявшиеся финансово-правовые категории, чего пока еще в отечественной финансово-правовой науке не предпринималось. "Да, но пока доработать план я не готова, надо по иному выстроить концепцию, учесть новые подходы, - говорила она себе, вглядываясь в напечатанные на только что купленном компьютере страницы. - И посоветоваться не с кем . Все озабочены выживанием, зарабатывают деньги, наукой всерьез никто не интересуется. Вот, если бы Никита Данилович... Да, он бы мне помог, это точно. Он бы подсказал. А сейчас - нет, никто ничего не скажет".
   Как-то раз, подставив маленькую стремянку к высокому книжному шкафу, и порывшись на его верхней полке, где книжки стояли в несколько рядов, Ирина достала две запылившихся монографии, купленные ею еще в студенческие годы. " Надо же, у меня даже есть монография С.Н. Братуся " Субъекты гражданского права", изданная еще в 1950 году, - удивилась она и, стоя на стремянке, отложила ее на полку чуть ниже.- А это что? Какая-то потрепанная книжка.- неуклюже открыла одной рукой последнюю страницу, держась другой за стремянку. - Ох, да это же монография Р.О. Халфиной , " Общее учение о правоотношении"!, - воскликнула Ирина радостно. - Так она ж мне и нужна. Господи, да как же это так ? - покачала головой, спустилась со стремянки и стала обтирать запылившиеся книги мягкой тряпочкой. - Пролежали в шкафу почти пятнадцать лет , а вот сейчас и понадобились. Значит, не зря я их тогда покупала, даже не новые, букинистические. Удивительно, почему я их покупала? Неужели тогда уже что-то чувствовала, нет не чувствовала, не то слово... Вело, да, вело. Вот это, именно вело. Интересно, как интересно жить, и чем дальше, тем больше открытий! - восклицала она в душе, молча мотая головой в разные стороны, словно не веря в то, что ей открылось.
   Поздним летним вечером, когда на улице темнело, Ирина включала в своей комнате верхний свет, две настольные лампы на письменном столе и еще торшер, стоящий у дивана. Яркий свет бодрил, придавал энергии. Она садилась за стол, читала монографии, часть из которых брала в библиотеке, что-то в них подчеркивала, что-то записывала в большую общую тетрадь, специально для этого купленную, и чувствовала себя умиротворенной. Мама, приготовив вечернее чаепитие, заглядывала к ней в комнату и звала к столу, где на своем обычном месте уже сидел папа. Как всегда, все ужинали вместе. В этой спокойной, размеренной жизни семьи Ирина чувствовала себя прекрасно, и ей хотелось, чтобы так было всегда.
   Постепенно она все глубже и глубже втягивалась в научную работу, и к концу июля настолько вошла в тему, что не желала ни на что отвлекаться. Мысль бурлила, идеи приходили вдруг, беспорядочно. Ирина их записывала на розовых бумажках, стикерах, как их теперь называли. А вечером, перед самым сном, раскладывала эти бумажки на письменном столе так, чтобы проснувшись утром все идеи обдумать. Спать она ложилась поздно, но заснуть сразу не могла. Мозг продолжал работать, его маховик не останавливался, а все раскручивался и раскручивался. И даже тогда, когда Ирина плотно закрывала глаза, стараясь уйти от этого мира в себя, успокоиться, ей все равно виделись какие-то геометрические картины, где линии сходились, расходились, складывались в квадраты и треугольники. И если вдруг она открывала глаза, то в один миг осознавала, что это ее идеи, которые где-то там, в Космосе, уже существуют в геометрической форме, а ее мозг их просто считывает.
   Поутру, едва лишь проснувшись, она бежала в ночной рубашке к письменному столу, чтобы вспомнить и обдумать те идеи, которые ее посетили вчера, а сейчас напоминали о себе розовыми пятнами маленьких бумажечек, прилепившихся к столу. И нередко какая-то мысль ее так захватывала, что она сидела за столом до тех пор, пока не осмысливала ее до конца. В таких случаях чистка зубов, умывание, завтрак и обед у Ирины совпадали во времени. Этот режим жизни она могла себе позволить только сейчас, пока родителей не было дома. Они уехали в санаторий, на двадцать четыре дня, куда папе, как участнику войны, дали в военкомате семейную путевку.
   Ирина работала над первой главой диссертации. И однажды, поймав себя на том, что у нее давно пустой холодильник, а она уже две недели ест только гречневую и рисовую каши, которые варит на два или три дня, вдруг вспомнила слова Никиты Даниловича, которые он ей когда-то сказал: " Для того, чтобы эффективно заниматься наукой, надо достичь состояния научной беременности". А на шуточный вопрос о том, как же и где такую беременность получить, с вызовом ответил: " А получить ее можно только так: едешь в автобусе, сидишь на партсобрании, идешь в туалет, ложишься спать, и все время думаешь только об одном - о научной проблеме. Проблема должна тебя захватить, стать сильнее тебя, жить с тобой каждый момент так же естественно, как живет ребенок, которого носит под сердцем беременная женщина.".
   " Наверно, "по Красову" я уже забеременела, - подумала Ирина, - ну а что? Мы же сдаем мочу на анализ "по Нечипоренко", а экономисты определяют эффективность "по Парето", и есть куча других подобных " по"... Так почему же нельзя забеременеть "по Красову"? Ох, слышал бы это Никита Данилович!, - покачала она головой, удивляясь собственным мыслям.- Ну что ж, по крайней мере, такая беременность бывает, мне она известна. Сейчас моя жизнь наполнена, я это чувствую, во мне что-то зреет, должно вот - вот родиться. И живу я в необыкновенном пространстве: квартиру не убираю, пол давно не мою, на улицу не выхожу, кушаю что придется..., мне никто не звонит, ко мне никто не приходит, даже Надюшка...Удивительно! Но мне этого и не надо, мне хорошо так, как есть.
   До возвращения родителей из санатория оставалась неделя, а до начала учебного года - две. Не заметно для себя Ирина начала торопиться: монографии, которые лежали у нее на столе целой стопкой, уже не читала, а только просматривала: почти что оформившиеся в голове идеи записывала в тетрадь очень кратко, а молниеносные мысли, которые помечала на розовых стикерах, иной раз не могла потом разобрать. Мысли почему-то стали двигаться медленно, и новые идеи ее уже не посещали. Но самым неприятным было то, что очень часто ей не удавалось найти в своих папках нужные записи, все куда-то пропадало. Ирина нервничала, суетилась и начала понимать, что в ее рабочем ритме что-то сбилось, что-то она делает не правильно. " Это из-за того, - размышляла она, сидя на диване и откинувшись на его спинку,- что я пытаюсь форсировать мысль, так как ожидаю приезда родителей. Начнутся семейные обеды, ужины, помощь маме по хозяйству, походы в магазины, на рынок. А через десять дней еще и на работу выходить. Золотое время научного рая закончится. Придется выкраивать время для научной работы маленькими ножницами, подстраиваясь под всех и вся. Вот я и тороплюсь, стремлюсь поработать впрок. А наука, видимо, этого не любит. Ей нужны спокойствие и полная самоотдача.".
   Ирина могла объяснить причины своих неудач, но выйти из пространства научного поиска, в который уже втянулась, не могла. Мысленно все время возвращались и возвращались к той проблеме, которая не поддавалась решению. Над ней она билась уже месяц. Анализировала законодательство, изучала доктрину, скудную судебную практику, но ничего не получалось - концепция не складывалась. " Что ж это такое?, - спрашивала она себя, чуть не плача и курсируя взад-вперед по длинному коридору их большой квартиры. - Ну должен же быть какой-то критерий, а может и два? Если я их не найду, то все, - крах. Теорию субъекта финансового права не создам, хоть разбейся. Она садилась на диван, вздыхала, и, закрыв глаза, на минуту уходила от всех мыслей. Но незаметно
   для себя опять к ним возвращалась, и все повторялось снова. Казалось, все лежит на поверхности. Мысли скользят, словно по льду, вдруг скрежетом режут его полировку, и вот вот брызнет голубая вода..., но - нет. Белая пыль льда веером рассыпается и медленно оседает пухом . Проблема Ирину не отпускала, не давала покоя, изматывала. С ней она ложилась спать, с ней же и вставала.
  
   XXVIII
  
   Сентябрь начался сразу - с дождей, пасмурной погоды и слишком быстро пожелтевших листьев. Осень для преподавателя - это новый этап жизни, это ожидание будущего. К началу учебного года Ирина себя уставшей не чувствовала, но работать не хотелось Учебный процесс ее сейчас не занимал. Хотелось уединения, тихого размышления, радости научного труда. На заседании кафедры, которое состоялось в первый же сентябрьский день, она сидела молчаливая, поглощенная своими мыслями. Петр Сергеевич, не обращая внимание на Иринину угрюмость, сразу же сообщил, что в ее учебную нагрузку будет входить чтение лекций на всех отделениях - дневном, вечернем и заочном, а " заочных отделений теперь у нас два , - подчеркнул он, - шестилетнее, как было раньше, и трехлетнее, для тех, кто хочет получить второе высшее образование. Так что, Ирина Николаевна, нагрузка у Вас большая. А Анатолий Алексеевич будет вести за Вами семинары".
   Услышав это, Ирина не расстроилась, но очень обеспокоилась тем, чтобы диспетчер не поставил ей занятия с восьми утра.
   -А лекции по основам права, на непрофильных факультетах, разве не я буду читать?- робко спросил Анатолий Алексеевич.
   -На непрофильных? Надо подумать, -замялся Петр Сергеевич.
   -Петр Сергеевич, ну если что, имейте ввиду, лекции..., я с удовольствием.
   "Надо же, он еще и честолюбив, -подумала Ирина и обратила взор в самый конец кафедры, где за последним столом, ближе к двери, сидел, забившись в угол, Анатолий Алексеевич. - Читать лекции, значит и принимать экзамены. Видимо, ему очень хочется авторитетности, значимости, пусть и в глазах студента. Ну да ладно, лекции так лекции. Главное, чтобы мне не поставили занятия с восьми утра".
   Спать по утрам Ирина любила всегда, и именно утренний сон давал ей силу и энергию на весь день. И всегда считала, что разговоры о правильном режиме сна полезны только для тех, кто очень печется о своем здоровье, правильном питании, и для кого главный приоритет - " держать форму". А если в этой жизни тебе требуется еще и содержание - вдохновение, творчество, самовыражение, - то для тебя режим сна сугубо индивидуален. И для себя давно заметила, что лучше всего ей работается вечером, и даже ночью, ближе к часу. " Звезды помогают" - сама себе не раз говорила. А утренний сон был наслаждением. Ирина им упивалась, особенно с 8 до 9 утра, когда ей снились яркие сны, которые она потом разгадывала, пытаясь уловить знаки судьбы. А еще она любила лежать в постели и, переворачиваясь с бока на бок, планировать новый день. Но ей всегда казалось. что этот сон она ворует, и права на него у нее нет, а все зависит от диспетчера, который по доброте душевной согласился ей его даровать.
   Сейчас, когда она работала над диссертацией, это было важно вдвойне. Единственным островком времени, где она могла уединиться после рабочего дня, уйти в себя, отдаться своим мыслям, являлся вечер, даже ночь. Она ложилась спать не раньше двух часов ночи, а вставала, хоть и с трудом, не раньше девяти. Если приходилось вставать раньше, у нее уже с вечера портилось настроение, так как она предвидела, что в этот день будет вялой, плохо выглядеть, а после обеда обязательно захочет спать. Поэтому сразу, как только закончилось заседание кафедры, Ирина побежала к Наталье Ивановне, молодой девушке, которая два года назад закончила юридический факультет, а сейчас работала диспетчером и, по совместительству, - преподавателем на кафедре профессора Арапова.
   Наталья Ивановна склонилась над рабочим столом и уперлась в него руками. Перед ней лежало длинное полотно учебного расписания, склеенное из двух больших ватманов. Она оторвала взгляд от стола, взглянула на Ирину, потом опять посмотрела в расписание и сказала: " А у Вас, Ирина Николаевна, занятий с восьми утра нет. А нет, есть, но только один раз в неделю, во вторник. Я бы Вам и этот день заменила, но смотрите сами, - некуда. В девять сорок пять у всех начинаются семинары, а в одиннадцать тридцать, сами знаете, - профессорское время." Сюда Вас поставить не могу.
   - А, ну если только раз в неделю, то как-нибудь переживу. Знаете, я сейчас работаю над докторской, спать ложусь поздно, а утром - не встать. Мало того, что мысли не движутся, какой-то ступор, так еще и сплю мало, представляете?
   Наталья Ивановна отошла от своего стола, подошла к Ирине и, глядя ей в глаза, сказала: " Ирина Николаевна, а вы сейчас и не старайтесь, сейчас такое время, знаете до 25 сентября, - замялась и на секунду замолчала.- Лучше что-то доделайте, или переделайте". Увидев удивленные глаза Ирины, тут же пояснила: " Сейчас Меркурий ретроградный... Я изучала астрологию, это " работает"..., на себе проверено".
   -Да Вы что? А где Вы изучали, и когда? Кажется, у нас об этом только начинают говорить.
   -Да, но я изучала в Индии, два года, когда еще в школе училась, в Дели. Мой папа там работал. А классическую астрологию, европейскую, уже изучала сама, позже...
   - Ой, какой вы ценный человек, я бы тоже хотела этим заняться, но сейчас не могу, все силы в науке. А можно я к Вам буду заходить, хоть иногда, поговорить, посоветоваться?
   -Ирина Николаевна, ну Вы еще спрашиваете. Конечно, Вы же мой учитель, я же Вам экзамен сдавала.
  
   Первый семестр в Университете всегда начинается медленно, к ноябрю раскручивается, а в декабре уже все ждут сессии, и студенты, и преподаватели. Сессия - это кульминация, напряжение, как для студентов, так и для преподавателей. Студенту надо готовиться к экзаменам, не спать ночами, волноваться, и даже изворачиваться, хитрить, изобретая всевозможные потайные средства для сдачи экзамена . Преподавателю тоже тяжело. Каждое утро он спешит на экзамен, сидит сиднем за столом в аудитории, внимательно выслушивает не всегда связанную речь студента, не позволяя себе зевнуть, расслабиться, и делает вид, что все происходящее его очень интересует. Радует одно - после сессии начинаются каникулы, хоть и короткие, но долгожданные.
   В первом семестре Ирина трудилась много и тяжело. Четыре дня в неделю читала лекции на дневном и вечернем отделениях. Причем, с тех пор как на факультете появился договорный набор студентов, лекции читались в два потока: отдельно на бюджете, и отдельно на договоре. Анатолий Алексеевич вел семинары в десяти группах. Ему тоже пришлось не легко. Чуть ли не каждый день они встречалась в перерывах, выходя из своих аудиторий после звонка в коридор. Самым трудным для Ирины был вторник, когда первая лекция начиналась в восемь утра. В этот день она просыпалась по звонку будильника в шесть тридцать, быстро собиралась, иногда даже не завтракала, но почему-то всегда получалось так, что вбегала в аудиторию уже после звонка, а иногда даже опаздывала минут на пять, десять. Однажды, в слякотное ноябрьское утро очередного вторника, вот так же опаздывая, и снимая на ходу плащ и шарф, Ирина по ошибке вбежала не в свою, а в соседнюю аудиторию, где в это время должен был вести занятия Анатолий Алексеевич. Оглядевшись, она поняла, что не туда попала, и мигом повернувшись, заторопилась к выходу. Но вдруг кто-то выкрикнул: " А что, нам можно уходить?". Ирина обернулась, рассеянно посмотрела на студентов, и спросила: " А у Вас сейчас по расписанию кто, Боськов, Анатолий Алексеевич?"
   -Да, Боськов, но он может и не прийти, он не всегда приходит.-
   -Да? - удивилась Ирина,- ну подождите, еще минут десять, а потом, если преподавателя не будет, - уходите.
   После звонка она вышла в коридор, заглянула в соседнюю аудиторию, но там никого не было. "Студенты разбежались... Значит он не пришел? Мало ли что, - мелькнуло у нее в голове, - может быть что-то случилось, или вообще, желудок расстроился. Но почему студенты сказали, что он не всегда приходит? Как то странно, он же еще только начинает работать."
   Через два дня ситуация повторилась. В этот день Ирина пришла на кафедру рано, и лишь для того, чтобы поскорее взять в библиотеке монографию, очень нужную для научной работы. На кафедре еще никого из преподавателей не было. Ирина разделась и едва успела повесить пальто в шкаф, как на пороге появились два студента.
   -Ирина Николаевна, а у нас что, семинара не будет? - робко спросил один из них.
   -А что, Анатолий Алексеевич не пришел?- откликнулась на вопрос Ирина, закрывая шкаф.
   -Нет, мы уже сидим двадцать минут.
   -Идите в аудиторию, я сейчас приду, - ответила она сухо.
   Ирина провела семинар и, возвратившись на кафедру, увидела Анатолия Алексеевича. Он сидел за столом, в самом углу кафедры, что-то записывал в толстый блокнот и, увидев Ирину, любезно поздоровался.
   -У Вас что-то случилось? - спокойно спросила Ирина.
   -Нет, все нормально, - ответил он также спокойно.
   Ирина остановилась, внимательно на него посмотрела, и опять спросила: " Так Вы наверно забыли, Анатолий Алексеевич, у Вас же сегодня по расписанию семинар, в девять сорок пять, во второй группе?"
   Анатолий Алексеевич привстал, оперся руками на стол, и опустил голову. "Да, да, Ирина Николаевна, Вы знаете, у меня заболел сын, что-то затемпературил... У него простуда. В общем, оставить его одного я не мог".
   В этот момент Ирине показалось, что он очень неудобно стоит у стола, будто на полусогнутых ногах, и ей стало его жаль.
   -Анатолий Алексеевич, я занятия провела. А вообще-то, Вы должны были мне позвонить, и я бы Вас подменила. А что же Ваша жена, она же мать, должна быть с ребенком в первую очередь, -заметила Ирина бесстрастно. Но тут же почему-то не сдержалась и напомнила ему то, о чем говорить не хотела: "Два дня назад, во вторник, Вы тоже не пришли на работу. Я случайно попала в вашу аудиторию, в восемь утра, и мне студенты сказали, что Вы приходите на семинар не каждый раз..."
   -Ирина Николаевна, Вы понимаете, моя жена работает главным бухгалтером, у нее работа очень ответственная, да и зарабатывает она больше меня. А сейчас такое время, сами знаете, на работе никого не держат... -объяснял Анатолий Алексеевич, глядя на Ирину так, будто был уверен, что найдет у нее понимание.- А у нас здесь ничего... В смысле, из-за одного, двух занятий ничего не случится.
   -Анатолий Алексеевич, Вы что говорите?, - возмутилась Ирина. -Вы что же, считаете нашу работу пустяшной? - она почти что прокричала , глядя ему прямо в глаза.- Вас ждут студенты, готовятся к семинару, хотят получить знания, а Вы не ходите на работу. И даже считаете, что ничего страшного в этом нет. Я этого не понимаю, и никогда не пойму. Вы ведете себя безответственно и не профессионально.
   Гнев Ирины нарастал. Анатолий Алексеевич стал ей неприятен. "Подкоблучник", вертелось у нее на языке, и это обидное слово ей очень хотелось бросить ему в лицо. Но она сдержалась, отошла от его стола, скрестила руки на груди и, немного помолчав, сказала: " О том, что Вы не ходите на работу, я сообщу Петру Сергеевичу."
   На следующий день Петр Сергеевич все узнал, но ей показалось, что информация его не впечатлила. "Хорошо, я с ним побеседую, не волнуйтесь, Ирина Николаевна, все устаканится", - заверил он ее совершенно спокойно."
   -Петр Сергеевич, с ним надо не беседовать, у него надо отобрать обьяснение по факту отсутствия на работе пятнадцатого и семнадцатого ноября. И это только то, что мне доподлинно известно. А студенты говорят, что он вообще не регулярно проводит семинары. Я думаю, что он не ходит на работу именно тогда, когда по расписанию у него занятия с утра, и его отсутствия никто не замечает, кроме самих студентов, - заключила Ирина.
   -Да Вы что, какое объяснение, куда вы меня тянете? Вы что, подталкиваете меня к тому, чтобы я его уволил? Так знайте, я этого не сделаю. Кафедра должна работать стабильно и спокойно, отношения между коллегами должны быть дружелюбными. А понимаете ли Вы как тяжело найти человека, действительно желающего работать на кафедре, при такой-то мизерной зарплате? Что, я смогу найти кого-то лучше Анатолия Алексеевича? Нет, в таком случае я только поменяю " часы на трусы", - распалялся Петр Сергеевич все больше и больше, - А Вам, Ирина Николаевна, должно быть совестно. Анатолий Алексеевич в прошлом году Вас выручил, можно сказать. Он, начинающий преподаватель, читал по финансовому праву лекции и вел семинары. Вы понимаете как ему было трудно?
   -Петр Сергеевич, ладно, ладно, - ретировалась Ирина, -поступайте как знаете. Я Вам сказала, а все остальное - не мое дело.
  
   "Не мое дело, но как же это, не мое дело", - вновь и вновь возвращалась она к разговору с Петром Сергеевичем. - Если вслед за моими лекциями преподаватель плохо ведет семинары, или совсем их не проводит, то очевидно, что учебный курс студент не усвоит. А зачем тогда читать лекции, писать диссертации, да и вообще, заниматься наукой, если здесь, в университете, мы не хотим давать знания. Получается, что с Анатолием Алексеевичем мы идем в одной связке, и только вместе можем дать хорошие знания. Так почему же то, что происходит, меня не касается. Нет, меня это касается, это и мое дело тоже."
   После всего случившегося Анатолий Алексеевич старался Ирину избегать, а если они все же встречались, то горделиво вышагивал, но словно не на собственных ногах, а на мягких лапках, как кот. Тут же сдержанно, не глядя ей в глаза здоровался, замолкал и больше не разговаривал. Он делал вид, что им говорить не о чем, каждый делает свое дело, и все. Было очевидно, что разговор с Петром Сергеевичем на него не возымел никакого действия. Скорее всего он решил, что его просто пожурили, но понял самое главное, - на кафедре он человек нужный, в обиду его не дадут. Ирину Анатолий Алексеевич раздражал. В ней росло сопротивление его безнаказанности, неповиновению, не признанию своей вины. Она поняла, что человек он не честный, да и работу свою не очень любит. " Тут что-то другое, - терялась она в догадках. -Не понятно, почему при такой маленькой зарплате он держится за это место. Что он, живет на содержании жены, что ли? Так у него же ребенок... Хотя, кажется, он занимается репетиторством...".
  
   Подошло время студенческой сессии. Ирина принимала экзамены и заметила, что все студенты, вытянувшие двадцать первый билет, делают в ответе одну и ту же ошибку. А на ее вопрос о том, почему они так отвечают, многие поясняли, что именно так им объясняли на семинарах. А два студента- отличника даже показали Ирине свои конспекты, где была именно такая запись.
   Однажды, закончив экзамен, Ирина зашла на кафедру и увидела там Анатолия Алексеевича, который смеялся, разговаривая с Марком Захаровичем. Дождавшись окончания их разговора, она подошла к Анатолию Алексеевичу, поздоровалась и сухо сказала: "Анатолий Алексеевич, я сейчас принимаю экзамены, и все студенты, получившие двадцать первый билет, дают мне неправильный ответ на один и тот же вопрос, даже отличники. И я выяснила, что это Вы им объяснили, будто банк обязан исполнить платежное поручение налогоплательщика в течение трех дней. Но это же не верно. Вы что, этого не знаете?"
   -Я этого не говорил, - торопливо и громко ответил Анатолий Алексеевич.
   -Ну тогда в чем же дело? - не отступала Ирина.
   -Ирина Николаевна, я Вам уже ответил, что так сказать не мог.- Анатолий Алексеевич протиснулся к своему рабочему месту, опустил голову и, не глядя на Ирину, стал доставать из портфеля какие-то бумаги, дав тем самым понять, что их разговор окончен.
   Ирина, не обращая внимание на его реакцию, подошла к нему ближе и спросила: "Ну, если вы так студентам не говорили, то ответьте мне, в течение какого срока банк должен исполнить платежное поручение на уплату налога?" - В этот момент она, стоя в полный рост у стола, за которым сидел Анатолий Алексеевич, ткнула указательным пальцем с длинным ногтем в его крышку и сказала так резко, что Анатолий Алексеевич вздрогнул.
   Он поднял на нее глаза, его худощавое лицо покрылось красными пятнами, потом стало быстро бледнеть и, увидев обращенные к нему взгляды коллег, привлеченных властным голосом Ирины, замотал головой и скороговоркой ответил: " Не знаю, я не знаю".
   Ирина замолчала, не двигаясь смотрела на Анатолия Алексеевича и видела, что его взгляд заостряется и вдруг, злобно глядя ей в глаза, он выкрикнул: " Вы что тут меня экзаменуете? Я Вам ничего не должен". Быстро вышел из-за стола, схватил свой портфель, на ходу сорвал с вешалки куртку, и выбежал с кафедры.
   На кафедре воцарилось молчание. Марк Захарович, Марта Андреевна и Анна Ивановна неподвижно застыли в своих позах, глядя на происходящее, словно восковые фигуры. Прервал молчание Марк Захарович. " Ирина Николаевна, - строги, строги матушка, так нельзя, - сказал он мягко, будто пожурил, и покачал головой. Да, - произнес глубокомысленно, вздохнул и отвернулся".
   Ирина молча сняла с вешалки пальто, надела и вышла.
   "Вот так, вот так каждый раз, - я не права. Марк Захарович меня осудил, даже отвернулся. А почему? - задавала она вопрос, лежа на диване у себя в комнате. - Потому что я сказала правду? А Никита Данилович, царство ему небесное... Он даже не пустил меня в Америку из-за того, что я сказала правду о лекции Вадима Ильича. Считал, что у меня проблемы с нравственным чувством". Ирина закинула руки за голову, смотрела на белый потолок комнаты и думала: "Но ведь я сопротивляюсь, постоянно сопротивляюсь. А чему? - Университетскому духу, порядкам, манерам. А разве это правильно, сопротивляться тому что любишь, что составляет твою жизнь, ее смысл, без чего себя не мыслишь? - Она закрыла глаза и на минуту ушла в себя, - Университет...Это же оазис либерализма. Здесь испокон веков было так. Здесь учат с размахом - не ремеслу, не навыку, не умению, а размышлению, пониманию многомерности бытия, видению перспективы. И только здесь, в Университете, сами для себя готовят кадры, сами выбирают ректоров, деканов, профессоров... А потому здесь демократия, особый дух. Здесь все решается мягко, не торопясь, все всё понимают, все гибки, лояльны, боятся резких действий, не хотят брать на себя ответственность. Все ждут, смотрят, оценивают... Но в этом и его, Университета, сила, в этом его самость, огромный потенциал, которым он делиться с каждым, желающим знать, мыслить, творить. Это надо понять, принять, полюбить, и - " не ломать копья".
   Ирина повернулась на бок и заснула.
  
   Идеи приходили случайно и, казалось, совершенно неуместно: то в троллейбусе, когда она ехала на работу, то в магазине, когда стояла в очереди. Ирина их второпях коряво записывала на подвернувшихся клочках бумаги, или даже форзацах книг, которые носила в портфеле. Удивительно и то, что проблема субъекта финансового права, над которой она долго билась, а потом старалась не думать вообще, хотя носила в себе как " камень на сердце", вдруг стала как-то проясняться. " Сегодня двадцать девятое число, а Наталья Ивановна говорила про двадцать пятое, про какой-то Меркурий, не помню, не то реакционный, не то революционный Так что, значит это действительно " работает"?- спрашивала она себя, торопясь с работы домой. - Меркурий свое дело сделал и все двинулось вперед ? Надо зайти к Наталье Ивановне...".
   На следующий день она столкнулась с Натальей Ивановной в коридоре, когда спускалась по лестнице с третьего этажа, а Наталья Ивановна поднималась.
   -Ох, как хорошо, что я с Вами встретилась, - обрадовалась она. - Хотела зайти к Вам сама, но забегалась, все дела, дела. Спасибо Вам большое, Вы мне очень помогли. После двадцать пятого ноября, когда Меркурий, какой-то Меркурий откуда-то ушел, - извините мое невежество, что говорится, не владею терминологией, - дела мои пошли в гору. Новые идеи и решения посыпались как горох. Значит, "это" действительно работает, надо пользоваться, - сказала полушутя Ирина .
   Наталья Ивановна на нее смотрела, улыбалась и молчала. " Знаете, для меня это не открытие, я изучала астрологию серьезно, и пользуюсь ею с детства. Я привыкла жить по периодам, это мой образ жизни".
   -Да? А я еще с детства поняла, что все в жизни циклично. А можно мне к Вам записаться на консультацию, - вкрадчиво спросила Ирина, - Могли бы Вы мне что-то сказать о моем будущем?
   -Ну, конечно, я Вам уже говорила, приходите, только имейте ввиду, что астрология - это не гадание, это знания о космических энергиях и их влиянии на нас, людей, - пояснила Наталья Ивановна.- А свое время рождения Вы знаете? Если не знаете, то постарайтесь узнать, но если не сможете, все равно приходите.
  
  
   XXIX
  
   Докторская диссертация - это забег на длинную дистанцию. К этому забегу надо быть готовым, его надо хотеть, а самое главное - чувствовать в себе для этого силы.
   Ирина научной работой не тяготилась, хотя работала каждый вечер, и часто засиживалась далеко за полночь. В выходные дни, свободные от работы в Университете и домашних забот, она трудилась целый день, выходя из своей комнаты только тогда, когда мама звала обедать и ужинать, но не уставала. В книжных шкафах, блестящих стеклом, стояли книги и радовали ее ярким многообразием, напоминая о тихом удовольствии, которое можно получить, погрузившись в их чтение. Странствуя взглядом по разноцветным корешкам книг она нередко останавливалась на тех, которые соответствовали ее настроению, или наоборот, - настроение ей создавали. Глядя на собрания сочинений польских классиков, которые в их доме появились очень давно, еще в 60-е годы - Эльзы Ожешко, Стефана Жеромского, Болеслава Пруса - она питала тонкие, как цветки льна , голубые чувства своей славянской души. Академические издания романов Генри Джеймса удовлетворяли ее потребность в атмосфере утонченных размышлений его спокойных, психологичных героев. А когда настроение Ирины было домашним, хозяйским, и ей хотелось насладиться бытописанием, она доставала с полки роман Салтыкова-Щедрина " Пошехонская старина" и с удовольствием его перелистывала.
   Она подходила к письменному столу и ее охватывало вдохновение, словно душа, ожив в теле, начинала двигаться, учащая дыхание и ускоряя пульс. Хотелось поскорее присесть на стул, прикоснуться к большим белым листам, лежащим на столе, и окинуть взглядом стопку стоящих тут же, у самого края стола, увесистых монографий с потертыми обложками и торчащими закладками. В деревянном, ярко раскрашенном стакане, знакомом еще с детства, пестрели разноцветные шариковые ручки и остро заточенные карандаши, которыми она полюбила писать недавно, во время пребывания в США. В атмосфере этой комнаты душа Ирины ликовала, словно нашла убежище, где ей покойно и уютно.
  
   Над диссертацией она работала уже не один год. Публиковала в научных журналах статьи, выступала с докладами на научных конференциях и однажды, когда большая часть работы была сделана, неожиданно заметила, что работа движется сама собой, без особых усилий. " Я просто вожу по бумаге ручкой, - удивлялась она тому, что с ней происходит, - пишет текст кто-то другой. Но не я, это точно. Мысли откуда-то приходят, как-то логически соединяются, а я их просто записываю". Она понимала, что в этой работе ее кто-то ведет, помогает, что ее работа кому-то нужна, и от этого ее охватывала радость, она чувствовала себя гармонично, наполнялась разными смыслами, которые создавала, обдумывала, записывала. Иной раз, выйдя на улицу и поймав на себе взгляд встречного прохожего, ей приходила в голову мысль, что она что-то для себя открыла, что-то знает такое, чего он не знает, да и другие тоже. " Я подключилась, подключилась, -говорила себе Ирина, вспоминая теорию Вернадского о ноосфере, - и чувствовала в себе небывалый подъем."
   Постепенно научная работа стала обретать законченную форму и Ирине захотелось ее кому-нибудь показать, с кем-то обсудить, выслушать чужое мнение. Ночью, ложась в постель, она предавалась размышлениям о том, кому показать работу, кто сможет ее оценить, а еще - старалась представить себе монографию, которую собиралась опубликовать перед защитой диссертации. А потом, как и положено, подарить своим коллегам и разослать ученым . И так уж получалось, что эта монография ей всегда представлялась в светло-коричневом твердом переплете, на котором белыми буквами было написано ее название, а в самом верху фамилия - И.Н. Саркисова. " Нет, не хороший цвет, какой-то поносный - не соглашалась Ирина с тем, что видела.- Пусть будет другой, хотя бы коричневый, а еще лучше - темно-коричневый, - пыталась она изменить картинку, всплывающую перед глазами".
   Через два дня она подошла к Петру Сергеевичу, одиноко сидящему за своим столом на кафедре, сообщила о готовой диссертации, и попросила обсудить ее в кругу коллег, на заседании кафедры.
   Написали диссертацию? - удивился Петр Сергеевич. А когда же Вы успели? -спросил он, взглянув на Ирину с вызовом.
   -Как это, когда? Я начала работать над темой сразу же после возвращения из Америки. Да собственно, я и до этого работала, в смысле, до отъезда...
   - До отъезда? А как же тогда Вы могли..? А тема, тема то у Вас какая?- торопливо задавал вопросы Петр Сергеевич и даже поперхнулся. - Насколько я помню, Вы тему на кафедре не согласовывали.
   По его тону чувствовалось, что он чем-то не доволен. Ирина не понимала, - чем и почему. " Сам же всегда сокрушался, что на кафедре нет серьезных научных публикаций, никто наукой не занимается, монографий не пишет. Так вот я ему и даю работу. Странно, -думала Ирина, глядя на Петра Сергеевича".
   -Тема? Да, я тему на кафедре не согласовывала. А зачем ее согласовывать? Тему моей работы одобрил Никита Данилович, царство ему небесное, перед самой смертью. Я с ним ее обсуждала. Он даже хотел по этой теме быть моим научным консультантом.
   -Странно, очень странно, Ирина Николаевна, - занервничал Петр Сергеевич, -Оказывается, Вы уже три года работаете над диссертацией, а мы ничего не знаем.
   -Да как же, Петр Сергеевич, я же ежегодно публикую научные статьи, у меня их много, выступаю на научных конференциях. Я думала, Вы это заметили...
   -Да, ну что ж, ладно, давайте обсудим, - решил он и положил на стол шариковую ручку, громко хлопнув по крышке стола рукой. - Я назначу заседание кафедры на декабрь. А Вы подготовьте рукопись и раздайте ее всем членам кафедры.
  
   Того дня, когда на кафедре состоялось обсуждение диссертации, Ирина едва дождалась. Работу она закончила три месяца назад, но по- прежнему ею жила, все время возвращаясь и возвращаясь к осмыслению тех проблем, которые, как ей казалось, составляют научную новизну и следует вынести на защиту. Иной раз ее нетерпение достигало такого накала, что она звонила по телефону то Ольге Митрофановне, то Марку Захаровичу, и ужасно расстраивалась, когда слышала, что к прочтению работы они еще не приступали. " Как же так, -думала Ирина, возвратив на место телефонную трубку, - еще не читали. Да это же самое интересное что может быть - читать научную работу, да еще по такой теме".
   Наконец, день обсуждения диссертации наступил. Заседание назначили на семнадцать часов, и к этому времени, закончив занятия со студентами, все преподаватели собрались вместе. На улице уже стемнело, а единственное высокое окно кафедры заиндевело от мороза, покрывшись тонкой ледяной паутиной. Зажгли свет... То ли от его яркости, то ли от суеты всех собравшихся, их разговоров, дыхания, желания поскорей разместиться по своим местам, на кафедре стало тепло, уютно, и даже весело.
   Ирина, как всегда, удобно устроилась на маленьком креслице, держа в руках блокнот и ручку, чтобы записывать все замечания и пожелания коллег, которые будут высказаны.
   -Ну, что ж, давайте начнем, - глубоко вздохнув, произнес Петр Сергеевич. - Сегодня мы обсуждаем докторскую диссертацию Ирины Николаевны. Надеюсь, с рукописью все ознакомились. Да, ну так..., - замялся он и встал со стула.- Хм, ну что ж, давайте сначала предоставим слово Ирине Николаевне. Расскажите нам, почему появилась такая тема диссертации, как шла научная работа, да и вообще, расскажите все, что сочтете нужным, - говорил он, глядя сверху вниз на Ирину, утонувшую в просевшем маленьком кресле.
   Взгляды коллег устремились к Ирине. Она слегка замешкалась, неуклюже поднялась с кресла и тут же почувствовала себя неуютно. Захотелось опять плюхнуться в кресло, и попав в его объятья, запросто, по домашнему, обо всем рассказать. Но что-то ее от этого удерживало. Тогда, опершись рукой на письменный стол, за которым сидел Петр Сергеевич, она быстро рассказала о теме диссертации, о Никите Даниловиче, который сбирался ее работой руководить, и о трудностях, с которыми сталкивалась в ходе исследования. Потом опять присела на кресло и почему-то, неожиданно для самой себя подчеркнула, что научная работа - это очень занимательный творческий процесс. " Бывали моменты, - вырвалась у нее, - когда я чувствовала себя такой счастливой, какой еще никогда в жизни не чувствовала. Но тут же, застеснявшись такой откровенности, замолчала ". В напряженной тишине кафедры раздался тихий, зажатый смешок. Ирина выпрямилась, сопротивляясь затягивающей пучине просевшего кресла, вытянула шею и заметила ухмыляющихся, исподволь глядящих в ее сторону Инну Сергеевну и Анатолия Алексеевича, сидящих вместе за последним столом.
   На минуту все замолчали. Первым прервал молчание Марк Захарович. Он встал из-за стола, взял в руки свой костыль и, теребя его набалдашник, стал объяснять всем концепцию Ирининой научной работы, которая, как сам выразился, поразила его "логичной парадоксальностью". А в заключении своей речи сказал: "По работе видно, что у нас на кафедре появился серьезный ученый".
   Его слова заставили всех притихнуть, а Ирина засмущалась и поблагодарила Марка Захаровича за приятные слова.
   Вслед за Марком Захаровичем высказалась Ольга Митрофановна. Коллеги знали, что она очень вдумчивый ученый, обладающий ярким правовым мышлением. Все понимали, что ее мнение по работе будет решающим. Ольга Митрофановна остановилась на детальном анализе структуры работы, интересных научных решениях и слабых местах. " Конечно, - заключила она, - такую работу к защите рекомендовать можно. Работа читается с большим интересом. Из-за этой работы я сегодня не выспалась, читала до двух часов ночи, и не могла оторваться".
   Петр Сергеевич слушал мнения коллег молча и был слишком сосредоточен. Он поставил локоть правой руки на стол, подпер им подбородок и в таком положении просидел до тех пор, пока не пришло его время высказаться.
   -Уважаемые коллеги, а я работу Ирины Николаевны не понял, - заявил он сразу, и, как показалось Ирине, старался преодолеть в себе неуверенность. - Я не увидел в ней научной новизны, да и вообще, нахожусь в растерянности. Диссертант, опираясь на зарубежный опыт, вводит в правовой оборот новую категорию - " публичные финансы". Но зачем, что это, дань загранице? - задавал он вопрос и обращал взор к Ольге Митрофановне. - А что это за налоговое обязательство? - спрашивал с интонацией разоблачителя, и обращался не к Ирине, а к о всем членам кафедры. - Зачем вводить в публичное право частно-правовую категорию? В общем, я многого не понял, но все же скажу...
   Видимо, Петр Сергеевич хотел еще продолжать в том же духе, но его перебила Ольга Митрофановна.
   -Вот именно, Петр Сергеевич, вот именно, - она слегка наклонилась над столом, вытянула вперед руку и направила указательный палец прямо в сторону Петра Сергеевича. - Эту работу надо понять. А это может сделать только специалист в области финансового права, - говорила она с раздражением, которое не могла скрыть. - Здесь, в этой работе, предложен новый подход к исследованию финансово-правовой материи. Но мы, наша кафедра, до конца оценить этого не можем, так как кроме Ирины Николаевны ученых в этой области у нас нет. А так нельзя, нельзя, Петр Сергеевич, - "не понял, но скажу". Что это! - возмутилась Ольга Митрофановна.
   Петр Сергеевич мигом осекся, испуганно посмотрел на Ольгу Митрофановну и, немного помолчав, произнес: " Да, это верно, специалистов по финансовому праву у нас нет... , кроме Ирины Николаевны. Но все же, Ирина Николаевна, мне не совсем понятно, кто у Вас научный консультант по работе? Не могли же Вы такую работу написать сами, варясь в собственном соку? - спросил он так, будто во всем этом деле чувствовал какой-то подвох.
   - Научного консультанта, к сожалению, у меня нет. Работу я писала сама. - ответила Ирина гордо, чувствуя, что Петр Сергеевич все же понимает масштаб и сложность ее исследования. Петр Сергеевич поднял брови, его глаза расширились и недоверчивый взгляд скосился в сторону Ирины. Ей показалось, что на его лице проявился знак бесконечности: два вытянутых, стянутых переносицей кольца. - Конечно, я бы могла попросить быть моим консультантом профессора Хромова, он же самый известный ученый в нашей области, но, к сожалению, пригласить его не могу. Я должна выбирать - либо пригласить его научным консультантом, либо в качестве оппонента по диссертации, если, конечно, придется ее защищать, - засмеялась Ирина.- В общем, я выбрала второе.
   -А кого же Вы планируете в качестве второго и третьего оппонентов? - продолжал интересоваться Петр Сергеевич?
   -Ох, этот вопрос еще открыт, - раздумчиво сказала Ирина.- Возможно, профессора Трофимова, хотя, конечно, в нашей науке он не специалист, но очень известный ученый в смежной области. Я с ним встречалась на конференции , месяца три назад, рассказывала о своей работе. А потом он сам ко мне подошел и спросил, когда я собираюсь защищаться. Я думаю, что к нему можно обратиться. А что касается третьего оппонента, то я даже не представляю, кто бы им мог быть.
   -Профессора Трофимова? Да, это бы был замечательный оппонент, в январе я с ним встречусь. Меня пригласили на конференцию, которую организует его институт, по публичному праву, - оживился Петр Сергеевич.- Ну что ж, коллеги, будем считать, что обсуждение диссертации Ирины Николаевны состоялось. Надеюсь, выскажу мнение большинства: кафедра рекомендует диссертацию Ирины Николаевны для защиты и желает ей научных успехов, - с достоинством подвел итог обсуждению Петр Сергеевич.
  
   Через три месяца монография Ирины, о которой она долго мечтала и которую очень ждала, была готова. Главный редактор университетского издательства сообщил ей об этом в восемь утра, когда она еще спала. Ирина мигом собралась, приехала в типографию и получила книгу, которая еще пахла типографской краской. " Темно-коричневая, ура, ура, как и просила, - отметила она с удовольствием, поглаживая обложку и листая книгу, местами вчитываясь в текст, а местами просто, просматривая.- Вот он, продукт долгих размышлений". Ее глаза горели, душа ликовала. В углу лежал весь тираж книги, разложенный в ящики. Она подошла к ним ближе, посчитала и открыла верхний, который располагался ближе всех. И..., оторопела. На нее смотрели четыре монографии светло-коричневого, поносного, как ей казалось, цвета, на обложках которых белыми буквами пропечатались название и фамилия - И.Н. Саркисова.
   Несколько секунд она неотрывно смотрела на книги, а потом, что-то осознав, громко засмеялась. Но не от умиления потешной ситуацией, и не от радости, а от осознания собственной малости и чего-то еще, не поддающегося выражению.
   -Что-нибудь не так? - робко спросила у Ирины мастер наборного цеха, услышав ее громкий смех.
   -Нет, нет, все нормально, - ответила она, не отрывая взгляда от книг. - Я не соглашалась с замыслом Судьбы, хотела ее изменить. Поносный цвет меня не устраивал, настаивала на коричневом. Вот и получила - коричневые вперемешку с поносными, - подачка Судьбы.
   Она обернулась, посмотрела на обескураженную женщину и смиренно улыбнулась. "Значит, что? У Судьбы можно что-то выпросить? Или выпрашивать - это ее замысел, изначальный посыл, чтобы мы думали, что от нас что-то зависит? - с насмешкой обреченного спросила себя Ирина.
  
   В жаркое июньское утро будильник зазвенел столь резко, что Ирина даже подпрыгнула на кровати. В пелене сна, не открывая глаз нащупала его кнопку, нажала и опять повалилась на кровать. Звонка будильника она всегда боялась, даже ненавидела. Он не давал ей выспаться, с самого утра обещал тяжелый день и плохое настроение. Но сегодняшний день был особый Она его долго ждала, очень долго, но никогда не сомневалась, что этот день наступит, обязательно.
   Лежа в постели Ирина подняла руки вверх, потрясла ими в воздухе, но вдруг на миг замерла и медленно опустила на кровать. Откуда-то из глубин ее подсознания всплыл светло-зеленый свет, а за ним сон, который ей снился только что, до пробуждения. В полусвете она видела Никиту Даниловича. Он сидел за столом, на котором стояли красивые зеленые тарелки и лежала такая же, расшитая гладью зеленая скатерть. Никита Данилович ласково смотрел на Ирину, сидящую напротив, и тихо повторял: " Ты уж все точки зрения учти, все точки зрения...".
   От радости у нее на секунду захватило дух, но все же она глубоко вздохнула и тихо произнесла вслух: "Спасибо, спасибо, Никита Данилович, спасибо...".
   - Надо туда прийти пораньше, мало ли что. Я так волнуюсь, что не нахожу себе места, - призналась мама, заглядывая в ванную комнату, где Ирина, стоя перед зеркалом, подкрашивала ресницы.
   -Не волнуйся, все будет хорошо. Никита Данилович меня уже благословил, только сейчас его видела, -ответила Ирина. - Ну что ж, хоть я и не выспалась, а выгляжу не плохо, даже сама себе нравлюсь, - подумала она, разглядывая себя в зеркале.
  
   Зашита докторской диссертации -напряженная процедура, но длящаяся, как правило, не более трех, а в крайнем случае - четырех часов. Выдержать можно. А вот подготовка к защите - долгий, изматывающий процесс, требующий от соискателя ученой степени терпения, смирения и добродушного настроя.
   Самое главное - это правильно подобрать и пригласить оппонентов. И здесь надо быть мудрым и очень тактичным. Оппоненты - люди вольные, никому ничем не обязанные, а потому соискатель их может только просить. Просить прочесть его диссертацию, написать на нее отзыв, и еще - высказаться на заседании диссертационного Совета. А вот это совсем не просто. Оппонент должен изучить работу, разобрать ее по костям, указать на ее достоинства и недостатки, а в конце концов - подвести итог, а точнее, сказать -достойна ли работа того, чтобы ее автору присвоили ученую степень доктора наук. Если приглашаешь оппонента, то надо сделать так, чтобы читать диссертацию ему было приятно. А приятно ему тогда, когда тема твоей научной работы вписывается в круг его научных интересов, и даже более того, - когда твои научные взгляды в той или иной мере, но все же соответствуют его научным позициям. В противном случае, твоя работа может оппоненту не понравиться, и он даст на нее отрицательный отзыв. Такое бывает не часто, но все же случается. А еще, надо учесть возраст оппонента, его отношения с другими оппонентами, которых приглашаешь на защиту. А то бывает и так, что оппонент не является в диссертационный Совет только потому, что не желает выступать в одной компании с другими. В научной среде издавна заведено: если ученый соглашается оппонировать твою диссертацию, значит он тебе помогает. А потому он твой крестный - отец или мать. Соискатель его помнит, и всю жизнь благодарен.
   Ирина начала заботиться о приглашении оппонентов загодя, в самом начале весны. В несолнечный холодный день, когда снег еще только начинал таять, и его серые воды стекались к бордюру проезжей части дороги, она бежала на кафедру к профессору Хромову. С ним она познакомилась давно, еще во время защиты своей кандидатской диссертации, а в этот день он пригласил ее к себе Алексей Иванович, будучи человеком преклонного возраста, ходил, опираясь на костыль, говорил монотонно, ничем не выражая своих эмоций. Создавалось впечатление, что человек он ровный, спокойный, и по старчески мудрый. Всякий раз, когда она встречала его на научных конференциях и пыталась рассказать о своей работе, он внимательно ее слушал, но почему-то говорил одно и тоже: " Ну, что ж, как только Ваша работа будет готова, обращайтесь, чем смогу, тем помогу".
   И вот теперь, когда Ирина приехала к нему на кафедру, подарила свою монографию и пригласила выступить в качестве оппонента, ей показалось, что Алексей Иванович оживился, даже обрадовался. "Надо же, сейчас, в такое время, когда наукой мало кто занимается, Вы написали докторскую диссертацию, да еще какую - по финансовому праву! В этой области так мало ученых, и так мало сделано..., - сказал он серьезно и раздумчиво.- Начинали многие, но наша наука всегда была слишком сложной... А Вы вот взяли и сделали..., похвально, и мне очень приятно. Конечно, я готов, Вашим оппонентом буду, - заверил Алексей Иванович и даже пожал Ирине руку.
   Она вышла от профессора Хромова окрыленная, уверенная в том, что ее диссертация - это большой труд, который будет интересен всем. И через час уже звонила профессору Ивану Александровичу Трофимову, который, как ей казалось, выражал к ее работе интерес, и просила о встрече. Но Иван Александрович замялся и спросил : " по какому вопросу?". Ирина напомнила об их последней встрече на конференции в Санкт-Петербурге, его интерес к ее научной работе, и сообщила, что диссертация уже готова, и даже издана монография. "Я бы очень хотела пригласить Вас выступить на моей защите в качестве оппонента, -почти что выкрикнула она в трубку". Иван Александрович в раздумье произнес: " Да, да, я Вас помню. У Вас был очень интересный доклад. Но понимаете, при всем уважении к Вам, я вряд ли смогу помочь. Вы же знаете, что финансовое право - не моя научная специальность, хотя, конечно, некоторые работы в этой области у меня есть. Но понимаете, - замялся Иван Александрович, - я Вашу работу не читал, но слышал, что у Вас много авангардных идей, да и вообще, предложена новая методология исследования финансово-правовых явлений. Возможно, что для меня, как не специалиста, правильно их оценить будет сложно. Ирина Николаевна, прошу Вас, не обижайтесь, и извините меня, но будет лучше, если Вы поищите другого оппонента".
   Ирина откинулась на спинку кресла, на котором сидела, ее сердце гулко забилось и в голову врезалась острая, пронизывающая мысль: " Это Петр Сергеевич, это он сказал..., авангардная ... Он же его знает, Трофимова. Видимо, характеризовал мою работу как несостоятельную, он же и на кафедре говорил - " не понял", " дань загранице"... Но зачем он это сделал? И что же теперь делать? Кого просить?".
   Она неподвижно сидела на кресле, закрыв лицо ладонями, и в хаосе мыслей, метущихся эмоций, смешанных чувств пыталась высветить, как свечой в подземном коридоре, фамилии тех, к кому могла бы еще обратиться, попросить быть оппонентом. Вечером, когда, вся семья собралась к вечернему чаепитию, Ирина, будучи заметно расстроенной, рассказала родителям о том, что произошло.
   -Да не может быть, зря ты думаешь на Петра Сергеевича, - возмутилась мама. -Зачем это ему нужно? Нет, это личное решение профессора Трофимова, вот и все. Ничего, все наладится, - спокойно заверила она дочь и, сняв закипевший чайник с газовой платы, стала доливать воду в чашки, заполненные уже на половину заваренным чаем.
   -Не так все, не так... И все предельно ясно, - резко произнес отец, медленно намазывая маслом пластинку печенья. - Твой Петр Сергеевич кто, доцент? - глянул он на Ирину, но ответа от нее не ждал, - а ты хочешь стать кем, профессором? Мм...да, - отпил глоток чая, - вот он и волнуется за свое место, и гадит тебе.
   При этом, как всегда, когда отец был раздражен, его нижняя губа выпятилась вперед.
   -Да я же не претендую на его место, даже в голову такое не приходило, -возмутилась Ирина, чувствуя волнение, которое ее с детства охватывало из-за отцовского раздражения и категоричного тона.
   -Не претендуешь и не надо, а он претендует, - сказал отец отрывисто и выразительно.
   Ирина замолчала, задумалась, и ей показалось, что отец прав.
  
   Защита диссертации Ирины состоялась в конце июня, в мамин день рождения. Оппоненты нашлись, их назначил диссертационный Совет, а по результатам защиты этот же Совет единогласно проголосовал за присуждение Ирине ученой степени доктора наук.
   Домой она возвращалась поздно, и очень торопилась. Родители ожидали ее за праздничным столом - отмечать сразу два события: мамин день рождения и ее защиту.
   Ирина шла по вечерней, остывающей от летнего жара улице и улыбалась. Сверкали золотыми огнями пролетающие мимо автомобили, глаза высоких светофоров мерцали красными рубинами, зелеными изумрудами и едва заметно - желтыми сапфирами. Ирина смотрела на мозаику вечернего света, чувствовала свое дыхание, распирающее движение в груди, и ждала щелчка, как во сне, когда ей снилось, что она взлетает. " Счастье, вот оно, вот, - кричала ее душа. На секунду в ней все поднялось вверх, куда-то вверх, а потом медленно, словно мыльный пузырь опустилось вниз, и достигнув земли, лопнуло. - Но я же всех обманула, всех. Это же не я писала, не я. Но как же не я, - уже не в первый раз убеждала она себя в обратном, - я же ручкой водила ".
   В этот момент перед ней предстал, непонятно откуда появившись, странный человек, еще не старый, но не молодой. Он протянул ей ладонь, серебристо-серую, словно отлитую из свинца и не сказав ни слова, попросил денег. Ирина его слов не слышала, но они печатались, медленно проявляясь в ее голове. Она полезла в сумку, достала из кошелька какую-то денежную купюру, и сунула ему в протянутую ладонь. "Откупилась, слава Богу, откупилась, все все..., - сама не зная почему произнесла она вслух эти слова".
  
  
   Глава 7
   "И жизнь, и слезы, и любовь"
   XXX
   ( 1999-2002)
  
   -Ну, а как же все остальные люди, которые живут, имеют семьи, детей? - говорила мама, облокотившись на спинку дивана, и сцепив руки за головой. Она смотрела куда-то вверх, на потолок и, казалось, о чем-то размышляла. Потом плавно наклонилась, опершись локтями на расставленные ноги, закрытые полами зеленого халата, который был на ней, и опустила вниз прижатые друг к другу ладони.
   Ирина сидела тут же, на диване, обнимала маленькую бархатную подушечку с шелковой бардовой оторочкой, которую когда-то давно сшила бабушка Броня, мамина мама, и смотрела на корешки книг, стоящие в книжном шкафу, напротив дивана.
   Теплый майский вечер заглядывал в незакрытое шторой окно комнаты россыпью мелких звезд и ночными бабочками, тихо бьющимися в стекло.
   В комнате горел только торшер и настольная лампа. Верхний свет не включали, яркое освещение мама не любила. Из-за этого углы комнаты тонули в полумраке, а хорошо освещался только письменный стол и часть дивана, на которой сидела Ирина.
   -Ну здесь же все индивидуально, понимаешь? Большинство людей все делают в жизни по инерции - "пришла пора, она влюбилась", и - вышла замуж. А кто-то и без всякой любви, просто так - все замуж выходят, и я выйду. У меня так не получается, понимаешь, это не для меня.
   Ира встала с дивана, медленно прошлась по полуосвещенной комнате, подошла к письменному столу и, опершись на него, сказала: "Чтобы вступить в брак, надо понимать, зачем ты это делаешь,: хочешь ли ты быть с этим человеком вместе, хочешь ли ты отдавать ему свое время, свою любовь, эмоции, внимание, и даже больше, понимаешь? А встретишь ли такого человека, это зависит не от тебя, а от Бога. Вот работа- это мое, это зависит от того, что я делаю, что хочу делать, в общем, от меня,. Да и то, не совсем. Воля Создателя здесь тоже присутствует. А семья, дом - нет, это не от меня, совсем не от меня. Это как наше детство, у всех разное. Кто-то рождается в любви, у хороших родителей, окруженный вниманием бабушек и дедушек. Ему читают книжки, водят в театры, катают на санках, одевают, обувают, укладывают спать в чистую постельку. И каждый его день - это сказка: он долго смотрит на весеннюю травку, смеется над игрой котенка, ласкает собачку, видит солнечный свет, узнает земные цвета - красный, синий, зеленый, желтый... А кто-то другой этого не видит, потому что его родители алкоголики. Ему никто не рассказывает сказок, никто ничего не читает, да и вообще, - о нем не помнят, он никому не нужен. Так от кого ж это зависит? -Я знаю, а точнее, я это ведаю. Это зависит от того, какой вход ты себе приготовил в той, предшествующей жизни. Но тебя, мам, я знаю, такое объяснение не убедит, ты на это не откликнешься. Поэтому я скажу проще - так определено Свыше, и ничего тут не поделаешь.".
   Ирина посмотрела на маму, сидящую в полумраке дивана, и по ее согнувшейся спине, по неподвижным, сомкнутым ладоням поняла, что она уже смирилась с тем, что ее дочь замуж не выйдет, что у нее никогда не будет внуков, да и вообще, - не будет ничего.
   -Ира, ну а дети? Разве ты не хочешь детей? -взглянула она на дочь, пытаясь выпрямить согнутую спину. - Это же естественно, женщина потому и женщина...
   -Мама, не продолжай,- перебила дочь. - Для того, чтобы иметь детей, не обязательно быть в браке. А вступать в брак только за тем, чтобы родить ребенка, - это низость, ханжество и эгоизм. Это значит использовать человека, относиться к нему как к вещи. Даже если этот человек, мужчина, духовно невелик, и даже сам понимает, что его не любят, а хотят от него только одного - побыть быком производителем. Дело здесь не в нем, а в той женщине, которая его использует. Это ее низость, ее дрянь.
   -Ой, ой, Боже, как все сложно, ой, - закачала мать головой в отчаянии что-то объяснить и что-то понять. Она выпрямила спину и смотрела на дочь с укором.
   Это мамино " ой" Ирину всегда раздражало, потому что звучало как раскат грома, означало высшую степень возмущения и привносило в разговор ненужный драматизм.
   -Мам, ну неужели ты этого не понимаешь? Пускай все делают что хотят. Пускай они руководствуются физиологией, материальными интересами, еще чем-то. Но ты же должна понимать, что все это форма, и в ней нет сущности. А во всем важна сущность, только сущность. Для того, чтобы вступить в брак, чтобы совершенно посторонним людям жить вместе и воспитывать детей, до этого надо дорасти, не только физически, но и духовно, интеллектуально. Надо понять, в чем его смысл, брака, для чего он нужен. И скажу даже больше. Если человек хочет быть счастлив, он должен иметь желания, и привязывать их к своим задачам и целям, которые он сам, обрати внимание, сам, должен выполнить и достигнуть. Нельзя свои задачи привязывать к людям, которые, как кажется, могут их обеспечить, исполнить, сделать тебя счастливым.
   -Ну а как же Надя, твоя подруга? Вышла замуж, и все хорошо. У нее уже сыну двадцать лет, а у тебя, что?, - прервала мать дальнейшие рассуждения дочери. Ей не хотелось слушать никаких теорий, а просто хотелось, чтоб у ее дочери жизнь была такая же, как у других.- А у тебя вся жизнь с каким-то вывертом. В детстве все кричала " я сама", " я сама", а потом ударилась в учебу. И ничего кроме этой учебы не видела. А жизнь - это не учеба, а точнее, не только учеба, но и многое другое, - говорила мама быстро, слегка повышая голос и пытаясь высказать все, что в ней давно накопилось, болело, из-за чего страдала, но поговорить об этом с дочерью раньше никак не удавалось.- Да я и не вижу, чтоб у тебя были какие-то поклонники. Это же странно, ты такая симпатичнакя, а за тобой никто не ухаживает.
   Ирина продолжала стоять у стола, смотрела на мать, сидящую на диване, и хотела ее чем-то обрадовать, как-то успокоить, но ничего для этого придумать не могла.
   -Мам, - начала она тихо, без всякой надежды быть понятой, больше для самой себя, - я ищу в жизни свой тон, свой звук, который мой, от природы. А значит, я должна играть на своем инструменте, а не на трубе, там-таме, как Саша, Маша, Надя, понимаешь? Это не мои инструменты, - говорила дочь уже громко, слегка подавшись всем корпусом вперед. -А что касается поклонников, то они появляются, но ненадолго, - засмеялась она. - Понимаешь, каждый человек, общаясь с другим, считывает его ментальный план. Так и мужчина. Он чувствует твой масштаб, подсознательно соразмеряет его со своим, сопоставляет с этим свои возможности и идеалы. В общем, меня поклонники вниманием не жалуют, мужским критериям я не отвечаю, - посмеивалась Ирина.
   - Ладно, Ириш, ты на меня не обижайся, я твоя мать, и мне очень больно, что тебе уже сорок лет, ты многого достигла, а такого человека, который, как ты говоришь - от Бога, так и не встретила, - сказала она уже спокойно, глядя дочери в глаза и тяжело вздохнув.
   -Почему не встретила? Встретила, - так же спокойно ответила Ирина, присев рядом с мамой на диван. - Но ничего не получилось, да и не могло получится. Он женат, в Израиле живет, - потерла она правую кисть левой рукой, опершись правым локтем на бархатную подушечку.
   -Ох, так как же? А мы с отцом ничего не знали? Ты все скрывала, и так искусно, надо же... - мать покачала головой, широко раскрыв глаза.
   -Да ничего я не скрывала. Мы с ним почти не встречались. Вместе были всего три дня. Два дня до отъезда в Израиль и еще один раз - недавно.
   Мать смотрела на Ирину и не верила тому, что слышит. Ирина понимала, что она хочет все знать, хочет услышать ее рассказ.
   Ирина поднялась с дивана, присела напротив мамы на корточки, положив голову на ее колени. "Мам, я тебе о нем расскажу, когда-нибудь, но не сегодня. Ладно? Ну нет настроения, понимаешь."
   Мать ласково гладила ее по волосам, на глазах у нее появились слезы, а руки стали дрожать.
   Ирина подняла голову от ее колен, посмотрела вверх на мамино лицо и, поднявшись с корточек, опять присела на диван рядом, обхватив ее руками за шею.
  
   XXXI
  
   -Наверно, она хочет меня пригласить в оппоненты. Скорей всего... Мне кто-то говорил, кажется, на банкете после моей защиты, что она пишет докторскую, - размышляла Ирина, открывая большим ключом кафедральную дверь.
   Эта мысль ее будоражила. Сейчас такое предложение было бы очень кстати. Оно бы означало, что в научном мире ее заметили, оценили, признали.
   Ирина пришла на работу раньше обычного, чтобы встретиться с Риммой Александровной, которая об этой встрече очень просила, и должна была приехать к ней из другого города. На кафедре еще никого не было. Все коллеги любили утром поспать, а потому перед началом каждого семестра просили диспетчера спланировать расписание так, чтобы их дисциплины не ставили на первую и вторую пару занятий. Оживление на кафедре обычно начиналось лишь к одиннадцати часам, когда подходило время третьей пары. Сейчас, защитив диссертацию, Ирина почувствовала, что на утренний упоительный сон имеет полное право. Так уж сложилось, что в Университетской среде это право всегда считалось негласной привилегией профессорского корпуса. И хотя Ирина еще не получила звание профессора, но чувствовала, что к этому корпусу уже причастна.
   Она поставила свой бардовый, кожаный портфель, у рабочего стола, и сразу, подойдя к шкафу и открыв его, стала пристально себя рассматривать в большом зеркале.
   Майское солнце по утрам не проникало на кафедру сквозь окно, выходящее на западную сторону, но все равно, в эти часы здесь было очень приятно. Не жарко, даже прохладно, а солнечный свет, режущий тень где-то вдали, хоть и не проникал в помещение, но был виден через окно, создавая радостное ощущение дня.
   Сегодня Ирина себе нравилась. Хорошо выкрашенные рыжие волосы делали ее яркой, а юбка - розовая, во встречную широкую складку, чуть-чуть выше колен, прекрасно гармонировала с черной обтягивающей кофточкой. К своим сорока годам она знала все достоинства и недостатки своей фигуры, а потому покупала, а иногда даже шила на заказ только ту одежду, которая эти достоинства подчеркивала. И всегда выглядела прекрасно. Ей часто делали комплименты, отмечали ее хороший вкус и нередко даже завидовали тому, как элегантно она выглядит.
   Ирина покрутилась перед зеркалом, слегка поправила черные, ромбовидные клипсы на ушах и с удовольствием подумала: " Спасибо маме, еще в детстве мне твердила, что вкус в одежде проявляется в мелочах: умении красиво завязывать шейный платок, носить шарф, уместно пристегивать броши, бантики клипсы. Теперь то я знаю, что это точно".
   В этот момент дверь кафедры открылась. и не успела Ирина отойти от зеркала как Римма Александровна буквально влетела в дверь, резко затормозила и уже стояла на середине комнаты. Ее алый, расстегнутый жакет от энергичного движения слегка спустился с правого плеча, а черные волосы, видимо, промытые хорошим шампунем, и темно-карие глаза блестели.
   Она энергично шагнула вперед и обняла Ирину. - Я очень, очень рада Вас видеть. Ирина Николаевна, спасибо Вам огромное, что согласились со мной встретиться. Я так рада, так рада - засеменила она потоком слов. Потом, слегка вздохнув и кашлянув, уже медленней продолжала; "Ирина Николаевна, я так благодарна судьбе, что с Вами знакома. Как хорошо, что Вы были моим оппонентом по кандидатской". И тут же, остановившись на мгновение, но глядя в упор на Ирину, улыбаясь произнесла: " А теперь, когда Вы защитили докторскую диссертацию и знаете, что это такое, сколько сложностей нас ожидает на этом пути, я бы хотела к вам опять обратиться..., за помощью, -слегка замялась на секунду" .
   -Римма Александровна, ну конечно, конечно. Вы прекрасно выглядите, столько энергии, яркие цвета одежды... вижу, Вы готовы покорять научные вершины. А я всегда Вам помогу, если, конечно, смогу. Ну давайте присядем. Не будем же мы все время стоять.
   Ирина присела за свой рабочий стол, а Римма Александровна - напротив, по другую сторону стола, туда, куда обычно присаживались студенты.
   -Ирина Николаевна, позвольте мне, прежде всего, высказать свое восхищение. Я думаю, Вам об этом уже говорили многие. Ваша работа - уникальна. И по ширине проблематике, и по глубине. Я даже не представляю
   что бы я делала, если бы такой работы не было. Мне бы не на что было опереться. Вы увидите, я цитирую Вас чуть ли не на каждой странице.
   Ирина едва улыбнулась, но по ее улыбке можно было догадаться, что эти слова ей приятны. Она на минуту задумалась, как бы оценивая ситуацию, а затем проведя рукой по волосам, тихо спросила; " так я не поняла, Вы уже закончили свою диссертацию или еще нет?"
   - Закончила, конечно закончила, и Вам принесла рукопись, -торопливо ответила Римма Александровна.- Знаете, я бы очень хотела Вас попросить... Ну, в общем, я бы хотела, чтоб вы ее прочли и дали мне письменный отзыв. Конечно, я понимаю, что чтение диссертации - это труд, и очень тяжелый, а потому, я была бы Вам очень благодарна, и не только на словах.
   В этот момент она открыла свой портфель, достала оттуда увесистую папку и начала развязывать завязанные узелком тесемочки.
  
   -Нет, нет, не открывайте, Вашу работу мне показывать не надо.- Ирина почувствовала исходящее от нее волнение и догадалась, что речь об оппонировании диссертации не идет, здесь что -то другое. И в ту же секунду в ее голове мелькнула мысль: " А ведь она почти что роковая женщина. Черные волосы, большой чувственный рот, глаза горят, и какая-то неуловимая энергия, то притягивающая, то отталкивающая".- Сейчас это бессмысленно. Я не поняла, объясните мне четко, для чего Вам понадобилось мое мнение о Вашей работе, да еще в письменной форме. Где Вы его хотите использовать? Я ведь не член Вашей кафедры. А Вы прекрасно знаете, что по Положению работа должна быть обсуждена на той кафедре, которая выпускает Вас на защиту. Так зачем же здесь я?- заволновалась Ирина.
   Римма Александровна на минуту замолчала, а потом начала говорить совсем другим тоном: мягко и вкрадчиво. Но в глаза Ирине смотрела пристально и решительно. "Подождите, я вам сейчас все объясню, не отказывайтесь сразу. Понимаете, сложилось так, что меня не выпускают на защиту. Диссертация готова, а на защиту не выпускают. Вы же знаете, сколько подводных камней на этом пути. Алексей Иванович Хромов, конечно, очень уважаемый человек. Он мой учитель, да и Вашим оппонентом был. Но сейчас как-то странно себя ведет. Все время оттягивает и оттягивает обсуждение диссертации на кафедре. У него все время какие-то отговорки: " Еще надо доработать, еще не время". Я работала, перерабатывала, доделывала, следовала его указаниям. Но в конце концов это стало невыносимо. Сейчас он почему-то решил, что главным препятствием для защиты является мой возраст. Раз мне еще только тридцать, и после защиты кандидатской прошло еще только пять лет, значит, по его мнению, защищать докторскую рано. Он мне все время говорит; " надо подождать, поработать, пожить в науке". В общем, наши отношения натянулись..." -Римма Александровна опустила глаза, замолчала и стала нервно водить указательным пальцем правовой руки по крышке стола.
   -Ну, я думаю, что при любых обстоятельствах Вам надо это перетерпеть, все принять со смирением. Алексей Иванович известный ученый, выпустил целую плеяду кандидатов, да и доктора наук есть. Вы же понимаете, что наша наука молодая, стала активно развиваться только в последние десять лет, и сегодня, на рубеже веков, научный авторитет Алексея Ивановича непререкаем. Он же еще из тех, советских могикан...
   - Да, конечно, я знаю. Но понимаете, наши с ним отношения так натянулись, что, как говорится, Рубикон пройден. В общем, мне пришлось ему дать понять, что, если он и дальше будет тянуть с обсуждением моей работы на кафедре, то я в диссертационном Совете нашего ВУЗа защищаться не буду. Я уйду в другой Совет.
   - А что, Вас куда-то приглашают, или как?, - спросила Ирина, широко открыв глаза и потянувшись всем телом вперед к столу, как будто у нее затекла спина.
   -Да нет, никто никуда не приглашает. Но ведь наш диссертационный Совет не единственный. Есть и другие, Вы же знаете.
   -Конечно. я знаю... Но я не уверена, что Алексей Иванович это хорошо воспримет. Ведь понимаете...
   Римма Александровна прервала Ирину мягким вкрадчивым голосом: " а я, Ирина Николаевна, в этом случае его по своей работе научным консультантом не возьму. Зачем же? Раз уж это будет другой ВУЗ, то естественно, у меня будет и другой научный консультант".
   -Так как же? Извините, я не понимаю. Как это? -Ирина развела руки в сторону и замолчала. Потом, вдруг все осознав, опустила глаза вниз, непроизвольно дотронулась до листа бумаги, лежащего на столе, и переложила его чуть дальше. И тут же, будто встряхнувшись, выровняла спину и, поджав губы произнесла; "Римма Александровна, он же Ваш учитель. Об этом нельзя забывать. Вы же благодаря ему пришли в науку, под его руководством защитили кандидатскую диссертацию. Наконец, вы же принадлежите к его научной школе. Я думаю, это не хорошо."
   - Конечно, он мой учитель и я ему очень благодарна за все. Но он уже очень старый человек, отстает от сегодняшнего дня. Жизнь стала стремительной, надо много работать, идти вперед. Сейчас никто не создает себе кумиров, а если и создает, то только "на час". Мне кажется. что перестроечные годы заставили всех нас понять относительность бытия, оценок, ценностей. Да и вообще, - ненужность жестких привязанностей к вещам, людям, идеям... Знаете, я очень люблю нашу науку и хочу быть ученым. И хорошо понимаю, что докторская диссертация - это только начало, заявка на серьезную науку. А все начинается потом. Будешь ты ученым или нет - покажет будущее. Вы же знаете, что в середине девяностых, да еще и сейчас нередко защищали и продолжают защищать диссертации, и даже докторские, совсем не те, кто стремится в науку, а те, кому это надо для карьеры, - административной, политической и какой угодно. А потому, я не хочу сидеть и ждать этой защиты как высочайшего достижения, венца своей научной деятельности. Для меня это только этап. Я хочу идти в науке вперед. И уверена, что Вы меня поймете...
   Римма Александровна остановилась, перевела на секунду дыхание и продолжала.
   -Ирина Николаевна, я прошу Вас дать мне отзыв на мою работу в письменном виде, чтобы заручиться Вашей поддержкой. Возможно, в этой ситуации, ну, если я буду искать для защиты другой Совет, возникнет необходимость представить работу с какой-то научной оценкой. Поскольку на нашей кафедре моя работа не обсуждалась, и представить заключение кафедры я не могу, я бы просила Вас высказаться по моей работе в частном, если так можно выразиться, порядке.
   И как будто вылив с размаху остатки воды из тяжелого эмалированного ведра, Римма Александровна глубоко вздохнула, замолчала, но продолжала в упор смотреть на Ирину.
   Ирина молчала тоже. Она не могла всего сразу понять, ее мысли путались. И только слова " а я его научным консультантом по своей работе не возьму" как повторяющиеся звуки заезженной пластинки мелькали в ее голове.
   -Римма Александровна, Вы подождите, не торопитесь. Я думаю, все будет хорошо. Не надо радикальных решений. Подождите еще... Знаете, я не люблю торопиться. Да еще в таких сложных вопросах как защита диссертации. Все надо обдумать, пока не надо ничего предпринимать..
   Говорила она очень тихо и медленно. Ей не хотелось участвовать в этой авантюре. Но не хотелось и обижать Римму Александровну, читать ей нотации, отказывать.
   - Ирина Николаевна, но Вам оставить мою работу? Почитаете.?
   - Нет, пока не надо. Еще не время. Надеюсь, я Вам помогу, но не так...
  
   Весь день на работе, а потом и дома, занимаясь хозяйственными делами, Ирина размышляла об этой ситуации. Из головы не выходили слова: " я его в научные консультанты не возьму". Ей казалось, что она столкнулась с чем-то новым, совсем не известным. "Оказывается, не профессор выбирает тебя и соизволяет быть твоим научным консультантом по диссертации, а ты, соискатель, решаешь - дать тому или иному профессору эту роль или в этом ему отказать, - размышляла она, стоя у раковины и моя посуду после ужина. - А мне всю жизнь казалось, что все наоборот: учитель вводит тебя в науку, а потом ведет, ведет, ведет. И твоя научная состоятельность определяется им, и только им. По крайней мере, так было в моей жизни. Мне даже в голову не приходило, что я могу быть независимой от моего учителя, Никиты Даниловича, и как-то сама определять, быть ему моим научным консультантом или нет. Перед ним я трепетала. Да, конечно, время изменилось. Римме Александровне еще только тридцать лет, а как она рассуждает. Совсем по - новому. Когда мне было тридцать, так никто не рассуждал. Тогда, в восьмидесятых, мы больше слушали, молчали и никаких собственных взглядов не имели. А может быть это просто предательство? И все ее логичные рассуждения о науке, об особенностях сегодняшней жизни - просто цинизм? И вообще, может ли ученик просто так, вдруг, уйти от учителя, изменить ему, найти себе другого?
   Ирина поставила вымытые тарелки на стойку над раковиной, вытерла мокрые руки и пошла в свой кабинет. Села за письменный стол, стала просматривать свои записи, и вдруг подумала о Павлике, своем первом аспиранте, который в прошлом году поступил к ней в аспирантуру, и которого она сейчас маленькими толчками вводила в науку. - А разве он. Павлик, такой спокойный, пытливый, вдумчивый, разве он мог бы так рассуждать? Нет, я думаю, нет. Но может быть только потому, что еще совсем не опытный, что еще ничего не достиг? А когда достигнет, когда защитит кандидатскую, что с ним будет? Станет ли он рассуждать так же как Римма Александровна? Не хотелось бы. А если мне не хочется видеть его таким, значит Римма Александровна не права, значит, в ее отношении к Алексею Ивановичу что- то не так, не правильно. Не знаю..., пока не знаю. Но ведь может же ученик сделать в своей жизни поворот, изменить свой путь? Например, уйти в монастырь. Но тогда он и учителя поменяет...
  
   Звонок телефона заставил Ирину открыть глаза, слегка потянуться и, протянув руку к столику, стоящему у кровати, с раздражением подумать: " Ну, кого ж это так рано?".
   -Ирина Николаевна, извините, может я звоню очень рано, но очень тороплюсь Вам сообщить, чтобы Вы знали: " Все обошлось, Алексей Иванович решил вынести мою диссертацию на обсуждение кафедры. Вчера он об этом мне сказал. Так что, я надеюсь, все обойдется. И, возможно, письменный отзыв, о котором я Вас просила, мне не потребуется".
   Не отводя телефонной трубки от уха, Ирина на секунду отвернулась и глянула на часы, стоящие на ее письменном столе. "7 часов, 45 минут, - увидела цифры и ужаснулась, - все, сон прерван, утренняя радость не удалась,- подумала она, глубоко зевнув, и тут же ответила: " Я очень рада, что все так сложилось, но в чем же дело, почему все так изменилось?"
   - Не знаю, - слегка замешкалась с ответом Римма Александровна, - но все же думаю, что Алексей Иванович просто испугался.
   -Чего испугался? -не поняла Ирина
   --Ну как, чего? Я же Вам говорила, что предупредила его о своем уходе в другой диссертационный совет. Помните? Ну, вот, видимо он понял, что моим научным консультантом в таком случае не будет. Вот и все!
   - А Вы что, думаете, что для него это важно?
   -Ирина Николаевна, ну конечно. Мне даже как-то неудобно Вам это объяснять. Алексей Иванович понимает, что сейчас, в его возрасте, самое главное - это ученики. Сам то он ничего сделать в науке уже не может. Возраст..., не те силы, не те мозги. А тех, кто работает над докторскими исследованиями не так уж и много. А строго говоря, кроме меня у него сейчас, кажется, никого и нет. Вот он, видимо, и решил, что делать нечего, надо меня выпускать. Другой версии у меня нет. А Вам, Ирина Николаевна, большое спасибо, за внимание и понимание. Я бы очень хотела, чтобы наш с Вами разговор остался между нами. Я ведь с Вами говорила очень доверительно...
   -Конечно, конечно, Римма Александровна, за это не волнуйтесь. Все останется между нами.
   -Ирина Николаевна, если обсуждение на кафедре пройдет успешно, и меня рекомендуют к защите, я надеюсь, что смогу Вас пригласить в оппоненты. Вы ведь не откажитесь?
   Римма Александровна говорила быстро, уверенно и даже чуть-чуть с иронией. Ирина это чувствовала. Но ей сейчас совсем не хотелось думать и что-то анализировать, а хотелось поскорей закрыть глаза и еще хоть пол -часика полежать в постели с закрытыми глазами.
   -Конечно, я же Вам обещала, обязательно помогу.
  
  
   XXXII
  
   В эти майские дни, перед началом конференции, Петр Сергеевич сбился с ног. Он приходил на работу очень рано, еще и еще раз просматривал списки приглашенных, спускался в университетское издательство и уточнял с редактором смущающие его детали научного сборника, несколько раз редактировал программу, которую Марта Андреевна перепечатывала и перепечатывала.
   К середине рабочего дня его рубашка пропитывалась на спине потом, а лысина из-за слипшихся реденьких волос, обычно ее нежно припорашивающих, теперь блестела ярче обычного. Он периодически доставал из кармана брюк носовой платок и вытирал им вспотевший лоб.
   Вся кафедра готовилась к научной конференции, посвященной памяти Никиты Даниловича Красова. Накануне конференции, ближе к вечеру, Петр Сергеевич собрал на кафедре всех коллег. Около шкафа, рядом со столом Марты Андреевны, уже лежали упакованные в цветную бумагу конференционные сборники, только-только доставленные из типографии. Марта Андреевна, разрезав ножницами бечевку и открыв пачку, раздала каждому по экземпляру. Все сразу оживились: кто-то листал сборник, желая взглянуть на свою статью, кто-то просматривал статьи коллег, а кто-то просто любовался хорошей бумагой и твердым переплетом, который придавал сборнику солидность.
   Петр Сергеевич, обуреваемый чувством гордости за выполненную работу, сидел, опершись локтями на стол и, потирая руки, наблюдал за коллегами. Марк Захарович, усевшись поудобней и, удерживая костыль между ногами, удовлетворенно хмыкнул. А Инна Сергеевна, едва взглянув на обложку, где был отпечатан портрет Никиты Даниловича, в восторге воскликнула: " А шеф то какой, а, шеф то...?".
   Насладившись вниманием коллег, Петр Сергеевич встал из-за стола, подошел к книжному шкафу и с удовольствием, которое явно отражалось на его круглом лице, достал оттуда тоненькую стопочку голубых брошюрок. " А вот, сейчас я Вам еще раздам..., программу", - произнес он, не умея скрыть свою радость от предчувствия того интереса, которое она сейчас вызовет. Но тут же, видимо, о чем-то беспокоясь, торопливо пояснил: " Уважаемый коллеги, посмотрите, вот тут... Я внес некоторые изменения. Доклад Ирины Николаевны я перенес в первую часть пленарного заседания, до обеда, - повернулся он к Ирине, сидевшей в маленьком кресле, словно в гамаке, улыбнулся и продолжил. - Я думаю, так будет правильно. Конечно, гости гостями, но наша кафедра должна себя достойно представить. А то что ж? Наши гости выступят, а мы будем молчать, вроде нам и сказать нечего? Ирина Николаевна у нас доктор наук, вот и пускай она выступит в первой части пленарного заседания, до обеда.".
   Он опять слегка повернулся к Ирине и внимательно посмотрел на нее поверх очков.
   Ирина подняла глаза от программы и удивленно глянула на Петра Сергеевича. " Что это такое? - пульсировала в ее голове неотвязная мысль, - он же меня все время затирал, старался сделать незаметной. А теперь вдруг ..., хм, в первый день...".
   Как только собрание окончилось, все коллеги заторопились к выходу, шумно протискиваясь в узком проходе между столами.
   Теплый майский вечер звал на улицу. Солнце уже зашло, но было еще светло - то замечательное время, когда дневная жара спала, но приторное тепло не ушло, а медленно растворялось в едва уловимых потоках рассеивающейся в воздухе вечерней прохлады.
   Ухватившись рукой за стол, Ирина высвободилась из оков затягивающего в пучину своих пружин кресла и, одернув задравшуюся сзади юбку, устремилась в поток покидающих кафедру коллег. Но Петр Сергеевич ее окликнул и попросил задержаться. Заметив, что сидеть в просевшем кресле ей не удобно, он встал из-за стола, взял стул и приставив его ближе к своему столу, пригласил Ирину присесть.
   Сам он тоже, развернув свой стул, сел напротив ее, и, немного помолчав, сказал: " Я вот о чем подумал, Ирина Николаевна, - вздохнул он, - Может, нашу кафедру следует разделить? А точнее, выделить из нашей кафедры, которая является многоотраслевой, кафедру финансового права? -пытливо смотрел на Ирину и, положив правую руку на стол, стал слегка постукивал пальцами по его поверхности.
   В ее голове пронеслись какие-то мысли, но ухватить суть разговора она не могла. Просто молчала. Заметив ее растерянность Петр Сергеевич заговорил мягче, голос его стал тише и выразительнее. Он стал уверять Ирину в том, что все зависит от ее желания, и если она не хочет, то этот разговор можно забыть, и к нему не возвращаться. "Я только подумал, что для Вас, как доктора наук, интересно было бы иметь свою кафедру, - добродушно и подыскивая правильные слова, говорил Петр Сергеевич. - Тем более, что Ваша специальность - финансовое право, сейчас на подъеме: студенты интересуются, бюджетный и налоговый кодексы приняли, да и вообще, двадцать первый век... Все меняется. Я даже посоветовался с деканом, Сергеем Егоровичем ".
   Ирина замялась, а потом неуверенно спросила: " А кто же со мной на кафедру пойдет? Да и сколько человек нужно для кафедры?"
   -А я уже об этом подумал. Для создания кафедры нужно четыре человека. Ну, вот - Вы, Анатолий Алексеевич, Инна Сергеевна, я думаю, тоже с Вами пойдет. У нее хоть и не Ваша научная специальность, но защищалась она по финансам, а точнее, по управлению финансами. Так что сферы научных интересов у Вас пересекаются. А еще - возьмете на работу своего аспиранта, Павлика, как его, - Георгиева. А нагрузкой мы Вас обеспечим, не волнуйтесь, кроме финансового и налогового права, которые исконно Ваши, дадим еще основы права, на географическом и экономическом.
   Петр Сергеевич говорил бодро, уверенно, и казалось, никакой проблемы в этом деле не видел.
   Ирина вдруг вспомнила, что вчера к ней подходила два студента, и тут же произнесла: " Да, я забыла Вам сказать, что в этом году ко мне в аспирантуру собираются поступать еще два студента - Таня Королева и Карпачев Антон. Они наши выпускники, в этом году заканчивают".
   -Ну вот, вот, как раз,- растерялся Петр Сергеевич и тут же спохватился.- Я совсем забыл... Я хотел Вас попросить. Ирина Николаевна, помогите, пожалуйста, Инне Сергеевне. Она сейчас готовит монографию, по своей кандидатской диссертации. Правда, защищала диссертацию она давно... В общем, будьте по этой работе ее рецензентом, я Вас очень прошу. Подскажите, что и как надо, что где исправить, что дописать. Вам ведь ее тема понятна, финансы они и есть финансы.
   Рассеянно слушая Петра Сергеевича, Ирина пообещала, что все сделает, но параллельно тому, о чем он говорил, все время размышляла о его предложении создать кафедру. До этого момента она об этом даже не мечтала, ей и в голову не приходило, что этот вопрос можно обсуждать. Мысли крутились, она едва сдерживала порыв возвратиться к разговору об этом с Петром Сергеевичем снова, но вдруг вспомнила то, что сказал ей папа, еще до защиты диссертации: " он волнуется за свое место, и гадит тебе...".
   -Ирина Николаевна, ну если у Вас будет кафедра, - вкрадчиво заговорил Петр Сергеевич, - то надо подумать обо всех работниках... Хм, ну я об Анатолии Алексеевиче, - замялся он, заметив вопрос в глазах Ирины.- Ему надо помочь. Не получается у него... Да и земляк он мой, понимаете?- застучал нервно пальцами по столу.
   Ирина чувствовала, что Петр Сергеевич ей хочет что-то сказать, но не договаривает. А сама никак не могла взять в толк, что же он имеет ввиду. Видимо, догадавшись, что она его не понимает, Петро Сергеевич решил не жеманиться, и сказал прямо: "Ирина Николаевна, в общем, нет ли у Вас человека, ну, кого-то, кто бы мог ему помочь сделать кандидатскую? Ну, вот так, - опустил он глаза вниз и развел руками, словно смирившись с такой ситуацией."
   Петр Сергеевич молчал, но пристально на нее смотрел и ждал ответа. Ирина оторопела и сидела не двигаясь. Их взгляды встретились, и Ирина опустила глаза. " Нет, ну, нет, - начала она мямлить, подхлестываемая его тянущим душу взглядом, но тут же, осознав свою слабость, выпрямила спину, и твердо сказала: " Петр Сергеевич, ну что Вы? Извините, но я таких людей не знаю. Да и вообще... Анатолий Алексеевич не преподаватель, это не его место...".
   -Ну что ж, я знаю, что Вы его недолюбливаете. Давайте считать, что этого разговора не было. А вот о кафедре подумайте, подумайте, Ирина Николаевна, - улыбнулся он, холодно на нее взглянув.
   Она вышла из университета, когда на улице уже стемнело, но всюду чувствовалось оживление. Яркий свет фонарей и подсветка витрин создавали настроение, а в легких платьях, блузках, брюках, которые пришли на смену зимней одежде, людям дышалось свободно и хотелось радоваться жизни, весне, друг другу. Вечер манил белыми гроздьями цветущих каштанов. А в городском скверике, мимо которого она шла - зазывал вальяжной шикарностью ленивых пионов, свисающих к земле под тяжестью собственной плоти, и грациозностью разноцветных ирисов: голубых, фиолетовых, желтых, бардовых. Ее душа радовалась, но она не понимала отчего: то ли от новых возможностей, которые ей предлагала жизнь, то ли от бодрящей, и даже пьянящей сочности созревшей весны.
   Ирина шла по вечерней улице и думала о кафедре. Иметь свою кафедру ей хотелось, но что-то мешало по-настоящему принять открывшуюся возможность. Она старалась прислушаться к себе, вытянуть из души то малюсенькое, покрытое невидимым флером пространство, в которое входишь, - и все понимаешь. И уже слышала оттуда голос: "Не надо, ты торопишься, еще не время". Но слышать этого ей не хотелось, и потому себя убеждала, что с ней говорит не душа, а ум, который не дает покоя и всегда мешает. Уж очень велик был соблазн. "Своя кафедра, своя кафедра, - думала Ирина.- Надо с кем-то поговорить. С отцом? - нет, он уже все сказал. Давид? - да, надо позвонить. Вот он скажет, это точно, он знает.
   Она на секунду остановилась у куста только что отцветшей сирени, листья которой темнели зеленью, перевела дух, и на одном из них заметила маленькую мохнатую гусеничку, незаметно поедающую его плоть. Глядя на эту гусеницу, Ирина подумала: "Червь разъедает лист как сомнения разъедают мою душу. А еще..., еще можно зайти к Наталье Ивановне, астрологу, да, прямо завтра...", - пришла ей в голову мысль, отчего она очень оживилась.
   Продолжая свой путь, Ирина уже радовалась тому, что сейчас придет домой, ее встретят родители, они вместе поужинают, а потом она пойдет в свою тихую комнату, сядет за письменный стол, где ее ожидают книги и многочисленные записи, сделанные ручкой и карандашом, в блокноте и на стикерах... Она уже пол- года работала над новой научной проблемой, - той, которой загорелась еще в Америке, а теперь, после защиты диссертации, взялась разрабатывать. Над этой проблемой она размышляла каждый день - изучала научные работы, в том числе иностранные, которые привезла из США, анализировала судебную практику, а главное - внимательно просматривала и обдумывала записи, которые делала карандашом, а иногда и ручкой еще в перестроечные годы. В те годы, когда заниматься серьезными правовыми исследованиями было невозможно, но можно было накапливать материал, который мог пригодиться позже. Такого материала у Ирины накопилось много, и вот сейчас, по прошествии почти десяти лет, она оказались ей полезны.
   Звонок мобильного телефона, первого в ее жизни мобильника, к которому она еще не привыкла, вдруг завибрировал в сумке.
   -Ириш, это ты? - услышала она взволнованный голос Нади. -Ты ко мне сейчас прийти можешь?
   -Конечно, я как раз иду домой, через десять минут буду у тебя.
   Надя, как всегда, встретила ее в домашнем халате, шлепанцах на босу ногу, но казалось, ее лицо похудело и вытянулось. Она провела Ирину в комнату, посадила на диван, и сразу выпалила: " Ира, я умираю, не знаю, что делать, у Сереньки ХПН, - и закрыла лицо руками, будто испугалась этих слов.
   -А что это, ХПН? - спросила Ирина.
   -Это хроническая почечная недостаточность, ты понимаешь, ты понимаешь? - говорила она, обхватив голову руками и запустив пальцы в волосы.
   Ирина смотрела на нее, видела, что случилось что-то ужасное, но не знала, что это за болезнь - хроническая почечная недостаточность. Но видя Надино состояние, боялась ее об этом спросить.
   -А Серенька где? -спросила она тихо.
   -Он где-то с друзьями, а Витька на работе,- ответила она, оторвав руки от головы.
   -Ира, надо что-то делать. Я хочу ехать с ним за границу, - в Германию, в Израиль, я не знаю куда, но надо ехать. Ты мне поможешь?- спросила она и тут же, обхватив Ирину за шею, принялась плакать. И сквозь слезы шептала: "я же никаких языков не знаю, объясниться не могу...".
  
   XXXII
  
   В этот вечер Анатолий Алексеевич шел домой и ничего вокруг не видел. Весенняя зелень, запахи майских цветов, радостные лица прохожих его не трогали. Он думал только о том, что послезавтра ему выступать на конференции, а доклад у него до сих пор не готов. "А что я скажу, - задумывался он, - я уже две недели карплю над этим докладом, а ничего интересного, что бы могло заинтересовать, или хотя бы привлечь слушателей к моему выступлению, придумать не могу. Вроде и журналы все перечитал, и монографии изучал... Да, ладно, хрен с ней, с этой конференцией, - непроизвольно махнул рукой и вошел в подъезд своего дома. - Лишь бы эта горгона ничего не слышала... ее улыбки и смешки меня уже достали, - вздохнул он, достал из кармана ключ от квартиры и стал открывать дверь.
  
   Анатолий Алексеевич не спал всю ночь: переворачивался с боку на бок, в полудреме вспоминал разные части своего доклада, еще и еще раз на них сосредотачивался, проговаривал, задумывался и старался предугадать вопросы, которые ему могут задать. Нервничал, злился, хотел заснуть, но ничего не получалось. Ранний рассвет майского утра подкосил его окончательно- он понял, что уже не заснет, а главное - в этом нет никакой необходимости, скоро и так вставать. В шесть утра, когда диск солнца почти поднялся из -под земли и радостный гомон ласточек, гнездившихся под крышей дома, дошел до его ушей, он встал с кровати, накинул лежащий на стуле халат и поспешил в ванную. В зеркале около умывальника увидел свое небритое, осунувшееся лицо, но от этого совсем не расстроился. Внешний вид его сегодня не интересовал. "Главное, пережить этот день, - подумал он, выдавливая из тюбика зубную пасту. - Все когда-то кончается, будет вечер и сегодня".
   Он побрился, принял душ, энергично растер себя широким ворсистым полотенцем и, почувствовав свежесть во всем теле, бодро вышел из ванной. "Надо бы надеть белую рубашку, все же конференция, народу придет много", - мелькнула у него мысль, но копаться в шкафу и выбирать подходящий к случаю наряд не было сил. Жена и дочка еще спали, он не хотел их разбудить, а потому , тихонько пробравшись в спальню, аккуратно открыл шкаф, снял с вешалки свой повседневный костюм и чистую голубую рубашку, попавшуюся под руку, вышел в коридор, и здесь же оделся.
   Еще раз безразлично взглянул на себя в зеркало, висевшее в коридоре, и устремился на кухню выпить чаю. Наполнив электрический чайник водой и поставив его на подставку, в отчаянии прошептала: " это пытка, настоящая пытка...". Потом остановился, взглянул в окно и замер. Неприятные мысли крутились в голове, настроение было прескверное, хотелось на все наплевать, лечь в постель и заснуть мертвецким сном. - Ну чего, ну чего я так боюсь?, - спрашивал он себя. - Скажи себе честно, в чем дело?, - задавал сам себе вопрос, и к своему собственному удивлению первый раз в жизни четко ответил: "Если бы не Саркисова, я бы не волновался... Господи, - взмолилась Анатолий Алексеевич, - сделай так, чтобы ее сегодня не было. Ведь может же она не прийти. Не прийти и все. Кроме нее никто ничего в моем докладе не поймет. В финансовом праве никто не разбирается. А говорить я буду уверенно. Даже Петр Сергеевич ничего не поймет, он хоть и доцент, но у него другая специальность. А эта Саркисова... Она все понимает... Все... И я знаю - во время моего доклада будет иронично улыбаться. Я ее ненавижу, ненавижу, - прошептал он, положив в чашку пакетик с чаем и залив его горячей водой. - А вдруг потом выйдет и еще что-то скажет... Она меня может просто размазать..., - распалился он настолько, что его дыхание участилось. Почувствовав это, он присел за стол и глубоко вздохнул.
   Его размышления были прерваны звуком шаркающих шагов проснувшейся жены.
   -Толик, ты уже проснулся, - произнесла она, заглянув на кухню. - Почему так рано?
   - Разве ты забыла, что у меня сегодня на конференции доклад, - произнес он едва слышно.
   -Ох, ох, Толичка, забыла, совсем забыла, - запричитала извиняющимся голосом Таня.- Да ты не переживай. Все будет хорошо. Ты ведь умница, настоящая умница, - произнесла она ласково, сладко зевнув. Подошла к мужу и поцеловала его в щеку.
   -Ой, а почему ты ничего не взял в холодильнике, сидишь с пустым чаем?- спохватилась она, достала из холодильника продукты, - сыр, колбасу, - и выложила на стол. Хотела нарезать, но муж ее остановил: " Не надо, я завтракать не буду, и так тошно".
   Татьяна молча повернулась и поплелась в ванную, все так же шаркая шлепанцами.
   Анатолий Алексеевич присел за стол, взял в руки стакан чая и иронично про себя произнес: "да, умница, это я здесь, с тобой умница, - "и чтец, и жнец и на дуде игрец". А там... Знала бы ты... Но тебе этого и знать не надо. Не стану я плакаться у тебя на груди. Пусть все будет по поговорке " меньше знаешь - лучше спишь".
   Так и не выпив чаю, он забрал с кухонного стала подготовленные еще с вечера материалы в портфель, и пошел к выходу. По пути заглянул в ванную и громко крикнул жене: "Меня ужинать не ждите. Я буду поздно."
  
   Весь следующий день, а это была суббота, Анатолий Алексеевич пребывал в замечательном настроении. С утра проводил дочку в школу, закипятил и заварил чай, но душевное возбуждение не проходило. Ему хотелось что-то придумать, сделать что-то замечательное, но он не знал что, а главное -ему хотелось поделиться с женой своими успехами...
   -Таня, Таня, просыпайся - тихонько шептал он, теребя одеяло еще не проснувшейся жены. - Ну сколько можно спать...
   Жена слегка приоткрыла глаза, потянулась и вытянув из под одеяла руки, протянула их навстречу мужу.
   Анатолий Алексеевич присел на кровать, нагнулся и, обхватив жену в объятия, стал ее целовать, но она хихикая выскользнула, встала с кровати и надела халат.
   Лежа в одежде на кровати, он с восторгом смотрел на Таню. Анатолий Алексевич уже давно про себя все понял: что идет на поводу у жены, соглашается с ее решениями, принимает ее настроения, зависит от ее проблем. Его мужская суть этому сопротивлялась, но ничего поделать с собой он не мог. Единственным способом сохранить свою личную независимость или хотя бы сделать вид, что таковая у него имеется, являлась для него неторопливость. Благодаря ей он создавал иллюзию собственного спокойствия, раздумий над решениями и предложениями жены. Все это выглядело так, будто последнее слово, в конце концов, принадлежит ему. Вот и сейчас, дабы подавить вмиг возникшее мужское желание, Анатолий Алексеевич лениво встал, засунул ноги в кожаные шлепанцы, подошел к зеркалу, и вяло произнес: "Танюш, давай сегодня сделаем праздник, посмотри в окно, замечательный день. Майское солнце, свежая зелень, а цветы, ты посмотри какие цветы.. Все дышит. А главное, я должен отпраздновать свой триумф, - произнес он, усилив голос. При этих словах, глядя на себя в зеркало, он занял величественную позу, театрально поднял голову и, вскинув глаза вверх, а правую руку плавно отведя в сторону, изобразил повелителя, кому-то что-то жалующего от щедрот своих. А еще, проговорил он скороговоркой, - в три часа Люда придет из школы и ее надо хорошо покормить."
   Таня повернулась к мужу, посмотрела на него и была удивлена. Он весь светился. Его карие, круглые глаза отражали солнечный свет. Он улыбался и смотрел на нее с любовью. -Согласна, - сказала весело Таня.
   Анатолий Алексеевич считал свою жену самой необыкновенной женщиной. Ему нравилось в ней все: карие глаза, маленький носик, твердая походка... Когда они поженились, он работал электриком в жилищно-коммунальном хозяйстве. Там ему дали общежитие, куда он и привел свою молодую жену. Общежитие было старое, каждый блок на три хозяина, кухня и все удобства общие. В этом общежитии у них родилась дочь, Люда. За год до рождения дочери Таня поступила в политехнический институт, на заочное, а Анатолий Алексеевич - в Университет, на вечернее отделение юридического факультета. Он пытался поступать туда несколько раз, но прошел только с третьей попытки. С самого начала их совместной жизни он ее ужасно ревновал. Ему казалось, что ее красота и статность видны всем. А потому все мужчины только и ждут, чтобы проводить ее домой, и предложить свою помощь. Он не был уверен в том, что Таня его тоже любит, так как она никогда ничего от него не требовала и, как будто, никогда ничего от него не ждала. Таня со всеми проблемами справлялась сама. Еще в первые годы из совместной жизни, когда у них родилась дочь, она всегда сама вставала ночью и подходила к ее кроватке, сама пеленала, кормила, мыла и развлекала девочку. Этим она уже тогда его очень удивляла, так как мать Анатолия Алексеевича много раз рассказывала родственникам о его плаксивости в младенческом возрасте и бессонных ночах, проведенных ею и отцом над его кроваткой. Анатолий Алексеевич же с рождением дочери нисколько по ночам не страдал. Он спокойно спал, а утром уходил на работу. Позже, когда они уже получили однокомнатную квартиру, Людочка серьезно заболела какой-то инфекционной болезнью и все думали, что она не выживет, Таня сама договаривалась с врачами, привозила их домой, доставала нужные лекарства, с кем-то советовалась по телефону... В конце концов, проболев полгода, дочь выздоровела. Таня похудела, забросила учебу в институте, но потом, после выздоровления дочери смогла все наверстать, сдала задолженности, и стала готовиться к экзаменам предстоящей сессии. Она сама решала все проблемы со своими родственниками, коих у нее было множество: кого-то устраивала в университет, кого-то в больницу, кого-то на работу. Даже в прошлом году, когда ее племянника отчислили с последнего курса за неуспеваемость из политехнического института, она сразу, не предупредив об этом никого, поехала в соседний город и договорилась о его переводе в другой институт, без потери курса. Таня не отстраняла мужа от участия в решении жизненных проблем, но ничего от него не требовала. Это его удручало, даже злило. В какой-то период их жизни он почувствовал, что постоянно находится в зависимом, подчиненном от Тани положении и - взбунтовался. Начал задерживаться после работы и выпивать с приятелями. Иногда приходил очень поздно и, не говоря ни слова, ложился спать. Утром вставал с больной головой, шел на работу и все повторялось сначала. В один из субботних дней, проснувшись поутру после изрядных возлияний, Анатолий Алексеевич направился на кухню выпить воды, и увидел свою жену, сидящую за кухонным столом. Она спокойно на него взглянула и сказала: " Толик, удели мне, пожалуйста , пять минут". Он автоматически присел к столу, в трусах, с взъерошенными волосами, заспанными глазами, совершенно обескураженный ее просьбой. Таня придвинулась, положила локти на кухонный стол, сложила руки " в замок" и тихо, без малейших признаков раздражения, тверда сказала: " Толик, если ты не хочешь быть мужем и отцом, а намерен и дальше так себя вести как сейчас, я воспитаю дочь одна". Он подскочил на стуле как ужаленный, что-то заорал, стал ее обвинять в черствости, непонимании его страдающей души, но сразу почувствовал, что Таня так и сделает. Уверенность в этом день ото дня только крепла. Анатолий Алексеевич ушел в себя, перестал разговаривать, затаился. Он не знал, что делать. Он не хотел пьянствовать, не хотел гулять, не хотел задерживаться после работы. Ему всегда хотелось быть дома, в семье. Но сейчас, после слов Тани, он не мог просто так, как будто от испуга, взять да измениться. Для этого ему нужна была какая-то позиция, какое-то разумное основание, которое позволило бы ему не уронить достоинства в собственных глазах. Помощь пришла случайно. Однажды на работе, проходя мимо открытой двери кабинета главного инженера, он случайно услышал обрывок разговора. Некий немолодой, судя по голосу, поживший жизнь человек как бы вскользь мягко произнес: " Если жена поступает правильно, ей надо только помогать, а если неправильно - все делать самому". Анатолий Алексеевич ухватился за эти слова как за соломинку. Он стал перебирать в памяти поступки Тани и не нашел в них никакого изъяна. Ее не в чем было упрекнуть. Она всегда все делала во имя семьи. И тут понял, что Таня все делает правильно, а потому нет ничего лучше как только стараться ей помочь. С тех пор он всегда и во всем был с ней рядом: куда-то подвозил, ожидал, наводил какие-то справки. А потому всегда был жене нужен и чувствовал, что она тоже с ним рядом.
   - Толик, я приготовлю что-нибудь вкусненькое, посидим, откроем бутылочку вина, а? - предложила Таня с удовольствием.
   - Ну, так и я ж об этом, давай, конечно, - повторил он добродушно.- Кстати, я тебе так и не рассказал все подробности о вчерашней конференции.
   - А ты расскажешь, все расскажешь. Сейчас давай договоримся так. Ты позавтракаешь и пойдешь в магазин. Я тебе все напишу, и ты купишь. А я за это время уже что- то приготовлю.
   Анатолий Алексеевич побрился побрился, сел за накрытый к завтраку стол, съел два бутерброда с колбасой и сыром, выпил чашку кофе и стал собираться в магазин.
   Когда он возвратился, неся в двух руках полиэтиленовые мешки с морковью, луком, картошкой и всякой всячиной, в дверях квартиры в нос ему ударил необычайный аромат. Таня готовила мясо и видимо снабдила его солидной долей изысканных приправ.
   Анатолий Алексеевич вошел в комнату и почувствовал свежесть. Он догадался, что Таня недавно сделала в квартире мокрую уборку. Кроме того, шторы в комнате были слегка задернуты, чтобы полуденный солнечный свет не бил в глаза и звучала приятная музыка. "Это все она, Таня, - подумал он . -Умеет создать уют, вкусно приготовить, "коня на скаку остановит". Вот в этом мне в жизни повезло, уж повезло, а на работе - нет, да не на работе, а в науке, в науке у меня не получается. Нет у меня такой светлой головы как у Саркисовой. Но Тане об этом говорить нельзя, ни за что. Пускай думает, что я умница..."
   Как только обед был готов, Таня накрыла стол белой скатертью, расставила приборы, достала бутылку красного французского вина, которая осталась нераспечатанной еще с 8 Марта и позвала мужа.
   -На первое у нас суп из белых грибов, а на второе - говядина тушеная с овощами, - торжественно произнесла она, разливая суп по тарелкам.- Скорей открывая бутылку, штопор возьми в ящике. Ну, давай, за твой вчерашний триумф, - предложил она, поднимая бокал красного вина.
   -Давай, давай за него, за триумф. Ты не представляешь, как все было, - закачал головой Анатолий Алексеевич и, подняв брови вверх, закрыл глаза. - Когда объявили мой доклад, я нисколько не волновался. Народу было много... Я поднялся на трибуну и без всякой бумажки... -Ты знаешь,- взахлеб продолжал он, осушив бокал вина до дна, - после доклада ко мне подошли три человека, аспиранты профессора Казакова, из Тюмени. Они интересовались, где можно ознакомиться с материалами моего доклада. А наш декан, Сергей Егорович, даже подошел ко мне и поздравил.: "Анатолий Алексеевич,- сказал он, - хотя я мало что понимаю в финансовом праве, так как занимаюсь уголовным, но Ваш доклад мне понравился. Я все понял". Вечером был банкет в ресторане. Ты знаешь, я очень устал, но не пойти не мог. Все наши были, Петр Сергеевич, Ольга Митрофановна, Инна Сергеевна...
   -А что же вопросы, Толик, их тебе не задавали? А эта, как ее, Саркисова. Она что, молчала? - спросила Таня простодушно.
   - Она не пришла. Она в первый день выступала, - поджав губы, произнес муж. - Знаешь Таня, ты мне о ней больше не напоминай. Она мне всю жизнь испортила. - Ты же знаешь, я за какое дело не возьмусь, всегда добьюсь результата.- Он хотел продолжить и пожаловаться жене, что наука ему не дается, что кандидатскую диссертацию написать не может, но вдруг вспомнил, что Тане об этом говорить нельзя, ибо она, все умеющая, всего сама достигающая, его не поймет. И он осекся.- Ладно, давай говорить о другом, не хочу я эту Саркисову вспоминать.
   Таня замолчала и Анатолий Алексеевич заметил, что ее настроение изменилось. Она встала со стула, взяла мелкие тарелки и стала в них накладывать из керамического казанка тушеную говядину с овощами.
   -Толик, да Бог с ней, с этой теткой, Саркисовой . Что ты так все близко к сердцу принимаешь. Ведь у тебя все замечательно. Работа хорошая, ты еще и подрабатываешь... Доклад сделал замечательный, дочка отличница, суп вон какой вкусный, - подбадривала жена.
   -Ох, Таня, все так, но как подумаю, что в следующую пятницу сдавать на кафедру методичку по бюджетному праву..., - махнул он рукой, - А я ее еще не доделал. И опять эта Саркисова...
   - Ну ладно, - протяжно и нежно произнесла Таня, - давай переживать неприятности по мере их поступления.
  
   XXXIV
  
   Утром она шла на работу пешком и размышляла о том, что ей вчера по телефону сказал Давид.
   Радостные теплые деньки мая накрылись серым влажным палантином, который рвал резкий прохладный ветер. Ирина чувствовала себя неуютно. Красивое летнее платье, которое она поносила всего два дня, пришлось сменить на брюки и шерстяную кофту, а еще взять с собой зонт, все время ерзающий в сумке. И даже физзарядка, которую она делала по утрам каждый день, не придала сегодня бодрости. Тело словно застыло: мышцы растягивались плохо, при поворотах шеи в голове что-то поскрипывало, а главное - вялость, какая-то вялость и слабость. Ирина знала, что сегодня полнолуние, а перед полнолунием всегда меняется погода. И ничего тут не поделаешь. А еще - что-то обязательно заканчивается: какие-то дела, планы, созревают давно обдумываемые решения, а главное, - появляются те, кого долго ждал, приходят нужные письма, звонки, заканчиваются выстраданные страдания. Но что делать? Настроение от этих знаний не улучшалось. Тем более, что с самого утра раскалывалась голова. Конечно, от головной боли можно бы принять таблетку, но она этого не сделала. " Полнолуние не причина для медикаментозной борьбы, - рассуждала Ирина. - Надо что-то завершить, и я знаю что. Надо определиться с кафедрой. Вот, Петр Сергеевич, видимо, долго думал, а перед полнолунием все же решился и высказался".
   Стал накрапывать мелкий дождик. Она достала из сумки зонт, чем ее сразу облегчила, открыла и, полностью погрузившись в свои раздумья, всматривалась в мелькающих перед ее внутренним взором Петра Сергеевича, Анатолия Алексеевича, Ольгу Митрофановну, и слышала слова Давида: " В любом случае, как бы все не обернулось, ты о себе заявишь. Иди, не упусти эту возможность, и не о чем не переживай". Дождик перестал, а она все шла и шла, держа зонтик над головой. Вдруг слепое пространство пред ней рассеялось, Ирина заметила людей, шедший навстречу, закрыла зонт и, все еще вспоминая Давида, удивлялась тому, как мудро он все разложил, какой замечательный совет ей дал.
   Она вошла на кафедру, где ее уже ожидала Инна Сергеевна, мирно беседующая с Мартой Андреевной. А за последним столом, самым близким к двери кафедры, сидел Анатолий Алексеевич, разъясняя что-то студенту. Проходя мимо, Ирина заметила, что на его столе лежит толстый том кандидатской диссертации Новикова, - аспиранта профессора Хромова, которую она же оппонировала в этом году. Ирина сразу догадалась, что Анатолий Алексеевич достал эту диссертацию из шкафа для своего дипломника. " Видимо, он дал ему тему дипломной работы, схожую с диссертацией Новикова, - пронеслось в ее голове, - а теперь, дабы скинуть с себя груз заботы об этом дипломнике, решил предложить ему ознакомиться с этой диссертацией, чтобы тот мог вставить из нее в свою работу какие-нибудь куски, а точнее - " сплагиатить". И так он делает всегда, приспособился".
   Ирину охватил гнев. Она поставила сумку на стол, выразительно посмотрела на Анатолия Алексеевича и уже приготовилась потребовать у него диссертацию Новикова, как тут же заметила, что Анатолий Алексеевич совершенно спокойно разговаривает со студентом, ничего не подозревает и ее недовольного взгляда не увидел. Она отвернулась и промолчала.
   Инна Сергеевна подошла к Ирине, сверкая золотыми украшениями на пальцах, ушах и шее, достала из яркой кожаной сумки свою кандидатскую диссертацию и хотела положить ее на стол, но как-то зацепила сумкой и диссертация тяжело упала на пол, выпуская из себя облако пыли, медленно поднимающееся вверх. Она извинилась, замахала руками, достала из кармана брюк носовой платок, протерла им фолиант и опять водворила на стол. Присела рядом и, следуя взглядом от страницы к странице, которые перелистывала Ирина, молча их рассматривала. Иной раз она бросала взор в ее сторону, но задавать вопросы не решалась.
   Ознакомившись с диссертацией, Ирина подняла голову от стола, посмотрела на Инну Сергеевну, и сказала: " Знаете, мне кажется, что тема работы у вас интересная, и зря Вы не сделали по этой работе монографию сразу, как только защитились. Конечно, я понимаю, Вы защищались уже после смерти Никиты Даниловича, время было сложное... Но все же... Я думаю, работу надо несколько обновить, и можно ее публиковать".
   -Обновить? - удивилась Инна Сергеевна. - А что же тут можно обновить? Я, честное слово, на это не рассчитывала, я думала, все можно оставить как есть..., спрашивала и говорила она, растерявшись.
   Ирина тоже удивилась, но только тому, что она говорит. Однако виду не подала.
   -Инна Сергеевна, ну Вы же понимаете, что со времени защиты Вашей диссертации прошло восемь лет. Появились новые научные работы, новые авторы. Учитывая, что в девяностые годы наша наука развивалась слабо, я думаю, что теоретических работ по Вашей теме много не будет. А вот законодательство изменилось, и весьма серьезно. Вам надо его как следует изучить и перестроить работу с учетом современных проблем. Конечно, надо будет поработать, но это не страшно, все преодолимо,- улыбнулась Ирина, стараясь Инну Сергеевну подбодрить.
   Но та всплеснула руками, замолчала, взглянула на Марту Андреевну, наблюдавшую за разговором из-за своего стола, а потом, будучи все же не в состоянии согласиться с тем, что сказала Ирина, воскликнула:
   -Ирина Николаевна, ну кому же моя работа нужна? Кто ее будет читать? Я совершенно уверена, что никто. Эта монография нужна только мне, да и то, я бы о ней не вспоминала, разве что Петр Сергеевич требует. Ну, Ирина Николаевна, ну, может быть все таки можно как-то попроще, - стала она канючить , растягивая слова. - Я же не собираюсь эту работу публиковать в каком-то солидном издательстве- " Юрист", " Норма", или " Проспект". А так, в нашем университетском издательстве, маленьким тиражом.
   Ирина смотрела на Инну Сергеевну, поглядывала на Марту Андреевну, внимательно наблюдавшую за происходящим и понимала, что их разговор из спокойной научной беседы перерос в эмоциональный , и уже совсем не научный.
   -Инна Сергеевна, ну что же Вы так не уважаете свою работу. Защищались, столько сил потратили, а теперь говорите, что это никому не нужно. Как же так?
   -Ирина Николаевна, Вы поймите, я так не смогу. Когда я диссертацию защитила, то сразу поняла, что мне больше ничего не нужно. Я знаю, что никакого вклада в науку внести не смогу. А кроме того, из-за этой диссертации у меня с мужем масса проблем. Он у меня доцент пединститута, и защитился позже меня. Вы представляете, какие семейные катаклизмы я пережила! - воскликнула Инна Сергеевна. - Нет, нет, мне этого больше не надо. Раз Петр Сергеевич настаивает, я диссертацию опубликую, но только без всякой доработки.
   - Если вы хотите так поступить, то зачем же здесь я?- сказала тихо Ирина. -Рецензентом по Вашей работе я быть не смогу.
   Ирина Сергеевна замолчала, взяла со стола диссертацию и пыталась ее засунуть в сумку, но почему-то ей это не удавалось. Тяжелый фолиант то и дело упирался в стенки сумки и кренился на бок. Инна Сергеевна нервничала, вытаскивала его из сумки и опять пыталась туда засунуть.
   Все молчали. На кафедре возникло едва уловимое напряжение. Марта Андреевна, скрестив ладони и вытянув руки на столе, молча наблюдала за Инной Сергеевной, а Ирина взяла со стола журнал педагогической нагрузки, быстро его пролистала и стала заполнять. Она чувствовала , что Анатолий Алексеевич, сидящий за последним столом, смотрит ей в спину, но обернуться не решалась.
   Наконец, справившись с диссертацией, Инна Сергеевна воткнула ее в сумку и, не сказав ни слова, резко направилась к дверям, но вдруг остановилась у стола Анатолия Алексеевича и что-то ему шепнула.
   -Не волнуйся, опубликуешь все как есть, - успокаивал он ее вкрадчивым голосом. Говорил тихо, но Ирина его слышала.
   Инна Сергеевна опять что-то долго шептала, и лишь слова Анатолия Алексеевича, громко сказанные ей в ответ, позволяли догадаться о ее беспокойстве.
   -Раз тебе это нужно только за тем, чтобы тобою гордился сын, то публикуй работу как сможешь, и никого не слушай. А рецензенты тебе для этого не нужны, можно и за свой счет опубликовать, - успокаивал он ее.- И я тебя понимаю, - говорил ей твердо, - все, что мы в жизни делаем, мы делаем только для своей семьи.
   Слова, сказанные Анатолием Алексеевичем, Ирину задевали, однако встревать в его разговор с Инной Сергеевной она не собиралась. Заполнив журнал педагогической нагрузки, она встала, оглянулась и, сама не понимая почему, вдруг произнесла: " Извините, господа, я являюсь невольным свидетелем Вашего разговора, так как Анатолий Алексеевич говорит достаточно громко, - Так вот, Инна Сергеевна, гордиться Вашей работой никто не будет - ни Вы , ни Ваши дети. Я хочу заметить, что любую работу нужно делать с правильным намерением, то есть стремиться к тому, чтобы от Вашей работы была профессиональная польза - науке, учебному процессу, а может и практике. А заниматься профессией только в личных целях - это не правильно, такая мотивация хорошего результата не даст. И Если знаете, кто-то из Святых сказал: " Бог смотрит на намерения". Обратите внимание, - " на намерения", а не на результат.
   И тут же Ирина осеклась. Ее вдруг осенило, что она пытается учить коллег профессии, давать им профессиональную установку. И этого устыдилась. " Да кто ж я такая, что взялась их учить?- пронеслось курсивом в ее голове. - Что ж, я считаю их глупей себя?"
   Она взяла со стола свою сумку, попрощалась и покинула кафедру. Настроение испортилось, а главное, Ирина что-то почувствовала, а где-то в подсознании стали мелькать картинки, какие-то знаки, которые еще требовалось распознать. И в этот момент вдруг вспомнила, что в лекциях по Каббале, которые ей подарил Давид, что-то было как раз об этом же, о важности труда не для себя, не для личных целей, а для дела, для Творца. " Надо посмотреть, или спросить у Давида", - мелькнуло у нее.
   Сейчас она шла в диспетчерскую, к Наталье Ивановне, с которой договорилась встретиться. С Натальей Ивановной всегда было интересно, они умели говорить на том языке, который им был понятен, и который для обеих открывался постепенно, в общении. Их беседы иногда продолжались по нескольку часов и расставшись, Ирина еще долго обдумывала то, что услышала. В этих раздумьях ей открывалось что-то новое, ее посещали озарения, быстрые мысли, которым она в жизни искала подтверждения, а найдя - радовалась и понимала, что ее мир расширяется, что он совсем не такой, каким видится. Вот и сейчас, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, она размышляла о том, почему Инна Сергеевна не поняла и не оценила то, что сделала, и отнеслась к этому безразлично, не серьезно. Для Ирины казалось очевидным, что любая научная работа, если она сделана самостоятельно - это внутренний рост, преодоление себя - своей лени, безволия, чего угодно. А главное - это шанс остаться на Земле, хоть и маленький, но шанс. " Неужели она не понимает, что если ее работу хоть кто-то будет читать и цитировать, то ее жизнь здесь , на Земле продолжится, даже тогда, когда она..."
   -Ирина Николаевна. Я иду за Вами, - прервала ее размышления Наталья Ивановна, -я ходила в деканат, заходите. Она открыла дверь диспетчерской, Ирина вошла и, присев на старенький диван, прикрытый полосатой льняной простынью, сразу спросила: " Наталья Ивановна, я сейчас шла и думала.... Как это странно бывает... Некоторые люди живут, что-то делают, а по - настоящему оценить то, что делают, и что с ними происходит, не могут. Вам это знакомо?"
   Наталья Ивановна подошла к окну, немного подумала и сказала: " Конечно, мне это знакомо, и меня это не удивляет Вас же не удивляет, что кто-то оперу любит, а кто-то нет, кто-то Баха слушает, а кто-то нет. Вон, Муська, кошка моя, она Баха не слушает, а я его люблю. Для того, чтобы слушать Баха, чтобы воспринимать эту информацию, надо иметь определенные мозги, определенным образом развитые. А у Муськи моей, к сожалению, этого нет. Обратите внимание, - к моему сожалению, но не к ее. Ей и без Баха хорошо в моем доме. Так и во всем остальном. Кто-то всю жизнь ест одной вилкой, а кто-то с самого детства не может есть без ножа. У него в мозгу сформировалась нейронная связь, как условный рефлекс, которая запускается автоматически: cел обедать - возьми нож и вилку. Вот так. Если какие-то ценности тебе не привиты с детства, то, чаще всего, они для тебя не ценности, если, конечно, ты их в себе сам не взрастил при благоприятных условиях".
   -Чтобы слышать музыку, надо иметь определенные мозги", - повторила Ирина, восхищаясь оригинальностью вывода.
   -А Ваш гороскоп я посмотрела. Если хотите, можете убедиться, - сказала Наталья Ивановна, открыла в компьютере программу и начала его толковать, водя мышкой по астрологическим аспектам.- Вот смотрите, у Вас в этом году активны седьмой и девятый дома гороскопа. А в седьмом даже стеллиум, скопление планет.
   -Ну и что? - спросила Ирина, стоя за спиной Натальи Ивановны.
   -Как, что? Займитесь наукой и отношениями. У Вас должны появиться поклонники, женихи, да и вообще, отношения с партнерами.
   Наталья Ивановна еще долго что-то объясняла Ирине о квадратах, тригонах и секстилях, а она слушала и вспоминала слова Давида: " иди, и не упусти это время".
   -Так что, значит карьерных изменений не предвидится?
   -Ирина Николаевна, Вы же сами все чувствуете, и хочется Вам не карьеры, а совсем другого... Чего? Вам хочется развиваться, заниматься наукой, писать, новых отношений. Вот это и будет. Слушайте себя. Душа всегда хочет того, что ей предпослано... Из будущего в настоящее идут сигналы, каждый день. Ловите их, вслушивайтесь, считывайте. Это всегда путь - путь к себе. Вам же это известно..., - говорила Наталья Ивановна спокойным, ровным голосом так, словно это знает каждый. А что касается Вашей натальной карты, то я уже говорила - дело, вот что самое главное в Вашей жизни. Вы должны жить ради дела, а какое у Вас дело -это знаете только Вы.
  
   XXXV
  
   Утром позвонила Марта Андреевна и сообщила, что заседание кафедры переносится с двенадцати часов на час дня, так как Петра Сергеевича вызвали в ректорат, и к двенадцати он возвратиться не успеет. Говорила она быстро, торопясь обзвонить всех членов кафедры.
   "Все это как-то странно, - размышляла Ирина, допивая утренний чай, удобно расположившись на маленьком кухонном диванчике. - Поставил вопрос о разделе кафедры, или о выделе, не помню как он сказал, а об этом никто ничего не знает. Может, так и должно быть, с деканом же он посоветовался..."
   Едва слышный звонок мобильного телефона заставил ее прислушаться, встать и пойти на его зов. Торопливая речь Нади, скорый ответ " Да, конечно, да", и Ирина уже стояла у открытой двери своей квартиры, запахивая оголивший ее грудь халат.
   Надя медленно поднималась по лестнице, неся в обеих руках сумки с продуктами. Она сразу прошла на кухню, поставила сумки возле стены и, тяжело дыша, присела на стул: " Жарко, невозможно. А я шла мимо, как хорошо что есть мобильник..." , - прошептала, вытирая носовым платком пот со лба.
   Ирина наливала ей в чашку чай, только что заваренный в маленьком чайничке, рассказывала о родителях, ушедших на рынок, о работе, Давиде, да и обо всем остальном, чем интересовалась Надя.
   -Я вижу, ты хорошо выглядишь, похудела, даже постройнела, - заметила Ирина, желая подбодрить подругу, хотя понимала, что ее похудение не от хорошей жизни, а от страданий. Их выдавало Надино лицо: всегда пухлые щеки сдулись, карие, веселые глаза потускнели, и стали видны морщинки - "гусиные лапки", которых раньше никогда не было.
   -Постройнела? Да, десять килограммов скинула. Сейчас чувствую себя легкой, как бабочка. Даже влезла в это платье, узнаешь его?- Надя встала со стула и защепив пальцами обеих рук юбку жемчужного, в мелкий черный горошек платья, слегка покрутилась. - Мне мама его подарила, восемь лет назад.
   Ирина стояла напротив Нади, смотрела на нее и улыбалась. Яркий солнечный свет летнего дня бил ей в лицо сквозь не зашторенные окна кухни, отчего она щурилась и едва сдерживала желание приблизиться к Наде и ее обнять. Но что-то ей подсказывало, что этого делать не надо, что Надя не похудела, а сжалась в тисках собственной воли, и малейшая нежность, проявление чувств могут ее расслабить, заставить выстрелить слезами, душевной болью, истерикой.
   -Знаешь, горе дает человеку силы, - сказала Надя жестко, отвернулась и опять присела на стул. - Вот и я, похудела и, как ты говоришь, помолодела. А для чего? Чтоб нести тот груз, который получила, до конца дней своих.
   Она на секунду закрыла глаза ладонями, но не заплакала. " Лучше бы это случилось со мной. А Серенька.., он еще не понял эту жизнь".
   -Надь, но ведь с этой болезнью многие больные продолжают жить.
   -Живут, но не всю жизнь. В общем, у него еще только первая стадия. Я собираюсь с ним ехать в Китай. Сейчас продаю родительскую дачу и машину. Они на ней уже не ездят.
   -Надюш, а я, я чем-то могу помочь? Может мне с тобой поехать? Мы же об этом говорили...
   -Нет, Ириш, ничего не надо. В этой больнице, в Китае, есть переводчик с русского. Мы уже узнали. Ладно, Ириш, извини, что мучаю тебя своими проблемами. Я пойду. Вроде я в отпуске, а суечусь целый день.
  
   "Что-то сегодня будет, - произнесла вслух Ирина, открыла плательный шкаф, внимательно осмотрела свои платья и юбки, висящие на вешалках и лежащие плашмя, поверх них. - Ну, что ж, пусть будет что будет, а я оденусь ярко, чтоб меня запомнили. Раз уж надо о себе заявить, как мне советует Давид, то мы заявим, за этим дело не станет, это мы умеем, - говорила она о себе в третьем лице так, словно старалась взять реванш, кого-то переспорить, переубедить, победить. - О-о, вот, вот это в самый раз. -Она сняла с вешалки бирюзовое льняное платье, вышитое на груди и спине в технике "ришелье", быстро оделась, аккуратно подкрасила тушью ресницы и, добавив к костюму светло-розовые клипсы и такие же бусы, вышла из дома.
   Уверенно шагая на высоких каблуках недавно купленных босоножек оно себя успокаивала, постоянно повторяя "замечательно", "все замечательно", хотя чувствовала, что в предвкушении грядущих событий ее сердце бьется намного быстрее.
   На кафедру она пришла чуть ли не раньше всех, чему сама не мало удивилась. Кроме Марты Андреевны, которая, как всегда, что-то писала, сидя за своим рабочим столом, на кафедре еще был Вадим Ильич. Все коллеги знали, что Вадим Ильич встает в пять часов утра, на работу приходит загодя, никогда никуда не опаздывает, и не торопится. Чувствуя напряжение в ногах из-за быстрой ходьбы на высоких каблуках, Ирина с удовольствием плюхнулась в свое кресло, в котором сразу же утонула, отчего ее голые коленки оказались наравне с предплечьем. Она сняла босоножки и поставила голые ступни на пол, а в голове почему-то промелькнула мысль: "как замечательно иметь свое место, где угодно... Это как островок комфорта, почти как твой дом, квартира, комната..."
   Взглянув на Марту Андреевну, она встретилась с ней взглядом, а та, широко раскрыв глаза и покачав головой, вытянула вперед правую руку и подняла вверх большой палец. Ирина улыбнулась, принимая ее комплимент.
   В этот момент дверь на кафедру резко открылась и на фоне яркого солнечного света, льющегося из широкого окна коридора, проявилась фигура Петра Сергеевича. Он вошел, закрыл за собой дверь и оказался в прохладной тени кафедры, которую еще не рассек солнечный луч. Петр Сергеевич поприветствовал всех присутствующих, энергично протиснулся к своему столу и, мельком взглянув на Ирину, опустил глаза.
   Коллеги постепенно собирались на кафедре, рассаживались за свои столы и радовались кафедральному оазису прохлады.
   Оглядев всех собравшихся, Петр Сергеевич огласил повестку дня, состоящую из двух вопросов и почему-то выразил надежду, что сегодняшнее заседание кафедры долгим не будет. А главное, он как-то неестественно улыбался, шутил и даже несколько раз подчеркнул, что это последнее заседание кафедры в учебном году. "Впереди долгожданный отпуск, еще две недели и мы свободны", - сказал он так, словно весь учебный год только об этом и думал.
   "Видимо, он хочет задобрить членов кафедры." -пронеслось у Ирины в голове и она почему-то заволновалась. А потом заметила, что Петр Сергеевич то и дело достает из кармана брюк носовой платок и вытирает им лоб без всякой причины. К тому же все время машинально перекладывает какие-то бумаги из одного угла стола в другой.
   Перед тем как начать обсуждение первого вопроса повестки дня, Петр Сергеевич пересел на стул так, чтобы видеть лица всех коллег. Ненавязчиво, словно размышляя, он стал говорить об объективной необходимости обсуждения на кафедре вопроса о ее разделе. Упомянул о возрастающей роли финансово-правовых дисциплин в учебном процессе, подчеркнул, что новый учебный план предусматривает с нового года налоговое право в качестве основного курса, что потребует принять на работу еще одного преподавателя. В конце своей речи он напомнил, что теперь на кафедре есть доктор наук, Ирина Николаевна, и с этим надо считаться. Говорил он неуверенно, растягивал и подбирал слова, словно боялся в чем-то ошибиться, время от времени постукивал пальцами правой руки по крышке стола, а главное - вглядывался в лица коллег, словно пытался уловить их мысли.
   Ирина слушала заведующего кафедрой, наблюдала за реакцией присутствующих и видела, что все слушают его очень внимательно, но в каком-то оцепенении. Она и сама не понимала, то ли Петр Сергеевич вынес вопрос на заседание кафедры, то ли решил поговорить о предстоящей реорганизации с коллегами запросто, по- дружески.
   -Петр Сергеевич, ну разве так можно? - возмутилась Ольга Митрофановна. Говорила она мягко, но с назиданием. -Вы, оказывается, ставите вопрос о разделе кафедры, а мы об этом слышим первый раз. Так нельзя. Такие вопросы, судьбоносные для кафедры, надо обсуждать с коллегами заранее. А Вы что? Вы ввели нас в заблуждение. В повестке заседания кафедры стоит вопрос " О структурных изменениях в составе кафедры". Лично я, когда прочла объявление, решила, что речь пойдет о замене каких-то дисциплин, или об их переносе с одного курса на другой. А получается, что здесь совсем другое.
   -Да, да, так не надо, - добродушно промычал Вадим Ильич, неопределенно махнув при этом рукой.
   -Петр Сергеевич, нам всем понятно, что этот вопрос не подготовлен.
   Никакого решения принять здесь нельзя, - произнес возмущенно Марк Захарович, и даже нечаянно громко стукнул по полу своим ортопедическим ботинком. -Но все же, я бы хотел узнать, как Вы представляете себе этот раздел? Кто бы мог работать на этой второй, отпочковавшейся кафедре?
   Нисколько не смутившись, Петр Сергеевич пояснил, что этот вопрос он обсуждал с Ириной Николаевной. И они сошлись на том, что возможно, на новую кафедру перейдет Анатолий Алексеевич Боськов, так как он работает в паре с Ириной Николаевной и пишет диссертацию по финансовому праву. А возможно и Инна Сергеевна, ибо сфера ее научных интересов близка...
   Не успел он еще договорить, как Инна Сергеевна, сидящая за последним столом, неожиданно громко выкрикнула: "Петр Сергеевич, Вы что? Я? Я никогда никуда не пойду! У меня же другая специальность, и финансовым правом я не интересуюсь. Еще чего не хватало! - воскликнула она и возмущенно замотала головой, не находя больше слов.
   Анатолий Алексеевич, сидящий, как всегда, за последним столом с Инной Сергеевной, резко встал со стула, вдохновленный восклицаниями соседки, и взволнованно произнес дрожащим голосом: " Я тоже не собираюсь менять кафедру. Что, разве я обязан? Все знают, что с Ириной Николаевной у меня нормальные отношения не сложились. Мягко говоря, она не культурный и нетактичный человек.. - Он на секунду замолчал, перевел дух и продолжил уже спокойней. - Нет, я с ней работать не хочу. Нет...
   Марк Захарович медленно повернулся на сто восемьдесят градусов, поставил свою больную ногу в проход между столами, строго глянул на Анатолия Алексеевича, из-за чего тот сразу замолчал, и внушительно объявил: "Коллега, так нельзя.- И тут же уточнил. - Здесь так нельзя, в университете. Здесь правит наука. Чтобы решать с кем Вы хотите работать, а с кем нет, надо, для начала, получить ученую степень, хотя бы кандидата наук. Вот так...
   Воцарилось молчание. И только Марта Андреевна, страдая от слепящих солнечных лучей, уже проникших на кафедру, шуршала скоросшивателем, прикрывая им свое лицо, словно козырьком.
   -Уважаемые коллеги, - начал Петр Сергеевич, встав из-за стола. - Действительно, обсуждать вопрос о разделе кафедры, наверно, еще рановато. Видимо, я поторопился. И Марк Захарович совершенно прав, никакого решения по данному вопросу кафедра принять не может. Поэтому, что?-замялся он. - Я предлагаю считать, что этот вопрос мы обсуждали, как говорится, "без галстуков", за рамками заседания кафедры.
   Предложение Петра Сергеевича всех устроило, он оживился, заулыбался, а затем, ссылаясь на жалобы коллег на духоту из-за послеполуденного солнца, ворвавшегося лучами в окно кафедры, быстренько перешел ко второму вопросу повестки заседания, который ни у кого особой заинтересованности не вызвал и решился сразу.
   Ирина сидела, молчала и чувствовала, что у нее стучит в висках. Эмоции бушевали, мысли беспорядочно крутились, она никак не могла понять, что же произошло. "Позор, позор, он меня опозорил. Теперь все знают, я человек нетактичный и некультурный", - стучало у не в мозгу, словно кто-то отбивал морзянку- точка, тире, точка, точка, тире, точка... Слезы застилали глаза и готовы были вот-вот брызнуть. Она их с трудом сдерживала, пытаясь переключить внимание на свои новые босоножки, на мысли о новой книге, которую ей очень хотелось написать.. Ей это удалось, хотя и с большим трудом.
   Петр Сергеевич встал, перегнулся через свой стол, уперся локтями в его край так, что его лицо приблизилось к лицу Ирины, сидящей на кресле, и тихо, чуть ли не шепотом сказал: "Не волнуйтесь, все еще впереди. Сейчас не получилось, получится потом."
   Она вышла из прохладных стен университета и оказалась в вязком пространстве палящего солнца, сжимавшего веки и заставлявшего щуриться. Согбенные, глядящие в пол фигуры прохожих, большие черные глаза солнечных очков, скрывающие муки жары, поникшие цветы на городских клумбах - во всем чувствовалась усталость, размягченность, липкость.
   Лениво оглядевшись по сторонам, Ирина вспомнила, что в четыре часа ей надо принимать экзамен на вечернем отделении, а сейчас хотелось просто куда-то присесть и, закинув руки за голову, просто сидеть, сидеть, сидеть. Недолго думая, она направилась в тихий скверик, расположенный неподалеку, села на желтую дощатую скамейку под развесистым кленом и увидела аккуратненького, добродушного старичка, сидевшего на другом ее конце. Ирина долго ерзала на лавочке, пыталась поудобнее опереться на ее спинку, но безуспешно. Как только она опиралась на спинку скамейки, ее ноги отставали от земли, а если она ставила их на землю, то дотянуться до спинки скамейки не могла. Отчаявшись удобно расположиться, она присела на край скамейки, положила свой кожаный портфель за спину и на него оперлась.
   Настроение было прескверным. Из тени раскидистого клена она смотрела на пространство властного солнца и жалела цветки низеньких петуний, вывернувших наизнанку свои разноцветные листочки, из-за палящих лучей безжалостного светила. Постепенно ее взгляд рассеялся и перед глазами всплыл образ Анатолия Алексеевича. Она вновь услышала его дрожащие слова: "человек она не культурный и не тактичный", и громкие восклицания Инны Сергеевны... Ирина погрузилась в себя, ничего не видела, не слышала, и только одна настойчивая мысль сверлила ее сознание. "Анатолий Алексеевич меня не любит, это понятно. Другого и быть не может, потому что он не может ничего. А Инна Сергеевна..., она и есть Инна Сергеевна. К этому я была готова. - безразлично сказала себе и задумалась. - А вот Петр Сергеевич, это что-то другое, я его не поняла. Кажется, он совсем не расстроился. А как это, почему не расстроился? - задавала она себе вопрос и пыталась ответить.- Значит он этого не хотел? Или что? Он ведь не бесстрастный, он даже очень и очень амбициозный. Странно...".
   Жесткие и узкие доски лавочки впились в ее тело. Она встала, достала из портфеля свой кожаный ежедневник и, положив его на доски, уже собиралась сесть. Но вдруг заметила, что на месте добродушного дедушки сидит интересный мужчина, не молодой, но и не старый. В глаза бросились его аккуратно подстриженные волосы и белая рубашка. Мужчина повернул голову, посмотрел на Ирину и улыбнулся.
   -Это лавочка не для Вас. Она для высоких мужчин и тучных женщин. А Вам надо сидеть в маленьких, уютных креслах, - шутливо сказал он, повернувшись в сторону Ирины, положил свою руку на спинку лавочки.
   -Да, это точно. Я здесь уже намучилась, - засмеялась она и присела на распластанный по лавочке ежегодник.
   В этот момент из-за кустов спиреи, цветущей маленькими, словно вязаными крючком, белыми цветками, выскочила небольшая рыжая дворняжка. Она остановилась, с интересом посмотрела на Ирину темно-карими смышлеными глазками и, не долго думая, улеглась рядом на асфальте. Заметив ее, Ирина полезла в свой портфель, и тихонько приговаривая, "ай, ай, ай, сейчас, сейчас, подожди ", быстро достала оттуда полиэтиленовый пакет. Потом опустилась на корточки и стала угощать собачку кусочками вареной курочки и колбасы, которые еще вчера подготовила и оставила в холодильнике, а сегодня утром переложила в портфель. Собачка с удовольствием принимала угощение из ее рук и, изредка поднимая на Ирину глаза, быстро его заглатывала. "Кушай, кушай, хорошка, кушай, лапка", - приговаривала Ирина, радуясь подвернувшейся возможности покормить голодное животное.
   Мужчина, сидевший на другом конце лавочки, подошел к ней, присел рядом на корточки и внимательно наблюдал за кормлением.
   -Вот, слава Богу, сегодня послал мне нуждающегося,- сказала Ирина, взглянула на мужчину и улыбнулась. А то я каждый день ношу с собой еду, а покормить животное удается не всегда. В крайнем случае, оставляю еду возле дома, в палисаднике.
   Дворняжка съела все припасы, подошла ближе к Ирине и благодарно на нее поглядев, убежала в кусты.
   - Наверно, она там спасается от жары, - произнес мужчина.- Ну, что ж, раз мы здесь с Вами сидим, да еще на корточках, давайте познакомимся. Меня зовут Владимир, Володя, если проще, а Вас? - спросил он, встал с корточек и взяв Ирину за локоть, помог ей подняться.
   -Меня Ирина, да..., - она встала напротив его и провела рукой по примявшемуся льняному платью. Володя смотрел на нее спокойно и уверенно. Она обратила внимание на его руки, которые он не держал в карманах брюк, а опустил вниз, опустив вниз, и заметила, что кисть руки у него широкая, а ногти подстрижены".
   -А у Вас вот- вот оторвется на рубашке пуговица, на ниточке висит, - кивнула она, глядя на рубашку Владимира. Потом быстро подошла к лавочке, достала из портфеля свой мобильник, и, посмотрев на него, сказала: " А мне уже пора на работу. Рада была с Вами познакомиться и вместе посидеть на корточках, - откровенно рассмеялась и в этот же момент почувствовала, что по коже у нее по ползли мурашки. Непроизвольно опустив глаза, увидела на правой руке, от запястья до локтя, вспухшие точки и провела по ним левой рукой.
   -А где же Вы работаете? Я бы сказал, что в школе, судя по Вашему портфелю, но, кажется, уже начались школьные каникулы, - поинтересовался он робко. Пуговицу тут же оторвал и положил в карман брюк.
   -Вы догадливы, я почти учитель, только работаю не в школе, а в университете, здесь рядом, на юридическом факультете. Ну, я пойду, всего Вам хорошего, Володя, до свиданья.
   Ирина шла по улице от скверика до факультета и о сегодняшнем заседании кафедры даже не вспомнила. Она все время думала о Володе, о том, что такие мужчины как он ей нравятся, но они на нее внимания не обращают, а если и обращают, то ненадолго. " Конечно, у него есть жена -- говорила она себе, - домовитая, заглядывающая ему в рот, живущая его интересами, в общем - " мечта лейтенанта".
   Дневная жара уже спала, солнце не слепило, а только грело. У самого входа в университет она подняла голову вверх и слегка прикрыла глаза рукой: высоко в безветренном небе летели две птички, а с земли казалось, что дрожат две черные точки.
  
  
  
  
  
   Глава 8
   Путь к себе. ...что предпослано.
   XXXVI
   ( 2003-2008)
  
   Большое круглое солнце поднималось над горизонтом, разбрызгивая золотые лучи, от которых пробуждалось все живое. Шустрые серые ласточки, свив гнездо над окном Ирининой комнаты, встречали солнце так громко и радостно, что от их гомона она проснулась, протянула руки вверх, энергично ими потрясла и, глянув на тяжелые шторы, сквозь щелку в которых пробивался солнечный свет, опять закрыла глаза. Она очень радовалась тому, что ласточки живут рядом с ней, и каждый день за ними тихонько наблюдала, отодвигая тюль на окне. Ей хотелось еще немного поспать, она переворачивалась с бока на бок, вздыхала, но ничего не получалось. Ирина легла на спину, уперлась взглядом в белый потолок и перед ее внутренним взором возник Петр Сергеевич, вчерашнее заседание кафедры, всплыли неприятные чувства и мысли, а главное - слова, произнесенные Анатолием Алексеевичем: "она человек не культурный и не тактичный". "Зачем Петр Сергеевич поднял этот вопрос?"- спрашивала она себя и чувствовала, что здесь что-то не так, и от этого чувства где-то глубоко внутри ее нарастало раздражение. Ей что-то подсказывало, что безоглядно доверившись Петру Сергеевичу, которому доверяться было нельзя, она поступила глупо, так как человек он ненадежный, лукавый, и она это знала. И сейчас корила себя за то, что не обсудила вопрос о разделе кафедры заранее, с Ольгой Митрофановной и Марком Захаровичем. "Ой...", - поморщилась от собственного неудовольствия, поднялась с дивана и накинув халат, пошла в ванную комнату".
   Ирина смотрела на себя в зеркало, висевшее над раковиной, чистила зубы и думала о том, с кем бы поговорить по душам, обсудить вчерашние события на кафедре. Марку Захаровичу звонить не хотелось, она знала, что он будет ее успокаивать, говорить комплименты и ничему особого значения не придаст. Она быстренько умылась, вытерла лицо и, еще не приняв душ, вышла из ванной. Сделать все по порядку не хватало терпения. Ирина возвратилась в свою комнату, взяла мобильный телефон и, глянув на время, набрала номер Ольги Митрофановны. И тут же засомневалась: "Во сколько же она просыпается, ой, кажется рано, а вдруг она еще спит?" Она уже хотела выключить телефон как вдруг услышала ее голос. Ирина сразу извинилась, призналась в том, что сильно взволнована вчерашними событиями на кафедре и, возможно, звонит не вовремя... Но Ольга Митрофановна прервала ее длинные объяснения и медленно, растягивала слова, сказала: "Ничего, я уже просыпаюсь. А ты все переживаешь? Не переживай, ничего страшного не произошло. Конечно, Петр Сергеевич схитрил, ну, что ж, его можно понять. Теперь его позиция на кафедре очень слабая. Ты защитилась, через год будешь профессором. А он наукой всерьез не занимается, диссертацию свою, наверно, забросил совсем, - произнесла она зевнув, и, видимо, прикрыла рот ладонью. По крайней мере, Ирина слышала в трубке звук глубокого вдоха и напористого выдоха. - Вот он и решил прощупать ситуацию. А теперь, я думаю, успокоился, - засмеялась Ольга Митрофановна. - Ты не переживай. Поработаешь, воспитаешь свои кадры и вопрос о кафедре решится сам собой. А сейчас, ну с кем ее создавать? Анатолий Алексеевич не остепенен, да и неизвестно, защитится ли. Инна Сергеевна вообще не твой кадр, у нее другая специальность. Ну, возьмешь ты своего аспиранта, и что? Разве это кафедра? Тебе нужна настоящая кафедра, кафедра твоих учеников, продолжателей научных идей. Если можно так выразиться, - " авторская кафедра". А ее надо создавать. И сделать это ты сможешь, я уверена."
   Ирина слушала Ольгу Митрофановну и удивлялась тому, что она говорит. Точнее, она удивлялась тому, что подобные мысли ей самой никогда в голову не приходили. И сейчас, в этот момент ей открывалось что-то новое, чего она раньше не понимала, к чему еще совсем не готова. Вчерашняя ситуация вмиг перестала ее волновать. Теперь ей казалось, что она не дура, совсем не дура, а поступила очень правильно, сделала так как ей советовал Давид - заявила о себе, засветилась. "Мне надо работать, работать, работать, делать то, что мне больше всего хочется..", - говорила она себе и душа ее рвалась, ей хотелось бежать, что-то делать, чувствовать, что идет вперед...
   -Ольга Митрофановна, спасибо, Вы самая умная женщина на свете, я Вас люблю.. - закричала она в порыве радости и душевного подъема.
   Закончив разговор, и все еще находясь под влиянием услышанного, она возвратилась в ванную комнату и собиралась принять душ. Сбросила с себя халат, включила воду и хотела уже залезть в ванную, но в этот момент остановилась, медленно повернулась и оперлась рукой на широкий покатый край чугунной ванны. Ирина замерла. Под влиянием льющейся воды или еще чего-то, что было неведомо, в ее голове вмиг все сложилось, она все поняла и перед ее глазами предстал развернутый план научной работы, о котором она долго думала, видела в частях, отдельных кусках, а сложить в единое целое никак не могла.
   Ирина выбежала из ванной, потом, словно опомнившись, опять туда возвратилась, закрыла кран, схватила брошенный на вешалку для полотенец халат и, надевая его на ходу, выбежала в коридор. Она подбежала к своему столу, схватила лист белой бумаги, карандаш и, пытаясь держать в голове картинку, которую ментально сфотографировала, тут же считывала каким-то внутренним проникновением, внутренним взором, или нет, даже не взором, а ментальным взраком, ибо не скользила по поверхности этой картинки, а словно буравила, поддевала крючком ее тряское видение, и мигом записывала - коряво, сокращая слова, что-то пропуская, но главное - схватывала всю работу целиком, видела ее структуру.
   Затем, присев к столу, внимательно просмотрела план работы и стала вносить его в компьютер. Уже в который раз она удивлялась тому, как странно работает человеческий мозг. И давно заметила, что если ты поставил себе задачу, собираешь информацию, обдумываешь, трудишься неделями и как-то пытаешься связать все воедино, но ничего не получается, ты страдаешь, чувствуешь в себе дисгармонию, она тебя мучает, изматывает, требует разрешения - это значит, что ты должен отойти, затаиться, сделать вид, что все бросил, забыл, стать тихим, спокойным... И вот тогда, однажды, совсем нежданно, тебя посетит озарение. И это озарение - высшая радость, подарок небес. Вселенная тебе помогла, связала твои мысли в свой узор.
   Теперь, когда план всей работы предстал перед глазами Ирины, она его распечатала на принтере и стала корректировать, обдумывая каждую главу, каждый параграф, на полях широкого листа А 4 делала заметки, понятные лишь ей, и эта работа ей нравилась, доставляла удовольствие. Она ее поглощала, уводила от забот и неприятных мыслей, вводила в безвременье, где Ирина себя чувствовала комфортно, жила моментом, не торопилась в будущее, наслаждалась тем что дано.
   Родители уже проснулись. Из коридора доносились сухие шарканья тапок-шлепанцев отца, глухое хлопанье холодильника на кухне, мамины быстрые шаги из кухни в комнату, и обратно ... Теперь, когда мама окончательно ушла на пенсию, то есть оставила работу спустя восемь лет после достижения пенсионного возраста, они с отцом спали долго и садились завтракать не раньше десяти часов. Ирина так была поглощена работой, что даже не заметила как мама приоткрыла дверь в ее комнату, и удивившись, что она сидит за письменным столом так рано, позвала к завтраку. "Я не буду, сейчас не буду", - махнула рукой Ирина, не поднимая головы от письменного стола.
   К полудню, когда солнце развернулось и стало настойчиво заглядывать в ее комнату, она оторвала взор от своих записей, рассеянно посмотрела в окно и вдруг вспомнила, что в два часа дня у нее консультация перед экзаменом. Оставив все бумаги на столе, Ирина побежала в ванную комнату, приняла душ и, не став завтракать, пошла на работу. "А покушать, как же?"- услышала она мамин голос, закрыв за собой входную дверь.
   "День удался, это точно, - говорила себе Ирина, подходя к зданию университета. - Вот такие дни я люблю. Теперь дорога открыта, можно двигаться вперед".
   Июнь - жаркий месяц студенческой сессии. В коридорах факультета много людей: мелькают, суетятся, бегут, радуются, плачут. Солнечный свет, проникая в окна факультетских коридоров, придавал всем энергии, высвечивал краски лета в одежде, макияже, разноцветных сумочках и легкой обуви. Студенты дневного отделения сдают зачеты и экзамены, к которым долго, ежедневно шли. Заочники толпятся группами. Они видят друг друга редко, всего два раза в год, а потому радуются встрече, оживленно делятся новостями и обсуждают преподавателей, которым сдавать экзамены. А у студентов пятого курса начались государственные экзамены. Для них это последнее университетское лето, последнее лето юности, студенческой свободы и бесшабашности. Они это понимают и уже грустят. Многим придется прощаться друг с другом, разъезжаться в разные районы и города. Но пока они еще в университете, толпятся у дверей с надписью " Тихо, идет государственный экзамен", и что-то повторяют, смотрят в свои конспекты, волнуются.
   Ирина поднималась по лестнице на третий этаж, и на всем ее пути от университетской двери до кафедры с ней здоровались студенты. Кого-то из них она помнила, кого-то не помнила, но здоровалась с каждым, и вдруг подумала, что ее знают очень много людей, которые работают в разных городах, районах, а она их не помнит, и даже не подозревает, что они ее могут вспоминать, как вспоминают студенты свою молодость, Аlma Мater, своих учителей. И если будут вспоминать хорошо, то их мысли, чувства, как незримая энергия дойдут до нее, придадут ей силы, наполнят радостью, воодушевлением. И почти на пороге кафедры, вроде как для самой себя, она подвела итог: "Также и мы, каждый из нас, вспоминая друзей, близких людей, умерших родственников, молясь за них в церкви, придаем им энергии, посылаем им духовную силу, благодать."
   Ирина вошла на кафедру и удивилась тому, что здесь собрались почти все коллеги. Этому не помешал ни жаркий день, ни обеденное время. Петр Сергеевич, как всегда, сидел за своим столом, напротив него - Марта Андреевна. А в Иринином кресле, а точнее в том кресле, которое она считала островком своего комфорта расположилась Инна Сергеевна. На ней было легкое шелковое платье, раскрашенное яркими цветами, рыжие волосы блестели, так же как и пальцы - перстнями. Улыбка не сходила с ее лица и взгляды всех мужчин так или иначе обращались к ней. Марк Захарович стоял в проходе между столами, опираясь на свой костыль с набалдашником в виде собачей головы и, заметив Ирину, промычал: "Ба, ба, Ирина Николаевна, мое почтение, проходите, проходите", - прижался к своему столу, чтобы ее пропустить. А Анатолий Алексеевич, едва завидев Ирину, слегка ей кивнул и закашлялся. По тому, что Анатолий Алексеевич сидел не за своим столом, да еще и поставил ноги в проходе
   , а Марк Захарович стоял так, что на него были обращены взоры всех коллег, Ирина догадалась, что они здесь что-то обсуждали, и возможно, она прервала чей-то монолог.
   Она присела на стул рядом с Петром Сергеевичем и тогда Инна Сергеевна, недружелюбно на нее взглянув, продолжила начатую до ее прихода речь: "Да, конечно, студент изменился. Бюджетное отделение еще ничего, но все время сокращается, а вот договорные группы - ужас. Там многие не понимают, зачем сюда пришли..."
   Не успела она закончить, как Марта Андреевна, со смирением констатируя неприятный факт, продолжила: "Они думают, раз деньги уплатили, значит им должны дать диплом".
   -Да пускай поступают, и если кто не хочет и не может учиться, пускай не учатся, лишь бы деньги платили. А работать юристами они все равно не будут, пойдут в бармены или заделаются индивидуальными предпринимателями, будут торговать сигаретами и шоколадками, - сказал бесстрастно Анатолий Алексеевич.
   -А зачем же мы тогда их учим, если они учиться не способны? - спросил Вадим Ильич так, вроде этим вопросом кроме него никто не задавался. Он стоял рядом со столом Петра Сергеевича, его добродушное лицо не выражало ни недовольства, ни гнева, да и вообще, не выражало ничего. По его лицу трудно было понять, то ли он гневается, то ли улыбается.
   Петр Сергеевич бросил на него безразличный взгляд, оторвался от чтения, которым был все время занят, и сказал: " Ну что мы все будируем и будируем этот вопрос. Уже всем ясно, что сегодня вопросов в высшем образовании больше, чем решений. Все мы знаем, что сейчас поставлены в такие условия, когда наша зарплата и все остальные возможности - командировки на конференции, компьютеры и даже писчая бумага зависят от набора студентов. Не будет набора, не будет и зарплаты, а многих придется вообще сократить. Даже кафедры закроют. Поэтому мы и принимаем на факультет всех желающих, и стараемся ставить как можно меньше двоек , чтобы не отчислять. Мы же себе не враги. Ясно, что старые добрые времена высшего образования закончились, качество образования уже не то. А что делать? Кто-то может что-нибудь предложить?" - спрашивал он, не надеясь на положительный ответ. По всему было видно, что этот разговор ему не приятен, но как заведующий кафедрой он понимал, что должен на него отреагировать.
   -Да, Петр Сергеевич, мы предложить ничего не можем, а точнее, наши предложения никто не собирается слушать, поэтому мы можем только констатировать, что современная образовательная политика никуда не годится. Она превратила высшее образование в беспринципное, циничное выжимание денег, заранее настроенное на некачественный результат, - ответил ему Марк Захарович.
   Ирина сидела, слушала и молчала. Все то, что здесь обсуждали, было ей давно известно, как и всем остальным. Разговор этот был пустой, ничего не решающий. Коллегам просто хотелось высказаться, снять напряжение, утвердиться в понимании того, что они вынуждены так поступать, ибо на сегодняшний день у них нет никакого выхода... Ее взгляд скользил по их лицам, но она была не здесь, а там, в своей комнате, за столом, и думала о структуре своей научной работы, о содержании отдельных глав. Мысли перескакивали, терялись в потоке размышлений. Она пыталась их ухватить, как-то выстроить, ее рука поднималась к лицу, слегка касалась щеки. Ирине хотелось поскорее все закончить, уйти отсюда, пойти домой, сесть за свой стол... Ее отсутствующий взгляд остановился на лице Марка Захаровича, который все еще что-то говорил и говорил, стоя в проходе. В этот момент перед ее внутренним взором всплыла картинка - она сидит на корточках, а рядом - Володя, ее вчерашний знакомый. И тут же фокус взгляда переместился на его маленькую белую пуговицу, которая оторвалась на его рубашке и повисла на ниточке. Ирина вмиг словно проснулась, услышала голоса коллег и почувствовала, что по коже пошли мурашки. Ее сердце дрогнуло, и откуда-то из - под сознания до нее донеслось, что оторвавшаяся пуговица - это знак, судьбоносный знак. Ирина не знала, откуда ей это известно, то ли где-то читала, то ли ей кто-то сказал. " К чему этот знак? - размышляла она, погрузившись в себя. - Я его больше никогда не увижу. Свой телефон я ему не давала, он мне тоже. Обо мне он ничего не знает, - " шапочное знакомство". Так что же ?- вопрошала она себя, - что бы это могло значить?
   -Ирина Николаевна, а Вы что молчите? Как будто совсем уснули... - донесся до нее голос Марты Андреевны.
   -А я, что я?- произнесла она удивленно, с неохотой оторвавшись от своих размышлений. - Я для себя все давно решила. Я не желаю выглядеть перед студентом идиотом, дураком, который вместо двойки ставит ему тройку и делает вид, что все хорошо. Раз уж я не могу поставить двойки всем, кто того заслуживает, то я поступаю просто, я этих двоечников выматываю, - сказала она резко и с вызовом. - Я не ставлю им тройку до тех пор, пока они хоть что-то не выучат. Иногда доходит до того, что они ходят на пересдачу экзамена восемь раз. Сейчас ведь пределов пересдачи нет, не то что в замечательное советское время, где придел неспособности был установлен: после двух раз не сдачи экзамена - комиссия. Собирались три преподавателя, принимали экзамен, и их решение было окончательным.
   Ирина глянула на часы, висевшие у самого входа кафедры, услышала звонок, и извинившись перед коллегами, что не может участвовать в столь интересной беседе, пошла в аудиторию, где ее ждали студенты.
  
   Поздно вечером Ирине позвонил Давид. Теперь он звонил ей очень часто. Его пригласили работать в Тель-Авив, в департамент туризма. Сейчас он жил там один, а встречался с семьей, которая осталась в другом городе, только по выходным.
   -Ириш, ну, как твои дела? Я о тебе все время думал. Что там на кафедре, все случилось? - заторопился узнать с самых первых слов.
   Ирина подробно рассказала ему о заседании кафедры, хитростях Петра Сергеевича, нелицеприятных высказываниях в ее адрес Анатолия Алексеевича, о своих переживаниях, но в конце концов произнесла: "Давидушка, ты был прав, это заседание мне было нужно. Как ты и советовал, я о себе заявила, но главное, ты даже не представляешь, я стала понимать какая кафедра мне нужна. Я прозрела. И теперь знаю, чего хочу, к чему мне надо стремиться." Она передала ему разговор с Ольгой Митрофановной, рассказала об " авторской кафедре", о том, что сегодня получила озарение, и перед ее глазами предстал план научной работы о котором давно думала. А еще вспомнила о его рукописи по Каббале, которую он ей подарил, и с удовлетворением заметила, что в ней нашла то, что ей было нужно. "Сейчас тебе зачитаю, - взяла из книжного шкафа черную с золотистыми шнурками папку, когда-то им подаренную и прочла: "Приучая себя работать ради других, то есть на их благо, а не ради себя, человек приходит к выполнению закона отдачи ради Творца, а не ради себя. По замыслу, таким и должно стать его намерение". А вот еще: "Какой же метод дает возможность человеку безошибочно и быстро достичь свойства Высшей силы? Думать и беспокоиться о себе только в мере необходимости для существования, а в основном- заботиться о благе общества".
   -О, да, да, я знаю. Это слова Бааль Сулама, основоположника современной каббалы. А почему тебе это понадобилось?
   Ирина ему рассказала, что ей пришлось отказаться от рецензирования монографии, и только потому, что автор не захотел ее немного доработать и отредактировать. "А главное, как потом выяснилось, этот автор, коей является женщина, имел намерение ее опубликовать только с одной целью: чтобы ей, как мамой, гордился сын. Вот я и задумалась, для чего должен работать человек. И ты знаешь, по моему мнению, человек должен работать ради дела, ради того, чтобы его дело развивалось, приносило пользу, в общем, ради Творца. Но ни в коем случае не для себя, не для своей семьи, ни во славу себя. Ты меня понимаешь? - спрашивала она в запале своей речи и, не получив ответа, продолжала. - Так вот, для себя и для своей семьи я получаю зарплату, а свою работу..., в общем, свое дело, если ты ему служишь, нельзя использовать в личных целях - ты со мной согласен? -Я искала подтверждение своим мыслям, и нашла его в Библии, в послании Коринфянам, подожди, сейчас зачитаю, ага, вот: " Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию" , а преподобный Максим Исповедник, это святой такой, жил в 6-7 веке, говорил: " Бог смотрит на намерения". И тут я вспомнила то, что когда-то прочла у тебя, в твоих лекциях. И ты знаешь, я поняла - главное,- это намерения, главное - это твой помысел, и все определяется им. Если твой помысел неверный, направлен только на себя, эгоистичен, то настоящего результата ты не получишь".
   -Ириша, моя дорогая, моя любимая Ириша!- воскликнул он вдруг, и так оживленно, что она вздрогнула. - Ириша, ты необыкновенная, честное слово, необыкновенная. Я тобой восхищаюсь, и всегда восхищался... Да, так вот, что я думаю, - стал он говорить уже спокойней. - Я думаю, ты права, работать надо ради дела, ради него самого, чтобы оно развивалось, чтобы от него была польза. Но понимаешь, так работать можно только тогда, если это дело у тебя есть. Понимаешь?
   -Ну, конечно, да, я согласна, - сказала Ирина, понизив голос, словно раздумывая.
   -Да, ну так вот, а свое дело есть не у всех. Оно есть у бизнесмена, у творческого работника, у ученого..., у того, кто возглавляет какой-то процесс, идет в авангарде... Ну, например, генеральный конструктор, директор крупного музея... Вот эти, только эти люди могут работать ради дела, беспокоиться о его развитии, о том, чтобы от него была польза, о том, чтобы оно не пропало, а осталось после них - в учениках, в материальных, интеллектуальных, духовных результатах, в чем-то еще... И они, эти люди, хорошо понимают, что своему делу они служат, что они его часть. Ну, а если женщина работает посудомойкой, или моет полы в общественном туалете... Да и другие работы, которые не доставляют человеку никакого удовольствия, и даже наоборот, унижают его, заставляют страдать. Он работает только для того, чтобы что-то заработать, помочь своей семье. Вот и подумай, разве можно человека призывать к тому, чтобы он поднялся до таких высот - работал ради дела, во славу Творца.
   Ирина слушала Давида и понимала, что он прав, что все люди разные, и кто-то дотягивает до духовных помыслов, а кто-то нет. А с другой стороны, она знала из книг, и по собственному опыту, что тот, кто дотягивает до духовных помыслов, может оказаться подлецом, предателем, а тот, кто не дотягивает - наоборот, героем, уважаемым человеком. И это понимание заставляло ее понимать и другое, то, с чем ей согласиться было трудно, а именно то, что низких и высоких, правильных и неправильных людей нет, а есть просто люди, все разные, и таковыми они должны быть, и всех их надо принимать, без своих мерок, не осуждая, не унижая, а просто принимать. А вот себя ты можешь мерить как хочешь, себя ты можешь оценивать...
  
   XXXVII
  
   Она открыла глаза. Спать уже не хотелось, но вставать тоже. Через плотно зашторенные окна дневной свет в комнату не поступал, гомон ласточек был не слышан. "Значит, уже поздно", - подумала Ирина и потянулась. В этот момент перед ее глазами всплыла картинка сна - та, которую она только что видела: средь бела дня во дворе их дома стоит бабушка в своем старом черном плаще, словно прорезиненном. Такие плащи носили в пятидесятых, а может и шестидесятых - свободного покроя, в черно-белую клетку с изнанки. Ирина подходит к бабушке, и та передает ей поводок, к которому привязана собачка - маленькая беленькая собачка с двумя крупными черными пятнышками на спине. Ирина берет из ее рук поводок... Сон уходит, она просыпается. "Бабушка дает мне какого-то друга... Это точно. Ладно, посмотрим", -сказала она себе и потерла заспанные глаза.
   Ирина уже настолько привыкла жить по знакам, что воспринимала их как нечто само собой разумеющееся, естественное. Она жила осознанно, хорошо понимая то, что верхний мир связан с нижним, что Судьба человека принадлежит миру верхнему, а здесь, в материальном мире ее огоньки только мерцают, и их надо понять, разгадать, перевести с языка Ангелов на земной, человеческий. Все знаки, которые шли к ней она замечала, а потом, когда они как-то проявлялись в ее жизни, просто фиксировала, принимала к сведению, а нередко по ним шла, как шли волхвы по Звезде, пыталась воплотить их в свою жизнь.
   Она медленно встала, надела халат поверх ночной рубашки, и прошла на кухню. Солнечный свет бил в окно, разливаясь по полу и стенам кухни. Ирина поставила чайник с водой на подставку и включила. На столе лежала записка. "Мы с папой ушли в поликлинику. Сырники в холодильнике".
   Подняв руки вверх, она сделала вдох, потом их опустила - выдох... Делать по утрам зарядку ее приучил папа, еще в детстве. Сейчас она вспомнила то, как когда-то, в далеком радостном детстве заболела и болела очень долго. А после болезни, когда выздоровела, родители долго расчесывали ее спутавшиеся в колтуны волосы, а когда наступила весна папа повел ее в лесок, тот, что был рядом с домом, и они вместе с ним делали зарядку под высокими елями. С тех пор делать зарядку она привыкла, и делала ее всегда, а если иной раз у нее на это не хватало времени, то чувствовала себя некомфортно, весь день.
   Чайник уже закипел. Ирина достала из холодильника сырники, чуть-чуть разогрела их в микроволновке и, заварив крупнолистовой чай в заварном чайнике, присела к столу. Она наслаждалась крепким чаем с сырниками и радовалась тому, что теперь может свободно, не выкраивая время до и после работы заниматься наукой, писать монографию, план которой уже есть, и все уже сложилось, все улеглось в голове. Осталось только сесть за стол, погрузиться в атмосферу тишины, раздумий, книг, белых листов...
   День был замечательный. До отпуска оставалось всего лишь три рабочих дня. Студенческая сессия закончилась, занятий уже не было, и оставалась только рутинная работа - заполнить журнал педагогической нагрузки и зайти в отдел аспирантуры. А из приятных дел - встретиться со студентами, ее будущими аспирантами, которые в этом году поступают к ней в аспирантуру...
   А еще она планировала этим летом съездить в Бобруйск, на свою Родину, окунуться в воспоминания детства, в ту замечательную атмосферу любви и радости, которая ее когда-то окружала, пройтись по знакомым улицам, поклониться старым деревьям, которые ее помнили, потому что росли тогда, когда она была маленькой. Но самое главное, - ей хотелось встретиться с подругами детства, хотя бы с теми, кто еще остался в этом городе. Хотелось зайти в тот дом и в тот подъезд, в котором она когда-то жила, посмотреть на дверь их бывшей квартиры. Эту дверь она помнила очень хорошо. Ее забыть было нельзя. Дверь была деревянная, темно коричневая, почти что мореная, широкая и высокая. Она была настолько старая, что на ней блестели залоснившиеся, словно покрытые жиром, места от постоянного контакта с человеческой рукой. Видимо, эта дверь прослужила людям много лет, и была каким-то мастером сделана вручную, возможно, давным-давно, на стареньком деревообрабатывающем станке. Ирина вспоминала старую дверь ее детства и очень хотела надеяться, что эта дверь до сих пор закрывает ту квартиру, в которой прошло ее детство, и если она к ней подойдет, то сразу ее узнает, а если дотронется до нее рукой, то дверь ей ответит. Как? Ирина этого не знала, но была уверена, что этот ответ она почувствует. От этих мыслей ее охватывала радость и душевный подъем. Ей хотелось поскорее сесть за стол, взять ручку и подробно описать те новые, интересные идеи, те выводы, которые она недавно обдумала и сделала. И она хвалила себя за то, что никогда не ленилась, что даже тогда, в смутные девяностые годы анализировала происходящие события, записывала, обращала внимание на все то новое, что касалось ее науки. И это, именно это позволило ей сейчас многое понять, охватить финансово-правовую материю в развитии и создать научную концепцию своей работы. От этих мыслей, от того, что впереди лето, отпуск, два свободных месяца, поездка на Родину, Ирине стало так хорошо, и она почувствовала такую силу, что в один миг встала из-за стола, побежала в ванную комнату, снимая на ходу халат, и вдруг запела песню, которая в этот момент всплыла в ее сознании, и теперь рвалась наружу: " А ну, ка девушки, а ну, красавицы, пускай поет о нас страна, и звонкой песнею, пускай прославятся, среди героев наши имена...".
   Она стояла под душем, наслаждаясь легкостью и гибкостью воды, которая ее мягко обнимала и освежала, стекая по телу. А потом, выйдя из ванной, вытирала себя мохнатым полотенцем, смотрела в широкое зеркало над раковиной и чувствовала себя сильной, молодой и красивой. В потоке приятных мыслей и ощущений она почему-то вспомнила своего недавнего знакомого, Володю, его оторвавшуюся пуговицу, и умненькие глазки маленькой дворняжки, которую покормила.
   Из ванной комнаты Ирина вышла, закутанная в махровое полотенце и взяла телефон, чтобы позвонить на кафедру, сказать об аспирантах... Услышала голос Марты Андреевны, и только собралась ей что-то сказать, как Марта Андреевна заговорила первая, и сразу сообщила, что с утра ее разыскивал какой-то мужчина, полковник, а в час дня придут два студента, ее будущие аспиранты, им надо подписать отзывы на рефераты, а еще с ней хочет поговорить Петр Сергеевич, и она передает ему трубку. Петр Сергеевич поинтересовался, собирается ли она сегодня зайти на кафедру, но на секунду задумался, и сказал, что если она прийти не сможет, то это не страшного, так как время терпит, и все вопросы можно разрешить позже.
   -Петр Сергеевич, я приду, если Вам это удобно, я приду через два часа.
  
   На работу Ирина шла в открытом малиновом платье на бретелях, в руках держала модную летнюю сумку фисташкового цвета, и чувствовала себя прекрасно. Она надела солнечные очки, но не опустила на глаза, а подняла вверх, зажав ими волосы. С удовольствием разглядывая прохожих, шедших ей навстречу, она всматривалась в лица, изучала их выражение, и к своему удивлению первый раз заметила, что ей навстречу движутся люди, которые ее не видят, также как и не видят друг друга. Пройдя целый квартал, Ирина почти ни с кем не встретилась взглядом, а если и встретилась, то взгляд человека, обратившего на нее внимание, был скользящим, неосознанным, погруженным в себя, во внутрь. В основном, навстречу ей шли люди, сосредоточенно несшие в руках тяжелые сумки, или тянущие позади себя нагруженные тележки на колесиках. И это бремя тянуло их вниз, к земле, и они, ни на кого не обращая внимания, опустив лицо вниз, старались это бремя нести, тянуть, тащить туда, куда им было нужно. Этому еще способствовала и жара. У Кого-то поднималось давление, у кого-то отекали ноги, а кто-то просто страдал от заболеваний позвоночника, и не имея возможности выровняться, держать спину ровно, уже давно ходил, глядя только в землю. "Надо же, - подумала Ирина, стоя на остановке, - а я ведь тоже никого не замечаю, хожу как сомнамбула. Наверно, это примета времени. Слишком много информации, слишком устаем, вот мы и защищаемся от всего ненужного, неосознанно...".
   Она вошла в университет и с сожалением заметила, что его коридоры пустеют, а дух, тот необыкновенный университетский дух, который дребезжит молодой энергией, поднимает настроение, рождает движение, эмоции, мысли уже замирает, словно успокаивается, но не совсем, а на время, до следующего учебного года, до сентября, до начала новой студенческой жизни. Она медленно поднималась на третий этаж по широкой каменной лестнице, отполировавшейся под быстрыми скользящими движениями студенческих башмаков и не встретила никого из своих коллег. Экзамены закончились, поток студентов схлынул. В университете из года в год все повторяется. Заочники, приезжающие на сессию из других городов, сразу же после сдачи экзаменов разъезжаются по домам, а студенты дневники, даже благополучно все сдав, покидают университет не торопясь. Кто-то все еще забегает в университет по привычке, назначая здесь свидание своим друзьям, но можно встретить и тех, которые все еще стоят у подоконников университетских коридоров, отрешенно читая конспекты, или медленно бродят по этим же коридорам, чего-то ожидая. Это те студенты, которые еще что-то не сдали - курсовую работу, экзамен экстерном, или просто потеряли зачетку, что со студентом в силу его бесшабашности случается не редко. А теперь, смиренно слоняясь от методиста в деканат и обратно, они ее восстанавливают.
   Ирина не торопясь вошла на кафедру, Марта Андреевна что-то печатала на компьютере, который долго осваивала и наконец освоила, а Петр Сергеевич, как всегда, сидел за своим столом и о чем-то разговаривал со студентом.
   Марта Андреевна, увидев Ирину, оторвалась от своих дел и тихонько, чтобы не мешать разговору Петра Сергеевича, сообщила , что ее будущие аспиранты уже приходили, она им все объяснила, и теперь они зайдут попозже. " А какой-то офицер Вас спрашивал утром, как только я пришла на работу. Я еще не знала, придете ли вы сегодня, а потому ему ничего определенного не ответила, но посоветовала позвонить на кафедру после обеда".
   -Офицер? Странно, кто это? Может это отец какого-нибудь студента? Наверно, его сынок получил у меня двойку, вот он и ходит...
   -Ирина Николаевна, присаживайтесь, - предложил Петр Сергеевич как только отпустил студента.- Я вот о чем подумал, хм..., я уже говорил, что с нового учебного года налоговое право вводится как основной курс. Вы об этом знаете. Так вот, нам надо подумать о том, кого еще с сентября этого года принять на работу. Вы с Анатолием Алексеевичем вдвоем не справитесь, тем более, что у Анатолия Алексеевича остаются "основы права", на непрофильных факультетах. А набор студентов на наш факультет, как Вы знаете, растет и растет. В этом году было пятнадцать учебных групп, а сколько будут в следующем - не знаю, но не меньше, это точно.
   -Да, я это понимаю, но у меня только одна кандидатура. - Павел Георгиев, мой аспирант. Он хороший, ответственный... Вы знаете. И диссертацию, я думаю, закончит в следующем году.
   -Да, да, я знаю. Вот и поговорите с ним. А потом скажите мне... А еще, - замялся Петр Сергеевич, - я хочу перевести Анатолия Алексеевича на административное право.
   Он поднял глаза на Ирину, заметил ее удивление и, глянув на Марту Андреевну, что-то печатавшую, тихо сказал: " Нет, Вы не волнуйтесь, он так и будет вести семинары по финансовому праву, но начнет заниматься и административным. Надо же ему как-то помогать, - сказал и вздохнул, скосив взгляд в сторону Ирины. - Финансовое право у него не пошло, это ясно. Пусть займется административным правом, здесь чуть полегче, сами знаете. И диссертацию пусть пишет по административному, я уже нашел ему руководителя, - твердо сказал Петр Сергеевич.
   - Петр Сергеевич, Вам видней, а с Павлом Георгиевым я поговорю.
   В этот момент дверь кафедры открылась, и на пороге появились студенты, будущие Иринины аспиранты, - Таня Королева и Антон Карпачев.
   -Проходите, проходите, присаживайтесь, - пригласила их Ирина, улыбаясь.
   Аспирантам она радовалась, да и вообще, радовалась каждому студенту, заинтересовавшемуся ее наукой. Сейчас, после защиты диссертации, ей очень хотелось делиться своими научными мыслями и идеями с теми, кто был готов ее слушать, кто хотел с ней эти идеи и мысли разделить. А как оказалось, и поняла она это совсем недавно, найти таких людей не просто. Не со всяким коллегой можно запросто обсуждать научные проблемы, делиться своей любовью к науке. Заинтересованного слушателя, можно встретить редко, очень редко. Ирина поняла, что для многих ее коллег жизнь в науке и бытовая жизнь никак не пересекаются, а напротив, разделены нерушимой стеной. И беседовать на научные темы с ними можно не всегда, а только в определенное время - на научных конференциях, в диссертационных советах, когда ученые собираются для того, чтобы послушать соискателя ученой степени, высказать о работе свое мнение, а иногда и поспорить. Бывает, что научные дискуссии разворачиваются и при обсуждении научных работ на кафедре... А в другое время - нет. В другое время научные проблемы мало кого интересуют. Коллеги заняты учебным процессом - читают лекции студентам, проводят с ними семинарские занятия, принимают зачеты и экзамены, а дома пишут методички, разрабатывают учебные программы. А еще - заняты семейными проблемами - моют, чистят, парят, готовят, воспитывают детей, ссорятся, мирятся... А вот аспирант - это совсем другое. Аспирант живет наукой, ее постигает, из за нее страдает, радуется, что-то в ней для себя открывает, или наоборот, никак не может ее постичь. В общем, аспирант, как Ирина уже поняла - этот тот, кто ей нужен, тот, с кем она может себя раскрыть, тот, кого может за собой повести.
   Она присела на стул рядом со студентами, рассказала им о вступительных экзаменах в аспирантуру, достала из папки, стоящей в шкафу, экзаменационные вопросы и проконсультировала их почти по каждому из них. Они ее внимательно слушали, записывали в свои тетради каждое ее слово, и Ирина видела, что она им нужна, и ей очень хотелось, чтобы ее любовь к науке передалась им, и хотелось чего-то еще, самой ей не ведомого.
   -Надо же, - произнес Петр Сергеевич, покачал головой и глубоко вздохнул. - Как вознеслось финансовое право! Просто невероятно. В советское время его никто и за право - то не считал, а теперь - пожалуйста. И учебные часы увеличиваются, и аспиранты идут... А с этого года на факультете создается диссертационный совет, в том числе по финансовому праву. Да, все меняется.
   -Так, если я больше не нужна, то пойду. Марта Андреевна, я Вас попрошу, если этот офицер еще раз придет, то пожалуйста, спросите его, что он хочет. Может, я ему отвечу по телефону.
   Ирина открыла дверь, вышла из кафедры в залитый солнцем коридор и не успела еще оглядеться по сторонам как сразу опустила голову вниз и повернула ее вправо, начав рыться в своей сумочки в поисках мобильного телефона, который уже не раз забывала на кафедре. В этот момент кто-то аккуратно взял ее за локоть. Она быстро подняла голову вверх, увидела лицо мужчины, чем-то ей знакомое, оливкового цвета пиджак с накладными карманами, и полковничьи погоны на плечах.
   Она отстранилась, смотрела в глаза мужчины, который ей открыто улыбался, показывая ровный ряд верхних зубов. И постепенно, словно стирая защитный слой с переводной картинки, начинала его узнавать. Заулыбалась, но не могла поверить...
   -Володя, это Вы? - спросила она, все еще не веря своим глазам. -Да я бы Вас никогда не узнала, в этой форме... А Вы к кому?
   -Я к Вам, - ответил он твердо и отпустил ее локоть.
   -Так это Вы приходили? Мне сказали, Марта Андреевна. А что, у Вас наверное здесь сын, или дочь учатся?- спросила она, но ее сердце так сильно стучало и она так волновалась, что произнесла последние слова, не услышав собственного голоса.
   -Ирина, я очень рад Вас видеть, - произнес он как-то странно, и не то чтобы странно, а с акцентом на последнем слове.
   -Да, я тоже, да, конечно, я даже вспоминала пуговицу, помните, ту пуговицу, которая у Вас чуть не оторвалась, - пролепетала Ирина, желая как-то прийти в себя, быть открытой и чувствовать себя свободной.
   -Ирина, я хотел с Вами поговорить. Сейчас время обеда. Вы не возражаете, если я Вас приглашу пообедать? - спросил он, пытливо вглядываясь в ее лицо.
   Она смотрела в его серые глаза, чувствовала исходящую от них силу, уверенность, удивлялась их встрече и не знала, что ответить. Володя ей нравился, и ей хотелось с ним поговорить, поближе познакомиться, посмеяться, но все мысли и чувства смешались, а самое главное - она не понимала, почему он здесь. В этот момент в ней поднялось то, что составляло ее женскую суть, то, через что она никогда не могла переступить, и что ей часто в жизни мешало - достоинство. В ней заговорило женское достоинство. "Что он от меня хочет? - пронеслось у не в голове. - Он же меня совсем не знает. Я же не девочка. Что это за предложение? У меня же может быть муж, да и вообще..."
   -Володя, извините, но пойти с Вами обедать я не могу, - сказала она строго. - Вы же ничего обо мне не знаете, как, впрочем, и я о Вас. Понимаете? Если Вам надо со мной о чем-то поговорить, то мы можем это сделать по пути, я сейчас иду домой. Можете меня проводить до маршрутки.
   Еще не услышав его ответа, Ирина направилась к выходу.
   Они вышли из здания, она уже повернула направо, но Володя ее остановил и сказал: "Надеюсь, вы не будете возражать, если я Вас довезу, я на машине. А по дороге и поговорим".
   Они ехали на его "Шевроле", Ирина удобно устроилась на переднем сидении и была готова Володю слушать. Но он молчал, она тоже. От университета до ее дома было не далеко, в хорошие дни на маршрутке она добиралась за сорок минут. Сейчас они проехали уже почти пол пути, а он ей еще ничего не сказал. Она даже подумала о том, чтобы начать разговор самой, но тут же эту мысль отвергла: "Глупо, это глупо, он взрослый человек".
   Почти у самого ее дома, не доезжая квартала, Володя остановил машину, вышел, что-то взял с заднего сиденья и через секунду, открыв переднюю дверцу, предстал перед ней с букетом мелких, перламутрового цвета розочек.
   Продолжая сидеть в машине, но повернув голову в его сторону, Ирина с удивлением смотрела на красивый розовый букет, который держал Володя, и молчала.
   -Ирина, выходите за меня замуж, - сказал он громко и вручил ей букет.
   От неожиданности она стала оглядываться по сторонам, будто испугавшись, что его слова кто - то может услышать. Потом вышла из машины, оказалась рядом с Володей и он, глядя ей в глаза, рассказал о том, что все те дни, которые прошли с их первой встречи, только о ней и думал. Его к ней тянуло, он хотел ее видеть, и тогда решил все о ней разузнать. И узнал, что она не замужем, что живет с родителями, и даже чуть не каждый день подходил к ее дому, надеясь встретить. А еще несколько раз приходил на факультет, и именно там все о ней узнал. "Вы уж меня извините, Ирина, но я ведь знал только то, что Вы - Ирина, и что работаете на юридическом факультете. А вообще - то, я о Вас все понял еще тогда, когда сидел рядом с Вами на корточках. Я понял, что Вы очень добрая, умная и серьезная женщина". - Он замолчал, внимательно посмотрел на Ирину и произнес: " я уже не молодой человек, и в этой жизни много всего пережил, был в горячих точках, многое понял. Сейчас я один, так уж сложилось. Я Вас люблю... Если Вы согласны, выходите за меня замуж", - сказал он тихо, пристально на нее глядя.
   " Господи, что он говорит, что он говорит? -ужасалась она, слушая его.- Как это возможно?"
   -Володя, извините, но я даже не знаю, что Вам ответить. Я не ожидала..., понимаете? - растерянно смотрела в его серые глаза и хотела сказать что-то хорошее, вроде как поблагодарить за внимание, но понимала, что все это глупо, неуместно, а поэтому просто стояла, то поднимая, то опуская глаза.
   -Ирина, я понимаю, - сказал он спокойно. - Вам надо подумать. Я Вам позвоню завтра, хорошо? А Вы мне свой телефон дадите?
  
   Весь вечер она думала о Володе и не верила тому, что произошло. Иной раз ей приходила в голову мысль, а не шизофреник ли он. После долгих раздумий она все же успокаивалась, уверяя себя в том, что шизофреником он быть не может, так как иначе бы не служил в Армии. В другой раз ей казалось, что он самый замечательный человек на Свете, так как смог сразу, с первого взгляда ее заметить, оценить, полюбить. Ей было очень приятно это сознавать, но решить, что ему ответить, она не могла. "Ситуация странная, очень странная. Я же его совсем не знаю... А как же замуж выходить, если я о нем ничего не знаю? Вдруг я с ним не смогу, может он меня не поймет... Ой, а-а-а, ой, это же бабушка его привела, - вспомнила она сегодняшний сон.- Боже, она же мне отдала собачку... Вот так, вот и все, бабушка отдала...".
   Поздно вечером, перед самым сном, Ирина позвонила Наде, та уже спала, но услышав взволнованный голос подруги сообщила, что сейчас перейдет в кухню, так как все ее домочадцы уже спят. В трубке был слышен Надин глубокий зевок, шуршание надеваемого халата, или еще что-то, а потом легкое шлепанье по полу. "Ну, давай, колись, что там у тебя?",- спросила она, продолжая беспрестанно зевать.
   Ирина рассказал Наде все, что сегодня с ней произошло, а в конце добавила: "Надюш, извини, звоню тебе так поздно потому, что кроме тебя мне поговорить не с кем. Родителям это не расскажешь, начнут волноваться и все запутают. А что делать, я не знаю. Никогда не думала, что окажусь в таком глупом положении. Знаешь, его мне сегодня привела бабушка. Вот и все, значит судьба... А как мне ее принять? Я же не готова..."
   -Раз так говоришь, значит уже готова. Ситуация сама идет тебе в руки. Мужик нормальный, самостоятельный. Что тебе еще надо? Что, всю жизнь будешь ждать своего Давида? Так ждать его нечего, сама знаешь. Здесь и думать не о чем. В общем, раз ты меня спрашиваешь совета, то вот тебе мой совет: закрой глаза и выходи замуж, а если не уживешься, так разведешься, вот и все, - сказала Надя ясно и четко.
  
   XXXVIII
  
   Через две недели Ирина переехала к Володе, в его двухкомнатную "хрущевку", а через месяц вышла за него замуж.
   Свадьбы не было, белого платья и фаты тоже. Ирина считала такой наряд пошлым и не нужным, а Володя против этого не возражал. Событие отмечали скромно, у Ирины дома. Так захотел папа, а ему перечить никто не стал. У Володи родителей уже не было, с его стороны на торжестве присутствовал только старый друг, Матвей, с которым он вместе учился, служил и прошел первую чеченскую войну. Матвей пришел с женой - Люсей, тихой и очень ярко одетой женщиной. Ирина пригласила только Надю и Виктора. В белой кофточке, вышитой гладью, и замечательной батистовой юбочке, отороченной розовым кружевом, рядом с Володей она выглядела дюймовочкой, вышедшей из цветка. В этот теплый августовский вечер, когда звезды на небе ярко сияли, окно в зале было открыто. Теплый свет восьмирожковой люстры, красиво накрытый стол с хрустальными бокалами, задушевная беседа, горящие взоры, восклицания - все было оживлено, создавало приподнятое настроение. У мужчин для разговора нашлось много тем. Иринин папа, будучи человеком военным, прошедшим войну, с удовольствием рассказывал о службе в ограниченном контингенте советских войск, в Германии, о сокращении советских Вооруженных Сил в шестидесятых, а Володя с Матвеем - о первой чеченской войне, которую прошли от начала до конца. Женщинам приходилось только слушать. Ирина помогала маме расставлять на столе новые блюда и менять тарелки. В самый разгар застолья, когда она побежала на кухню, чтобы внести в комнату фирменное мамино блюдо - фаршированную щуку, Надя оторвалась от жаркой мужской беседы, присоединилась к Ирине и шепнула ей на ухо: " У тебя классный мужик. Ты уж не промахнись, роди ему побыстрее". Ирина обернулась, уперлась в нее испуганным взглядом и процедила сквозь зубы, чтобы не услышала мама: "Ты что, рехнулась? Слава Богу, у него есть сын, от первого брака".
   -Да так, ты, - махнула рукой Надя и уже собралась выйти из кухни, но Ирина ее остановила: "Надюш, на, неси щуку", и передала ей большое блюдо с красиво уложенной на нем рыбой, украшенной дольками лимона.
   Надя взяла блюдо и торжественно, держа его двумя руками на уровне груди, вынесла из кухни.
   -Ирина, подожди, не уходи,- обратилась к ней мама, нарезая на разделочной доске хлеб, - ну, скажи мне, хоть шепни, как там, все обошлось благополучно?
   -А что? Все благополучно. Я как была Саркисовой, так ею и осталась. Мы с Володей обо все договорились заранее, я ему еще неделю назад сказала, что поменять свою фамилию пока не готова. Возможно, сделаю это попозже. Я думаю, он меня понял, хотя, конечно, немного расстроился, я это видела.
   -Ой, я как-то переживаю, может, надо было поменять? Зачем мужа раздражать? - зашептала мама, покачав головой.
   -Мам, я тебе уже объясняла, что не хочу чувствовать себя предателем. Если бы я поменяла фамилию, то непременно бы им себя чувствовала. И как бы я жила, ты представляешь?- объясняла Ирина, чуть-чуть нервничая.- Я Володю знаю всего один месяц, возможно, он замечательный человек, но за моей фамилией стоит весь мой род - отец, бабушка, дедушка... И я его часть, во мне его гены, дух, ты понимаешь? Ладно, хватит об этом, я пошла к гостям.- Ирина подошла к маме и чмокнула ее в щеку.
  
   Через три дня они уехали в путешествие, на целый месяц. О том, как провести это время, долго думали. Володя предлагал поехать в Италию или Испанию, но Ирина не соглашалась. Она не любила Европу - благоустроенную, выхолощенную, где все ожидаемо, предсказуемо, ценится жизненный стиль и нет места душе, а если и есть, то только в костелах, церквях, фешенебельных музеях и театрах. А ей хотелось совсем другого. Ей хотелось восточной загадки, непредсказуемости , медленного течения жизни, хотелось туда, где бы радовалась ее душа, где было бы легко и интересно. Она мечтала о путешествиях в Индию, Непал, Таиланд, ее притягивали эзотерические места и учения, необыкновенные люди, восточный менталитет. А кроме того, в этом году она решила побывать у себя на Родине, в Бобруйске. И теперь, когда в ее жизни появился Володя, она считала своим долгом познакомить его с этим городом, показать свое родовое гнездо, в котором жили ее предки по материнской линии- бабушка и дедушка, дядя, а много лет назад - прабабушка и прадедушка.
   После долгих дискуссий, споров, изучения путеводителей они решили провести свой медовый месяц в Турции, потому что Турция близко, туда не долго лететь на самолете, а еще в Турции можно заказать отель по системе " все включено" и жить в нем безвыходно, наслаждаясь морем, послеобеденным сном в отеле, каждый раз ужинать в разных ресторанах и пробовать всякие вкусности, двадцать четыре часа в сутки. В Турции она могла прочесть те книги, которые давно собиралась прочесть, и которые зазывно сверкали корешками на ее книжных полках, возбуждая желание в них погрузиться, забыться, насладиться. Из Турции они договорились сразу ехать в Бобруйск, и жить там в Иринином родовом доме, в котором сейчас, после смерти бабушки и дедушки никто не жил, и за которым присматривала мамина дальняя родственница. Этот дом Ирина очень любила, он был построен давно, еще до войны, на заболоченном участке земли. Ее предкам пришлось много потрудиться, чтобы болотце засыпать землей, участок культивировать и построить на нем не только дом, но и разбить маленький садик, засадить его плодовыми деревьями и распланировать грядки, на которых всегда, и Ирина помнила это с детства, росли капуста, огурцы, помидоры и конечно же, картошка. Дом был замечателен тем, что притягивал к себе людей. В далекие шестидесятые и семидесятые, когда бабушка шила - в нем всегда было полно ее друзей, знакомых, родственников, заказчиц, а потом, когда шить перестала - к ней все также приходили друзья, знакомые, родственники . Но самое главное, что Ирине очень нравилось, - в этом доме ей снились яркие сны, запоминающиеся, и очень часто - вещие. Они уже не раз обсуждали с мамой феномен этого дома, и пришли к выводу, что причиной всему вода, вода как переносчик информации. Дом стоит на воде, а точнее к дому очень близко подходят "грунтовые воды", которые, напитываясь информацией из разных нематериальных источников, доносят ее в преобразованном виде до тех, кто может ее воспринять. Она же, вода, и притягивает в этот дом и людей.
  
   Августовская, разряженная влажным воздухом жара Турции напоминала баню, но не турецкую, а русскую, с вениками, поддачей жара и прочими прибамбасами, когда жар вмиг бросается в лицо, в нос, перехватывает дыхание, сушит слизистую... Дышать было невозможно, и только укромное местечко под пальмами, около моря, давало благодать, позволяло, удобно устроившись в тени, прилечь в шезлонг и сразу расслабиться, словно превратиться в растительное масло, растекающееся по тарелке.
   До полудня Ирина с Володей загорали и купались в море, потом шли обедать, а после обеда, когда палящие копья солнечных лучей нещадно впивались в кожу, оставляя на ней покраснения, они прятались в номере, закрывали шторы и впадали в послеобеденный сон. К вечеру, когда солнце готовилось погрузиться за горизонт, они опять плавали, лежали в шезлонгах и покидали пляж только к ужину. Это время Ирина Ирине очень нравилось. Она брала с собой книжку, и освежив себя после сна морской водой, удобно располагалась в шезлонге, предвкушая удовольствие от чтения. Так уж повелось, и она даже не помнила, с каких пор это началось, но выезжая в другую страну на более или менее длительный срок, будь то конференция, путешествие, или другие дела, всегда брала с собой книги писателей этой страны. Ей почему-то казалось, что только так иностранная литературы может быть лучше понята, только так легче вписаться в атмосферу, которую описывает автор, понять его героев. В общем, в этот раз она взяла с собой книгу турецкого писателя Орхана Памука "Меня зовут красный", которого только-только начали переводить на русский язык, и о котором уже много слышала.
   Очень часто, оторвав взгляд от книги, или просто, глядя в морскую даль, Ирина вспоминала о том, что она замужем, и никак не могла с этим свыкнуться. Ей почему-то казалось, что в ее жизни произошло что-то странное, неправильное, потому что она связала жизнь с человеком, которого совсем не знает, но который теперь будет на нее влиять. В такие моменты она незаметно поглядывала на Володю, на его грубые с аккуратно подстриженными ногтями руки, крепкие ноги, словно колонны, аккуратно подбритый затылок, и чувствовала, что он ей нравится, что в нем есть что-то надежное, и теперь она может на него опереться. Это чувство было новым, совсем непривычным, но оно ее радовало, почему-то радовало, хотя она уже давно привыкла рассчитывать только на себя, и с этим хорошо справлялась. В другие дни она смотрела на его туфли сорок шестого размера, которые ее почему-то умиляли, на его грудь, покрытую черными с легкой проседью волосками, и чувствовала, что он для нее чужой, совсем чужой. Он не такой как ее мама и папа, как ее бабушка и дедушка, уже ушедшие из жизни. У него другие гены, совсем другие клетки, и за его спиной совсем другие люди, другой род... От этих размышлений ее охватывал ужас, и она никак не могла себе представить, как это будет происходить, как он станет для нее своим, родным. А ведь так должно быть, она это понимала и тут же мысленно обращала взор на своих родителей, пытаясь постичь тайну их вживания друг в друга, единства, родства. Но постичь глубину этого процесса не могла, ей не хватало житейского опыта, того опыта, который бы являл химию совместной жизни, со всеми ее эмоциями, раздумьями, терпением, смирением, жертвенностью. Нередко она вспоминала свой разговор с мамой, все то, что ей говорила о браке, и от этих воспоминаний ее настроение портилось. Она понимала, что ее теория брака полностью развенчалась, не выдержала испытаний практикой. "Значит, что?, - вопрошала себя Ирина, - я вышла замуж вопреки своим убеждениям, или здесь что-то другое? Я ведь искренне считала, что выходить замуж можно только тогда, когда ты твердо уверена, что с этим человеком хочешь быть вместе, хочешь отдавать ему все - время, любовь, эмоции. А у меня так не получилось, я вышла замуж совсем по - другому, почти что потому, что выходить было надо. Так что ж, - задавала себе вопрос, - я вышла замуж просто так, чтобы выйти, чтобы быть замужем? - Нет. - отвечала тут же. Здесь что-то не так. Я вышла замуж не по любви, но и не по стадному чувству, я вышла замуж потому, что Володя мне понравился, а еще..., еще я что-то почувствовала. Что, ну что это было? Что я чувствовала? - пыталась она вспомнить, настойчиво взрывая ментальные пласты сознания, воссоздавая прежние эмоции, события. - Вот, вот, вот именно, я чувствовала будто надо мной навис Дамоклов меч, нет, не меч, а секира, да-да, что-то вроде топора. Вот так, да, именно так, и не выйти замуж я не могла. - Ирина задумалась, в голове мелькали клочки каких-то картинок, не складывающиеся ни во что, но мысль уже предчувствовалась, подплывала, качалась в волнах сознания. Ее надо было ждать, только ждать, не форсировать. Она закрыла глаза, расслабилась, заставила себя ни о чем не думать, и вмиг поняла: "твой человек идет Оттуда, его ведет твоя Судьба, и ты его принимаешь, не зная зачем и почему. Так дано... А потом уже присматриваешься, принюхиваешься, влюбляешься, огорчаешься, но замуж все равно выходишь. И никакая логика здесь не поможет. Вот и все, - подвела она итог. - Все вылетает Оттуда.
   Отдых в Турции настолько зарядил их энергией и сблизил, что к концу поездки Ирина с Володей уже предвкушали удовольствие от поездки в Бобруйск, куда еще только собирались. Володя так хотел познакомиться с этим городом, что перечитал о нем все, что нашел в Интернете, а Ирина ему беспрестанно о нем рассказывала.
  
   Летний день в Бобруйске, когда уже отзвучал церковными колоколами день Святого Ильи и закончился яблочный спас, встретил их желтым, доступным открытому взгляду солнцем и тонким ветерком, едва колышущим растрепавшиеся волосы.
   Старый дом молчал. Его никто не открывал больше полугода, с момента последнего приезда сюда родителей. Дом надо было проветрить и как следует убрать. Да и участок, прилегающий к нему, весь зарос бурьяном. В высокой траве пырея едва виднелись маленькие бутончики хризантем, - многолетних цветов, постепенно набирающих силу, чтобы зацвести в сентябре, а крупные соцветия белых гортензий, уже отцветших и превратившихся в сухие сочленения, нависали над травой в разных частях сада.
   На следующий день Володя косил бурьян железной косой, которую они нашли в гараже, примыкающем к дому, а Ирина убирала скошенную траву граблями и утрамбовывала в полиэтиленовые пакеты, которые потом выбрасывали в мусорный ящик за домом. Однажды, заинтересовавшись двумя старинными стульями, которые были куплены еще в начале прошлого века, как, в прочем, и рядом стоящий дубовый стол, Володя решил их перетянуть, так как обивка на них давно потерлась, а на одном даже лопнула от ветхости. Ирина сходила в магазин, купила несколько метров дорогого обивочного материала и через два дня, хорошо потрудившись, они вместе радовались удавшейся работе.
   Вместе им было очень хорошо и радостно от того, что у них все получается. В какой-то момент они выходили из дома во двор и присаживались отдохнуть на ступеньки крыльца, наслаждаясь заходящим солнцем, наливающимися соком зимними яблоками на старой яблоне, и запахом скошенной травы, все еще стоящим в воздухе из-за отсутствия дождей.
   По вечерам они выходили из дома и шли гулять. Ирина показывала Володе родной город, рассказывала о Бобруйской крепости, которая была построена в 1812 году, и которую они неторопливо осматривали несколько дней. Показывала и кондитерскую фабрику "Красный пищевик", которая работает в городе с 1870 года, но очень сожалела о том, что сейчас фабрика не выпускает тот замечательный мармелад, который выпускала в ее детские годы. "Знаешь, в годы моего детства здесь продавался мармелад " Клубничка", - говорила она, забегая немножко вперед и поворачиваясь к Володе лицом, - клубнички были как настоящие и лежали в коробке вместе с прикрепленными к ним бумажными зелеными листочками. Зрелище было завораживающим."
   Володя слушал ее и улыбался, а по его взгляду она видела, что он в нее влюблен, даже восхищен. В ответ ему она улыбалась и взахлеб рассказывала о том, что в советское время Бобруйск назывался еврейской столицей Белоруссии, здесь многие говорили на идиш, отмечали еврейские праздники. Они долго ходили по недлинным улицам Бобруйска, и Ирина показывала ту музыкальную школу, в которой училась в детские годы, и в которую поступить было очень трудно. А когда они шли по центральной улице города, Социалистической, и приблизились к Дому Офицеров, она вспомнила свой первый новогодний утренник, на который в три годика ее привела мама, и она впервые увидела новогоднюю елку.
   В эти замечательные дни, которые они проводили на ее Родине, Ирина заметила, что всякий раз, когда она встречается с Володей взглядом, ей хочется улыбаться, и она неимоверно счастлива, что он с ней рядом, что разделяет ее воспоминания и восторг родным городом, который с годами становится для нее все ближе и ближе. А иногда, глядя на него, ее захлестывало щемящее чувство нежности, чувство, которое ее раньше никогда не посещало. "Это что, любовь?", - спрашивала она себя, но ответа не знала. Любовь в ней еще только зрела.
   Ирина настолько погрузилась в атмосферу отдыха, новых эмоций, сентиментальных воспоминаний детства, что о своей научной работе почти не вспоминала, а точнее, - вспоминать-то она вспоминала, но ни посвятила научным размышлениям ни одного часа. Сейчас ее волновало совсем другое, то, на что она обратила внимание еще дома, когда только перешла жить к Володе. Он очень рано просыпался по утрам, был, что говорится, " жаворонком", а Ирина, наоборот, - " совой". Раньше девяти утра встать с кровати она не могла, у нее даже настроение портилось, если иной раз этого никак нельзя было избежать. Так уж сложилось, что ее рабочее место, как у всякого вузовского преподавателя, не ограничивалось только кафедрой в студенческой аудитории, но размещалось и за рабочим столом дома, где она часто засиживалась за полночь. Спала она не больше не меньше чем все остальные, но просто переносила вечернее время сна на утро. Вот и получалось, что Володя готовил себе завтрак сам, и уходил на работу, а сейчас, когда они были на отдыхе, Володя не просто готовил завтрак, но красиво сервировал стол, даже подкладывал под чайные чашечки вязанные крючком салфеточки, которые они нашли в шкафах старого дома.
   Ирину это смущало. Она старалась вставать раньше, все делать сама, но все равно, в какие-то дни, особенно тогда, когда ветер с утра мотал верхушки деревьев, ей просыпаться было трудно. Это ее пугало, поэтому уже сейчас она начала обдумывать как ей организовать быт так, чтобы и выспаться и Володя не был обделен вниманием.
  
   Глава 9.
   Сердца замирали...
   XXXIX
   ( 2003)
  
   Пружина сжималась... Ее спираль аккуратно прижимала кольца друг к другу, словно сворачивающаяся змея. Сердца замирали... Новый учебный год набирал энергию двадцать первого века.
  
   В ясный сентябрьский день, светившийся светом солнца и пожелтевших листьев, Ирина на работу не шла, а бежала. Все было хорошо: и легкость, которую она чувствовала, уверенно шагая в своих любимых замшевых туфлях на небольшом, так называемом " венском" каблучке, и настроение, пришедшее от любви, душевной наполненности, готовности творить, созидать..., и самочувствие, и внешний вид, притягивающий взгляды прохожих оранжево-голубой гаммой цветов ее одежды.
   В университете ее ожидал Антон Карпачев и Таня Королева, поступившие в этом году в аспирантуру, а еще два соискателя, Юра Стрелков и Петя Яровой, - бывшие студенты, прикрепившихся к кафедре для написания диссертации. Учеников она заметила сразу, еще издали, как только поднялась по тяжелой каменной лестнице факультета на третий этаж. Будущие ученые, а именно так ей хотелось думать о каждом, кто изъявлял желание заниматься наукой, стояли в коридоре перед кафедрой. Их взгляд был обращен на Павла Андреевича, ее первого аспиранта, которого в этом учебном году приняли на работу преподавателем, а сейчас он всем что-то громко объяснял.
   Ирина подошла ближе, поздоровалась, и сразу, не заходя на кафедру, повела всех в аудиторию.
   Разницы между аспирантами и соискателями практически нет никакой, так как и те и другие намерены написать и защитить кандидатские диссертации, но не имеют ни малейшего представления о том как это делается, как впрочем, и о самой научной работе. А именно это, как показал личный опыт Ирины, часто оказывается для аспиранта причиной неудач. Поэтому сегодня, в самом начале учебного года она решила собрать учеников вместе и рассказать им о науке, о правильном к ней отношении, а также о том, как организовать свою научную работу.
   Сделать это ей очень хотелось, и именно сейчас, когда для этого пришло время. Растерянность, научный застой и бесперспективность конца двадцатого века вдруг сменилась наплывом людей, желающих заниматься наукой, защищать диссертации, писать монографии и привносить в науку новую струю зарубежного опыта, полученного в девяностых. Это походило на весенний паводок, когда заскорузлые, затвердевшие от непрекращающегося мороза груды снега, не ведающие лопаты дворника, стали таять под несгибаемой силой солнечных лучей, сначала холодно блестящих, потом набирающих силу, пригревающих, нагревающих, и в конце концов растапливающих и больно колющих острыми горячими лучами.
   В новой экономике двухтысячных потребность в юристах резко возрастала, отчего чуть ли не каждый школьник настропалялся получить юридическое образование. А учебные заведения, уже почувствовав тиски самофинансирования и безразличие государства к их учащенному сердцебиению, стали изо всех сил заботиться о своем здоровье, создавая свои филиалы в разных городах родной страны и драже других государствах. Им нужны были специалисты, много специалистов, которые могли бы учеными степенями поддержать их филиальный статус в этих городах, не позволяя "упасть в грязь". Этот процесс, объективно предпосланный жизнью, стал толкать юристов в аспирантуру, за получением ученых степеней, а университетских работников - в науку. Стали защищаться диссертации, в книжных магазинах опять продавались монографии, как и в те, советские годы, когда Ирина еще только училась в университете, но самое интересное это научные журналы. Их стало много, доселе неведомых, на любой вкус... Научная жизнь закипела.
  
   О науке, а точнее, научной методологии Ирина много размышляла, помнила наставления своего учителя, Никиты Даниловича, а нередко делала выводы, которые самой ей казались столь неожиданными, что даже обескураживали. Но замечательным было то, что подтверждение этим выводам она нашла в русской литературе. А поэтому сегодня, торопясь на встречу с учениками, Ирина взяла с собой томик И. Грековой, с ее повестью "Кафедра" и прекрасными рассказами, которыми зачитывалась в семидесятые годы вся советская интеллигенция. Она собиралась процитировать аспирантам строки из рассказа "Дамский мастер", которые ее поразили еще в студенчестве, когда она впервые их прочла, а теперь, по прошествии многих лет, когда уже сама стала ученым, могла подтвердить их истинность и ценность.
  
   К сегодняшней лекции Ирина готовилась. Ей очень хотелось рассказать о финансово-правовой науке так, чтобы слушатели ею заразились, чтобы их глаза загорелись и она увидела в них воодушевление, радость, желание поскорее взяться за дело.
   Как только все расселись за столы в маленькой аудитории, скудно освещаемой солнечным светом, и достали из сумок блокноты, намереваясь что-то записывать, Ирина присела на стул напротив слушателей, и, глядя им в глаза, начала говорить тихо и спокойно. Она не читала лекцию, а просто вела беседу, рассказывая о том, что научная работа - это работа творческая, в которой каждый созидатель. А потому не любить эту работу невозможно, точнее, без любви в научной работе ничего нельзя сделать, ничего достигнуть. Она говорила, что любовь к науке проявляется в любви ученого к размышлению, уединенному неспешному труду, желанию заниматься этим ежедневно. Ирина видела, что ученики ее внимательно слушают, иногда что -то записывают, но в аудитории не чувствовалось энергии, той неуловимой заряженности пространства, на которую она рассчитывала, которую стремилась создать. Она вглядывалась в лица слушателей и понимала, что ее слова не выразительны, что она говорит о чем-то абстрактном, безжизненном.
   Тогда она встала со стула, прошлась взад и вперед по маленькой аудитории, опустив голову вниз, и задумалась о том, как все изменить, как перевести этот доверительный, уютный разговор, который уже сложился, в яркий, захватывающий, такой, о котором она мечтала. И как- то сразу, самая не зная почему, она решила рассказать о себе, о своем стремлении в науку, о своих страданиях, открытиях, озарениях, о том, что ей удалось, а что нет... Стоя посреди аудитории и не присаживаясь больше на стул, Ирина рассказала ученикам, что ее путь в науку был трудным, не определенным, что она не могла создать научную концепцию своей кандидатской диссертации до тех пор, пока не поняла смысл этой работы, а точнее, - кому и для чего она нужна. "И с тех пор я знаю, - говорила Ирина, эмоционально подчеркивая свои слова кивком головы, - что эффективно заниматься научной работой можно лишь тогда, когда имеешь для этого правильную мотивацию, правильное намерение". И тут же, увлекшись своими мыслями, давала слушателям примеры правильной и неправильной мотивации научной работы, вспоминая те ситуации, с которыми сталкивалась в жизни давно и недавно. В потоке летящих мыслей, воспоминаний, наитий, она процитировала слова преподобного Максима Исповедника о том, что Бог смотрит на намерения, и по намерениям человека оценивает. Вдохновившись собственной речью и обретя свободу движений, эмоциональной раскрепощенности Ирина рассказывала об этапах научного труда, которые проходит всякий ученый, о состояниях научной эйфории и космической подключенности, которые посещают исследователя на определенном этапе работы. Говорила она громко, ярко, артистично, акцентировала нюансы речи мимикой, жестами, интонацией. Ей хотелось передать слушателям свою любовь к науке, показать и доказать, что занятие наукой - дело увлекательное, и объяснить им, что научная работа - это работа на себя, на свое имя. Слушатели были заворожены. Ирина это видела и ей казалось, что они смотрят на нее "во все глаза" и чему-то удивляются. Это придавало ей энергии. Она вспоминала то, чему ее учил Никита Данилович, и категорично, исходя из собственного опыта, утверждала, что успех в научном труде приходит лишь тогда, когда ученый своей работой одержим, о ней постоянно думает, где бы не находился. "Иначе говоря, он должен "находится в состоянии научной беременности". - подчеркивала она, цитируя слова своего учителя, Наконец, вспоминая письмо Давида, которое он когда-то ей написал, Ирина рассказала слушателям о том, что научная работа в отличие от многих других видов человеческой деятельности является работой не на процесс, а на результат. "Это долгая дорога, долгое ожидание, долгий труд, результаты которого, если они существенны, сразу дают ученому новое качественное состояние . Его замечают, он меняется сам, переходит на новый уровень осмысления не только своих профессиональных проблем, но и понимания жизни в целом. А главное, его научный результат дает ему научное имя, делает его нужным, известным, принадлежащим не только тому учебному заведению, в котором он работает, а науке как таковой."
   И тут Ирина почувствовала, что ее понесло, словно открылся какой-то шлюз, и к ней пошла информация. Она поднялась в сферу трансцендентального и улавливала то, что ей начало открываться, понемножку, будто выливаясь из переполненного кувшина. "Ученый, исследовав научную проблему и создавав собственную научную теорию, остается в истории, -говорила она, - это личная, трансцендентальная функция науки. Наука может сохранить человека на Земле, после его смерти, так как ученого могут вспоминать, читать его работы, продолжать цитировать. А это уже земная память и одновременно подпитка души в мирах иных..."
   Ирина говорила, смотрела на слушателей и вдруг увидела в их глазах не только удивление, но и страх. Все сидели тихо, сосредоточенно вслушивались в ее слова и казались растерянными, не совсем понимающими то, что она говорит.
   Остановившись посреди аудитории, Ирина замолчала, посмотрела в окно, слабо пропускающее солнечный свет из-за широко раскинувшегося напротив его тополя, и в этот же момент почувствовала стыд. Стыд за то, что ее занесло, что она своими размышлениями шокирует людей, еще только входящих в науку. А еще оттого, что она неспособна собой управлять, контролировать свою погруженность в автоматическую активность духа, выдающего ей знания, которые не всегда и не везде можно высказывать. Она заторопилась перевести разговор в другую плоскость и вспомнила о книге, которая лежала у нее в сумке. Тут же ее достала и стала рассказывать о замечательном писателе и одновременно ученом, докторе физико-математических наук, профессоре Елене Сергеевне Вентцель, писавшей под псевдонимом И. Грекова. Ее произведениями зачитывались в советское время и продолжают читать сегодня. "Так вот, - привлекала Ирина внимание слушателей, - одна из героинь ее рассказа " Дамский мастер", будучи ученой дамой, описывает свой путь к научном результату, к которому долго шла, и делает свое заключение: " Время было совсем рваное, но все таки я работала, писала, вцепившись свободной рукой в волосы, курила, комкала бумагу, зачеркивала, снова писала... Вот уже и звонки прекратились - вечер. Когда я очнулась, было десять часов. У меня получилось.
   Я еще раз проверила выкладки. Все так. Боже мой, ради таких минут, может быть, стоит жить...
   Я прожила долгую жизнь и могу авторитетно заявить: ничто, ни любовь, ни материнство, - словом, ничто на свете не дает такого счастья, как эти вот минуты".
   Ирина положила книгу на стол, внимательно посмотрела на слушателей, глядящих на нее как зачарованные и сказала: "Мне трудно говорить насколько она права в своих сравнениях, - на секунду замялась, - но я точно знаю, что тот научный результат, к которому долго идешь, который тебе никак не дается, которым мучаешься и который вдруг получаешь, стоит многого. То наслаждение, которое ты испытываешь в этот момент, равносильно свету, к которому долго рвался из темноты, и наконец, - прорвался. И даже больше, ты сразу переходишь в другую реальность, и еще не понимаешь куда, но что-то вокруг меняется, и ты что-то осознаешь, что-то такое, что другим неведомо."
  
   Как только занятия с аспирантами закончились, Ирина заглянула на кафедру, но там не задержалась. После окончания рабочего дня она теперь все время торопилась домой, а на работе беспрестанно думала о Володе. Ей казалось, что он необыкновенный, не такой как все, все понимает и все умеет. Он может ее защитить, от всего... С ним ей не страшно. Она чувствовала, что уже влюблена, но окончательно себе в этом еще не признавалась. "Как это так, - рассуждала Ирина, - я всегда считала, что люблю Давида, что он единственный в этом мире человек, который мне по- настоящему близок, с которым я могу поговорить о чем угодно. А сейчас что-то произошло. Что? Разве я люблю Володю? Но если это любовь, то совсем другая, какая-то не такая. С Володей мне хочется преданности... Нет, все не так. Мне хочется быть ему преданной... А Давид мне друг, он надежный, верный друг. И преданности здесь нету... Нет, что-то не так, я запуталась".
  
   Сейчас она торопилась в магазин, чтобы купить лук, морковь, картофель и потушить к ужину мясо с овощами. Мясо купила вчера, а овощи не успела, оставила на сегодня. В семье своих родителей приготовлением обедов и ужинов она никогда не занималась, а поэтому думать об этом не привыкла. Домашними делами управляла мама, а раньше, в годы ее юности - бабушка. Обязанности Ирины заключались только в том, чтобы ходить по магазинам и закупать продукты, да и то, когда ее об этом просили. Обычно мама записывала на маленький листочек все, что надо купить, а Ирина, не о чем не задумываясь, автоматически все покупала. Еще в ее обязанности входило мытье посуды, которая оставалась на столе после семейного обеда, но это было только по субботам и воскресеньям, когда к обеду собиралась вся семья.
   Теперь, когда в ее жизни появился Володя, Ирина поняла, что бремя ежедневных домашних обязанностей ложится на нее. Она этого не боялась и с легкостью стирала, гладила, убирала квартиру, тем более что она была не большая. А вот ежедневная готовка представляла сложность. Надо было подумать не только о том, что приготовить, но еще и определить, каких продуктов для этого не хватает дома. А потом их купить, спланировать все так, чтобы прийти с работы домой раньше Володи и успеть приготовить ужин до его прихода. По собственному опыту Ирина знала, что успех всякого деле зависит от его правильной организации, а потому о завтрашнем ужине думала уже накануне: записывала в свой рабочий блокнот все, что требуется купить и прикидывала время, которое ей придется затратить на его приготовление. Иногда ей приходилось надолго задерживаться на работе или отвлекаться на другие дела, а потому все сделать так как хотелось, не получалось. В такие дни она неслась домой " на всех парах". Ей очень хотелось понравиться Володе, хотелось, чтобы он был ею доволен, радовался тому, что она его ждет, стремится вкусно покормить.
   Все получалось не плохо. Володя приходил с работы, она быстренько расставляла тарелки на стол, и через пятнадцать минут они уже сидели за столом, наслаждаясь едой и общением. Сегодня во время ужина Ирина заговорила о том, что ей нужен большой письменный стол, так как тот столик , на котором стоит компьютер, для работы недостаточен.
   -Конечно, раз надо, давай купим,- отозвался Володя.-Только зачем тебе этот стол? Что, разве ты собираешься целый день работать дома?
   Ирина оторопела, отложила в сторону чайную ложку, которой размешивала в чашке сахар и открыто на него посмотрела. Она пыталась понять, говорит он это в серьез, или шутит.
   -Володя, ты что, шутишь? Разве ты не знаешь, что у любого профессора дом - это рабочее место? Точнее, дом- это одно из рабочих мест.
   -Да? Ириш, ну извини, я этого не знал, честное слово, - ответил он запросто, подошел к ней, обнял, нежно поцеловал и рассказал о том, что у него есть друг, доктор военных наук, который работает в Академии и занимается научной работой только в Академии.
   -Ну, возможно это особенность военных. А что касается университетского профессора, то большую часть рабочего времени он проводит дома, за своим рабочим столом. Здесь пишутся диссертации, монографии и все остальное. И ты знаешь, в тридцатые годы даже было принято Постановление СНК, которое просуществовало долго, чуть ли не до девяностых годов, хотя, конечно, после шестидесятых уже не применялось. По этому постановлению в СССР профессору при получении жилья выделялось двадцать квадратных метров жилой площади дополнительно. Зачем? Ну, чтобы профессор мог эффективно работать дома и ему никто не мешал.
   После ужина, когда Ирина мыла посуду, в голове мелькнула мысль: " Вот это да!... Он меня совсем не знает".
   Через два дня они купили замечательный дубовый стол, который занял почти все место у окна в дальней комнате Володиной двухкомнатной "хрущевке". Посредине стола была кожаная вставка, которое придавало ему еще большую солидность.
   XL
  
   В той маленькой комнате, где теперь стоял новый письменный стол, Ирина включила настольную лампу и недавно купленный торшер. Свет придавал энергии, а сама комната, в половину меньше той, которая служила ей кабинетом в родительской квартире, создавала ощущение уютного уголка, где все нравилось - и стол, и вальяжный маленький диванчик с покатыми подушками, и такой же маленький, трехъярусный комодик... Не хватало только книг, светящихся яркими корешками через стеклянные двери книжного шкафчика, которые погружали бы ее в атмосферу воспоминаний, душевных переживаний, предвкушения новых чувств...
   Она сидела за столом, смотрела в окно, еще не зашторенное, и в темноте сентябрьской улицы видела прохожих, высвеченных фонарями, слышала позвякивание проезжающего трамвая... Душевный настрой вырывал из памяти известные слова: "ночь, улица, фонарь, аптека..."
   -Ириш, подойти ко мне, присядь, - позвал ее Володя из соседней комнаты. Он сидел на диване и смотрел телевизор.
   Она присела рядом с ним, положила голову ему на колени и он стал ласково гладить ее по волосам, а она дотрагивалась до его руки, привлекала ее к своему лицу, ощущая твердость, грубоватую кожу и прикасалась к ней губами. От его сильных рук исходила нежность, и этой нежностью наполнялось ее сердце. Теперь она уже не сомневалась, что в ее душе поселилась любовь.
   -Ириш, ты не забыла, в субботу мы идем в гости к Матвею? - спросил Володя. -Я еще об этом не думал, но мне кажется, что Люсе надо подарить что-нибудь женское, очень личное. Она это любит- наряды, тряпки, да и вообще, все такое.
   -Так это облегчает нашу задачу, я думаю, что справлюсь сама, -ответила Ирина с воодушевлением, - ты об этом не волнуйся. Можем подарить ей модную итальянскую сумку, черную или коричневую, впереди же зима. А можем - красивый махровый халат, сейчас такие появились. Мы ее размеров одежды не знаем, а халат безразмерен, он может быть чуть больше, и это нормально.
  
   В субботу они сидели за праздничным столом и отмечали день рождения Люси, жены Матвея. В трехкомнатной квартире собрались десять человек, военнослужащие и их жены, все хорошо знали друг друга и общались запросто. Кто-то с кем-то вместе учился, кто-то вместе служил в Забайкалье, а Володя с Матвеем прошли вместе путь от курсантов военного училища до сегодняшнего дня. Все чувствовали себя свободно, женщины сразу побежали на кухню помочь Люсе по хозяйству, а мужчины громко хохотали, что-то вспоминали и делились друг с другом рабочими новостями. Потом все сели за праздничный стол, поздравляли Люсю и говорили бесконечные тосты.
   Ирина слушала, внимательно наблюдала за гостями, своим мужем и видела, что Володе здесь хорошо, он чувствует себя свободно, захвачен воспоминаниями, дружеской беседой.
   На улице уже стемнело, и сквозь прикрытые тюлью окна проникал в комнату холодный свет полной Луны. Мужчины, изрядно выпив и плотно закусив, расслабились, и вышли на лоджию покурить. Ирина хотела к ним присоединиться, но едва вошла на лоджию, как сразу услышала очень резкие слова Матвея, что-то о войне, его дочери и зяте. Она мигом сообразила, что в этом разговоре лучше не участвовать, а потому поспешила к женщинам, которые, устав от бесконечных разговоров и споров мужчин, опять собрались на кухне.
   -...так я Вам сейчас покажу, хотите? - услышала она слова Люси как только присоединилась к женской компании.
   Все сразу направились за ней в спальню, она быстро открыла платяной шкаф и стала доставать оттуда какие-то коробки и свертки.
   -Вот, смотрите, вот, - говорила она, быстро открывая эти коробки и разворачивая разноцветные свертки. - Купила очень выгодно, а качество, посмотрите какое качество.
   В коробках лежали красивые женские туфли, сапоги, даже замшевые тапочки с мягкими ворсистыми бубончиками, а в свертках - какие-то платья и костюмы. Люся каждую вещи прикидывала на себя, рассказывала о ее достоинствах и Ирина видела, что ее наряды приковывают внимание женщин. Кто-то проверял качество одежды на ощупь, кто-то выворачивал ее наизнанку и читал ярлыки, а кто-то просто прикидывал к себе, крутясь перед зеркалом.
   Стоять в стороне и не проявлять интереса к тому, что здесь происходит, Ирина сочла не приличным. Она взяла из коробки фиолетовую замшевую туфлю, покрутила ее, разглядывая, и произнесла: "Да, туфли хорошие, и каблук нормальный". Люся одобряюще на нее посмотрела и как только в спальню вошел Матвей и стал приглашать гостей к столу, сразу же свернула свое богатство и направилась со всеми в комнату.
   Ирина сидела за столом, пила чай, наблюдала за оживленной беседой уже хорошо подвыпивших мужчин, видела довольных, улыбающихся женщин и себя успокаивала: "Не волнуйся, все хорошо. Просто перемена климата. Влажный климат Турции, потом Бобруйск, а потом центральная Россия. Вот организм и перестраивается. Ничего, все обойдется".
   На следующий день, вспомнив разговор на лоджии, она поинтересовалась у Володи о том, почему Матвей был так раздражен. И он ей рассказал, что Матвей слишком на себя зол, потому что пошел на поводу своей дочери и сделал все, чтобы освободить своего зятя от службы в Армии. А теперь этот зять бессовестно себя ведет, гуляет, унижает и обижает его дочь.
   -А зачем же он, военный человек, так сделал?- возмутилась Ирина.
   -Из-за любви к своей дочери, она у него единственная, - произнес Володя спокойно. - Матвей... Я тебе не говорил, Ириш, а теперь говорю, что Матвей - Герой России. Он прошел первую и вторую чеченские войны, спас двадцать пять человек. Но на эту тему распространяться не любит, очень уж тяжки воспоминания. - На секунду замолчал, а потом добавил. - У него все ноги раздроблены... А дочери отказать не смог, вот теперь себя и корит.
   -Володь, ты знаешь, у него какая-то странная жена, уже ведь не девушка, а о нарядах говорит взахлеб, даже глаза горят.
   Ирина хотела продолжить и рассказать ему о Люсиной демонстрации одежды, которую она устроила, но он ее прервал.
   -Люся! Ты Люсю не знаешь. Люся это гранит, настоящая боевая подруга. Училась в пединституте, а потом, как только Матвей закончил училище и собрался ехать к месту назначения, все бросила и уехала с ним. Нас тогда направили в Забайкальский военный округ - далеко, холодно, условия жизни не легкие. А Люся - ничего. Она скиталась с Матвеем по гарнизонам, военным городкам, была готова ехать за ним куда угодно. Там, в Забайкалье, у них родилась дочь. Она долго болела, чуть не умерла, и Люся все время ее лечила, ездила по врачам, даже в Москву. А когда Матвей уезжал в Чечню, она собрала все вещи, взяла с собой дочку, школьницу, и направилась за ним. Он ее не пускал, был настоящий скандал, но Люся ни в какую, поеду с тобой и все. Максим ее едва уговорил. А потом, уже на второй чеченской, она к нему все равно приехала, хоть и на два дня.
   А насчет тряпок, так это ничего, ей это можно простить, - махнул рукой Володя, - Женщина она симпатичная, но побыть женщиной ей было некогда и негде. Вот сейчас и наверстывает. У нее сестра живет в Англии, подарки ей присылает.
  
   Через две недели Ирина уже знала, что беременна. Известие повергло ее в растерянность. Вроде бы понимала, что раз так случилось, то надо рожать, но ее очень смущал возраст - сорок три года. "А вдруг родится урод, вдруг какие-то отклонения. Я же боялась этого всю жизнь, и даже не знаю почему", - размышляла она, глядя через окно в серый, ничего ей не обещающий октябрьский день.
   Володя отреагировал на известие однозначно. "Ириша, как же ты можешь сомневаться? - говорил он, держа ее за руки и проникновенно глядя в глаза. - Рожать, конечно, рожать. Это же удача, у нас будет ребенок. Я счастлив, очень, даже очень". Он схватил Ирину, поднял ее так высоко, что ее голова оказалась над ним, и покружил. Потом опустил, прижал к себе своими большими руками и не отпускал. Ирина вдруг почувствовала, что этот чужой, как ей еще недавно казалось человек, стал ей очень близким. От этих чувств, остро ее пронзивших, она была готова расплакаться, ее губы скривились, еще секунда - но Ирина сдержалась, и в один миг поняла, что ее с Володей теперь объединяет не только любовь, но нечто большее. Их объединяет еще одна жизнь, которая им дана, она в их руках, они ее должны нести, как амфору, чтобы не уронить, не разбить... От осознания того, что к ней сейчас пришло, Ирине стало страшно и ее сердце на секунду замерло.
   Теперь она жила с постоянной мыслью о ребенке, представляла то как он в ней развивается, какой он будет, прислушивалась к своему телу, старалась думать только о хорошем, смотреть только хорошие фильмы, не с кем не спорить... Ей было очень тяжело - постоянно тошнило, иногда кружилась голова, и это ее изматывало. Пришлось даже попросить диспетчера изменить расписание занятий, перенести его с утра на более позднее, послеобеденное время, так как все утро Ирина боролась с тошнотой и только к двенадцати часам кое-как приходила в себя.
   Страх будущего ее не оставлял. Отчего в ней живет такой страх, она не понимала, а точнее, не хотела об этом задумываться и все время себя убеждала, что так и должно быть, что этот страх переживают все. Но ее подсознание стучалось к ней, било в крышку сознания сухим кулачком, словно живой человек, положенный во гроб и засыпанный землей. Ирина подсознание не слышала, не хотела слышать. Она его заталкивала, заталкивала, заталкивала, но оно все время рвалось наружу, будто детская резиновая игрушка, погруженная в воду.
   О чем она действительно задумывалась, так это только о том, что будет потом, когда ребенок родится. Она понимала, что все ее время будет поглощено ребенком, и все в жизни изменится. А это значит, что ее научная работа, ее монография, над которой она так долго работала, о которой столько думала, получала озарения, может остаться не завершенной. И это ее расстраивало, удручало, и согласиться с этим она не могла. Ей хотелось закончить свою работу до родов, написать монографию, и чтобы этому ничто не помешало. "Надо работать, надо работать, каждый день, активно, и ничего не должно этому мешать", - говорила себе Ирина, и не отказывалась от этой мысли даже тогда, когда по утрам ее выворачивало и она бежала в туалет, становясь перед унитазом на коленки. Но что-то в этом решении ей не нравилось, точнее, она ощущала что-то неприятное, какую-то тяжесть, которую надо было сбросить, а сбросить ей было трудно.
   Мутный поток мыслей, едва уловимых чувств, догадок и еще чего-то, совсем непонятного, ранее неведомого мешал ей теперь получать то ощущение радости и вдохновения, которое она ощущала раньше, еще до замужества, приближаясь к своему письменному столу и заглядывая в исписанные листы, оставленные на столе со вчерашнего дня. Ирина металась, прислушивалась к себе, искала ответ, но ответ не приходил. Точнее, ответ уже давно существовал, но она его скрывала, стеснялась самой себе его озвучить, ибо он касался той сферы жизни, в которой всякая женщина чувствует себя естественно, в которой все умеет и ни о чем не задумывается. А вот Ирина так не чувствовала, ее влекла иная страсть, которая многим другим была неведома. И вот однажды, возвратившись домой после тяжелого рабочего дня и еще забежав в магазин, чтобы купить то, что было необходимо для приготовления ужина, она в один миг высказала себе все, что давно в ней зрело, что держать в себе больше не могла. Она призналась себе в том, что тот режим , в котором она живет, ее не устраивает. Он ей мешает, заставляет суетиться, бороться по утрам с внезапно накатывающей тошнотой и головокружением, а потом, едва успев привести себя в порядок, бежать на работу. А на работе думать о Володе, о том, что ему приготовить на ужин, стремглав бежать в магазин, из магазина - домой, тут же готовить ужин, торопиться, а когда придет с работы -встречать, накрывать на стол, мыть после ужина посуду. И совершенно измучившись, устав от этой беготни, подходить к своему письменному столу, смотреть на книги с заложенными в них закладками, на белые листы, лежащие тут же, и не чувствовать ни сил, ни желания заниматься тем, чем заниматься ей всегда хотелось, что она всегда любила. "Нет, нет, - говорила она себе, сидя у кухонного стола и закрыв лицо руками, - надо что-то менять, такой образ жизни меня не устраивает. Я так жить не могу, и не буду. Какие-то бесцельные, бессмысленные дни. Надо что-то менять, но своей работой я должна заниматься каждый день".
   Через две недели все изменилось. Теперь Ирина готовила ужин не ежедневно, а один раз в два дня. Этому ее научила мама. " Ты подумай, - говорила она, - что ты можешь приготовить на два дня, и чтобы блюдо не утратило свежесть, и к этому, основному блюду добавляй каждый вечер что-то легкое, что можно быстро приготовить". Не долго думая, Ирина теперь тушила мясо на два дня, а ежедневно, возвратившись с работы домой, готовила к мясу только гарнир. Точно также, купив свежую рыбу, она жарила ее впрок, а к ужину делала только салат, или что-то еще. У нее появилось свободное время, а главное, она больше не нервничала и не бегала после работы по магазинам. По вечерам спокойно садилась за письменный стол и работала. Ее жизнь входила в нормальный режим, тот, к которому она привыкла. Иногда она засиживалась допоздна, смотрела на часы, показывающие полночь, но никак не могла оторваться от компьютера. Тогда Володя тихонько к ней подходил, обнимал за плечи и уводил. "Ирина, ты не должна забывать, теперь ты не одна, - говорил он ей строго, - у тебя должен быть нормальный, здоровый сон".
  
   Несколько дней назад Надя возвратилась из Китая, куда возила лечить сына. Ирина ее очень ждала, переживала за Сереньку, хотела узнать о результатах его лечения и конечно же, рассказать подруге о своей беременности и страхах, которые ее постоянно посещают. Она знала, что в отличие от нее, Надя человек земной, а потому у нее все просто и правильно, а в бытовых вопросах она просто гений, никем не заменима. В этот долгий месяц, пока Надя отсутствовала, Ирина вдруг поняла, что Надя - это ее опора, что она ее очень любит, и это тот человек, которому она может все сказать, а иногда просто - прийти и поплакать, приклонив голову к ее плечу.
   Звонок в дверь ранним ноябрьским утром, когда Володя еще только ушел на работу, Ирину удивил. В толстом махровом халате, мягких тапочках на босу ногу, она лениво подошла к двери, открыла и увидела на пороге Надю, улыбающуюся и поправляющую слегка прилизанные, влажные от осенней сырости волосы.
   Ирина так обрадовалась ее визиту, что сразу, еще в дверях, бросилась к Наде на шею, обняла и расцеловала.
   Они сидели на кухне, пили чай, за окном семенила ноябрьская морось - ни дождь, ни снег, а что-то невидимое, щекочущее щеки сырой паутиной.
   Надя рассказывала Ирине о Китае, о китайской медицине, о том, что Сереньку подлечили, и динамика развития болезни у него очень слабая, то есть, хорошая.
   Ирина слушала, молчала, но в какой-то момент почувствовала, что к горлу подкатывает ком, что ей не хорошо, и сейчас начнется... Она сорвалась со стула, закрыла рот руками и в один миг очутилась в туалете. Сердце учащенно билось, позывы рвоты беспрерывно накатывали... Через какое-то время она вышла из туалета, побледневшая и обессилившая.
   -Ой, моя ты хорошая, -произнесла Надя, встав со стула, - это и тебя настигло. От судьбы не уйдешь.
   Ирина рассказала ей о беременности, а главное - о своих страхах, которые ее беспрерывно мучали. " Ты понимаешь, я все время думаю о том, что ребенок родится с каким-то недостатком, а то и вообще, урод. А иногда мне кажется, что он не родится совсем, - замялась Ирина.- Как ты думаешь, это нормально?
   -Не знаю, не уверена. Если бы тебе было лет двадцать, я бы сказала, что это не нормально. А так, учитывая твой возраст и первую беременность, а точнее , что ты находишься в группе риска, я думаю, что это нормально. Ты и должна бояться. Хотя ты мне кое-что не договариваешь... Я же знаю. Ты мне еще в юности рассказывала, помнишь? - Надя пристально взглянула на Ирину и добавила - О том, что тебе какой-то голос сказал, еще в детстве.
   -Да, помню, но я думала, что ты забыла. Да, Надя, да, это то, что мне не дает покоя. Это было мне напутствием на эту жизнь. И я об этом помню все время. Да, это главное...
   -Знаешь, тебе в этом никто не поможет, кроме тебя самой. Не вспоминай об этом, наплюй, верь в то, что все будет хорошо. Вот, как я. Я решила больше не страдать, я верю, что все будет хорошо. В конце концов, у моего сына путь один - трансплантация почек. Другого не дано. Я верю, что когда это время придет, донор ему найдется... Ира, если бы я могла..., - Надя вздохнула и скрестив руки на столе, положила на них голову, - в общем, я согласна ему отдать свои почки, - произнесла едва слышно.- Но они не берут, ты понимаешь, мои почки не берут, я должна, по их мнению, жить. Меня нельзя убивать. А он? Ты понимаешь?- оттолкнулась от стола и посмотрела на Ирину молящими и воспаленными глазами. - Зачем мне эта жизнь, если ему не пересадят почки? Ты понимаешь, ну, скажи мне? - говорила она так, словно требовала ответа.
   Ирина подошла к Наде, обняла ее и опять почувствовала удушающий наплыв...
  
   К сегодняшнему разговору с Надей она возвращалась несколько раз, вспоминала ее слова - "наплюй, все будет хорошо", и задумывалась о материнской самоотверженности. "Да, ее можно понять, для нее сын дороже всего. Для нее самое главное, чтобы он жил. Ради этого она готова собой жертвовать. Это нормально, это ее материнская любовь, особая, самая высокая любовь на этой Земле. А какая еще любовь с ней сравнится? - спрашивала она себя и сама же отвечала - Никакая! Ни любовь к мужчине, ни любовь к родителям, ни сестринская, никакая. Конечно, есть еще любовь к Богу, но это любовь не земная, это любовь по вертикали, ее ни с чем сравнивать нельзя. А земная любовь - это любовь горизонтальная, она бывает разной... .
   Как-то раз, придя уставшая с работы домой, и будучи уже на третьем месяце беременности, Ирина прилегла отдохнуть, на пол часика. Едва лишь закрыла глаза, как в полудреме услышала чей-то плохо различимый шепот: "дети рождаются для того, чтобы люди могли познать высшую земную энергию - материнскую любовь". Ирина открыла глаза, долго пыталась осознать то, что услышала, а потом, когда смысл сказанного ей открылся, быстро встала с дивана, побежала к письменному столу и все записала. Она сидела за столом, вперив взгляд в его красивую кожаную вставку, и уже чувствовала, что поняла что-то важное, очень нужное. "Да, да, вот сейчас я поняла, только сейчас, когда беременна, я поняла, ага, вот..,- напрягала себя для того, чтобы сформулировать то, что уже вошло в сознание, и требовало только слов, правильных слов.- Я поняла...- И произнесла медленно, подбирая слова: "дети нужны Вселенной не только как материал человеческого рода, они ей нужны еще как средство насыщения Земли любовью, высокими вибрациями". - Вот теперь понятно и то, о чем мы говорили с Давидом. - Секунду помолчала, вспоминая Надину дачу, в которой они провели целые сутки, бархатные глаза Давида, утренний холод нетопленного помещения... - Я утверждала, что смысл всякого брака заключается в познании чужой, не родственной души, а Давид говорил, что дети придают браку дополнительный смысл ... - Ирина опять задумалась и записала на листочке: " Если смысл всякого брака заключается в познании чужой, не родственной души, то дети придают браку дополнительный смысл, который заключается в том, чтобы люди, рожая детей, могли познать высшую земную любовь, любовь материнскую". Вот этого, именно этого мы тогда не знали, - подчеркнула она свой вывод жирной чертой. - И вот, Надя - живой тому пример. А Матвей, Володин друг? Разве он не тоже самое? Конечно, у него любовь не материнская, а отеческая, но какой высоты. Любовь к дочери оказалась выше его принципов, выше его самого. Господи, как все странно, откуда это все ко мне идет? -задавала она себе вечный вопрос, но ответа пока не было.
   Сейчас же позвоню Давиду, сейчас же... Она набрала его номер в мобильнике, услышала простуженный, будто расщепленный голос гудков международной связи, и долго ждала ответа. Наконец он ответил и Ирина сходу начала ему все рассказывать, быстро говорить, торопилась, но он ее прервал.
   -Ирина, подожди, я рад тебя слышать, но у меня проблема. У моей жены сегодня случился инсульт, причем обширный. Сейчас мы все в больнице. Я тебе позвоню позже...
   Она выключила телефон и подумала: "Боже, его жена ведь еще совсем молодая, кажется, они ровесники. А ему-то сколько?- задумалась Ирина. Кажется, он старше меня на восемь лет. Значит, ему уже пятьдесят".
  
   XLI
  
   Утром шел снег. Крупные сухие снежинки падали на асфальт, застилая его пышной белой периной, оседавшей под ногами прохожих. Их следы четко впечатывались в мягкий снег, постепенно исчезая под настилом нового... День был белый, чистый.
   Выйдя из дома и повернув за угол, Ирина вдруг заметила трех собачек, дворняжек, спокойно лежащих на снегу не далеко от мусорного ящика. Она остановилась, внимательно на них посмотрела и, видимо, почувствовав ее пристальный взгляд, они мигом поднялись и быстро к ней подбежали. Ирина поставила свой портфель на белый, прикрытый снегом асфальт, присела на корточки и стала их гладить. Собачки были разношерстные и разноцветные. Светло-желтая, видимо, кобель, - короткошерстная, другая - черная, длинношерстная с жесткой, вьющейся большими завитушками шерстью, а третья почти что пегая, еще совсем маленькая, девочка. "Подождите, подождите, я сейчас дам, сейчас дам", - говорила она, акцентируя слово " дам", и пытаясь так объяснить, что сейчас им что- то принесет. Ирина побежала домой, быстро поднялась на третий этаж, вошла, открыла холодильник и второпях пошарив на его полках нашла кусок вареной колбасы и две котлеты, оставшиеся со вчерашнего ужина. Все это схватила, завернула в лист белой бумаги, лежавшей почему-то тут же, на холодильнике, и бегом побежала во двор. "Хоть бы они не ушли, хоть бы не ушли", - произносила она про себя. Собачки, опустив мордочки вниз и вяло промышляя у мусорного ящика, все еще бродили во дворе. Ирина подбежала, развернула бумагу и справедливо разделив продукты на три части, собственноручно угостила каждую. Она наблюдала за тем как они едят, думала об их судьбах, трудностях собачей жизни и совсем забыла о работе, о том, что сегодня у нее очередная встреча с учениками - аспирантами и соискателями. Глянув на часы, она заторопилась и подбегая к маршрутному такси, подумала: "Ничего, сегодня занятия не по звонку, они меня подождут. Если я опоздаю, то не больше как на десять минут...".
   -Пойдемте на кафедру, - пригласила она учеников, которые ее уже ожидали. "Марта Андреевна, Вы не возражаете, мы здесь немножко поговорим, а то в аудиториях холодно? - спросила Ирина, раздеваясь и вешая пальто на вешалку. - Да и вообще, меня сегодня что-то знобит. Если кто-то из преподавателей придет, мы сразу уйдем".
   -Вы мне не мешаете, разговаривайте, - пожала плечами Марта Андреевна.
   Аспиранты присели за последние столы, а Ирина поставила свой стул так, чтобы видеть всех.
   -Ну, что, давай выясним, какие проблемы в научной работе у Вас возникли и что Вам удалось сделать с тех пор как мы виделись последний раз, в сентябре.
   -Ирина Николаевна, - неуверенно начал Антон Карпачев,- мы здесь посовещались и пришли к выводу, что у нас у всех одна и та же проблема. Никто из нас не может создать концепцию своей научной работы, так как мы очень плохо понимаем, в чем, собственно, эта концепция заключается.
   -Да, да,- подтвердила Таня Королева, - именно так, а Вы ведь нам все время говорите, что прежде чем писать работу, надо создать ее научную концепцию. А как ее создать, я не понимаю..., - сказала она и почему-то покраснела.
   Да, концепция, - задумалась Ирина. - Я Вам сейчас расскажу, но это будет мой опыт, только мой. Всякий ученый вырабатывает свои навыки создания научной концепции. Что такое научная концепция? - обращалась она к слушателям, но ответа от них не ожидала. - Научная концепция - это замысел Вашей научной работы. Чтобы этот замысел возник, надо как следует изучить проблему. Но как изучить? Вот здесь начинается методология.
   Ирина видела, что ребята открыли свои тетради и начали за ней все записывать. Сначала она удивилась, а потом вдруг поняла, что из-за отсутствия опыта научной работы у них в душе нет отклика на то, что она говорит, а потому просто слушать и размышлять на эту тему они не могут. Им остается только записывать.
   -Так вот, прежде всего надо подумать, даже ничего не читая, что представляет собой та проблема, которую Вы взялись исследовать, кому результаты Вашего исследования могут быть полезны. А потом прикинуть, даже умозрительно, исходя из общих знаний, какие и где в интересующей Вас научной проблеме могут быть слабые места. Возможно, Вам покажется, что слабые места есть в правотворчестве, а возможно в правоприменении. А может Вы сочтете, что они есть там и там. И вот тогда, и только тогда, когда у Вас сложится о проблеме какое-то собственное мнение, вы можете начать ее изучать. Ну а что изучать и как я Вам уже говорила.
   -Ирина Николаевна, мне кажется этого мало, - спросил тихо Антон. - Я уже много о чем думал, много читал, но пока еще ...
   -Конечно, этого недостаточно, - перебила его Ирина. - Научная концепция работы вырисовывается только тогда, когда Вы увидите всю проблему целиком, сможете ответить на все вопросы, которые себе зададите. А поэтому, надо постоянно задавать себе вопросы, и на них отвечать. Задать вопрос - это тоже творчество. И здесь самое главное- не бояться, не лукавить, то есть задавать себе вопросы и не уходить от ответов. Если ответить не можешь, и даже не представляешь где искать ответ, значит ты еще не готов, ты еще не докопался до дна проблемы. И вот так, раскапывая слой за своем, Вы сможете увидеть научную проблему целиком, постичь ее многогранность. И тогда логика исследования у Вас возникнет сама, она к Вам придет. И Вы сможете составить, доработать или в корне переработать план своей научной работы. Ну, вот, это и будет концепция Ваша научная концепция, - улыбнулась Ирина.
   -Ой, ой, как сложно, - воскликнула Таня Королева, взглянув на других. Да кто же так может?
   -Это может всякий, любящий научный труд, - сказала Ирина твердо и замолчала.
   -Ирина Николаевна, а в какой минимальный срок можно написать диссертацию? - не унималась Таня.
   -Сроков нет. А зачем об этом думать? Научной работой надо наслаждаться, от этой работы надо получать удовольствие, это же творчество, научное творчество. А Вы что, Таня, стремитесь только к результату? Если так, то Вам нужна не наука, а что-то другое.
   Прозвенел звонок. На кафедру стали заходить преподаватели, и Ирина предложила аспирантам перейти с кафедры в аудиторию и продолжить разговор там.
   -Ирина Николаевна, Вы знаете, мне кажется, что я уже в чем-то разобрался, - сообщил ей Юра Стрелков, пока они спускались по лестнице и шли от кафедры до аудитории. - как вы считаете, могу я сейчас, еще до окончательного осмысления своей темы, написать научную статью. Я бы хотел ее опубликовать в сборнике научных работ молодых ученых, кажется, у нас же на факультете такой есть...
   -Нет, этого делать нельзя. Я Вам все сейчас объясню, - она открыла дверь в аудиторию и пропустила слушателей вперед. Как только они там разместились, Ирина внимательно на них посмотрела и сказала: "Я вижу, Вы чем-то очень расстроены. Вы что, хотели получить научный результат за четыре месяца? Так это невозможно".
   -Да мы уж все поняли. Но это же настоящая каторга, - продолжала высказываться Таня. - Получается, что о научной работе надо думать постоянно, и дома, и в гостях, и в театре. Так это же абсурд? Ирина Николаевна, Вы не подумайте, что я какой-то верхогляд, хочу все получить без труда, но все же... Кандидатская диссертация - это же не верх научного достижения, я же права? - откровенно спрашивала Таня.
   Ирине вопросы нравились, ей хотелось на них отвечать, рассказать и завораживать учеников интереснейшим миром научного познания, посвящать в его тайны, но она вдруг почувствовала, что у нее начинает першить в горле, кружится голова и, похоже, повышается температура.
   -Так, давайте по порядку, - заторопилась Ирина, понимая, что общение надо побыстрее заканчивать. - Прежде всего я хочу рассказать Юре Стрелкову о том, почему, не имея концепции научной работы, не стоит публиковать научные статьи в журналах. Так вот...- Ирина достала из своего портфеля бумажную салфетку и протерла лоб, на котором, как ей показалось, появилась испарина. - Существует закон: если ты хочешь прочесть лекцию или написать статью, то ты должен знать во много раз больше, что то, что собираешься в этой статье или лекции сказать. Иначе твоя работа удачной не будет. А кроме того, привязавшись к своему "куценькому" научному результату, тебе потом будет трудно что-то в своем мышлении менять, как-то его развивать. В общем, здесь логика такая: из большого маленькое сделать можно, а из маленького большое - нет. А что касается размышлений и вопросов Татьяны, то Вам надо знать, что если вы серьезно занимаетесь наукой, то куда бы вы не пошли - в театр, в кино или в гости, те научные проблемы, которые Вы решаете или даже просто пытаетесь осознать, будут Ваше сознание все время бомбардировать. Они будут постоянно мелькать в Вашем мозгу. И пусть мелькают, это очень хорошо. Даже если Вас в театре или в гостях не осенит какая-то замечательная мысль, то все равно, Ваш мозг в этом направлении работает. И это очень важно.
   В этот момент, почувствовав резкую боль в затылке, у Ирины мелькнула какая-то жуткая мысль и ей захотелось прилечь. Она извинилась, закончила беседу и на секунду, заскочив на кафедру, чтобы одеться, выбежала из университета. "Ой, кажется я заболела, хоть бы не грипп", - молила Бога, садясь в такси. Ехать решила к родителям, так как дома никого не было, сегодня утром Володя уехал в командировку, на два дня.
   К вечеру температура повысилась и родители вызвали скорую помощь. Когда врач осматривал Ирину она уже не могла открыть глаза. Голова раскалывалась, особенно в затылочной части, шею невозможно было повернуть, а на теле прямо на глазах появлялись маленькие розовые точечки.
   -Да у Вас же краснуха, обычная краснуха, - удивился врач.- Странно что в такое время года, зимой. Надо госпитализировать. А члены семьи, - обратилась он к маме, стоящей тут же, у постели, - кто-нибудь еще краснухой болел?
   -Да, да, мы с мужем болели, еще в детстве, - ответила мама и громко заплакала, закрыв лицо руками.
   -Ты чего плачешь? - едва смогла произнести Ирина, услышав ее всхлипывания. - Я еще не умираю.
   Мама с врачом вышли из комнаты и о чем-то долго разговаривали в коридоре. Их разговора Ирина не слышала, и лишь одно слово, когда входная дверь захлопнулась, донеслось до ее ушей - "патология". Не имея сил сохранить спокойствие, мама побежала в комнату к отцу, которая располагалась напротив Ирининой, и не закрыв дверь, все ему выпалила, забившись в истерике.
   Володя возвратился из командировки сразу же как только все узнал. Через несколько дней Ирине стало лучше, температура спала, а розовые точки на теле превратились в расплывчатые кляксы, которые вскоре совсем исчезли. Она все еще оставалась у родителей, и на третий день, как только почувствовала себя лучше, спросила: "Володя, а что с ребенком, на него это не повлияет? Я что-то слышала, мама говорила о какой-то патологии. Слушай, я тебя очень прошу, позвони в женскую консультацию, моему врачу, разузнай все. Фамилию врача я скажу... ".
   - Ириш, я все разузнаю, не волнуйся, выздоравливай, - ответила он быстро .
   Через день, когда Ирина почти выздоровела и уже встала с постели, Володя, предварительно проконсультировавшись с врачом и обсудив ситуацию с родителями, обо всем ей рассказал. Ирина сидела на диване, молча слушала то, что он ей говорил о вирусе краснухи, о его опасности для беременных, о разнообразных патологиях, которые он вызывает у новорожденных и ничего не понимала. И только тогда, когда он собрался отвезти ее к врачу, чтобы все это она услышала из первых уст, Ирина повернула к нему голову, скорчилась от пронзившей ее догадки и почувствовала мурашки, выскочившие на теле.
   -Нет, нет, я не могу, понимаешь, не могу, я не отдам, не отдам, - закричала она хриплым, срывающимся голосом, дико взглянув на Володю, а потом в окно, и подбежав к нему ближе стала смотреть вверх, куда-то всматриваться, яростно вышептывая какие-то слова.
   Володя подошел к ней, обнял за плечи и стал смотреть туда же, куда смотрела она.
   На следующий день Ирина пошла к врачу, все рассказала и, выслушав длинное объяснение о вреде вируса краснухи для плода беременной женщины, услышала приговор - " беременность надо прерывать".
   -А если не прерывать?- задала она вопрос с вызовом, заставляя врача повторить все сказанное еще раз.
   -А если не прерывать, то ребенок родится с серьезной патологией. Может быть глухота, порок сердца, пороки развития печени, скелета, селезенки, нервной системы, да и что хочешь. У Вас только первый триместр беременности, а это самое опасное время.
   Ирина вышла из женской консультации. Ранний декабрьский вечер освещал улицу теплым светом фонарей, косил мокрый снег, тяжело падал и таял под ногами. Она подняла голову вверх, увидела рыхлые снежные хлопья, беспорядочно крутящиеся в свете фонаря, и заплакала.
  
   Жизнь вокруг вновь обрастала привычными заботами и деталями. Теперь ежедневно, около девяти вечера, она выходила во двор и кормила собак. Они ее уже ждали, вытянув мордочки вперед, заглядывая ей в глаза и помахивая хвостиками. Чаще всего она им варила перловую кашу, в которую добавляла кусочки мяса, курицы или колбасы. А если приготовить ничего не успевала, то приносила хоть что-нибудь, что могла найти в холодильнике. Она уже выяснила, что собаки живут рядом, через дорогу, там, где располагаются какие-то склады. Они приходили в ее двор оттуда, и их число с каждым днем увеличивалось. Наблюдая за тем как они едят, как себя ведут, Ирина поняла, что главный среди них, это светло-желтый короткошерстный кобель, который всем заправляет. Она назвала его Полкан. Завидев Ирину, он быстро к ней подбегал, ведя за собой всю стаю, высоко поднимал мордочку и она, уважая его особый статус, всегда кормила его первым. Потом давала из рук пищу черному длинношерстному кобелю, который, как ей казалось, является первым претендентом на должность вожака стаи. Ему она тоже дала имя - Черный. Всех остальных членов стаи, подбегающих для получения вспомощенства и ласки, Ирина называла просто - " хорошка" и " лапка".
   Общение с животными трогало ее душу, воодушевляло, вводило в состояние вселенской гармонии. Душа наполнялась безусловной любовью и не чувствовала границ тела. Мозг считывал быстрые, мелькающие смыслы реакций собак, и за долгие годы общения с ними она заметила, что они тоже ее понимают, знают о ней то, о чем она даже не догадывается.
   Как-то раз, приехав к родителям, чтобы отдать купленные на рынке продукты, которыми теперь она сама их обеспечивала, Ирина спросила: "Мам, может ты помнишь, что я тебе однажды сказала в детстве, когда мы еще жили в Бобруйске? У меня было озарение, на улице, и я тебе о нем рассказала... А ты ему не придала значения, может помнишь?"
   Закладывая грязное белье в барабан стиральной машины, мама оторвалась от работы, глянула на Ирину, и произнесла: "я помню о чем ты говоришь, - о звезде и детях, да?
   -Ирина кивнула.
   -Ты знаешь, я об этом уже думала, и странно, что я это запомнила. Столько лет прошло... А еще более странно то, что все в твоей жизни так и происходит..., - неуверенно сказала она и замолчала.
  
   Глава 10.
   XLII
   ( 2003-2010)
  
   Монография, над которой Ирина работала почти три года, наконец вышла в свет. Она держала ее в руках, еще пахнувшую типографской краской, листала страницы, вчитывалась в отдельные, выхваченные взглядом абзацы и удивлялась тому как ее замысел, когда-то совершенно случайно зародившийся, еще в Америке, нашел свое воплощение почти через десять лет. Коллеги ее поздравляли, кто-то удивлялся тому, когда она все это успела написать, а Марта Андреевна даже по секрету сообщила, что некоторые считают, будто ей в жизни все очень легко дается.
   Домой в этот день она очень торопилась. И даже не заметила, что юное мартовское солнце уже зашло, растопив последние грязные комья снега, все еще лежавшие на островках земли вокруг деревьев, а ожившие после долгой зимы деревья, наполнившись живительным соком, вдруг выстрелили ядрами почек, готовых разорваться. Сегодня Ирине хотелось поскорей приготовить ужин, расставить на столе тарелки, а потом, как только Володя придет с работы, его удивить.
   Услышав звонок в дверь, она выбежала открывать, и едва Володя вошел, тут же представила его взору свою книжку - в синем мягком переплете, не слишком толстую, но все же солидную. А главное - на титульном листе красовалась ее фамилия И.Н. Саркисова.
   Еще не раздевшись, он взял книжку в руки, полистал, а потом, повесив военный пиджак на вешалку, прошел в комнату, присел на диван и прочел написанное Ириной предисловие.
   -Да, это событие, я тебя поздравляю, ты молодец, - подошел к Ирине и похлопал по спине. Слушай, у меня идея, - сказал он воодушевленно, еще только присев за накрытый к ужину стол. - Давай отметим это событие в кругу друзей. Позовем Матвея с женой, твою Надю с мужем, еще кого-нибудь, а?
   Ирина растерялась. "Володя, это можно, конечно, но ведь это событие только для тех, кто его может оценить, а я не думаю...
   -Ну, это понятно, - перебил он ее. - Возможно, они и не оценят, а точнее, твоя работа им будет не по зубам, это я точно знаю, - сказал и почему-то рассмеялся.- Но главное ведь не в этом, главное в том, что у нас есть повод собраться с друзьями - поговорить, выпить, порадоваться...
   Ирина молчала. Горький ком досады подкатил к горлу, но она с ним справилась. Сказать Володе откровенно все, что она об этом думает, Ирина не решалась. Вообще-то она и сама пока не понимала почему его предложение ей не нравится. Просто чувствовала, что ее заслуги как-то умаляются, им не придается должного значения. Но это было не главное, она чувствовала, что главное совсем не в этом, главное в чем-то другом, но понять это, все четко для себя сформулировать пока не могла. А вот то, что ее муж больше всего любит дружескую компанию, и только в этой компании по-настоящему раскрывается, отдыхает, замечательно себя чувствует, она поняла уже давно.
   -Ну, хорошо, если ты так хочешь... А может, давай друзей куда-нибудь пригласим?
   -Нет, Ириш, нет, давай пригласим домой. Дома свободнее, не надо ни на кого оглядываться. И выпить можно спокойно.
   Всю неделю Ирина готовилась к приему гостей. Думала о том как лучше поставить в комнате стол, чтобы он не мешал свободному проходу, стирала скатерти, закупала необходимые продукты, готовила свой фирменный "наполеон", салаты, что-то заказывала в магазине " кулинария". Володя активно помогал: жарил отбивные, которые всегда делал только сам; расставлял на стол посуду и купленные им спиртные напитки. В назначенный день и час в их маленькой квартире собрались восемь человек. Все было как обычно. Мужчины вспоминали свою молодость, женщины - улыбались. Ирина беспрестанно бегала на кухню менять гостям тарелки, доливала в графин морс, приносила бумажные салфетки и полотенца, а позже - кипятила воду, заваривала чай и, наконец, принесла торт, который Володя аккуратно разрезал на кусочки.
   Иринина книга, которую Володя сразу же всем показал, сначала лежала на столе, а потом ее кто-то убрал в буфет, на место чайного сервиза, который Ирина оттуда вытащила чтобы подавать в нем гостям чай.
  
   Время шло... Защитил кандидатскую диссертацию первый Иринин аспирант, Павел Андреевич Георгиев. Он уже почти два года работал вместе с ней на кафедре. Готовились к защите Антон Карпачев и Таня Королева . На них с интересом смотрели те, кто в аспирантуру еще только поступил. Они прислушивались к их разговорам, вздыхали, задумывались. Теперь в аспирантуру ежегодно поступали два, три аспиранта, и Ирине это очень нравилось.
   - К Вам все идут и идут, - никак не прекращал удивляться Петр Сергеевич. - И когда Вы с ними успеваете заниматься, на них же Бог знает сколько времени нужно?
   Ирина улыбалась, отшучивалась, но страстно желала того, чтобы наукой, которой она занимается, заинтересовались и другие, чтобы росло число ее единомышленников, ученых, с которыми она может запросто обсуждать научные проблемы, организовывать научные конференции, и конечно, с которыми в будущем сможет создать свою кафедру. Она часто вспоминала слова Ольги Митрофановны -"у тебя кафедра должна быть авторская", и эту кафедру уже создавала - не торопясь, с любовью, с удовольствием .
   Ирина понимала, что для того, чтобы аспиранты были максимально заинтересованы в научной работе, они должны работать вместе, должны друг с другом общаться, советоваться, спорить. Она долго думала над тем как этого добиться. И однажды во время лекции, которую читала студентам, к ней пришла идея. "Эврика", - воскликнула Ирина чуть ли не в слух. А после лекции подытожила: "Темы диссертаций всех моих аспирантов должны быть связанными, одна тема должна развивать другую, базироваться на ее выводах, или же темы могут быть смежными. Только тогда каждый аспирант сможет обсуждать свои научные проблемы с другими аспирантами. Вот и возникнет научное сообщество, к науке появится настоящий интерес и труд каждого вольется в общее дело." Ирине казалось, что эта идея новаторская и она обязательно должна воплотить ее в жизнь. Она начала серьезно размышлять над темами кандидатских диссертаций, которые предлагает и будет предлагать своим ученикам. Потом переходила к своим научным исследованиям и уже поняла, что они, ее ученики, должны следовать за ней. А значит, она должна идти впереди, разрабатывать те научные проблемы, которые на сегодняшний день наиболее актуальны, наиболее интересны, но в то же время фундаментальны, требуют разработки научной методологии. Новые идеи уже проникли в ее сознание и теперь она обдумывала тему своей научной работы, которой будет заниматься в ближайшие годы. А еще собиралась написать учебник, так как давно заметила, что те научные выводы, которые она когда-то сделала в своей докторской диссертации и которые опубликованы в монографии, для студентов почти недоступны. О них она говорит на лекциях, но студенты не успевают за ней все записать, а часто бывает и так, что не ухватывают смысл сказанного. Им нужен учебник, в котором они могли бы все это прочесть. В противном случае новые научные взгляды так и останутся научными, а до образования не дойдут. Ирина много читала, следила за появлением новых монографий, знакомилась с научной периодикой. И каждый раз, открывая научный журнал, видела ссылки на свои научные работы, в том числе и на свою монографию, недавно опубликованную. Это ее радовало, вдохновляло и стимулировало к продолжению научного труда. А еще ее стали очень часто приглашать оппонировать кандидатские и докторские диссертации. По вечерам, засиживаясь за рабочим столом за полночь, она с удовольствием читала диссертации, писала на них отзывы, а потом с таким же удовольствием выступала в диссертационных советах в качестве оппонента. Нередко для этого выезжала в другие города, как, в прочем, и для участия в научных конференциях, где всегда выступала с докладами. Конференции наполняли ее энергией, давали толчок развитию научных идей, а главное, там она знакомилась с учеными, обменивалась научными взглядами, договаривалась об оппонировании диссертаций своих учеников... Поездок было много, и для этого Ирина подготовила специальную сумку, небольшую, но удобную, рассчитанную на краткосрочные путешествия. Сумка стояла за диваном, в той же комнате, где она каждый день работала, и была всегда на готове. В ней лежала большая косметичка со всеми необходимыми принадлежностями, а также пакет с чистым бельем, которое она брала в дорогу. А все остальное, - одежду, обувь, книги, она собирала перед отъездом.
   Сейчас она была на подъеме, ей хотелось работать, готовить научные кадры, и все получалось. Она с удовольствием вставала по утрам, смотрела на себя в зеркало и говорила: "какая я красивая, Господи, благодарю тебя за все, что ты мне дал...". А потом принимала душ, и радуясь утренней свежести, упругости своего тела, скольжению омывающей ее воды, напевала там же, в душе, какую-нибудь песню.
   Все в ее жизни сейчас было хорошо, и эта жизнь доставляла ей удовольствие. Расстраивал только Володя. Если она собиралась в командировку, он как-то напряженно молчал, ни о чем ее не спрашивал, а когда возвращалась, казалось, был ей не рад. Если мог, встречал ее в аэропорту или на вокзале, рассказывал о домашних делах, своих друзьях, здоровье родителей, но никогда не спрашивал о ее делах, выступлениях на конференции, впечатлениях от города, куда она ездила, Казалось, он хотел, чтобы его недовольство Ирина заметила, чтобы разговор, его волнующий, начала сама. Ирина это чувствовала и понимала, но его желанию упорно сопротивлялась. Ей не нравился сам факт психологической манипуляции, не откровенности, затаенности, которую выбрал в их отношениях Володя. Но однажды, собираясь на очередную конференцию в Екатеринбург, она все же не выдержала, и спросила: "Володя, ну, ты что все молчишь.? Ты ведь догадываешься, что твое молчание меня тяготит. А я, честное слово, не совсем тебя понимаю". Ирина присела на диване около мужа и внимательно на него смотрела.
   - Какое-то время он молчал, что-то разглядывая в своем мобильном телефоне, а потом холодно на нее взглянул и произнес: "Ирина, ты права, мне не нравится, что ты все время куда-то уезжаешь, Ты женщина, ты должна быть дома, у семейного очага, рядом со мной. А у нас получается так, что все время дома провожу только я ....
   "Какое-то трафаретное мышление, что он говорит?" - скользнула в ее голове пунктирная мысль. - Ему надо объяснить, и он поймет, обязательно..." Ирина смотрела на мужа и удивлялась тому что он сказал.
   -Володя, ты пойми, - начала она вдохновенно и ухватилась за его руку. - У меня такая работа. Понимаешь, профессор, если он настоящий профессор, должен создавать научные смыслы, и не только создавать, но их тиражировать, распространять. Его научными идеями, выводами, исследованиями должны пользоваться другие. И здесь очень важен фактор времени.., я сейчас объясню, - пыталась сосредоточиться Ирина, - понимаешь, всему есть свое время. Вот сейчас как раз то время, когда меня слушают и слышат, и я чувствую, что я как ученый реализуюсь. Я вижу, что мои идеи, моя работа, все мои мысли воплощаются в реальность, а потом живут в этой реальности своей жизнью, независимо от меня. Их используют, цитируют, ими мыслят... Это что-то необыкновенное, это высшее наслаждение, -говорила она быстро, словно торопилась все поскорее высказать и при этом заглядывала мужу в глаза. И ты знаешь, - опять она на него смотрела, - это ведь самое главное, это ведь шанс остаться здесь, на Земле, а еще шанс энергетически насыщаться, быть поддержанным, там, после ухода. Ты меня понимаешь? - она почти что выкрикнула, чему сама же удивилась.
   -Ириш, я тебя понимаю, - говорил Володя уже мягко, - но только до тех пор, пока ты говоришь о жизни. А вот о том, что после ухода, как ты выражаешься, я не понимаю. Здесь я не готов...
   Казалось, взаимопонимание было найдено, отношения восстановились и жизнь вошла в прежнее русло. Они ходили к Володиным друзьям, иногда, если Ирина брала билеты, - в театр, а по вечерам, как и прежде, она допоздна засиживалась за письменным столом. Вскоре в их семейной жизни что-то должно было измениться, так как Володя собирался выйти в отставку. Он уже сейчас нервничал, думал о том, чем будет заниматься дальше, куда устроится на работу и, может быть, поэтому все чаще сердился.
   Как-то раз, возвратившись с работы, он сел ужинать и, посмотрев на котлеты и макароны, которые ему подала Ирина, отодвинул тарелку в сторону. "Я это есть не могу. У нас все время одно и тоже. Вчера были котлеты и сегодня котлеты. Хватит", - сказал он резко, зло и, встав со стула, задел рукой ножик, лежавший на столе возле тарелки. Тот упал на кафельный пол кухни и громко зазвенел.
   -Володя, я же готовлю на два дня, а вот макароны..., макароны я варила сейчас, - стала оправдываться Ирина, почувствовав обиду, которая уже застилала слезами глаза. - Я же не могу готовить каждый день.
   -А почему не можешь?- спросил он ее нервно и жестко. - А вот Люся, та самая Люся, которая для тебя тряпичница, - может. Люся все готовит каждый день, и каждый день что-то новое.
   Ирина вышла из кухни, прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. "Для чего он это сказал? - думала она, упав на маленький покатый диванчик, в котором лежа могла уместиться только она, - разве он не понимает, что между мной и Люсей пропасть. Люся целый день дома, нигде не работает... А если он понимает, то что, зачем он так говорит? - спрашивала она себя чуть не плача. - Все, теперь вообще ничего не буду готовить. Я бегу с работы, что-то разогреваю, что-то варю..., да зачем мне это нужно? Что он себе позволяет?- спрашивала она себя возмущенно. Если человек не ценит внимание и считает, что так и должно быть, то и делать для него ничего не хочется". Обида, разочарование, безразличие - в ее душе все смешалось в один плотный комок. Немного успокоившись, Ирина подумала: "Если он это сказал, значит это зрело в его душе, значит это привычная для него модель взаимоотношений с женой, он так на эти взаимоотношения смотрит. А значит, сегодняшняя ситуация вскрыла что-то очень важное...
  
   Тонкая пелена погруженности в себя прервалась телефонным звонком Риммы Александровны. Она спрашивала Ирину о здоровье, новостях и приглашала на конференцию, которую организует ее кафедра. "Ваши работы сейчас нарасхват. Все читают и цитируют, - говорила она быстро и энергично, - мы на Ваш визит очень рассчитываем , и ждем".
   -Я постараюсь, постараюсь приехать, большое спасибо, - говорила Ирина, пытаясь подавить в себе вялость и заторможенность, вызванную только что посетившими ее неприятными размышлениями.
   -Ирина Николаевна, я вот что хотела узнать, - перевела разговор Римма Александровна, - Боськов Анатолий Алексеевич, он работает с Вами? Мне кажется с Вами, на финансовом праве, да? - задала она вопрос так, что в нем Ира сразу почувствовала подвох.
   -Ну, да, он работал со мной, но диссертацию написать не смог, поэтому его перевели на административное право, с этого года. Наш заведующий, Петр Сергеевич Притулин, надеется, что на административном праве ему будет полегче.
   -О, ну тогда понятно, - протяжно произнесла Римма Александровна.- Мне стало известно, причем совершенно случайно, - заторопилась она заверить, - что Вашему Боськову диссертацию уже пишут. И я даже знаю кто это делает.
   -А кто, - вырвалась у Ирины.
   -Кто? Моя коллега, доцент, она работает у меня на кафедре, и об этом проговорилась. Собственно, об этом и догадаться было не сложно. Ваш Боськов к нам зачастил, и все время отирается около моей кафедры, наверно ожидает своего помощника, - засмеялась Римма Александровна, - А кто же у него теперь научный руководитель?
   - Я точно не знаю, но кажется, профессор Тетряков, - произнесла Ирина задумчиво.
   Как только закончился разговор, она встала с дивана, подошла к своему столу, и глядя в окно, в котором уже светился теплый свет зажженных фонарей, подумала: "Вот тебе и Петр Сергеевич, молодец! Весь искрутился, а земляка своего, немощь бесталанную, пристроил. Научный руководитель у него теперь профессор Тетряков, а пишет ему диссертацию какой-то доцент. Лучше не придумаешь. А Анатолий Алексеевич просто хлюст". В этот момент ей вспомнилась пьеса А.Н. Островского "На всякого мудреца довольно простоты", которую она вчера смотрела по телевизору. "Ох, вот он, вот именно. Это же Анатолий Алексеевич, копия,- прошептала Ирина, - а я-то все думаю, на какого литературного персонажа он похож. На Глумова, конечно же, на Егора Дмитриевича Глумова, - воскликнула Ирина, - такой же как и тот - с апломбом, жаждой возвышения, а на самом деле - убожество. Права была бабушка, права, царство ей небесное, - подвела итог своим размышлениям, - хочешь понять человека, ищи сходства с литературным героем".
  
   В этот раз они впервые спали порознь. Ирина на маленьком покатом диванчике в той комнате, где стоял ее письменный стол, а Володя, как и прежде, в соседней комнате, на раскладном диване.
   Мысли скользили, перескакивали, Ирина не могла заснуть и злилась на себя за то, что ничего не может понять. А понять ей очень хотелось, и к этому она всегда стремилась, и не просто понять, а все четко для себя сформулировать. Видимо, в этом сказывалось ее занятие наукой с характерным для этого вида деятельности стремлением к четким определениям, дефинициям. "Я все только чувствую и обижаюсь, а почему то или иное событие происходит я никогда сразу понять не могу, и конечно, не могу для себя ничего ясно выразить".
   Уже в который раз она вспоминала грубые и злые слова мужа, почти не сомневалась в том, что он хорошо видит разницу между ею, его женой, и Люсей, женой Матвея. "Но почему же тогда он это сказал, почему он поставил меня в один ряд с Люсей? Что это, просто мужской эгоизм,? Нет, что-то здесь не так... А может и так... Ведь прошлый раз, когда он позвал к нам гостей я тоже на него обижалась. Ему ведь не книга моя была ценна, не мои заслуги, а что? Тогда я не понимала, а теперь поняла, теперь могу сказать точно". И Ирина произнесла то, что долго не могла понять, четко для себя сформулировать, но постоянно об этом думала: "Моего мужа тогда влекло не желание отметить важное для меня событие, разделить со мной радость, понять меня, восхититься мной, - она быстро перевернулась на другой бок и отбросила от себя теплое одеяло, - его влекла своя страсть - посидеть с друзьями, поболтать, выпить, расслабиться. Ради этой расхожей страсти он пожертвовал нашим единством, которое могло бы проявиться, расти, зреть. Хотя, наверное, он этого и не понимал. А разве не чувствовал? Наверно, чувствовал, но уж очень хотелось друзей... А теперь еще хуже...".
   Ирина глубоко зевнула, закрыла глаза и услышала храп мужа, доносившийся из соседней комнаты.
  
   XLIII
  
   К концу учебного года, в июне месяце состоялось заведение кафедры, на котором обсуждали кандидатскую диссертацию Анатолия Алексеевича. Рукопись своей работы он роздал всем членам кафедры заранее, за два месяца. И когда папку с рукописью передавал Ирине, она улыбнулась, подняла на него глаза и многозначительно посмотрела, отчего Анатолий Алексеевич наоборот, глаза опустил.
   В один из вечеров, за неделю до заседания кафедры Ирина просмотрела работу Анатолия Алексеевича, изучила ее структуру, положения, выносимые на защиту, и не нашла в ней никаких серьезных изъянов. В работа все было правильно: четкая научная концепция, логичная структура, а главное - в ней имелась научная новизна, о чем свидетельствовали заслуживающие внимания положения, выносимые на защиту. Ирина задумалась, посчитала время, которое он затратил на подготовку этой работы, и улыбнулась. "Два года на всю работу, да минус еще два месяца на читку, которую он позволил членам кафедры, раздав текст. А если учесть, что за четыре предшествующих года он не смог ничего написать по финансовому праву, то сомнений не возникает: диссертацию ему написали. И Римма Александровна в этом отношении была права", - подвела она итог. - Он просто дурак, его же вычислят. А Петр Сергеевич куда смотрел, подельник его? - удивлялась Ирина. - Почему же он ему не объяснил, что обсуждать работу еще рано, хоть бы подождал до трех лет".
   Все два месяца, пока члены кафедры читали диссертацию, Анатолий Алексеевич очень нервничал: вопросительно заглядывал в глаза Ольге Митрофановне и Марку Захаровичу, а завидев Ирину, наоборот, глаза сразу опускал.
   Как-то раз, забежав в перерыве между лекциями на кафедру, Ирина застала напряженный разговор, который происходил между Петром Сергеевичем и Анатолием Алексеевичем и который сразу же прекратился как только она вошла. Однако, еще не успев закрыть за собой дверь, она успела услышать резкие слова Петра Сергеевича: " рано еще, рано, я тебе говорил, забирай работу". Анатолий Алексеевич, обернулся, растерянно посмотрел на Ирину и отошел от Петра Сергеевича, который, видимо, что-то заподозрив, в один момент произнес: "хорошая работа, хорошая, не сомневайся".
   Ирина откровенно посмотрела на Петра Сергеевича, саркастически улыбнулась и поставила свой портфель на стол. "Для меня старается, - подумала она, - воздействует на мое мнение своим, так сказать, манипулирует".
   Диссертацию Анатолия Алексеевича обсуждали в последнюю неделю июня, за несколько дней до начала летних студенческих каникул и ухода преподавателей в отпуск. Заседание кафедры назначили на четыре часа дня, когда студенческая суета в коридорах и аудиториях уже прекратилась, а дневная жара начала спадать. Настроение у всех было хорошее, тем более что именно сегодня все получили отпускные, а значит уверенно устремились мыслями в будущее, по крайней мере, на два отпускных месяца.
   Ольга Митрофановна и Марк Захарович оценили работу Анатолия Алексеевича положительно, но выступали не долго и без особых эмоций. Ирина от выступления отказалась, ссылаясь на то, что работа написана по административному праву, а это не ее научная сфера, поэтому ей бы не хотелось высказываться по проблемам, в которых она не разбирается.
   -Ирина Николаевна,- возмутился Петр Сергеевич, - как же так. Вы же единственный на нашей кафедре член диссертационного Совета, в котором собирается защищаться Анатолий Алексеевич. И если он будет допущен к защите, - замялся Петр Сергеевич, - в смысле, если наша кафедра выпустит его на защиту, то Вы будете должны в этом Совете за него проголосовать, или наоборот, - не проголосовать. Я правильно понимаю? - задал он вопрос, ответ на который прекрасно знал .
   -Правильно, Петр Сергеевич, так и будет, - ответила Ирина подчеркнуто точно.
   -Ну, тогда что же? - развел руками Петр Сергеевич, обращаясь взглядом ко всем членам кафедры, - тогда хотя бы нам скажите, будете ли Вы поддерживать нашего коллегу, точнее, будете ли голосовать за присвоение ему ученой степени? - задал он вопрос, но, видимо, чувствуя его некоторую неуместность, заулыбался.
   -Петр Сергеевич, что это такое Вы у меня спрашиваете, откуда же я знаю?, - удивилась Ирина. - Все будет зависеть от того как Анатолий Алексеевич будет защищаться.
   В этот момент она посмотрела на Анатолия Алексеевича, который сидел за первым столом, самым близким к столу Петра Сергеевича, и так согнулся, что его спина выглядела как натянутая тетива лука. Он что-то записывал в свою тетрадь и даже не обернулся чтобы взглянуть на Ирину.
   -Да, конечно, я понимаю, но все же..., - пробормотал Петр Сергеевич. - Ну, ладно, а что касается моего мнения о работе Анатолия Алексеевича, то оно положительное.
   Петр Сергеевич долго рассказывал о достоинствах работы, чуть-чуть коснулся ее недостатков и уже хотел обсуждение диссертации завершить, но в этот момент Ольга Митрофановна вдруг заметила: "Петр Сергеевич, надо выяснить, когда Анатолий Алексеевич был прикреплен соискателем к профессору Тетрякову. А то ведь в диссертационном Совете может возникнуть вопрос о сроках написания работы: начнут интересоваться, копаться, возникнут разные мысли... Лучше об этом подумать заранее".
   "Кажется, Ольга Митрофановна обо всем догадывается, -подумала Ирина.- Умная женщина, молодец. Наверно она беспокоится, чтобы этот хлюст своей защитой не опозорил кафедру".
   -Да, да, конечно, конечно, - смутился Петр Сергеевич и сразу посмотрел на Анатолия Алексеевича, который сидел за столом словно мышь в норе.- Уважаемые коллеги, я думаю, что мы должны рекомендовать Анатолию Алексеевичу доработать диссертацию с учетом сделанных замечаний, а потом, после доработки, обсудить ее еще раз.
   -Петр Сергеевич, зачем же так делать?, - удивился Марк Захарович, - мы же ему никаких особых замечаний не высказали.
   -Ничего, ничего, - подхватила разговор Ольга Митрофановна, - пусть еще поработает, тем более, что есть проблема сроков.
   -Да, да, - вдруг подал голос Вадим Ильич,- так и надо сделать. Пусть еще поработает, а то ведь мало что..., сказал он и, как всегда, неопределенно махнул рукой.
   Сразу после заседания кафедры все коллеги заторопились домой, но Марк Захарович, встав в проходе между столами и нервно теребя в руке ручку своего костыля, попросил всех задержаться. "Уважаемые коллеги, - произнес он, сделав долгую паузу, - я хочу сейчас, пока здесь присутствуют почти все члены нашей кафедры, сообщить Вам, что в этом году я заканчиваю свой трудовой путь. Этот учебный год, который уже заканчивается - мой последний трудовой год.- Он замолчал, прикусил губу, перевел дух и продолжил.- А поэтому я Вас всех приглашаю на дружеский ужин, который состоится в четверг, 27 июня. О времени и месте всем сообщу завтра.
   Все зашумели, стали уговаривать Марка Захаровича еще поработать, не уходить, удивленно смотрели на Петра Сергеевича, который молчал и никак не выражал своего удивления.
   " Господи, как же это можно, зачем же он уходит, - думала Ирина, спускаясь по лестнице в диспетчерскую к Наталье Ивановне.- Без него будет плохо. Пусть бы остался хоть на четверть ставки, хоть на одну восьмую. Надо с ним еще поговорить".
  
   -Заходите, заходите, - пригласила ее Наталья Ивановна, едва заметив в открытую дверь. Она сидела за компьютером и что-то считала.
   -Чем это Вы занимаетесь? - спросила Ирина, присаживаясь на старый диван, прикрытый, как всегда, льняной простынью.
   -Ох, я сейчас осваиваю нумерологию, записалась на курсы, занимаюсь уже неделю, - повернулась она от компьютера лицом к Ирине. - Знаете, после защиты диссертации я думала, что не очухаюсь, - и простуда, и аллергия. В общем, иммунитет снизился и нервы расстроились. Вот сейчас только-только прихожу в себя.
   -Так это всегда так, это нормально. После защиты кандидатской у меня были проблемы с печенью, все лицо покрылось пигментными пятнами, а после защиты докторской мучилась головной болью из-за бесконечных миозитов. А вон, Павел Андреевич, мой аспирант, на следующий день после защиты заболел гриппом. Хорошо хоть на следующий день, а то бы вообще пришлось защиту переносить. А эта целая история... Мне кажется, что post защитные недуги -атрибут нашего научного труда. Болезнь, как Вы знаете, это сброс энергии. А написав диссертацию, на что ты получал целевую энергию Свыше, если так можно сказать, - Ирина подняла указательный палец и посмотрела вверх, - эта энергия тебе уже не нужна, а потому ее излишки забираются. Вот и получается, что после защиты мы всегда заболеваем, энергию сбрасываем.
   В этот момент дверь открылась и на пороге появился молодой преподаватель кафедры теории права. Ирина даже не знала его фамилии. " Наталья Ивановна, профессор Арапов попросил меня узнать аудиторию, в которой у него должна сейчас быть пересдача двоек у вечерников. В расписании написана 703, а там идут занятия".
   Наталья Ивановна встала со стула, подошла к расписанию, лежавшему на столе, мельком в него глянула и сообщила, что на шестом этаже все аудитории свободны, можно занять любую. Потом присела рядом с Ириной на диван и сказала:
   - С нового учебного года я перехожу работать на кафедру, на полную ставку, так что должность диспетчера освобождается
   -Жаль, очень жаль, - сразу отреагировала Ирина. -Мне очень жаль расставаться с этим замечательным кабинетиком, где мы с Вами провели столько интересных бесед.
   -Ну, найдем другое место, сами знаете, дух первичен. Если будет духовное желание, место сформируется само собой, - произнесла Наталья Ивановна. - Ну, а Ваши как дела? Я забыла, где у Вас в этом году солярное солнце? Кажется, в десятом доме?- начала она говорить об астрологии.
   -Вот именно, в десятом доме, я от этого года много жду, даже никуда не выезжаю, боюсь спугнуть шанс. Раз активен десятый дом, то пусть хоть статусные дела радуют. У меня должны защититься два аспиранта, учебник в издательство сдала... А в личной жизни все как-то потрясывает и пощипывает.
   - А о личной жизни Вам волноваться не нужно. Перестаньте нервничать, остро на все реагировать. Вы с мужем несовместимы в стихиях - Вы вода, а он воздух, а кроме того- Вы с ним оппозиты по знакам зодиака и по годам. Я же Вам все объясняла.
   -Так что же теперь делать, разводиться? - будто шутя спросила Ирина.
   -Можно и не разводиться, да и не нужно. Раз Вам дан судьбой такой человек, значит он Вам для чего-то нужен. А он Вам нужен, даже очень, брак -то у Вас кармический, помните, я смотрела..? Благодаря присутствию в Вашей жизни этого человека Вы чему-то научитесь, что-то в себе измените, от чего-то откажитесь. Если вместе уж очень трудно, то научитесь жить в режиме несовместимости. А у Вас для этого все есть. Живите собственной жизнью - работой, учениками, наукой, и сведите общение с супругом к минимуму. Почаще уезжайте в командировки, не обижайтесь, а если и обидитесь, то обижайтесь ненадолго. Да и вообще, думайте о главном. А главное для Вас - это дело. Занимайтесь своим делом, вот и все, - подытожила Наталья Ивановна.
   -Ох, ох, как об этом легко говорить и как тяжело претворять в жизнь., - произнесла раздумчиво Ирина. -А вы еще замуж не собираетесь?
   -Нет, Ирина Николаевна, уже один раз была, больше не собираюсь. Мне хорошо с собой, наслаждаюсь собственным присутствием, - уверенно ответила Наталья Ивановна.- В августе еду в Индию, побуду в Ашраме, там где училась, встречусь с подругами, поговорю на хинди... А то ведь и поговорить на языке детства не с кем, а очень хочется.
  
   Ирина вышла из университета, дышала воздухом теплого летнего дня и совсем не хотела возвращаться домой. Семейная жизнь превращалась в какую-то тягомотину, где она все чаще чувствовала себя одинокой и не понятой.
   Теперь, после выхода в отставку, Володя с работы возвращался домой поздно, почти ничего не ел и сразу ложился спать. Ирина понимала, что ему сейчас очень трудно. Он устроился на работу в крупную организацию, главным энергетиком, и никак не мог привыкнуть к новому образу жизни. Но как ему помочь, она не знала. Единственным островком отдыха и расслабления для мужа по - прежнему оставались друзья. И он уже в понедельник знал, где, и по какому поводу они встретятся в субботу. Иногда вся компания, а это не меньше десяти человек, собиралась у Матвея на даче, где жарили шашлыки, парились в бане и рассказывали анекдоты; иногда отмечали чей-то день рождения в ресторане, а иногда, просто, собирались у кого-либо дома. Если мужчины действительно отдыхали, радовались встрече друг с другом, и у них всегда были темы для разговоров, то женщины, как правило, в удобный момент собирались на кухне и обсуждали семейные проблемы, цены, новые покупки. А потом, когда подходило время менять на столе посуду, быстро выносили к столу новые блюда, чайные чашки, десерт и помогали хозяйке все убрать.
   Первое время Ирине все это очень нравилось: новые люди, новая обстановка, новые разговоры. Но постепенно, когда дружеские посиделки перешли в систему, она стала от них уставать. А главное, стала понимать, что эти пикники и дни рождения не дают ей никакого развития. У мужчин были свои разговоры, воспоминания, которые ее не всегда интересовали, а разговоры женщин ограничивались бытовыми проблемами, или воспоминаниями о военных городках, в которых прошли лучшие годы их молодости. В этих компаниях Ирина не чувствовала себя своей, а просто сидела за праздничным столом, помогала хозяйке на кухне и понимала, что теряет время. Ей хотелось поскорее возвратиться домой, сесть за свой любимый письменный стол и заняться делами. А дел у нее всегда было много: диссертации аспирантов, учебники, монографии, доклады на конференции.. А нередко ей хотелось просто прилечь на диван, взять чашечку чая с лимоном и что-нибудь почитать: рассказы Чехова, Бунина, Куприна, или даже что-то из литературы 20 века. Она с удовольствием перечитывала отдельные части из романа Шолом Алейхема "Блуждающие звезды", очень любила перелистывать прочитанный еще в студенческие годы роман А. Крона "Бессонница", открывать его на любой странице, погружаться в атмосферу жизни героев, их быта, проблем.
   Володя чувствовал, что она не с ним, что она живет своей жизнью, которая у нее есть, и эта жизнь ему мало понятна. Глубоко об этом он не задумывался, но душа ему подсказывала, что его прежний образ жизни, прежний взгляд на семью никак не подходит к тому, что теперь появилось в его жизни, что его жена совсем не соответствует идеалу офицерской жены, который у него сложился и апофеозом которой была Люся, жена Матвея. Впрочем, любовь, преданность и самоотверженность Люси, приехавшей когда-то к Матвею в Чечню, сделала ее идеалом офицерской жены не только для Володи. Люсю уважали все. И вот теперь, когда рядом с ним появилась Ирина, вроде бы хорошая, порядочная женщина, которую он любит, но которая ему не принадлежит полностью, в нем не растворяется, Володю стало раздражать. Он видел, что всем женщинам, женам его друзей, их компания нравится, они вместе со всеми смеются, радуются, довольно посматривают на своих мужей и в любой момент готовы помочь хозяйке торжества на кухне. А вот его жена - другая. В компании за столом ей бывает скучно, среди женщин, жен его друзей, подруг себе не нашла, да и его, своего мужа, восхищенными взглядами не жалует. "Значит она не сателлит, не мой сателлит, она не такая, у нее всегда что-то свое, на все свой взгляд", - говорил он себе и чувствовал ее индивидуальность, необычность, которая требовала ей соответствовать, принимать такой как она есть. А этого Володя не мог, так как для этого ему требовалось себя менять, проявлять гибкость, приноравливаться к Ирининым ценностям и взглядам. К этому он был не готов, да и вообще, не привык. А потому в своем раздражении скатился до того, что стал с ней спорить, но не в слух, а в душе. Он стал духовно противостоять ее самостоятельности и независимости: все чаще с ней не соглашался, не позволял ей категорично высказывать свое мнение, критиковал по мелочам, старался не обращать внимание на ее новые прически, стрижки... И хотя нередко чувствовал, что это неправильно, что он где-то ошибается, сопротивляться какой-то силе, духу противоречия, давящего его изнутри, у него не получалось.
   Ирина понимала, что в их взаимоотношения с Володей вошла глубокая психологическая проблема, они друг другу противостоят. Но что с этим делать пока не знала. Иногда ей казалось, что с этим мириться нельзя, надо срочно сесть за стол, поговорить, все объяснить и проблема будет решена. Но поговорить никак не удавалось. Иногда Володя надолго задерживался на работе, а когда приходил, то очень уставал. А чаще всего Ирина настолько мысленно погружалась в научные грезы, что выйти из этого состояния и начать разговор на столь сложную тему была не в состоянии. Но в другой раз она видела, что одними разговорами и объяснениями проблему не решишь, так как она коренится глубже, в сфере ценностей и алгоритмов жизни. В такой ситуации она не чувствовала в себе способности бороться, не хотела больше об этом задумываться и тратить время. Ей хотелось спокойно работать, хотелось, чтобы Володя ее понимал, любил и жил ее жизнью. И это раздвоение - радость научного труда, познания, профессиональный успех, а, с другой стороны - непонимание ее интересов, профессионального статуса, а то и просто - не способность разделить с ней удовольствие, которое она получает от жизни, понять то, что составляет ее высшее счастье - заставляло Ирину страдать.
   Теперь все чаще и чаще она приходила к родителям, в свою прежнюю квартиру, и надолго там задерживалась. Приносила родителям продукты, иногда пылесосила, гладила постельное белье, залежавшееся на гладильной доске... И ей было хорошо. Она словно возвращалась в свое детство, юность, в ту семейную жизнь, где все шло размеренно, все было понятно, и где ее все любили. Как всегда, в семь часов вечера мама заваривала чай, ставила на стол масло, сыр, колбасу, что-то еще, что было в холодильнике, и они все вместе ужинали. Потом Ирина уходила в свой кабинет, включала верхний свет, торшер, настольную лампу, садилась за письменный стол и смотрела сквозь блестящие стекла книжных шкафов на корешки любимых книг. Незаметно для себя уходила в воспоминания, прислушивалась к шелесту своей души, настраивающейся на мелодику произведений Гоголя, Салтыкова-Щедрина...И уловив атмосферу " Мертвых душ", " Пошехонской старины", ее любимой книжки, прочитанной еще в детстве " Дорога уходит в даль", вставала с кресла, подходила к книжным шкафам, их медленно открывала и притрагивалась к коленкоровым, бумажным и еще каким-то корешкам своих любимых книг.
   В какой-то день, возвратившись с работы накануне ухода в отпуск, Ирина еще из коридора заметила, что Володя уже дома. Она быстро сменила босоножки на тапочки, вошла в кухню и увидев, что муж достает из холодильника жареную рыбу, которую она приготовила еще вчера, решила ему помочь. Приготовила овощной салат, заварила чай, и присев напротив его, предложила: "Володя, я была в магазине, смотрела книжные полки, и нашла замечательные книжные шкафы, из натурального дерева, и цена нормальная... Давай купим, и смотри, поставим их сюда, в коридор, - показала она пальцем, вытянув руку в сторону коридора.
   -А зачем, - удивился Володя.
   -Как зачем? Книги ставить. У нас же в доме почти совсем нет книг. А так бы я привезла от родителей свои самые любимые, - улыбалась Ирина, откровенно глядя на мужа.- Да я и покупать книжки люблю. Это как наркотик. Увидела что-то интересное, и надо непременно купить, даже если к чтению приступишь только через год. А еще мне нужны полки для специальной литературы. Ты же видел, все мои профессиональные книги сейчас лежат на полу, около дивана.
   -Ириш, давай купим, в общем-то я не возражаю, - оторвал взгляд от куска жареной рыбы, которую разделывал в тарелке. - Только сама подумай. Книги - это ведь пыль и духота. Квартира у нас не большая, а если еще и поставим в коридоре книжные шкафы, то в комнату совсем не пройдем, придется ползти по стеночке.
   -Ну, Володя, не так уж критично, я все измерила. Книжные шкафы узкие, в одну книгу, поэтому места останется предостаточно, - уверяла мужа Ирина, допивая чай.
   -Я думаю, в твою комнату надо купить две, три книжные полки, и их подвесить. Вот и все. Для специальной литературы тебе места хватит, а в отношении других книг - не знаю, надо еще подумать, - сказал Володя, не поднимая на жену глаза.
  
  
  
  
  
   XLIV
  
   Утром Павел Андреевич привез Ирине из издательства учебник. Она просила его это сделать два дня назад, как только узнала, что учебник уже напечатан. И вот сейчас, как только он вошел в ее квартиру, Ирина сразу, забыв даже включить в коридоре свет, где они стояли, быстро с просила: " Ну, давай же скорей, доставай. Сколько авторских дали?"
   Павел Андреевич достал из своей полиэтиленовой сумки десять экземпляров учебника, Ирина взяла в руки один, наконец сообразила включить в коридоре свет, и долго его рассматривала .
   -Ну, смотри, хороший, да, хороший. И переплет хороший..., а тебе как? - спрашивала она своего ученика, поворачивая книгу во все стороны, проводя по ней рукой, всматриваясь в широкие буквы на обложке. - И тираж нормальный, десять тысяч экземпляров. Вот теперь уж точно, моя теория финансового права дойдет до студента, - глянула она на Павла Андреевича.-А то ведь стучишься, стучишься к ним, и никак не достучишься. Монографий они не читают, это сложно, на лекциях записывать не успевают, быстро говорю, а иногда просто, не могут схватить смысл сказанного.
   -Да этот учебник и аспирантам пригодится, он же очень четкий, здесь даже схемы есть, сказал Павел Андреевич.
   -Да, ну, приятно, приятно, - погладила Ирина обложку учебника и отнесла все десять экземпляров в свою комнату. -Проходи на кухню, ты еще наверно не завтракал.
   Летнее утро, маленькая кухня "хрущевской" квартиры, западная сторона, благодаря чему жгучее солнце еще не улыбается в окно, но на кухне светло. Они сидят с Павлом Андреевичем, пьют чай, закусывают бутербродами с сыром, маленькими конфетками и рассуждают о науке. Павел Андреевич рассказывает о своей монографии, которая у него уже почти готова, о своих научных замыслах, советуется с Ириной, а она смотрит на него и радуется.
   -Знаешь, - говорит она ему, почувствовав момент вдохновения, - сейчас смотрю на тебя, слушаю и вижу в тебе, в логике твоих размышлений себя. Ты как будто мной напитался, вырос на моих соках, - засмеялась она.- И ты понимаешь, это что-то невероятное, видеть человека, в которого ты воплотился. В смысле, воплотилась я, - опять засмеялась Ирина.
   -Ирина Николаевна, ну это же естественно, я же строил свою диссертацию на Вашей научной теории, Ваших идеях, я их просто в своей работе развивал, и даже те положения, которые составляют научную новизну, в конце концов, аналитически зиждутся на Вашей методологии.
   -Да, да, конечно, но для тебя это не удивительно, для тебя это естественно. Ты используешь идеи учителя и их развиваешь. Так и должно быть. Но учитель, сумевший вложить свои идеи в ученика, видит в этом больше. Он видит, что в этом ученике он живет..., ты меня понимаешь? Он видит, что он захватил чье-то сознание и в этом смысле расширился, вжился в будущее...
   Ирина догадывалась, что Павел Андреевич может ее и не понять. Точнее, ее мысли могут быть ему понятны, но прочувствовать это он пока не может.
   -Знаешь, о чем я мечтаю? -она вроде спросила, но тут же ответила, глядя в окно.- Я мечтаю о том времени, когда мы все, собравшись вместе, целым авторским коллективом возьмем и напишем учебник по финансовому праву.
   -А зачем коллективом, Вы же сами можете написать? - удивился Павел Андреевич.
   -Сама то я могу, но хорош тот учебник, который написан авторским коллективом. Но только при условии, что каждый член авторского коллектива является специалистом в отдельных темах, включенных в учебник. Вот такой учебник ценен, но до него нам надо еще дорасти. Впрочем, я думаю, что мои мечты "не за горами", - произнесла Ирина и внимательно посмотрела на Павла Андреевича.
   Вечером того же дня все коллеги собрались в кафе, куда их пригласил Марк Захарович. Он пришел туда с женой, Галиной Борисовной, которая была моложе его на двадцать лет. На кафедре ее все знали, так как Галина Борисовна, трепетно заботясь о своем муже, постоянно ему названивала на работу и интересовалась тем, во сколько он прибудет домой к обеду или ужину. А теперь, когда у Марка Захаровича появился мобильный телефон, она ему бесконечно названивала просто так, от скуки.
   Прохладный воздух кафе, куда они вошли, и теплый летний вечер, мелькающий в окне неторопливыми движениями прохожих, медленно сползающий с асфальта свет заходящего солнца, улыбающиеся лица коллег, уже готовых через несколько дней вступить в длинный преподавательский отпуск - все радовало взгляд, призывало расслабиться, забыть о работе, поговорить о том, о чем давно хотелось.
   Ирина сидела за столом рядом с Мартой Андреевной, а с правой стороны за ней пытался ухаживать Вадим Ильич, подливая в высокий стакан морс и все время учтиво спрашивая о том, что же еще из закусок ей положить на тарелку. Его улыбающиеся глаза на недвижимом лице дышали мягкостью и выдавали довольство собой.
   Все хотели высказаться, произносили тосты, длинные, но содержательные. Ирина пила морс, слушала тосты и думала о том, что в университетской среде, в отличие от всякой другой, люди умеют хорошо говорить. Этому их учит постоянное чтение лекций и работа с аудиторией. А юридическая профессия добавляет хорошую логику, умение четко формулировать и правильно делать речевые акценты.
   Когда все выпили, расслабились и разговор стал идти свободнее, Марк Захарович стал вспоминать свою молодость, рассказал о том, как после войны, будучи инвалидом из-за тяжелого ранения в ногу, поступил на юридический факультет, а потом, после его окончания - в аспирантуру. Он долго вспоминал своих сокурсников, многие из которых стали впоследствии известными людьми. "А студент, какой был тогда студент! - говорил он, наслаждаясь собственными воспоминаниями. И подчеркивая тяжелые условия жизни того времени, с удивлением и сожалением качал головой. - Студент был послевоенный, не молодой, а многим было нечего одеть кроме военной гимнастерки, но жажда знаний была, и огромная ".
   -Марк Захарович, расскажите, пожалуйста, а кто тогда преподавал на факультете? Вы же их помните? - спросила Инна Сергеевна, дребезжа на запястье связкой тонких серебряных браслетов.
   Конечно, я помню всех, всех.., - расчувствовался он и оживился. - Профессоров тогда было мало. Кто-то погиб на войне, кто-то переехал в другой город, но те, кто остался, а это были мужчины, - все солидные, уважаемые, да и конечно, уже не молодые.
   -А женщин профессоров, что же, тогда еще не было? - продолжала интересоваться Инна Сергеевна.
   -Нет, женщин профессоров не было. Точнее, они были, но не на нашем факультете. А у нас первой женщиной профессором стала Лина Аркадьевна Ракито, вы все ее знаете. Но это уже позже, в восьмидесятых годах...
   -Ой, ой, можно я расскажу, - встрепенулась Ирина, - я сейчас расскажу о том как эта женщина определила мою судьбу.
   Все повернулись в ее сторону и она рассказала о своей юности, о консультации перед экзаменом по уголовному праву, на которую вместо доцента Пронина пришла Лина Аркадьевна - стильная, притягивающая взоры, чем-то похожая на Анну Ахматову. "Тогда она курила, может не все это знают, - подчеркнула Ирина, - а поэтому ее всегда можно было встретить в коридоре с сигаретой. Я на нее смотрела, слушала, и меня вдруг осенило, я вдруг поняла, что Господь Бог, которого я долго просила, наконец показал мне мой жизненный путь. Все это случилось в один миг, и в тот же момент я уже знала, что хочу быть такой же как Лина Аркадьевна, хочу заниматься наукой, хочу работать здесь, в университете. Вот так..., кстати, а Лина Аркадьевна этого до сих пор не знает, я ей еще не рассказала... А знаете, когда я вспоминаю о Лине Аркадьевне, мне часто вспоминается стихотворение
   Ларисы Васильевой, - Ирина сосредоточилась, потерла ладонь, видимо, пытаясь что-то вспомнить и прочла: "Мы бродим с фонарем по солнечному дню, - здесь что-то еще, не помню, потом..., - изверясь и предав, мечтаем о собаке, не ведая, что мы для тех, кто сменит нас, блистательный пример, высокая награда, и светлый образ наш спасет в суровый час...". Я дальше не помню.
   Коллеги молчали, о чем-то задумались, и тут Ирина, еще не присев на стул, произнесла: "Марк Захарович, я думаю, что выражу мнение всех членов нашей кафедры, - оглядела она присутствующих, - если скажу, что Вам не надо от нас совсем уходить, Вам надо еще поработать, хотя бы на четверть, или даже на одну восьмую ставки. Без Вас мы не можем, Вы нам нужны, очень, очень...". Она повернула голову вправо, потом влево и ее тут же поддержала Ольга Митрофановна, затем все остальные.
   -Конечно, конечно, без Вас, Марк Захарович, и дух на кафедре не тот, - встал со стула Петр Сергеевич.- Я Вам уже говорил, Вы нам очень нужны, оставайтесь, а четверть ставки мы Вам всегда обеспечим.
   Марк Захарович встал, попросил встать свою жену, благодарил всех дрожащим голосом и вытирал пот со лба носовым платком.
   Разговор возобновился и все стали вспоминать Никиту Даниловича, его аспирантов и соискателей.
   -А какая тогда, в советское время, была заработная плата у профессора и доцента? - поинтересовался Анатолий Алексеевич, - я слышал, что о-го-го, на жизнь хватало.
   -Да,- с удовлетворением произнес Марк Захарович. -Я как доцент с большим стажем тогда получал триста двадцать рублей. На эти деньги можно было жить всей семьей, так как средняя зарплата составляла не более ста пятидесяти рублей. А Никите Даниловичу как профессору и заведующему кафедрой полагалось пятьсот пятьдесят рублей. Такая зарплата была еще у генералов... Ты помнишь, Галинка, - обратил он взор к жене и положил руку на ее плечо, - мы с тобой каждый год ездили отдыхать в Крым, в санаторий.
   - На то были причины, - глубокомысленно произнес Петр Сергеевич, - в советское время профессорам и доцентам хорошо платили только потому, чтобы они были всем довольны и не выступали против Советской власти. Да и профессоров было мало, как и университетов. А сейчас тех и других наплодилось столько, что хоть пруд пруди. Содержать их государству накладно.
   -Да, уж не без этого, - засмеялась Ольга Митрофановна.
   Летний вечер засветился электрическим светом уличных фонарей. Официант собрал со стола использованные тарелки, принес заказанные блюда, кто что хотел, и разливал в стаканы клюквенный морс.
   -А наука, - продолжал Марк Захарович, поглощенный воспоминаниями и не замечая ничего вокруг, - юридическая наука после войны, уже в середине пятидесятых годов, начала активно развиваться. Появилось много глубоких теоретических работ, каждая из которых являлась событием. Все это продавалось в магазинах. И каждая новая работа являлась событием. Мы, молодые ученые, все это покупали, читали ...
   -Да, да, я еще в Америке заметила, - вспомнила Ирина, - что у нас, в России, создана замечательная юридическая теория, в отличие от амери- канской юриспруденции, не столько категориальной. И все это потому, я думаю, что в СССР иначе как в теоретическом плане юриспруденция развиваться не могла. Суд был слишком не свободен, слишком заорганизован, привержен юридическому позитивизму.
   -А вы знаете, - продолжал вспоминать Марк Захарович, - в те, советские годы, наш факультет, как бы это сказать, был более академичен, что ли, и конечно же, более солиден. К науке существовал неподдельный интерес, профессор и доцент пользовались всеобщим уважением. А сейчас... После перестроечных девяностых годов интерес к юриспруденции только прорывается. Вот, смотрите, Ирина Николаевна, - заулыбался Марк Захарович, - давайте за нее поднимем тост,, обратился он к коллегам. Теперь все научные надежды нашей кафедры только на Вас, - поднял он бокал.
   Ирина смутилась, оглянулась по сторонам и, заметив, что коллеги выпивают, поблагодарила Марка Захаровича.
   -Дорогие коллеги, друзья мои, - продолжал Марк Захарович, - сегодня я хотел вам сказать кое-что очень важное, о чем я никогда никому не говорил, но всегда думал, всегда чувствовал...
   Он все время поворачивался и оглядывался на свою жену, молча его слушающую и хватался за костыль, стоящий тут же, у его стула.
   -Дорогие друзья, я хочу у вас спросить, я хочу знать, чувствовали ли вы когда-нибудь, что наша кафедра, наше маленькое научно-педагогическое сообщество, в котором мы вместе провели столько лет своей жизни, это и есть наш дом родной. Задумывались ли вы о том, что нам всем в жизни ужасно повезло, потому что мы работаем на одном месте уже много лет и так это место полюбили, так с ним срослись, что никуда ни за какие коврижки отсюда не уйдем. Если мы приходим в университет и здесь начинаем свой трудовой путь, то, как вам уже известно, в большинстве случаем мы здесь же, в университете его и заканчиваем, вместе со своей жизнью. Все хотят здесь работать до своего последнего дня, "до дней последний донца", как сказал поэт.
   Марк Захарович перевел дух, но так разволновался, что его голос задрожал, он схватил свой костыль, слегка на него оперся и продолжил: "И все хотят, чтобы здесь, в этом здании их проводили в последний путь те, с кем они здесь были, кого знали, любили, а потом, по прошествии лет, вспоминали. И чтобы в историю факультета и своей любимой кафедры они были вписаны навсегда ..."
   Он закончил речь и предложил наполнить бокалы.
   Какое-то время все молчали, потом Вадим Ильич, заметив, что Марк Захарович наливает в свой бокал коньяк, засуетился и стал предлагать Ирине вино.
   -Дорогие друзья, мои любимые коллеги, -поднял бокал Марк Захкарович, - я благодарю вас за то, что Вы не захотели со мной расстаться и предложили быть вместе с вами, поработать еще. Конечно, работать в полную силу мне уже трудно, сказываются военные раны. Но я вам честно скажу, что сегодня, когда я сюда шел, - посмотрел он на Галину Борисовну, -я очень рассчитывал, что вы мне скажите то, что сказали. Я благодарю вас, очень, очень..., потому что не могу себе представить как бы жил без вас, без нашей кафедры, без студентов...
   В этот момент его рука задрожала, жена достала из своей сумки носовой платок, передала ему...
   Ирина, почувствовав силу и откровенность произнесенной речи, встала со стула и захлопала в ладоши, за ней встали и другие. Все хлопали. Марк Захарович уже не мог сдержать слез и, сняв очки, вытирал носовым платком глаза...
   Дружеские посиделки в кафе закончились поздно и коллеги, разгоряченные выпивкой и захватывающей беседой вышли на улицу. Ясное звездное небо, блестящий серп Луны и электрическое освещение улиц поддерживали бодрый настрой, хотелось не торопясь пройтись пешком, почувствовать вечернюю прохладу и наблюдать за немногочисленными прохожими - торопящимися, радостными, усталыми, веселыми.
   Выйдя из кафе, Ирина расцеловалась с Марком Захаровичем и его женой, попрощалась с коллегами и заторопилась домой. Она переживала, что ее друзья, которых она каждый вечер кормила, сегодня ее заждались. "Наверное они лежат на траве, около мусорки, - подумала она.- Господи, хоть бы они не ушли, хоть бы меня дождались". Ирина посмотрела на часы мобильника, которые показывали 21: 55 и решила взять такси.
   Через двадцать минут она буквально влетела в свой двор, который уже был совершенно пуст, без единой души и сразу заметила в темном углу возле мусорного ящика Полкана, который, учуяв ее издали, мигом к ней подбежал. За ним устремилась вся стая. Ирина остановилась посреди двора, присела на корточки и старалась приласкать каждого. Достала из портфеля полиэтиленовый мешок, который был завернут еще в один такой же, чтобы запах мясных продуктов не распространился по портфелю и не проник за его пределы. Она доставала из этого мешка мягкие, уже слипшиеся друг с другом кусочки курицы, говядины и даже вареной колбасы, которую еще вчера купила, а сегодня утром порезала. Сначала, как положено, угощала Полкана, потом большого кобеля по прозвищу Черный, и наконец, друзей поменьше, в том числе и самых маленьких, которые знали свое место в стае и подходили к Ирине в последнюю очередь, сверкая маленькими просящими глазками, жаждущими угощений.
   Ирина каждого гладила, говорила ласковые слова, и чувствовала, что они ее понимают. А Полкан, в миг проглотив свое угощение, позволил угощаться другим членам стаи, расположившись на асфальте рядом с Ириной и внимательно за ними наблюдая.
  
   -Ты что так поздно?, - спросил Володя, едва она вошла в квартиру.
   -Я же тебе говорила, что сегодня у нас с коллегами дружеский ужин, Марк Захарович приглашал. А еще я угощала во дворе своих друзей, собачек, которых кормлю. Я целый день носила с собой для них еду, она в пакете даже слиплась.
   Ирина прошла в ванную комнату и помыла руки.
   -Ириш, у тебя какая-то нездоровая страсть, - сказал Володя, глядя на нее в открытую дверь ванной комнаты. -По вечерам ты что-то варишь, собираешь в мешки какие-то продукты, все это выносишь во двор. Что это, зачем это тебе, объясни мне? - смотрел он ей в спину, а она видела его не довольное лицо в зеркале, висевшем над умывальником.
   - Ты мне задаешь такой вопрос? - произнесла Ира, вытирая руки полотенцем. - Это странно. Ну, раз задаешь, я тебе отвечу. "Наверное, мне это надо для того, чтобы чувствовать себя человеком. Для меня это очень важно., с ними общаться. Я понимаю их как людей, и мне хочется им помогать. И ты знаешь, от этого общения я получаю не передаваемое удовольствие, становлюсь добрее, внимательнее, чище душой.
   Она прошла в кухню, присела на стул и глядя в окно на ярко освещенную фонарями, светом автомобилей и светофоров улицу, сказала:
   -Если бы ты знал как я страдаю, как я мучаюсь, если вижу на улице бездомную собаку или котенка, ищущих пищи, ласки, крова. Моя душа обливается слезами... И в эти моменты я чувствую, что жить на Земле не могу. На память приходят ужасные сцены, свидетелем которых я была, но сделать ничего не могла. Да нет, я делала ..., но это другое. Знаешь, когда-то, еще в юности, переходя дорогу, я заметила маленькую собачонку, которая перебегала дорогу. Все ее видели, все, это точно. Она выбежала на середину дороги, шел трамвай, вела его женщина... И когда трамвай проехал, ее уже не было. Я посмотрела по сторонам, стала переходить дорогу, и увидела между рельсами отрезанную трамваем голову этой собачки, а туловище - за рельсами. Какая-то женщина, а за ней и мужчина подошли ко мне, мы стояли между рельсами трамвая и смотрели в открытые глаза на отрезанной голове... Ты знаешь, уже прошло много лет, но всякий раз, когда я вспоминаю этот случай, то посылаю и посылаю проклятия в адрес той женщины, водителя трамвая, которая, конечно же, эту собачку видела, но не притормозила, даже не дала сигнал, просто проехала и все. Я посылаю проклятия ей, всему ее роду и ничего поделать с собой не могу.
   Володя стоял на кухне, опершись спиной на открытую дверь, а потом подошел и присел за стол напротив жены.
   - Я мучаюсь, если вижу, что голубь попал под машину и сломал крыло; если люди, не являющиеся человеками, выбрасывают на улицу своих четвероногих друзей, которые им служили верой и правдой.
   Ирина уже не говорила, она плакала. Тихие слезы лились из ее глаз, но не единого звука не было слышно. В одну секунду она взяла себя в руки, вытерла слезы бумажной салфеткой, лежащей на столе, и сказала:
   -А еще, ты знаешь, я ненавижу это, чисто человеческое - все пропускать через себя и все мотивировать детьми. Животных убивают, а они кричат: "Прекратите, дети видят". Это эгоизм и цинизм. Хотя, конечно, хорошо хоть так, а ведь многие вообще никого не видят кроме себя. Надо любить все живое, а не только своих детей. Все мы - люди, животные, насекомые, растения находимся в единой цепочке жизни. И если человек как высший разум общается с низшим разумом - собаками, котами, насекомыми, то он становится звеном в цепи причин и следствий, и обязательно получит воздаяние за свои добрые дела в том смысле, что Космос ему будет помогать, и - наоборот. А ты что, разве против этого? - спросила она мужа, бесстрастно на него посмотрев.
   -Да нет, я просто хотел тебя понять. Мы же и познакомились с тобой благодаря собачке, помнишь?- смягчился Володя, подошел к Ирине и ее поцеловал.
   До этого разговора, на который Ирина никак не рассчитывала, ей очень хотелось возвратиться домой и рассказать мужу о сегодняшнем вечере в кафе, поделиться своими мыслями, узнать его мнение, но теперь, когда ей пришлось погрузиться в самые темные уголки своей души, вновь пережить глубоко запрятанные страдания, она чувствовала себя уставшей и разбитой.
   -Ну, что, давай ложиться спать, - предложила Ирина, - мне завтра очень рано вставать, идти подавать документы на визу, а там очередь.
   Она лежала в постели, пелена забвения уже начинала покрывать ее сознание, но вдруг почему-то ее глаза открылись и она, глядя в темноту комнаты, сказала себе то, что весь вечер крутилось и зрело в ее голове, и чем она хотела поделиться с мужем. "Да, конечно, прав Марк Захарович, мой университет- это мой дом, там мое ВСЕ, но говорить об этом никому не нужно. Нельзя, потому что я женщина. А у женщин поглощенность делом должна быть не больше того, чтобы ее рабочее место стало родным домом. Вот так, "живи, скрывайся, и таи", - зевнула Ирина, повернулась на другой бок и заснула.
  
   XLV
  
   С каждым годом работы становилось все больше и больше. Уже два года как Ирина была поглощена новой научной проблемой, вокруг которой собирала своих аспирантов и соискателей, предлагая им темы диссертаций, так или иначе связанные с этой проблемой.
   Как-то так все складывалось, что для нее уже стало привычным, заканчивая работу над одной научной проблемой, немного подумав, быстро переходить к другой. Без работы она жить не могла, чувствовала себя застывшей, словно студень, который вроде и дрожит своей плотью, но статичной формы не теряет. Ирина давно поняла, что ей хочется все время погружаться в замечательное, неземное ощущение подключенности к Высшему, которое нисходит на нее тогда, когда она вживается в научную проблему настолько, что ни о чем другом уже не может думать. В таких случаях она отрывалась от земли и плыла в небесах без руля и ветрил, несомая одним космическим духом; создавала для себя неведомое никому пространство, в котором жила одна, и выглядывала в материальный мир редко, удивляясь тому, что надо есть, спать, стирать, готовить.
   Свои научные идеи Ирина выпускала в мир научными статьями и докладами на научных конференциях. А теперь, когда у нее каждый год защищались аспиранты, ее идеи, цементирующие их научные работы, тиражировались в их диссертациях и монографиях, которые они публиковали после своих защит. В этом отношении она была последовательна и выступала научным редактором всех работ своих учеников, как в свое время это делал ее учитель, Никита Данилович.
   Аспиранты из года в год все прибывали и прибывали. Получалось так, что в одном и том же году одни аспиранты защищались, а другие только поступали. Тех, кто собирался защищаться, она учила писать авторефераты диссертаций, которые рассылались перед защитой по высшим учебным заведениям всей страны, подыскивала им оппонентов, помогала все организовать. Она переживала за каждого своего ученика и понимала, что его успех - это и ее успех. Тем же, кто еще только поступал в аспирантуру, она опять и опять рассказывала о науке, ее трудностях и радостях, правильной организации, любви к своему делу. И однажды заметила, что каждый год у ее учеников возникают одни и те же вопросы. Молодежь удивлялась тому, что научный труд требует полного погружения в себя, отрешенности от мирских дел и даже такого состояния, которое Ирина называла "научной беременностью". Она стала замечать, что эти слова -"научная беременность" у кого-то вызывают удивление, кто-то ей не верит, а кто-то задает вопросы, пытаясь что-то понять, или хотя бы догадаться.
   В общем, ежегодно рассказывая об одном и том же, что было невозможно ни показать, ни доказать, Ирине пришла в голову мысль написать рассказ. "Это блестящая идея, - схватилась она за эту мысль.- Мне больше не придется пытаться передать на словах то, что передать невозможно, в рассказе я смогу показать это состояние, дать его пример. Будет интересно и мне, и аспирантам".
   Рассказ она писала по вечерам, после работы. Сюжет придумала быстро, а вот начать рассказ никак не могла. В голове крутились какие-то казенные, наукообразные слова, его начало каждый раз походило на докладную записку. Ирина нервничала, начинали писать и зачеркивала, рвала бумагу, начинала опять... В конце концов, после долгих трудов рассказ был готов. Она назвала его "страсть", желая этим словом выразить то состояние, которое посещало ее тогда, когда она была увлечена научной работой, когда отдавала ей все силы.
   Ей так хотелось поскорей найти для него читателей, показать его хоть кому-нибудь, что в тот же день, как только его закончила, назначила встречу с аспирантами.
   Ирина передала рассказ, напечатанный на компьютере каждому ученику и попросила его прочесть. Все с интересом начали читать, а она, сидя за столом в аудитории, внимательно за ними наблюдала и время от времени сама заглядывала в рассказ, который лежал тут же, на столе.
  
  
   СТРАСТЬ
  
   Начиналось утро...
   Ольга открыла глаза. Муж и сын еще спали. В темноте комнаты, окна которой были закрыты плотными шторами, услышала мягкое посапывание мужа и тихое дыхание Генусика, едва доносившееся из его кроватки. Будильник скоро зазвонит, она уже чувствовала, а поэтому быстро потянулась и помассировала кисти рук... . Потом резко встала и побежала в ванную комнату.
   "Сейчас всех провожу и сяду работать, - она глубоко зевнула, потерла глаза, и вглядываясь в зеркало, висевшее в ванной комнате, тихо произнесла: " Не упусти этот день, не за что".
   Уже на кухне, нарезая зеленый лук и мелко кроша ветчину, Оля услышала, что муж проснулся и пошел умываться. Генку пришлось будить. Он любил поспать, вставал с трудом, и недовольно вытирая кулачком заспанные глаза, всегда хныкал, не желая идти в садик.
   Пока муж и сын собирались к завтраку Ольга смешала в глубокой миске нарезку для омлета, отдельно приготовила омлетную массу, смешав яйца с молоком и, соединив все это вместе, собиралась жарить на разогретой сковороде.
   Пасмурный октябрь бил в окно мелкой моросью и порывами ветра, тряся плохо закрытое кухонное окно, которое слегка дребезжало.
   "Эту закономерность надо обязательно проверить. Все не так просто. Этого не может быть, здесь связь не линейная, - крутилось в голове Ольги, упираясь в картинку ярких блинов омлета, которые она переворачивала на сковороде. - Финансово-правовое регулирование не может адекватно выражать экономическую теорию, всегда все искажается..."
   -Мама, я уже здесь, - усаживаясь за стол напомнил о себе сын.
   -Садись, садись, Геночка, сейчас дам омлет.
   "А бутерброды! Забыла, еще не сделала..., - всполошилась Ольга.- Как всегда - думаешь об одном, страдает другое. А у меня иначе не бывает, ни на чем не могу сосредоточиться, мысли всегда скатываются на главное, на то, что больше всего волнует. Оказывается, это закон".
   Она вспомнила, что несколько дней назад ей попалась на глаза книга академика Натальи Бехтеревой, где автор утверждала, что в мозгу человека существует некий защитный механизм, который всегда непроизвольно переключает внимание человека на самое важное, что его волнует в данный момент.
   Быстро нарезав колбасу, сыр, помидор, она положила все это на ломтики белого хлеба и поставила тарелку с бутербродами на стол.
   Муж и сын завтракали...
   "Кажется, по этой проблеме есть две монографии, но только экономические, - вспоминала Ольга, снимая халат и одевая джинсы, чтобы выйти на улицу, - конечно, источники все вторичные ...
   - Мама, я готов, пошли, - прервал размышления сын.
   - Сынок, давай оденемся, Где твои сапожки? -спрашивала она, надевая на него курточку.
   - Саша, не забудь взять зонт, погода пасмурная, - крикнули Ольга мужу, уже готовому открыть дверь и выйти.
   В садик шли молча. Утренняя мелкая морось перешла в дождь. Сын бороздил лужи своими резиновыми сапожками, Ольга шла чуть-чуть впереди и его торопила. Ей хотелось поскорее вернуться домой и погрузиться в иной мир.
   На пороге детского сада стояла воспитательница.
   -Здравствуйте, Зоя Николаевна - почти воскликнула Ольга. - Мы пришли. Геночка, переодевайся.
   В раздевалку вбежала девочка. Весело взглянув на Гену, а потом на Ольгу, она резво повернувшись юлой на правой ножке и громко воскликнула: " Генка, пошли скорей, я принесла тебе красную жвачку".
   Гена быстро устремился за девочкой и помахал маме ручкой.
   Домой Ольга почти что бежала. Яркие трамваи, мелькающие красно-желто- зеленые глаза светофоров, и разноцветные зонтики прохожих со вкусом раскрашивали плотное серое полотно дня. Потоки автомобилей, выбрасывающие из -под колес брызги воды, понурые, не выспавшиеся лица торопящихся людей, открывшиеся магазины, зазывающие красивыми витринами - все ее сегодня радовало и вдохновляло. Вторник, этот единственный день в неделе, когда у нее не было занятий в университете, и который она ни за что не хотела потерять, предчувствуя радость тихого, спокойного погружения в тайну, которая, если повезет, будет открыта только ей.
   Шесть лет назад Ольга защитила кандидатскую диссертацию и сейчас преподавала в университете. Свое дело она любила. Ей нравилось познавать, доносить свои знания до других, нравилось читать лекции, но больше всего ей нравилась наука. Поначалу наука давалась с трудом, особенно много сил потребовало написание кандидатской диссертации, но Ольга себя преодолела, и даже не преодолела, а над собой возросла: научилась мыслить, ясно их выражать, и даже хорошо писать, как учил ее учитель.
   -Надо точно знать, что ты хочешь сказать, - учил ее профессор, - а потом выразить мысль простыми предложениями, без деепричастных оборотов.
   Удивительно, но последнее оказалось самым сложным. Мысли были пространные, предложения "тяжелые", чаще всего сложноподчиненные. Постепенно, к концу третьего года аспирантуры Ольга чему-то научилась. Все пришло будто случайно, в один миг. Появилась гибкость ума, на одну и ту же научную проблему она научилась смотреть по - разному, ее выводы стали системными, неоднозначными, порой неожиданными. Наука становилась интересной и захватывающей.
   После защиты кандидатской диссертации Ольге хотелось работать дальше, найти интересную тему, заняться серьезным исследованием, но так уж случилось, что ее настигла любовь. Она встретила Сашу, вышла за него замуж, родила сына. Все как положено. Жизнь шла своим чередом, быт затягивал, но научная страсть не остывала.
   Вбегая по ступенькам на третий этаж Ольга искала спрятавшиеся в кармане ключи и ее сердце гулко билось в груди. "Сейчас все быстро сделаю и сяду за работу,- думала она, входя в квартиру-. Надо еще постирать Сашины рубашки. Сколько их? Это быстро. Заброшу в машинку и все...". Она взглянула на часы в коридоре и сразу сообразила: "У меня восемь часов собственного времени. Боже мой, какое счастье. Я одна и свободна до пяти часов."
   Она подошла к письменному столу, где ею все было подготовлено к сегодняшнему дню еще со вчерашнего вечера. Белые листы бумаги формата А 4, исписанные шариковой ручкой, лежали стопкой; какие-то книги были открыты и в них заложены закладки, другие- закрыты; газетные вырезки, распечатки из интернета, собственные заметки на клочках бумаги были собраны и лежали в прозрачных папках.
   Ольга взглянула на исписанные листы и подумала: "Пожалуй, сегодня я смогу вчерне закончить вопрос о процессуальных механизмах. Пока их только три, но можно поискать еще... Все- таки что-то не ладиться с планом второй главы. Надо ее расширить". Она стояла у стола и будто разглядывала собственные ногти, но настолько ушла в себя, что вдруг раздавшийся звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, оглядеться по сторонам и пойти открывать.
   На пороге стояла Анна Петровна, почтальон.
   -Распишитесь в получении заказной бандероли. - Она подала Ольге блокнот и показала на галочку.- Вот здесь, пожалуйста,- и сразу отдала бандероль, перевязанную жгутом.
   Ольга распечатала бандероль, быстро пролистала монографию, которую прислала ее коллега из другого города и отложила в сторону. "Только не читать сейчас, - сказала она себе, - будет время, почитаю.
   Мысли суетились, мозг напряженно работал, но сформулировать то, что она уже давно чувствовала, что, казалось., крутилось у нее на языке, никак не удавалось. Незаметно для себя Ольга присела на диван в коридоре и закрыла лицо руками. Мысль пульсировала. Она начала непроизвольно раскачиваться: вперед-назад, вперед-назад. Но вдруг, быстро отняв руки от лица, встрепенулась:
   - Ох, а про рубашки то я забыла. Сейчас...
   Встав резко с дивана Ольга подошла к контейнеру для грязного белья, достала оставленные там еще вчера две светлые рубашки мужа и положила их в стиральную машину. Барабан стиральной машины закрутился.
   -Все, все, все, хватит, - сказала она себе , - сажусь за работу.
   Зазвонил телефон. Она взяла трубку и не смогла сразу скрыть своего раздражения. Лаборант кафедры уточнял расписание ее занятий на завтра.
   Время приближалось к одиннадцати. Ольга знала, что в половине пятого ей надо будет пойти за сыном в садик. В шесть придет муж.
   Она подошла к письменному столу, села на кресло и взяла карандаш. Медленно пересмотрела вчерашние записи, задумалась.
   День начался...
  
   -Ну, что ж, если все прочли, то давайте обсудим, - предложила Ирина, - о чем этот рассказ, как Вы думаете?
   Сначала все молчали, о потом Лиля Бромина, разумная девушка, отличница, сказала: " Я думаю, что этот рассказ о страсти героини к своему делу, научной работе, но понимаете,- замялась она, - рассказ наводит на мысль о ее желании от всех отгородиться, обо всем забыть, и поскорее. Впечатление такое, что она живет как-то в себе, хотя, конечно, я не уверена...".
   -А я думаю, - сказал аспирант первого курса, Николай Зароев, что она поглощена только собой. Она, конечно, не эгоист, но этим попахивает, - рассмеялся он.
   Выйдя из аудитории, Ирина весь день думала только о том, почему этот рассказ, который она писала как рассказ с положительным героем, вызвал такую неоднозначную реакцию. Ее это удручало, даже расстраивало, и все лишь потому, что ответ она знала, он был где-то в ней глубоко, запрятан, и доставать его она не хотела, а потому смотрела на ситуацию с вызовом, искала причины далеко, в чем-то ином. С таким ответом ей не хотелось соглашаться, потому что он затрагивал ее лично, а ей не хотелось опять, как когда-то в юности чувствовать себя не Такой, " белой вороной", изгоем... Легче всего было предполагать, что причина неоднозначности рассказа кроется в несовершенстве его самого, в том, что она плохо раскрыла его суть, но все же, в глубине души она с этим не соглашалась, ибо чувствовала, что все это вранье, все совсем не так. И только через несколько дней, просидев как-то раз за письменным столом до двух часов ночи и уже готовясь ко сну Ирина вдруг вытащила из себя то, что давно знала, что составляло суть ее вопроса, но в чем она не хотела себе признаваться: "менталитет не тот, все еще не тот, хоть и двадцать первый век... Если мужчина на работе, даже до ночи, то это хорошо, он должен реализоваться, а если женщина горит своим делом, то она эгоистка, не любит свою семью." И тут же ей удалось сформулировать эту мысль совсем в другом регистре, переведя на уровень абстракции, к чему она все время тяготела, занимаясь наукой: "состояние, которое переживает человек, погруженный в решение научной проблемы - это дисбаланс, это уход в себя, который в семейной жизни вряд ли может быть оправдан, особенно в том случае, если речь идет о женщине."
   Ирина легла на маленький диванчик, едва опустила голову на подушку как сразу заснула.
  
   Глава 11.
   Миссия
   XLVI
   ( 2010-
  
   Факультет готовился праздновать свое девяностолетие. Работа началась заранее, чуть ли не за целый год до торжественной даты.
   Однажды в холодный зимний день, за десять дней до Нового Года, декан факультет, Сергей Егорович, позвонил Ирине и попросил к нему зайти.
   -Я думаю, пришло время всерьез подумать о создании на факультете кафедры финансового права, - говорил он спокойно и твердо, - Вы уже известный ученый, у Вас много учеников, - на секунду замолчал и спросил- сколько, человек десять кандидатов уже есть?
   -Уже тринадцать, - ответила Ирина с гордостью.
   -Вот и прекрасно. Если Вы не возражаете, давайте об этом поговорим на ученом совете, в январе. Я думаю, Ваши ученики будут рады, если их пригласят работать на новую кафедру. Для создания кафедры надо не менее пяти человек, надеюсь, кадры Вы подберете сами.
   Ирина вышла из деканата, и медленно поднимаясь на третий этаж по широкой лестнице, размышляла о том, что только что услышала. "Как все интересно, только наблюдай, - думала она, - когда уж очень хочется, то ничего не получается, и тебе Судьба говорит - "оставь надежды, всяк сюда входящий", а когда вперед не лезешь, любишь свое дело, спокойно его делаешь, и живешь просто, без особых надежд, то ты оказываешься Судьбе нужен, тебя выносит туда, куда ты хотел. Но теперь уже все не так,- вслушивалась она в себя, - твой жизненный тон снижен, словно в него кто-то внес маленький бемоль. Ты не столь рад, не столь воодушевлен, и не чувствуешь себя счастливым.... Да, вот так, se la vie. Не случайно у французов есть поговорка: "Милосердный Господь всегда дает штаны тем, у кого нет зада ".
   Она вошла на кафедру, быстро оделась и вышла на морозный воздух. Ровный диск солнца мелькал в небесном пути перистых облаков и брызгал наземь холодным светом.
   "А кого же пригласить? Я, Павел Андреевич, и надо еще троих...", - скользило в мыслях Ирины, когда она открыла дверцу своего новенького кроссовера, за руль которого впервые села этим летом.
  
   Ирина готовила научные кадры на "полную мощность", и число поступающих в аспирантуру, как и число получающих ученую степень кандидата юридических наук из года в год возрастало. Она чувствовала себя счастливой, окруженной молодыми учеными, которые общались друг с другом, советовались, даже влюблялись. Каждый год собирались все вместе на день ее рождения, шли в кафе отмечать, а иногда вместе ходили в кино, и даже в театр.
   И вот теперь, за три дня до Нового Года ученики пришли поздравить ее с наступающим праздником. Она открыла дверь, увидела их радостные лица, и когда они вошли в квартиру, смеялась вместе с ними из-за того, что в ее маленькой прихожей двухкомнатной "хрущевки" все уместиться не смогли. Раздевались по очереди, чтобы не толкать друг друга локтями.
   Уже вечерело, но на улице еще не стемнело. В надвигающейся темноте декабрьского дня сваленный в груды снег после чистки пешеходных дорожек все так же сиял белизной. Ира зажгла свет во всех комнатах, на кухне и в коридоре, а оконные шторы оставила не задернутыми, чтобы свет уличных фонарей, заглядывая в окно, создавал ощущение таинственности.
   Мужчины быстро перенесли большой стол, стоящий у окна на середину комнаты, ближе к дивану и приставили к нему все стулья и кресла, которые были в квартире.
   Ирина достала из холодильника продукты, которые там имелись, сделала два салата, нарезала соленую семгу, а Володя, только что возвратившись с работы домой, настолько оживился, что даже приготовил двенадцать штук отбивных по собственному рецепту.
   Когда на улице стало совсем темно, комната наполнилась электрическим светом, а уличные фонари подсвечивали не зашторенное окно. Все сидели за столом, пили коньяк, красное и белое вино, разговаривали и смеялись.
  
   - Я хочу произнести тост, - встала из-за стола Лиля Бромина , которая недавно защитила кандидатскую диссертацию. -Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что мы, ученики Ирины Николаевны, собрались сегодня здесь вместе, всей нашей научной школой, чтобы поздравить Вас, нашего учителя и Вашего мужа, Владимира Александровича, с наступающим Новым Годом, пожелать здоровья, удачи, непрекращающихся желаний. А Вас, Ирина Николаевна, мы все очень любим. В этот момент все встали и подняли бокалы.
   Ирина была потрясена, удивлена и настолько расчувствовалась, что ее глаза увлажнились.
   Молодежь смеялась, продолжались тосты, Ирина слушала, улыбалась, но ее мысли были заняты другим. Она пыталась обдумать то, что только сейчас услышала - "мы собрались всей нашей научной школой". Эти слова ее словно осветили, дали прозрение и она вмиг поняла, что прошла мимо важнейшего события своей жизни, не заметила того, что заметили другие. Ирина была настолько потрясена, что долго не могла собраться с мыслями и сосредоточиться. "Оказывается, моя работа, кропотливая научная работа с аспирантами привела к появлению научной школы, - крутилась в ее голове одна и та же мысль. - И в этой школе уже тринадцать кандидатов наук". Постепенно она стала успокаиваться и задала себе здравый вопрос: "А что же это такое, научная школа? - задумалась, подняла бокал вина в ответ на какой-то тост, который не услышала... - Наверно, этого никто точно не знает, но совершенно очевидно, что научная школа есть тогда, когда есть учитель и ученики. А еще, - в голову ничего не приходило, - а, вот, ученик должен развивать проблематику, заданную в работах учителя. В общем, школа есть там, где есть сильный учитель, где есть научное направление. Ну, и что же еще? - пыталась она нащупать мысль".
   Ирина смотрела на молодежь, слышала их разговоры, улыбалась, но все это шло для нее только фоном. Она была погружена в себя, думала о том же, пыталась все осмыслить. "А, вот, еще вот, - обрадовалась новой мысли, - школа есть тогда, когда есть научные работы учеников, и их принадлежность к той или иной научной школе легко определяется. Так это же все есть, действительно, у нас все это есть, - воскликнула она, но ее никто не услышал .- Монографии есть, во всех научных работах так или иначе развиваются мои идеи... Как же я этого раньше не заметила?"
   -Друзья мои, позвольте мне сказать тоже. - Ирина поднялась, взяла бокал вина и произнесла: "Сегодня я услышала то, о чем никогда не задумывалась. Лиля сказала, что все мы - это единая научная школа. Наверно, это так, но мы до сих пор этого не замечали. Все пришло само, естественным путем. Я сейчас об этом думала... Действительно, Вы пришли в науку, защищали диссертации, писали монографии, выступали на конференциях, и вся Ваша работа так или иначе была связана с моей научной работой - вы развивали мои научные идеи, создавали свои, но они базировались на том, что вы поняли, что узнали от меня, друг от друга, что прочли. Ваши диссертации, ваши монографии, опубликованные после защиты сегодня всем хорошо известны, их читают и цитируют. И все понимают, что вы, авторы этих монографий, принадлежите к нашей научной школе. Об этом свидетельствуют ваши научные позиции, научные концепции, даже научные ссылки, которые вы делаете. - Она перевела дух.-Так вот, я хочу Вам сообщить, что сейчас, наконец, Судьба стала поворачиваться к нам лицом. И то, что мы начали себя осознавать как научная школа, - это не случайно. Это знак, указание на то, что мы готовы объединиться и быть автономными. И вы знаете, я не перестаю удивляться тому как решительно и ярко Судьба сигнализирует о себе, как она мощно движется...
   Вспомнив о том, что за столом сидит ее муж, который не любит иррациональные разговоры, их не понимает и они его раздражают, Ирина замолчала.
   -В общем, я хочу вам сообщить, что в ближайшее время на факультете будет создана кафедра финансового права. И к этому мы пришли все вместе.
   Ученики на нее внимательно смотрели и молча слушали.
   -А кто же на этой кафедре будет работать? - поинтересовался Антон Карпачев.
   - Друзья мои, я еще ничего не знаю, и кафедры еще нет. Я вам только сообщаю о том, что блики Судьбы попали и на нас.
   -Ирина Николаевна, ну что это Вы все время говорите о Судьбе, Вы что, в нее верите? - спросил Антон. - Мне кажется, мы сами все строим. А что же алкоголик, наркоман, у них что, Судьбы нет? Или что, у них такая Судьба, с самого детства?
   Ирина улыбнулась и заметила, что Володя встал из-за стола и вышел на кухню. "Не вынесла душа ...", - глянула она ему в спину.
   -Вы знаете, о Судьбе я много думала, и также как и Вы рассуждала о грехе, о наркоманах, убийцах...
   -Ну, расскажите, Ирина Николаевна, расскажите, - раздавались отовсюду голоса.
   Этот вопрос ее сразу вдохновил, и не долго думая она рассказала о том, как когда-то работала по распределению адвокатом в районном центре, как стремилась оттуда уехать, потому что хотела заниматься наукой и работать в университете. "А мне уехать не позволяли, не давали открепления. Это такой документ, без получения которого молодому специалисту было невозможно чувствовать себя свободным: устроиться на другую работу, куда -то уехать, изменить свою жизнь ... И так уж случилось, что один важный человек мне намекнул - а ты дай взятку кому надо, вот и открепишься. И тогда я задумалась о Судьбе, о грехе, о своем будущем. В общем я уже тогда многое поняла, а совсем недавно, года два назад, убедилась в этом окончательно."
   Ирина видела, что ее слушают очень внимательно, а поэтому у нее мелькнула мысль: " Наверное, каждый из них об этом думал, но не понимал, почему в его жизни что-то не складывается, или складывается не так как хотел, а может даже клял Судьбу...".
   -Так вот, я думаю, что Судьба дается человеку еще в утробе матери. Каждый приходит сюда, в этот Свет для того, чтобы воплощать замысел Творца. А у Творца замысел высокий- ему надо чтобы Вселенная развивалась, переходила в своем развитии с одного уровня на другой, более высокий, во всех смыслах, но прежде всего - в духовном и ментальном. Так вот, - Ирина задумалась, - литературно выражаясь, Творец выплескивает на каждого из нас свой замысел, награждая Судьбой. Человек чувствует, или может чувствовать свою Судьбу через подсказки, а точнее, разные знаки, которые к нему идут с самого детства. Главное -это их увидеть, " поймать", а потом не упустить, держать в голове и по ним, по этим знакам, идти как по компасу.
   -Ирина Николаевна, это нам не понятно. Как это можно разгадать где знак от Судьбы, а где - нет. Да и вообще, что есть знак? Может, Вы нам это покажете на примерах, - спросила Маша Рогачева, аспирантка, которая готовилась защищать диссертацию в следующем году.
   Все засмеялись, чувствуя, что этот вопрос Машу очень волнует.
   -Да, я помню об этих знаках еще со школьных лет. Всякий раз когда я отдыхала или просто бездельничала, перед моими глазами очень часто возникала одна и та же картинка: я, в очень элегантном платье, почти что от Кардена, сажусь в самолет, который летит в Америку, и рядом со мной, на кресле сидит мужчина, американец. Эту картинку я в себе поддерживала, я ее вызывала, вспоминала, рассматривала. И удивительно, что именно эта картинка заставила меня серьезно заняться английским языком в школе. И что же вы думаете? - Ирина вздохнула, покачала головой словно не верила тому, что сейчас скажет, и произнесла: все так и случилось, точь в точь. Я садилась в самолет, который летел в Америку, рядом со мной сидел американец, а платье, почти что от Кардена, я купила чуть позже, тоже в Америке.
   -Да так можно себе нафантазировать что вздумается, целыми днями будешь картинки видеть, - сказал Антон.
   -Нет, те картинки, которыми блестит Судьба, Вы не с чем не спутаете. Они приходят как-то сами, вдруг, в один момент. Они как вещие сны. Кстати, вещие сны это тоже знаки. К снам надо быть очень внимательным, ведь сон - это наша вторая жизнь, здесь, на Земле. А впрочем, может и не вторая, может и первая. Есть и другие знаки...
   -Ну, какие, какие, расскажите, расскажите, Ирина Николаевна, - просила Маша.
   Володя, помыв на кухне грязную посуду, которая лежала в раковине, опять возвратился в комнату и с удивлением смотрел на свою жену.
   -Какие! Их много, знаков этих, надо просто быть внимательным. Надо их наблюдать. К примеру, идешь ты с каким-нибудь человеком по улице, а он тебе говорит: "Вот, будешь большим ученым, тогда и встретимся". Или что-то еще, в этом же духе. Человек сказал это просто так, не придав особого значения, а для вас это знак. Чаще всего такие, казалось бы, ничего не значащие высказывания предвещают ваше будущее, хотя сам говорящий об этом даже не догадывается.
   -Ирина Николаевна, а как же те, кто убивает, грабит, принимает наркотики. У них что, такая Судьба? Они что, идут по плохим знакам? - спросил Антон.
   Да нет, все не так. Я же сказала, что Судьбу человеку дает Творец. Судьба - это явление Света...
   Ирина все говорила и говорила, с улицы было слышно позвякивание проходящего мимо трамвая, а теплый свет уличных фонарей все также освещал окно. Она впервые говорила со своими учениками о том, о чем никогда не говорила, но что хорошо чувствовала и понимала. Она видела, что они ее понимают, что многие над чем-то задумались.
   -Грех в Судьбу человека не входит, - я это поняла, - грех- это ее обратная сторона. Идти по Судьбе - это значит идти по той стороне монеты, где изображен Орел, а идти по Решке - это значит идти по греху. Мы все туда, в грех этот, периодически скатываемся, но главное - держаться за Судьбу, не скатиться совсем, не жить там, на Решке, понимаете?
   -Ирина Николаевна, а откуда Вы все это знаете? - опять спросила Маша.
   -О, я долго, много лет задавала себе этот же вопрос, но ответа не находила. Мне просто открывались какие-то знания, причем, я о их существовании даже не знала, они мне открывались постепенно, в процессе жизни. А сейчас я все поняла, теперь в моей жизни стало все на свои места. Ну, об этом я Вам расскажу когда-нибудь потом. А сейчас давайте пить чай.
   Ирина встала из-за стола и направилась на кухню.
  
   Вопрос о создании кафедры финансового права декан вынес на ученый совет в феврале. В назначенный день и час в зале, в котором обычно проходили его заседания, собралось много народа. Помимо членов ученого совета пришли и другие преподаватели. Всем хотелось присутствовать при судьбоносном моменте. И это естественно, ибо вопрос о создании кафедры в университете - это вопрос не проходной, а напротив, очень и очень редкий, который возникает лишь тогда, когда для него складываются объективные причины: появляется новая научная специальность, требующая подготовки специалистов, или же давно функционирующая многоотраслевая кафедра требует раздела. Но одного этого недостаточно. В университете должен появиться доктор наук, способный возглавить такую кафедру, а также профессорско-преподавательский состав, желающий на этой кафедре работать. Но главное, все это должно совпасть с волеизъявлением администрации университета, а если его не будет, то не будет ничего. Сложность создания университетской кафедры оправдывается ее стабильностью. Университет структура консервативная, а поэтому, если уж кафедра создана, то она создана надолго, если не на всегда.
  
   Вопрос о создании кафедры решился удивительно быстро.
   Сергей Егорович доложил членам Совета о реальной возможности создания на факультете новой кафедры, рассказал об актуальности дисциплин финансово-правового цикла для учебного процесса, и с особым удовольствием, глядя на Ирину, подчеркнул, что на факультете есть известный в этой области специалист, профессор Ирина Николаевна Саркисова. И тут же, к ее удивлению, упомянул о том, что ей подготовлено тринадцать кандидатов наук, несколько монографий и даже авторский учебник. А в целом, подытожил Сергей Егорович, "к сегодняшнему дню на факультете создана научная школа, хорошо известная в России".
   Услышав его слова, Ирина даже вздрогнула. "Как это все странно, - думала она, чувствуя некоторое неудобство от обращенных на нее взглядов коллег, - ничего не было, и вдруг все. Откуда у него эта мысль, - "научная школа", может ему кто-нибудь подсказал?
   В заключение своего выступления Сергей Егорович отметил, что в этом году факультет собирается праздновать свое восьмидесятилетие, а поэтому создание новой кафедры - лучший показатель того, что наш факультет растет и развивается.
   Петр Сергеевич, сидящий в зале ученого совета, впереди Ирины, при этих словах декана к ней обернулся и одобрительно покачал головой. А потом, когда после доклада предложили выступить желающим, он первый взял слово и долго говорил о ее профессиональных достоинствах и необходимости создания на факультете новой кафедры .
   -Еще бы тебе меня не хвалить, - съязвила в душе Ирина, - тебе бы от меня поскорей избавиться, а то, глядишь, твоя кафедра не переизберет тебя на новый срок.
   Заседание закончилось. Ирина вышла из конференцзала и бодра шагая по коридорам факультета, сама себе говорила: "Вот уж, поистине, дождалась своего момента. Долго ждала... Да, правильно мне когда-то сказал Давид, что все наработанное, все сделанное с любовью в той или иной области никуда не пропадает, а однажды обязательно складывается в пазл. И это бывает тогда, когда этот пазл востребуется. Как это он говорил, - вспоминала она, - а , " дух вечен, дух никуда не пропадает", и, кажется, все это определял как принцип конгруэнтности, а я еще долго его переспрашивала, что это за слово такое, "конгруэнтность".
   Она подошла к кафедре и еще издали заметила священника с длинной бородой, в черной рясе и скуфье - маленькой черной шапочке, плотно прилегающей к голове. Он стоял поодаль, опустив голову, но когда Ирина достала из сумки ключ чтобы отпереть им дверь кафедры, неторопливо подошел к ней ближе и остановился. Она непроизвольно на него глянула, опустила глаза, а открыв дверь на кафедру еще раз посмотрела в его сторону.
   -Вы что-то хотели? - спросила Ирина уже почти войдя на кафедру, но в тот же момент осеклась, ойкнула и не закрыв дверь кафедры сделала шаг навстречу священнику.
   -Игорь, это ты? - спросила она неуверенно и остановилась.
   Они смотрели друг на друга и молчали.
   -Ой, что же мы стоим. Ты заходи, заходи, - пригласила она его на кафедру.
   Они вошли на кафедру, Ирина передвинула стул и села напротив Игоря.
   -Игорь, я тебя сразу не узнала, ты что же, теперь священник? - спросила Ирина, внимательно на него посмотрев.
   -Да, я уже тринадцать лет как отец Никодим. На все воля Божья, - произнес он тихо. - А ты не изменилась, совсем не изменилась, - сказал он бесстрастно и так же тихо. -А я приходил к дочери, ты же знаешь, у меня есть дочь, от первого брака. В этом году поступила сюда учиться.
   -Да, значит я буду ее учить? - улыбнулась Ирина, стараясь как-то оживить разговор. - Отец Никодим...- Она задумалась. - ты меня извини, но так тебя назвать я не могу, никак не получается.
   -Ирина, я хотел у тебя попросить прощения. Прости меня, Бога ради, если я чем-то тебя обидел, причинил тебе боль. Прости меня, грешного, - произнес он все также, смиренно и тихо.
   -Игорь, да что ты говоришь? - всполошилась Ирина. - Как же так? Ты у меня просишь прощения... Да это же я, это я должна у тебя его просить. Это же я от тебя ушла, быстро, не чего не объяснив..., ты же помнишь.
   Ирина заволновалась, поднялась со стула, отошла к окну, все вспомнила, и от этих воспоминаний ей стало неприятно. И в этот же момент она осознала весь ужас греха, который когда-то совершила. Перед ее глазами пронеслись Игорь, влюбленный в нее и сделавший ей предложение, Давид , приехавший к ней на одни сутки, холодный март, Надина дача..., и беременность, непонятно от кого, неожиданная, нежеланная. Она вспомнила себя ту, в той ситуации, все понимала, как-то себя оправдывала, но ужас не проходил, он оставался, она его чувствовала.
   -Ирина, прости меня, Бога ради, - Игорь перекрестился и произнес: "Я тебе очень благодарен, очень. Благодаря тебе я пришел к Богу. На все воля Божья.
   Ирина отвернулась от окна, смотрела на Игоря, но словно его не узнавала. Он говорил тихо, смиренно, смотрел на нее кротко.
   -Игорь, ты прости меня, прости..., - говорила она, чувствуя, что ее душа полна раскаяния, что ей хочется освободиться от той тяжести, которую она в себе несет, и всегда несла, но до сих пор старалась об этом не думать, не вспоминать. - Скажи, ты меня прощаешь, прощаешь? - вопрошала она его и едва удерживалась от того, чтобы не подойти к нему ближе и не взять его за руку.
   -Я тебя прощаю, я все прощаю, и я тебя благодарю, благодарю, - говорил он все также, тихо и смиренно.
   В этот момент дверь открылась и на кафедру вошел Петр Сергеевич. Он внимательно посмотрел на священника, на взволнованную Ирину и продолжая на них оглядываться сел за свой стол.
   -Отец Никодим, пойдемте, я Вас провожу, - произнесла Ирина демонстративно громко и вышла вместе с ним в коридор.
   Они вместе прошли по длинному коридору третьего этажа, спустились по лестнице вниз и остановились возле каменного бордюра на первом этаже.
   -Игорь, ты мне расскажи, почему так изменилась твоя жизнь, что произошло? Ты же служил в милиции.
   -О, я об этом уже не помню. Кажется, та жизнь была не моя. Сейчас я там, где должен быть, я с Богом. И если бы не ты, я не ведаю как бы нашел свой путь. Я же тогда, когда ты от меня ушла так расстроился, что даже заболел. Я болел очень долго, потом лежал в больнице. Я же тебя любил, ты знаешь, и любил очень давно, с тех пор как тебя увидел, еще тогда, в университете. А когда ты ушла я хотел отравиться.
   Он перекрестился, поднял голову вверх...
   -Бог спас. В общем, много всего было. Меня комиссовали. Из милиции я ушел. Поехал на Валаам... Много всего было, - опять повторил он. - Ира, храни тебя Бог, - перекрестил он ее, - я пойду. Я тебя увидел, Бог дал, я пойду. Тяжело мне, понимаешь...
   -Игорь, в каком храме ты служишь? - крикнула она ему в след.
   Он обернулся, сказал название храма и неспешно удалился.
   "Боже, что же это такое, Боже, спаси и сохрани, как же это так?- повторяла Ирина, медленно поднимаясь по лестнице и крестясь. -Он меня благодарит, я его спасла... Как странно. Я же тогда упала в грех, навсегда, навечно..."
  
  
  
  
  
   XLVIII
   Почти через два года после первого обсуждения своей кандидатской диссертации на кафедре, Анатолий Алексеевич Боськов наконец ее защитил.
   Накануне его защиты Ирине не было покоя. Весь день, на работе и дома, она все думала и думала о том, как ей правильно поступить - голосовать за него или нет. Этот вопрос ее беспокоил давно, с тех пор как узнала, что диссертацию ему пишут. Причем, Римма Александровна, которая ей об этом прямо сказала, заверила и в том, что знает человека, который это делает. Тогда, два года назад, Ирина не сомневалась, что за Анатолия Алексеевича ни за что не проголосует. "Он хлюст, бессовестный, позорящий науку человек", - говорила она себе и не сколько в этом не сомневалась. От негодования ее аж распирало.
   Но время шло, и через два года былой уверенности в таком решении уже не было. С одной стороны, как ей казалось, будет честно не голосовать. "Я же знаю, что диссертацию ему написали, - говорила она себе, - и знаю даже то, что сам он ее написать не мог, так как четыре года был соискателем у профессора Хромова и за эти годы ничего не сделал. Но с другой стороны, - рассуждала Ирина, желая себе дать шанс на отступление, - надо послушать его защиту. Вдруг он покажет прекрасный уровень. А кроме того, если все члены Совета проголосуют "за", и только один голос будет против - мой, то Анатолий Алексеевич сразу догадается, что это я. И самое неприятное, если он подумает, что я ему мщу, высказываю свое презрение из - за того, что он меня когда-то критиковал, был не уважителен В общем, он подумает, что я просто "баба", не ученый, а злостная, мстительная "баба", которую наука нисколько не и интересует, а обуревают только эмоции и месть. Нет, так нельзя, надо действовать по ситуации".
   В большом зале где обычно проходили заседания диссертационного Совета на следующий день собрались почти все его члены - двадцать три доктора наук. Яркий электрический свет двух больших люстр, которые включили к двум часам дня - времени заседания, залил весь зал. В декабрьский день, на который было назначено заседание, на улице стемнело рано. Шел мокрый снег и, падая на землю, сразу таял. Небо плотно закрылось серым покрывалом. Сырой асфальт на проезжей части местами блестел красным цветом, отражая огни легковых автомобилей.
   Входящие в зал профессора здоровались, а приехавшие из других городов члены совета, радуясь встрече с коллегами громко восклицали, обнимались друг с другом и неторопливо рассаживались за длинный и широкий полукруглый стол, стоящий в центре. Возле каждого члена совета на столе стояла табличка с его фамилией и инициалами. Все улыбались и были оживлены.
   Анатолий Алексеевич пришел в зал заранее, чуть ли не за час до начала заседания и сразу сел за стол, специально предназначенный для соискателя и стоящий поодаль. В темном костюме и белой рубашке, расцвеченной не броским в глаза галстуком, он выглядел торжественно, но сильно волновался, чего не заметить было нельзя. От этого казался тихим и невзрачным. Внимания на него никто не обращал. Создавалось впечатление, что все обремененные учеными степенями и званиями особы собрались здесь по какому-то важному поводу, но с ним, Анатолием Алексеевичем, это никак не связано.
   Вошедшая в зал перед самым началом заседания Ирина, заметила, что к Анатолию Алексеевичу подходили жена и дочь, которые потом, в течение всей защиты сидели в конце зала, на специально отведенных местах. Там же сидели еще какие-то люди, пришедшие послушать защиту. Петр Сергеевич, вбежав в зал заседаний за пять минут до начала, несколько раз подходил к Анатолию Алексеевичу и долго ему что-то шептал, склонившись к столу.
   "Подельник, настоящий подельник, - смотрела на него Ирина, сидя за большим столом в центре зала, - наверно, "карты уже покропил", - съязвила она в душе.
   Защищался Анатолий Алексеевич хорошо. Спокойно и корректно доложил диссертационному совету свои научные выводы, ответил на три вопроса, которые ему задали, а главное - два оппонента, приглашенные выступить по диссертации, его очень хвалили. И на те замечания, которые они ему высказали, он ответил весьма достойно.
   "Надо же, - думала Ирина, - вот тебе и защита. Скорее всего он свою речь выучил наизусть, а вопросы, которые ему задавали, были карманными. Петр Сергеевич подсуетился, это точно. Наверно загодя, недели за две обегал и обзвонил всех членов совета, а те, чтобы от него отвязаться, выдали ему эти вопросы авансом. А что касается оппонентов, то здесь удивительного ничего нет. Диссертация хорошая, писал ее не дурак, сама читала. А уж ответы на замечания оппонентов Анатолий Алексеевич подготовил, что ж тут не подготовить. Замечания даются в отзывах, а отзывы присылаются оппонентами за две недели. За это время и попугая можно научить правильным ответам. Вот так, и ни к чему не придерешься, - вздохнула Ирина, - правильно писал Владимир Ильич Ленин, жаль, не помню в какой работе - "по форме вроде и хорошо, а по содержанию - сущее издевательство". В общем, надо за него голосовать, - подытожила она, - Бог ему судья, но не я".
   Защитился Анатолий Алексеевич единогласно, и когда в конце заседания ему предоставили слово, поблагодарил диссертационный совет и пригласил всех его членов к пяти часам вечера на банкет по случаю зашиты.
   Ирина заторопилась к выходу и в дверях зала заседаний столкнулась с толпой уже не молодых людей, несущих букеты цветов, улыбающихся и устремившихся в зал, чтобы поздравить Анатолия Алексеевича, все еще принимающего там поздравления.
   -Вы видели? - с улыбкой спросила Ирину секретарь диссертационного Совета, догоняя ее в коридоре, - все это родственники Боськова, приехали из его деревни.
   Ирина на нее оглянулась, вопросительно посмотрела, и не успев ничего спросить, услышала:
   Его жена сказала, Татьяна. Она в зале сидела, с дочерью.
  
   У самой кафедры Ирину окликнула Наталья Ивановна. Взволнованная, с блеском в глазах, и не умея сдержать свое нетерпение, она в миг выпалила:
   -Ирина Николаевна, я должна Вам кое-что рассказать, что-то очень интересное, сама не ожидала.
   Говорила она слегка раскачиваясь, то поднимаясь, то опускаясь на невысоких каблучках своих замшевых сапожек.
   Они вошли на кафедру, Ирина предложила Наталье Ивановне присесть, но та, быстро сообразив, что здесь разговор не получится, предложила:
   -Наталья Ивановна, пойдемте в кафе, здесь рядом, у меня разговор минут на двадцать... попьем кофейку, что-нибудь еще...
   Через пол часа они уже сидели в кафе, пили кофе с эклерами и Наталья Ивановна, тыча ручкой в свой блокнот, что-то в него записывала, поднимала на Ирину глаза, потом опять их опускала... А Ирина, согнувшись над столом и опершись на него локтями, внимательно слушала Наталью Ивановну, заглядывая в ее блокнот.
   -Ну, Вы поняли? - спрашивала Наталья Ивановна и пристально смотрела Ирине в глаза.
   -Да я поняла, конечно, - отвечала спокойно Ирина, делая глоток капучино. Мой код равен тридцати восьми, поэтому, как Вы утверждаете, согласно современной нумерологии я, "Хранитель". Здесь много ума не требуется, - говорила она, откусывая кусочек эклера. - Берем дату моего рождения, все цифры складываем, и получается тридцать восемь. Так, я родилась четвертого сентября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Значит, как Вы утверждаете, надо сложить все цифры - один плюс девять, плюс один, плюс девять, плюс пять, плюс девять и получится тридцать восемь. Мне здесь не понятно другое. Что, людей с таким нумерологическим кодом мало, или что? И что значит "Хранитель", то есть какими чертами он обладает, какой смысл наделять человека таким именем?
   - Да, все правильно, но я же Вам еще не все рассказала..., - не успев заглотнуть кофе, заторопилась ответить Наталья Ивановна,.- Так вот, Хранитель - это человек редкий, - закашлялась она и, дотянувшись до фаянсовой салфетницы, стоящей на столе, вытащила оттуда бумажную салфетку.- К "Хранителям" относятся люди, у которых сумма чисел в дате рождения составляет тридцать восемь или сорок семь. Последнее бывает еще реже. Но это не все. Такие люди рождаются каждый год, но к "Хранителям" относятся только те, у которых эта сумма, тридцать восемь или сорок семь, определенным образом раскладывается, - говорила она, откусывая кусочек эклера.
   -Наталья Ивановна, подождите, объясните, зачем Вы мне все это рассказываете?
   -Как зачем? Ирина Николаевна, обижаете,- глянула возмущенно Наталья Ивановна и даже откинулась на спинку стула. - Это же Вы, Вы - "Хранитель". Я это обнаружила совершенно случайно, изучая нумерологию. Вы же знаете, я сейчас в это погружена. Я почему-то вспомнила Ваш гороскоп, потом все сопоставила, полезла в программу и нашла Вашу дату рождения. И все сошлось, вы представляете? Я Вам завидую, так завидую, что Вы даже не можете себе представить, - говорила она вдохновенно и ее глаза горели. - Я бы так хотела быть "Хранителем"...
   -Наталья Ивановна, я не понимаю, так расскажите же мне, что это за "Хранитель" такой, почему Вы мне завидуете? - допытывалась Ирина, чувствуя, что этот разговор ее все более и более начинает интересовать и ей хочется побыстрее добраться до его сути.
   -Вот я Вас сейчас и проверю, - засмеялась Наталья Ивановна, - если, конечно, не возражаете.
   Ирина видела, что она вся горит: щеки покраснели, в глазах мелькали огоньки, а руки постоянно скользили по столу. Она то хватала чашку с уже допитым кофе, то тянулась за бумажной салфеткой, то слегка ударяла пальцами по крышке стола.
   -Ну, давайте, я Вам задаю вопросы, а Вы отвечаете, хорошо? - торопливо спрашивала Наталья Ивановна.
   Ирина кивнула.
   - Наталья Ивановна полистала свой перекидной блокнот на спирали, на секунду задумалась и сказала:
   -Так, "Хранитель" постоянно задает себе вопрос - " кто я?". Ну, здесь и так все ясно, этот вопрос у Вас крутится всю жизнь, иначе бы Вы эзотерикой не занимались. А вот второй вопрос я задам:
   -Так, Ирина Николаевна, часто ли Вы смотрите на звезды, тянет ли Вас звездное небо, и знаете ли Вы, что у вас есть своя Звезда, которая ведет Вас по жизни? - зачитывала она вопросы, которые были записаны в ее блокноте.
   Услышав это, Ирина аж вздрогнула.
   -Боже, да знаю, конечно знаю, с самого детства, а точнее с шести лет. Мне тогда какой-то голос сказал, прямо на улице: " У тебя есть Звезда, верь в нее". Я это хорошо помню. И на звездное небо смотрю, и очень люблю Луну, даже с ней разговариваю, еще с детства.
   - Прекрасно, это еще один плюс, а теперь следующий вопрос, - торопилась Наталья Ивановна, понимая, что разговор затягивается и она может не успеть все выяснить, - чувствуете ли Вы себя необычной, не такой как все?
   -Чувствую, конечно, всю жизнь чувствую. Мне еще в школе подруга сказала: "ты белая ворона". Да я и без нее это чувствовала, и всю жизнь от этого страдала, и даже сейчас...
   В этот момент Ирине стало неприятно. Она вспомнила, что у нее не ладится личная жизнь, что она не может быть хохотушкой, простой, хозяйственной женщиной, не может быть такой же " боевой подругой" как Люся, жена Матвея, не может с головой погрузиться в семейную жизнь и все остальное подчинить только ей.
   -Да? Вот этого я не ожидала. Чего же Вам страдать? У Вас все прекрасно, - метнула на Ирину удивленный взгляд Наталья Ивановна, - Так, давайте дальше. Скажите, любите ли Вы заботиться о материальном, радуетесь ли крупным приобретениям, стремитесь ли к этому?
   -Да, совсем недавно я об этом задумывалась. И вот что в себе открыла, - замолчала на секунду Ирина, - Я люблю жить в комфортных условиях, хочу иметь хорошую машину, но ненавижу слово "зарабатывать". Если мне предлагают заняться каким-то бизнесом, или искать новые возможности заработка, то меня это повергает в уныние. Да и вообще, о деньгах я думать не люблю, но это только в практическом плане. Я всегда считала, что это лишь потому, что хорошо понимаю функции денег, их производный от материального и духовного производства характер. Я даже монографию о деньгах написала, об их юридической природе, - театрально улыбнулась Ирина, опустив вниз уголки губ и выпучив глаза. - Я люблю думать о том, что мне интересно, что меня в данный момент занимает, люблю во всем профессионализм...
   -Вот, вот, - это еще один признак " Хранителя", - обрадовалась Наталья Ивановна.- А воспоминания прошлых жизней у Вас есть? Точнее, знаете ли Вы кем были и чем занимались в своих прошлых жизнях? Были ли у Вас на этот счет какие-то видения, или что-то в этом духе? - не унималась Наталья Ивановна.
   -Да, виденья были, но догадалась о них, точнее, о том что они означали я гораздо позже, только недавно, - ответила сухо Ирина, не пытаясь что-либо объяснять.
   В общем, что я Вам должна сказать, - загадочно замолчала Наталья Ивановна, а потом словно подвела итог:
   -Вы - " Хранитель". Это значит, что Вы обладаете знаниями, которые должны нести в мир. Вы обладатель интеллектуальной энергии.
   -Какими знаниями, профессиональными?
   -Разными, но самое главное, что у Вас есть врожденные знания о Вселенной, об устройстве мира, которые Вы должны обязательно озвучить, донести их до всех. Вот, подтверждается все то, о чем мы с Вами говорили. Помните, Вы мне говорили о других мирах, рассказывали о том как путешествовали на другие планеты, помните? А главное, Вы говорили, что эти знания Вам открываются постепенно, Вы и сами их не знаете, помните? - лепетала Наталья Ивановна.
   Ирина застыла в неподвижной позе. Раскрыв широко глаза, она смотрела на Наталью Ивановну и перед ее внутренним взором проплывали какие-то воздушные видения, неясные догадки рвались из-под сознания, что-то прояснялось, начинало осознаваться...
   Видимо, уловив замешательство Ирины, Наталья Ивановна достала из сумки, висевшей на стуле, увесистую книжку в черном глянцевом переплете и передала ее Ирине.
   Не говоря ни слова, Ирина взяла книжку, глянула на ее название - " Мы из матрицы", открыла там, где лежала закладка - синий стикер и сразу же прочла: "Хранители - это люди, души которых уже готовы к переходу, их задача пройти воплощение, раскрыв потенциал своей молекулы ДНК".
   - Наталья Ивановна, мне уже пора, к пяти часам надо успеть на банкет, Боськов приглашал. Он же сегодня защитился, - засуетилась Ирина. - А эту книжку Вы мне дадите? Хотя бы на два денечка.
  
   Анатолий Алексеевич стоял у стола и произносил тост. Приглашенные сидели за длинным столом, устремив взгляды в его сторону. Легкое движение их раскачивающихся спин, звон ножей и вилок, приглушенный смех - все веяло праздником, заряжало настроением. Горел яркий свет, официанты, заложив левую руку за спину, скользили у стола, что-то быстро убирая и вновь расставляя на столе.
   Анатолий Алексеевич был настолько воодушевлен, говорил с таким запалом, что даже не заметил Ирину, чуть-чуть опоздавшую к началу торжества. Она проскользнула в зал, заняла свободное место рядом с Ольгой Митрофановной и едва освоившись, направила все внимание в сторону Анатолия Алексеевича.
   Он благодарил за помощь оппонентов, приехавших на его защиту из других городов, вспоминал с благодарностью своего научного руководителя, профессора Тетрякова и, судя по уверенности с которой говорил, чувствовал себя человеком выигравшим.
   Ирина огляделась вокруг и заметила, что большинство людей, сидящих за столом, ей не знакомы. Они улыбались, внимательно смотрели на Анатолия Алексеевича, и вторили его каждому слову.
   -Ну, наш Анатолий Алексеевич просто герой, - тихо сказала Ольга Митрофановна. - родственники воспринимают его как победителя, - засмеялась она.
   Тостов было много. Их произносили все - и члены кафедры, и родственники виновника торжества, и даже его дочь, Люда, которая растрогала всех присутствующих воспоминаниями о своем детстве и словами любви, сказанными отцу.
   -А в семье он счастлив, - опять заметила Ольга Митрофановна. - И жена у него умница, я ее знаю, она с моим мужем в одной организации работает, и дочь у него хорошая. Значит, воспитанием ребенка занимался, молодец.
   Обстановка в кафе постепенно менялась. Мужчины, изрядно выпив, все чаще вытирали вспотевшее лицо носовыми платками и растягивали у шеи свои галстуки. Женщины, уже устав от бесконечных танцев и поднятия бокалов, изрядно раскраснелись. В этот момент. Анатолий Алексеевич, который держал себя весь вечер весьма достойно и, судя по его внешнему виду, лишнего себе не позволил, вдруг встал из-за стола, попросил всех наполнить бокалы и произнес еще один тост.
   От выпитого вина, усталости и духоты, которая уже ощущалась к вечеру, гости слушали его рассеянно, не внимательно, постоянно переговаривались друг с другом и откровенно хохотали.
   Сумев оценить обстановку, Анатолий Алексеевич начал говорить очень громко, отчего многие встрепенулись и, обратив на него внимание, услышали:
   -Уважаемые коллеги, дорогие мои родственники и друзья, мы сегодня еще не подняли тост за человека, моего земляка, который мне очень помог, за заведующего той кафедрой, на которой я работаю уже восемь лет, - Петра Сергеевича Притулина. Если бы не он, наше сегодняшнее торжество, скорее всего, могло бы не состояться. Да и вообще, если бы не он, я не знаю, кем бы я был.
   Ирина посмотрела на Ольгу Митрофановну, а та многозначительно посмотрела на Ирину, и они друг другу улыбнулись.
   -Что он говорит? - произнесла Ирина,- он что, сошел с ума? Разве так можно?...
   -Он этого не понимает. Слава Богу что и остальные не все понимают. Он говорит так, будто бы Петр Сергеевич помог ему материально. Но научная работа... "Кем бы я был!" Ужас. Расписался в собственной непригодности.
   Ирина взглянула на Петра Сергеевича, сидящего в центре стола, далеко от Анатолия Алексеевича и заметила, что он резко, сверху вниз машет ему рукой, пытаясь так заглушить или приостановить его выступление. Но Анатолий Алексеевич не унимался. Видимо радость от всего сегодня случившегося настолько завладела им, что его душа раскрылась и он почувствовал желание признаться в любви тому, кто ему действительно помог, без помощи кого он бы ни в коем случае не защитился.
   Гости обратили взоры на Петра Сергеевичу, он прекратил махать рукой, съежился и неестественно улыбаясь, оглядывался по сторонам.
   -А еще я хочу Вас заверить, уважаемые коллеги, - продолжал Анатолий Алексеевич, войдя в раж, - что теперь обязательно подготовлю по теме своей диссертации монографию, ее опубликую и всем вам подарю.
   Все сидящие за столом зааплодировали, а некоторые еще и засмеялись.
   -А в будущем я намерен взяться за написание докторской диссертации, и ее защитить, - подвел итог своему выступлению Анатолий Алексеевич.
   -О-о-о, - произнес Павел Андреевич, громко рассмеявшись. Он видимо, решил, что Анатолий Алексеевич шутит.
   Петр Сергеевич совсем сник и, скосив взгляд в сторону Анатолия Алексеевича, неодобрительно на него смотрел.
  
  
  
   XLIX
   Она напряженно вглядывалась в зеркало, висевшее в ванной комнате, стараясь посмотреть на себя со стороны. В эти замечательные майские дни, когда вишневые деревья у самого подъезда ее дома покрылись бело-розовыми цветами, а прозрачный свет новой весны неудержимо манил на улицу, Ирине очень хотелось выглядеть хорошо.
   Она чувствовала себя прекрасно, даже с утра, чего давно за собой не замечала. Утро всегда принадлежало только ей - она с трудом просыпалась, через силу делала зарядку, принимала душ, боролась с низким давлением крепким чаем или кофе и долго одевалась, медленно перебирая в шкафу одежду. Теперь же все было не так: энергия била ключом, хотелось бежать, лететь, быть легкой, вдыхать живительный воздух весны, всех любить, всем улыбаться. Казалось, все пришло в движение. Новые замыслы беспорядочно крутились в голове, сцеплялись друг с другом, кувыркались и мягко улетучивались словно сигаретный дым. Ирина пыталась их записывать- примитивно, как придется, делала заметки на листочках, в мобильнике, в ipad. Но весна, замечательная весна этого года кружила голову так, что не давала опомниться. "Новые туфли, мои новые туфли, замечательные, вот сегодня их и надену", - рассуждала она, сидя на корточках у маленького обувного шкафчика в прихожей и доставала оттуда туфли.
   Она уже была готова выйти из дома, но звонок скайпа на ipad заставил ее подбежать к столу, открыть ipad и увидев фото Давида, нажать на "ответ".
   -Ириш, это я, - улыбался он, сидя в кресле своего рабочего кабинета, залитого солнечным светом.
   Ирина уже привыкла к его ранним звонкам и понимала, что теперь, после смерти жены, его жизнь сильно изменилась. Он остался один. Сыновья разъехались, а старший, Исаак, названный так в честь прадеда, о котором Давид говорил, что он родился в Бобруйске, теперь вообще жил в США.
   -Ну, рассказывай, какие у тебя новости? - спрашивал он ее и улыбался.
   Она видела его негустые посидевшие волосы, худое лицо с отчетливо вырисовывающимися носогубными складками, пухлые губы, еще более выпятившиеся вперед... " Боже, Боже, что с нами делает жизнь", - обожгла ее неприятная мысль.
   -Мои новости? Ох, я сейчас вся в работе. У меня открылось второе дыхание. Наше высшее образование меняется, переходит на европейский стандарт - бакалавриат и магистратуру. Тот замечательный специалитет, на котором мы с тобой учились, уходит в прошлое. Вот теперь я ломаю голову, какие магистратуры открывать.
   -А что, это сложно? - спросил Давид.
   - Не то чтобы сложно, но надо предложить такие, которые были бы интересны для магистров и которые могла бы обеспечить моя кафедра. В общем, проблема, но решать ее надо, так как от набора магистров теперь зависит нагрузка на кафедре и наша зарплата. А еще пришло время воплотить в жизнь мою давнюю мечту - написать кафедральный учебник. Думаю. что теперь я это смогу. А все остальное в штатном режиме - езжу на конференции в дальнее и ближнее зарубежье, работаю с аспирантами. Жизнь бьет ключем, - говорила Ирина энергично и все время улыбалась. -Ну, а у тебя что, какие новости?
   -У меня? Да что у меня? Приспосабливаюсь к жизни в новых условиях. После смерти Дитты прошел уже почти год, а я никак не могу прийти в себя. Особенно бывает тяжело, когда остаюсь один. Забываюсь только на работе. Прихожу сюда рано, а ухожу поздно. Часто езжу по стране... Вот и все.
   Давид помолчал, а потом вдруг спросил:
   -Ириш, ну а как твоя личная жизнь? Тебя муж понимает? Так удивительно, что ты вышла замуж за военного. Я этого не ожидал...
   Он задал этот вопрос как-то неровно, точнее, не с той интонацией, с которой его следовало бы задать. Ирина сразу почувствовала, что в этом вопросе он поставил акцент на слове "жизнь", а потому получилось неестественно. "Видимо, этот вопрос его сейчас больше всего занимает", - подумала она.
   -Тебя ведь понять не легко, я-то знаю, - говорил он и внимательно смотрел на Ирину.
   Ей показалось, что Давид почувствовал свою оплошность, точнее то, что выдал свой интерес, а потому, продолжая эту тему, старался все нивелировать, как-то смешивать.
   -У тебя же в жизни есть миссия, и ты всю жизнь ее несешь.
   -Миссия? - удивилась Ирина и замолчала, пытаясь осмыслить то, что он сказал. - Боже, сплошные открытия. Ты знаешь, чем дольше живешь, тем интересней. Все открывается вмиг, вдруг, и постепенно начинаешь понимать кто ты есть на самом деле. Вот если бы знать это в юности. Ты знаешь. мне так хочется тебе многое рассказать...
   Она еще не успела закончить фразу как он выпалил:
   -Ирина, в этом году я обязательно приеду в Россию, к тебе...
   И замолчал. Ирина молчала тоже.
  
   "Миссия, миссия", - пунктирно металось в ее голове только что услышанное слово. Она въехала во двор факультета, оставила там машину и, торопливо взбежав по ступенькам на третий этаж, открыла дверь кафедры. Там еще никого не было. Ирина включила компьютер, набрала в браузере слово " миссия" и прочла: " миссия - это предназначение, жизненная цель."
   Она присела на стул и задумалась. "Предназначение, да оно есть у всех. Все в этой жизни Творцом для чего-то предназначены: один, чтобы быть артистом, другой- столяром... Что, разве это миссия?"
   Ирина встала со стула, глянула на часы мобильного телефона и пошла к студентам, в аудиторию.
  
   После работы она торопилась к родителям. Теперь Ирина приезжала к ним чуть ли не каждый день - привозила продукты, лекарства. А сегодня мама просила ее постирать и повесить сушить оконные шторы, снятые еще три недели назад, когда Ирина мыла в квартире окна. Она сделала это до прилета ласточек, которые каждый год возвращались из теплых краев почти в одно и тоже время, 25 или 26 апреля. В их семье это все знали. Их гнезда, оставленные на произвол судьбы после отлета хозяев в теплые края висели над окнами родительской квартиры, слегка обветрившиеся зимним ветром уже много лет. Темные, округлые, сделанные словно из материала букле, они из года в год оставались никем не тронутые, даже напротив, тщательно оберегались. Те створки окон, возле которых располагались гнезда, открывались один раз в год, когда их мыли. Делалось это очень аккуратно, чтобы ни сквозняк, ни случайно влетевший в окна ветер не мог повредить гнездо.
   Ирина вошла в квартиру, поцеловала маму, открывшую ей дверь, прошла в комнату, где папа, лежа на диване смотрел телевизор, погладила его руку, сплошь расцвеченной старческими пигментными пятнами и сразу же устремилась к окну. Приоткрыв слегка тюль, она посмотрела на гнездо и увидела выглядывающие оттуда две маленькие головки.
   -Они уже готовятся ко сну, в семь часов туда залетают, - пояснил папа. - Я тут за ними наблюдаю.
   Ирина отошла от окна, глянула в телевизор и вдруг услышала как какая-то женщина, выступая перед довольно большой аудиторией слушателей, радостно произнесла: "я - миссионер, для меня миссия важнее всего в жизни".
   -Кто это говорит? - спросила она.
   -Да это какая-то передача о музеях, - ответил он и махнул рукой.
   Ирина присела на кресло, вслушивалась в слова выступающего и подумала: "Видимо, миссия -это не просто призвание, а призвание, которое ощущается как смысл жизни, как самое в ней главное.
   Она встала с кресла, направилась в свою комнату, и между прочим для себя отметила: "Давид как всегда прав, он все про меня знает".
  
   КОНЕЦ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

361

  
  
  
  

Оценка: 8.33*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com K.Sveshnikov "Oммо. Начало"(Киберпанк) В.Василенко "Стальные псы 6: Алый феникс"(ЛитРПГ) В.Каг "Операция "Удержать Ветер""(Боевая фантастика) Ч.Маар "Его сладкая кровь"(Любовное фэнтези) Ю.Гусейнов "Дейдрим"(Антиутопия) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) Я.Ясная "Муж мой - враг мой"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"