Раз велела мама Саше Скушать рисовую кашу. Показать пустую чашку И помыть. И уж потом Выходить гулять во двор.
Очень скоро маме Саша Показал пустую чашку. Вымыл с мылом - и пошел.
Очень мило. Ну и что? Что нам проку в этом Саше? Слушайте, что было дальше.
Через две недели папа Призадумался у шкапа: - Почему это так мало Вдруг у нас посуды стало? И не вижу я любимых Двух моих тарелок синих?
Мама в сильном удивленьи, Ну а Саша - тот в смущеньи. - Где тарелки? - Я разбил. - А признаться? - Нету сил. - А осколки? - Потихоньку Вынес их я на помойку.
Папа Сашу поругал, Но наказывать не стал.
Ну и странный же у вас Получается рассказ! Нет ни связи, ни морали... Все, читатель, будет дале.
Вся квартира ходуном: Моем, чистим и скребем. Вещи зимние стираем, Все шкафы перебираем.
Вдруг из спальни Сашиной Папа ошарашенный. Нос руками зажимает, Маму в спальню приглашает.
Мама посмотрела - Так и побледнела.
Оказалось, не разбились Синие тарелки. Больше месяца хранились Сашины объедки. Под штанами, свитерами Были похоронены. Хорошо хоть тараканов Не водилось в доме.
Дел на улице у Саши - Масса неотложных. Доедать при этом кашу Просто невозможно. Но обманывать негоже. Саша это знает. И до вечера всего лишь Кашу оставляет. Он не выбросит еду - Просто переложит. Ну а в шкаф-то почему?! А куда еще же?
А потом как посмотрел, Что же стало с кашей - Испугался и скорей Позапрятал дальше.
Долго папа хохотал С мамой - вот так повесть! Ну а Саша ликовал - Стала чистой совесть.
Но хочу напомнить Саше: Шкаф с одеждой - не для каши.
Уморилась Машенька: - Вот какая Катенька! Ведь тебе два года скоро. Ну-ка говори: "Корова"!
От досады ножкой - топ! А сестра - в ладоши - хлоп!
Тяжело вздыхает Маша: - Эх, была бы я постарше. Как в четыре с половиной Ладить с этой Катериной?
КАТИНЫ КОТЯТА
Завелись в шкафу у Кати Десять маленьких котят. - Можно, Катя, их погладить? - Нет нельзя - котята спят.
Катя пальчиком грозит, Трогать кисок не велит: Киски глаз чужих пугаются, В невидимок превращаются.
ГРУСТНЫЙ ЕЖИК
Грустный Ежик У Сережи Получился на листке. Грустный Ежик Длинной ложкой Земляничный ест кисель.
Почему же Ежик грустный? Может быть, кисель невкусный? Или ложка длинновата? Или чашка маловата?
- Ежик оттого грустит, - Мне Сережа говорит. - Что мамы дома долго нет. Вот и весь его секрет!
СПЛЕТНИК
В первой квартире сегодня ремонт. Возле второй - чей-то сушится зонт. Люстру купили в третьей квартире И пианино - в квартире четыре. В пятой квартире залаял щенок, Ему из шестой отозвался бульдог. Седьмая квартира сегодня пустая. Восьмая встречает гостей из Китая. В девятой играют этюд на баяне. Ну, а в десятой - я на диване. Стишок сочиню про соседей моих И вам расскажу о себе и о них.
18.01.2001
Две вариации со вступлением на тему `я люблю`.
Э.Е.
У тебя день рождения скоро. Что тебе подарю в этот раз? Ничего. Разве только вот снова Слов простецких нехитрую вязь.
С днем рожденья, любимый! Когда-то Я впервые сказала: "Люблю!" Вновь молчания рушу преграду И стихами с тобой говорю.
***
Десять лет пронеслось как цунами. Много? Или почти ничего? Столько сказано было нами. И осталось два слова всего.
Затвердилось, что не расстаться. Признаюсь тебе всякий час: Я люблю тебя! Вот - реальность. А другое - уже не про нас.
***
Однажды так случилось: я решила Признаться вслух, что я тебя люблю. Шло время. Между нами много было. Секла нас жизнь, как ветер коноплю.
Разлуки, встречи, ссоры, разговоры... Писателям романов - благодать. Увы. Я знаю много слов. Но кроме "Люблю тебя!" - Мне нечего сказать.
Ванген, 28.10.2001
Поэту
Когда не в силах найти слова, И за тебя их находит кто-то - Тогда невнятно мычишь "о, да", Пряча банальность пустых восторгов.
А за восторгом приходит холод Внезапного осознаванья: Сердце поэта - отнюдь не молот, Вдребезги бьющий твое молчанье.
Кровью горячей твою немоту Топит обычный, маленький орган. И не залечит потерю ту Самый известный и умный доктор.
Хватит на всех - до поры, до звонка. Предел человеку от века положен. И мы стараемся жить слегка. Только поэт "слегка" - не может.
15.12.01
А вдруг?
Два месяца до прощания. Горло палит отчаяние. Ну почему нам вместе - Никак?
Утром все мысли о том, что Еще один день в прошлом. Робкие мысли о чуде. И страх.
Сын в нетерпеньи: скоро ли?! Свекровь занята сборами. А я мечтаю остаться С тобой.
В шалаше, общаге, на улице. Я буду безропотной умницей!.. Нет, нет, - все понимаю. Отбой.
Губы терпением скомканы. Улыбка беспечная - вот она. Дни проведешь последние Без тревог.
Позвоню - что за беда? - Бесшабашной рукою кнопки... - Да? - Зачем я тогда Назвала твое имя робко?
Палец тихо гладил рычаг И нажал. Но поздно - Свершилось. Принуждает теперь молчать Лишь тарифа неумолимость.
Но сегодня мне можно все! Не ругайте банальный сюжет. Два нуля-единица... - Але! Узнаешь? Это я. Привет.
ВНАЧАЛЕ БЫЛ ГОЛОС
Памяти Владимира Семеновича Высоцкого посвящается
Семья, в которой росла Наташа, была маленькая, всего три человека. Но дружная и счастливая. Когда Наташе было семь лет, а брату Олегу исполнилось шестнадцать, мама купила им магнитофон-приставку. Вещь совершенно замечательную. Теперь не надо было ждать, пока в магазине "Лира" появятся пластинки с интересной музыкой.
Вкусы были разные. Мама увлекалась классикой и Эдитой Пьехой. Любимым певцом Наташи был Андрей Миронов. А Олег любил Высоцкого.
Наташа Высоцкого не любила. Веселая песенка - "Встаньте рядом, три-четыре", но Наташа радостно вздыхала только при словах: "Где же наша звезда? Может, здесь, может, там". Последние слова последней (третьей) песни. Перед долгожданным "Островом невезения".
Прошел год, потом другой. Наташа знала теперь, что Высоцкий -вовсе не толстый бородатый старик, а стройный мужчина средних лет, с длинной прической. Лица на смутной фотографии с обложки прозрачной голубой пластинки она не разглядела. К частому звучанию его голоса Наташа привыкла и смирилась с ним. Даже с некоторым интересом прислушивалась к балладе о последнем бое корабля по имени Корсар. Ей хотелось верить, что в самом деле "еще не вечер", хоть и непонятно было, о чем шла речь.
Олег учился в университете. В доме появились целые бобины с записями концертов Владимира Семеновича, как его уважительно называл брат. Наташин возраст приближался к переходному. Она была влюблена в брата и старалась разделять его привязанности. Высоцкий, так Высоцкий. Неплохо бы узнать о нем побольше, но Наташу пока занимали другие имена: Андрей Миронов, Олег Янковский, Александр Абдулов.
И вот свежий номер журнала "Пионер", а в нем - о радость! - интервью с Андреем Мироновым. По инерции вспомнилась иная фамилия, и возникла замечательная идея. Наташа поспешила поделиться ей с братом:
- Смотри, Миронов... Скоро и Высоцкий появится. Может, написать заявку? Тут вот пишут: "по просьбам наших юных читателей..."
- Нет, Наташка, - покачал головой Олег. - Высоцкий не появится. Он умер. Два года назад.
Наташа почему-то оказалась не готова к такой информации. Она молча ушла в свою комнату. Присела на диванчик. Задумалась. Позвала шепотом - впервые - "Владимир Семенович!". И заплакала.
Несколько ночей Наташа провела в слезах, будто оплакивала потерю близкого человека. Этого никто не слышал. Наташа с двух лет плакала беззвучно. И умела скрывать чувства, в которых стыдилась признаться.
Потекли дни, месяцы, годы. Наташа привыкла носить в себе образ артиста, то и дело беззвучно обращалась к нему, называя по имени, от которого сладко замирала душа. Он был ей единственным другом, отцом, кумиром. Сочиненный несколько раз за день, неизменно превосходящий всех во всем. А сама она всегда была его гордостью, любимицей, первой подругой, приемной дочерью.
Порой разноцветная мишура мечтаний рассеивалась, и Наташа вспоминала, что человек, имя которого она так часто и трепетно призывает, никогда не знал и не узнает ее. Что его уже нет. И что при жизни он не имел ни малейшего сходства с нарисованным и взлелеянным ею образом. От этих мыслей становилось страшно и холодно. Наташа задыхалась, глуша рыдания, и грызла подушку. В такие минуты ее не волновало, какой он, как к ней относится, и относится ли вообще. Было не по силам смириться с тем, что его нет в живых. Наконец, детское воображение побеждало все попытки разума "принять жизнь, какая она есть" и Наташа, вытирая слезы, неслышно и зло шептала в никуда: "Все равно!"
Все равно. Ей оставалось немало. Редкие фотографии. Кадры кинофильмов с его участием. А, главное - голос. Его голос. И стихи.
Все до единой песни с шести магнитофонных лент были перенесены на бумагу. Сначала - наскоро, в черновик. Затем набело - в две общие тетрадки. Записи были далеко не первого качества. Приходилось прокручивать пленку на одном месте по многу раз, чтобы расслышать отдельные слова. Каждая удача была праздником.
Все снимки (пусть самые крохотные, из газеты), любая статейка, упоминание бережно складывалось в отдельную папку. Тоненькую,пока не появилась печатная машиинка.
Наташа перешла в восьмой класс. На учебно производственном комбинате она записалась в группу секретарей-машинисток. Быстро покончив с упражнениями, Наташа потихоньку достает чистый лист бумаги и торопливо, пока учитель не пошел проверять работу, набивает переполняющие, но нисколько не тяготящие ненасытную память, строки:
"Почему все не так? Вроде все, как всегда -
То же небо, опять голубое.
Тот же лес, тот же воздух, и та же вода,
Только он не вернулся из боя".
Напечатанные они смотрятся совсем по-другому, нежели написаные от руки. И потом - какое счастье - лишний раз проговаривать и видеть: "На братских могилах не ставят крестов," - и слышать голос, поющий в памяти... Нет, - уже в самой душе.
С появлением дома машинки ей больше не нужно печатать тайком. Работа приобретает соответствующий размах.
Однажды Наташе понадобилось что-то в шкафу Олега. Открыв его, она увидела черный рулончик фото-пленки. Наташа машинально развернула его на свет. Там был текст... Стихи. Наташа с огромным трудом, морщась от напряжения, попыталась разобрать несколько слов. Напрягая слабое зрение, она прочитала:
"В заповеднике, вот в каком забыл,
Жил да был Козел - роги длинные"...
Продолжения не требовалось: это были драгоценные негативы со стихами Владимира Семеновича (по фамилии Наташа называла поэта только при маме, а в разговорах с братом и про себя она говорила о нем только по имени-отчеству).
Прежняя цель поисков была забыта. Равно как и другие дела.Наташа устроилась прямо в прихожей, где висела лампочка без абажура (настольная была сломана). Принесла стул, чтоб быть поближе к свету. Разобрав одну-две строки, спрыгивала на пол или садилась на корточки и, пристроив тетрадку на покрытых скатертью чемоданах, поспешно, но аккуратно заносила добычу - знаки препинания и отдельные слова - в записанные ранее на слух тексты.
За этим занятием ее застал Олег. Наташа испугалась, что брат отберет найденные пленки - Олег не любил, когда Наташа рылась в его шкафу и что-то брала оттуда, кроме книг. Но брат, напротив, порадовался, извлек из глубин шкафа еще четыре пленки и лупу. Дело пошло легче.
Глаза болели, тело ныло, но Наташа редко обращала внимания на такие мелочи.
Когда полторы пленки были благополучно "расшифрованы" и переписаны, Олег починил старенький диапроектор, специально разыскав для него какую-то редкую лампу. Теперь жизнь совсем стала простой и легкой, только надо было решить проблему: где и когда. В темноте невозможно писать, а при свете не видно кадра. Наташа кое-как приткнулась на табуретке в тесном углу за дверью спальни. Там худо-бедно можно было писать и читать днем. Дело продвигалось не быстро: ведь важно соблюсти все точки и запятые. Хотелось сделать книжку, а не просто "Песенник".
Итак, перепись окончена. Наташа приступает к печати. Куча бумаги (опечатка, грязь, выход за поля) летит в корзину. Наконец, книжка форматом А5, с соблюдением всех страниц и многоточий отпечатана, сшита и любовно переплетена. Теперь у Наташи с Олегом есть сборник стихов В.Высоцкого "Нерв".
Только это не конец. Это - начало. Олег приносит новую пачку бумаги и дефицитную красящую ленту:
- Наташка, напечатай шесть экземпляров покрасивше, девочки просят.
Наташа без лишних вопросов садится за машинку. Покрасивше - значит, не более двух листков зараз. Нестрашно.
Папка пухнет от новых материалов. Наташа перепечатывает журнальные статьи, которые нельзя выдернуть из журнала. Стихи, не вошедшие в сборник...
Конечно, кроме этих занятий есть другие. Новая школа, куда Наташа перешла в середине восьмого класса, сменив математический уклон на английский. Темы, переводы, музыка, экзамены. Собственное творчество, куда она все сильней вовлекается, незаметно для себя...
Но эта сторона жизни как бы сама собой, постольку поскольку. А душа отдана одному имени, голосу, образу. Наташа мечтает поехать в Москву. Она по нескольку раз в неделю раскладывает старую карту и водит пальцем по беленьким полоскам улиц с захватывающими дух названиями Малая Грузинская, Ул. Ермоловой (бывший Большой Каретный), метро "Таганская"... Только театра почему-то не получается найти, а спросить - нельзя. Потому что - тайна. Как и мечта поступить в ГИТИС, на худой конец - в ту самую Школу-Студию МХАТ - только быть там, где бывал о_н, дышать тем воздухом, которым о_н дышал, любить те места, что о_н любил, знать тех людей, что знали е_г_о.
Но Москва далеко, и мечта недостижима. Но путь "сближения душ" все-таки нашелся. После фильма "Маленькие трагедии" Наташа берется за Пушкина. Наизусть выучивается "К Чаадаеву" (прочитанное артистом в "Опасных гастролях") и "Каменный гость". Скрывать интерес к Пушкину нет нужды. И брат с сестрой чуть не каждый вечер декламируют пьесу "по ролям": для Олега подражание любимым интонациям и "трещине" в голосе - отдельный пунктик. За Дон Гуаном идет Онегин, потом - Борис Годунов. Так том Пушкина становится на полку самых читаемых книг. Потом туда же идет сборник Есенина, а Наташа шепчет на память: "Проведите, проведите меня к нему!" и - "Вы помните, вы все, конечно, помните".
В голове вертится промелькнувшая в каком-то воспоминании фамилия "Свидригайлов". Никто не может сказать, кто это и откуда. Летом подруга Олега, учительница литературы, дает Наташе "Преступление и наказание" - пригодится к школе, девятый класс. Наташа с отвращением (программа) и страхом (объем!) берет книгу. Вздыхая - надо, так надо, перелистывает... Вдруг - Свидригайлов!.. Огромный том проглочен за три дня. И попробуй кто теперь скажи Наташе, что старый развратник - не главный и не положительный герой! Ну, насчет главного, Наташа еще уступит. А у Свидригайлова найдет столько чудесных черт характера и с таким жаром доложит об этом на уроке, убедив почти весь класс, что пожилой, видавшей виды учительнице останется только развести руками.
Достоевский становится любимым писателем. Любимой вещью - "Записки из мертвого дома".
И так - во всем. Писатели, чье творчество не связано с именем Высоцкого не вызывают никакого интереса. А тех, чье связано - все больше. Роберт Рождественский: ведь он написал вступительную статью к "Нерву" и сказал столько добрых слов о н_е_м. Евтушенко и Вознесенский - они посвящали е_м_у стихи. Окуджава, который "о Володе Высоцким песню придумать решил", и Андрей Дементьев: "Черный лебедь, хриплый лебедь". Знакомясь с их творчеством, Наташа словно держит в руках тоненькую, но прочную ниточку, связывающую ее с любимым... она говорит: "поэтом, артистом". Но так она только говорит.
И, конечно, Марина Влади. Е_г_о любимая. Значит - предел женской красоты и совершенства. Наташа штудирует учебник французского языка и пытается подпевать Джо Дассену. Успех небольшой, - сотни две слов и чуть-чуть научилась читать... Все равно.
Определенный интерес вызывает работа угрозыска. Наташа уже более здраво оценивает свои шансы и помышляет о мелицинском институте. Кем она хочет стать? Ни много ни мало: судебным мед. экспертом. Почему розыск? Потому что Владимир Семенович перед съемками "Места встречи", говорят, досканально изучил работу следователя. Однако, и это увлечение быстро прошло - Наташа росла, и на некоторые вещи училась смотреть трезво.
Лето между девятым и десятым классом. От подруги Наташа узнала, что в каком-то толстом журнале напечатана повесть Высоцкого. Недописанная. Наташа не раздумывая, запасается тетрадкой и идет в библиотеку. День изо дня она берет в читальном зале, один и тот же журнал и пишет, пишет - переписывает от руки "Роман о девочках". Не понимая части слов и мыслей, (Наташа нестандартно мало осведомлена для своих лет и того времени) но до последней запятой, не поднимая головы - и вот, текст принадлежит ей. Теперь его надо перепечатать. Разумеется, не в одном экземпляре: у Олега много друзей, которым хотелось бы...
Смогла бы эта полная, нескладная, пышнокосая девочка с утомленным взглядом из-под погнутых очков, лихорадочно горящими щеками и подрагивающими от нескольких часов непрерывного стучания по клавишам, пальцами - смогла бы она ответить на вопрос, зачем ей это? Наверное, она просто пожала бы удивленно чуть сутулыми плечами. "Но ведь это же - Высоцкий", - пробормотала бы она. И посмотрев в ее глаза, усталые, но полные радостного света от мысленного пребывания с любимым, с е_г_о словами, рифмами и мыслями, у вас не повернулся бы язык заметить вскользь "А, этот наркоман и пьяница"...
Знала ли она хоть что-то из реальной жизни человека, которому так самоотверженно и бескорыстно посвятила юность?
Нет. Тогда Наташа ничего не знала. Более того - не хотела знать, интуитивно понимая, что это знание не принесет ей ничего хорошего.
Однажды в школе она услышала про "наркомана". Мама часто отзывалась о Нем, как о "пьянице", лишь терпя снисходительно увлечение детей. Каждый такой момент Наташа переживала очень болезненно. И почти не говорила о н_е_м ни с кем. Даже брат мало догадывался об истинной силе ее чувства.
Последний школьный год посвящен музыке. Наташа все свободное время почти не отходит от пианино. Она умеет подбирать несложный аккордовый аккомпанемент ко многим е_г_о песням. Исполняет их Олег. Сама Наташа "из Высоцкого" позволяет себе только то, что поет Марина Влади. Олег восхищен голосом сестры, он кажется ему похожим на голос Марины. Любимая здесь - "Беда". После смерти брата Наташа перестала петь эту песню. Но пока ничего не предвещает грозы. У них впереди еще целых два года.
Этот, последний "домашний" год - год сильных и противоречивых эмоций. Наташа влюблена в одноклассника. Пишется большая повесть "о школьной жизни". Одновременно, в школе возникает масса иных проблем, четыре дня в неделю туда страшно ходить. Плюс близящееся поступление в далекий университет и усиленная подготовка к экзаменам. Жаловаться некому. Только е_м_у.
Высоцкий звучит теперь редко. Олег все чаще и дольше по командировкам. Наташа же ставит заветную пластинку только когда невыносимо грустно. И плачет под "Ноль семь" и "Корабли". Одна.
Первый студенческий год ознаменовался освоением гитары. Шестиструнной. После каникул Наташа решительно привозит в общежитие свою так и не прирученную семиструнку и подпиливает порожки под шесть струн: теперь мелочи уже не важны.
Прошла юность. Прошло то, что назвали бы увлечением. Больше нет смысла собирать по крохам материалы - на прилавках свободно книги, фотографии, кассеты, пластинки. Ложась спать, Наташа шепчет другое имя. Но книгу "Владимир или прерванный полет" читать еще слишком больно.
Скоро Наташе тридцать лет. Только недавно она оглянулась с удивлением вокруг и обнаружила, что мир, существующий в ее мечтах и мир реальный во многом не совпалают. Впервые реальный мир показался ей более привлекательным, чем пугающим. Наташа научилась принимать действительность, как она есть. Она спокойно читает книгу, описывающую последний год артиста по дням и часам... И не плачет, обжегшись истиной. Она по-прежнему любит Владимира Высоцкого. И все-таки, это совсем другая любовь. Далеко не все в нем она принимает, далеко не во всем согласна с ним. Слова многих песен коробят и пугают. Но это - особый страх. Страх за судьбу любимого человека. Реального человека, пусть и незнакомого лично. Теперь она готова принять его таким, какой он был. И она ждет встречи с ним. Таким, каков он есть и будет. Ведь он - жив. Потому что у Бога все живы.
И последним актом любви Наташа вписывает в церковный помянник заветное имя - Владимир. Сразу после имени брата.
Упокой, Господи, души усопших раб твоих...
И да не оскудеет любовь в сердцах наших.
МЫ НЕ ЕВРЕИ
Оля росла послушной девочкой. Она любила папу и маму и доверяла им во всем. У нее не было причин сомневаться в их словах и мнениях. Более того - ей даже в голову такое не приходило. Познавая мир, она спрашивала, получала ответ и, как правило, была вполне им удовлетворена. Даже если ответ носил характер "так полагается". Может и есть какая-нибудь странность в столь некритичном восприятии окружающего, а только в то время Оля об этом не думала. Да и не могла думать: в силу ее специфического характера странного вокруг просто не существовало. А вот страшного было сколько угодно. Например, тараканы, чудовища или вот, скажем, евреи. Из разговоров и объяснений взрослых, Оля уяснила себе, что евреи - это такие люди, которых надо не любить. Потому что они хитрые, нечестные, хотят всем зла, а добра - только себе. Усвоить эту истину было несложно. Оля приняла ее по обычаю без особых "почему" и "как". И евреи спокойно заняли свое место наряду с фашистами, капиталистами, зеками, хулиганами, браконьерами, цыганами и проч. нехорошими людьми. Они некоторое время и существовали там вполне мирно, ничем себя не проявляя и не доставляли особых хлопот. Пока Оля не подросла настолько, что начала читать книги потолще "Репки", и смотреть по телевизору не только мультфильмы. Сильнейшим потрясением для Оли стала сцена еврейского погрома в повести "Белеет парус одинокий". Кадры военной кинохроники вкупе с художественными фильмами про войну добавляли беспокойства. Теперь, ложась спать, Оля то и дело выпытывала у мамы, не начнется ли война, или не придут ли вдруг к ним с погромом? - Нет, - успокаивала ее мама. - Войны больше не будет. И погромов сейчас нет. - А вдруг? - не унималась Оля, из памяти которой никак не исчезали испуганные лица увозимых в концлагерь еврейских детей, и явственно звучал зычный голос книжной, но такой пугающе реальной торговки рыбой. - Даже если что и будет, - вмешивался папа. - Нас это не коснется. Спи спокойно, дочка. Мы - не евреи. "Мы не евреи, - радостно вздыхала Оля, засыпая. - Нас не тронут". Едва успели улечься эти тревоги, как евреи нанесли новый удар. Причем, в полном соответствии с носимой ими репутацией: из-под-тишка и в самую точку. Они оказались существующими на самом деле, здесь и сейчас (в отличие от вполне теоретических и далеких фашистов, капиталистов и др.). И явились не кем иным, как родителями лучшей олиной подружки, соседки по подъезду, Ленки. То, что Ленка - тоже еврейка, Оле в голову как-то не приходило. А вот родителей ее надо было теперь остерегаться. Олины папа и мама еще как-то мирились с дружбой девочек, хоть папа открыто не любил Ленку, но ходить к ней в гости, равно как и приводить ее саму в дом, Оле категорически запрещалось. При том, что ленкины родители Олю как раз любили. И вообще были хорошими людьми. Тогда Оля впервые усомнилась в правоте папы и задала вопрос. "Притворяются," - был ответ. Шло время. Мировое еврейство не дремало, одерживая мелкие победы в своей разрушительной деятельности. Оно нагло и упорно посягало на нравственные устои, заставляя Олю мучиться от сознания себя плохой, непослушной, неблагодарной дочерью. Она узнала, что евреи вездесущи, что любой человек может оказаться евреем, причем не то, что бурят или казах, которых сразу видно, -евреи умели ловко маскироваться под обыкновенных людей. Только папа безошибочно мог распознать их сущность. Но папа не всегда был рядом. И Оля то и дело ошибалась, проникаясь искренним расположением, а то и любовью к представителям этого злокозненного народа. А когда ошибка разъяснялась, и очередное имя, с таким восторгом упоминаемое дома Олей, клеймилось "жид", "жидовка", легче не становилось, наоборот - ведь отныне полагалось этого человека невзлюбить и всячески опасаться. А как быть, если он так удачно притворяется хорошим и добрым? Тяжко было Оле не любить Сару Моисеевну, старенькую учительницу английского, в которую за ее доброту и увлеченность свлим предметом была влюблена вся группа. Но закон есть закон, и когда они оставались после уроков готовить очередной спектакль или вечер английской поэзии, Оле приходилось прятать глаза и держаться в стороне, отчаянно завидуя ребятам, которые без всякой опаски радовались обществу учительницы, напрашиваясь иногда к ней домой по какому-нибудь поводу. Сара Моисеевна охотно проводила дополнительные занятия у себя на дому, и Оле страстно хотелось каждый раз пойти к ней с ребятами, но она вынуждена была отказываться. Сара Моисеевна не говорила ничего, но Оле казалось, что она ловит в ее грустных карих глазах понимание причины, и от этого становилось совсем плохо. Та же история была и с молоденькой классной руководительницей Идой Яковлевной, которая (из особой вредности, очевидно) с большим уважением относилась к Оле и часто просила ее помочь проверить дневники или что-нибудь заполнить, оформить, нарисовать. Правда, Оля хорошо училась, была добросовестной, аккуратной и отзывчивой, но необходимость опасаться учительницы, такой всегда веселой и непосредственной, делала общение с ней попросту невыносимым для Оли. И таких примеров было множество. Последней каплей в этой горькой чаше стало еврейское происхождение первой сильной олиной влюбленности, самого красивого и умного мальчишки в классе. К счастью, обнаружилось это почти перед самым выпускным вечером, да и любовь была безответной, так что кое-как это удалось пережить. Тем более, что скоро в олиной судьбе наступили серьезные перемены: она поступила в университет в другом городе, и основная часть жизни ее теперь должна была протекать за полторы тысячи километров от дома. Семья была далеко, а жизнь наполнилась новыми, неведомыми доселе проблемами, задачами и смыслами. Еврейский вопрос отошел на план с достаточно большим номером, чтобы стать совсем незначительным. С новыми людьми подзабылись и некоторые особенности родного семейного уклада. Оля настолько расслабилась, что, когда на каникулах на свой восторженный рассказ родителям о близком друге (и, как знать, может, в будущем и не только друге) Борисе Бергмане, услышала от отца гневное: "Что? Жид?!", вдруг вспылила: - Да какая тебе разница? Он - нормальный парень, я его люблю, и плевать мне на его национальность. - А мне плевать на твою любовь и прочие глупости, - возразил отец. - Жидов в нашем роду не было и не будет. А будешь рыпаться - выгоню из дому и прокляну. - Правда, доченька, - поддержала мама. - Он сейчас, может, и хороший. А только он ведь не один, у него семья, родственники - неизвестно, какие. Да и сам он... Нельзя им верить, нельзя. Предатели они все, иуды. Не расстраивайся, ты такая доверчивая - вот они к тебе и лезут. Еще в какую-нибудь гадость втянут, а сами чистенькими окажутся. Ну их, не надо с ними даже общаться. Умные, красивые - это ж все им на руку играет. Против нас. - Да что они вам плохого сделали? - Оля еще сопротивлялась, но чувствовала, что дело ее проиграно и безнадежно. - Россию продали вслед за Христом, - рявкнул отец. - Мало тебе? И это еще только цветочки! Почитай вон книжки... Что в их Талмуде писано. Не говоря уже о масонах. Оля могла возразить, что кудрявый, очкастый и веселый Борька в руках не держал Талмуд, что он любит физику и свою гитару, что его уважают соседи по комнате за доброту и справедливость, что хитрость его такова, что он не пользуется шпаргалками - не умеет притворяться и мигом краснеет, если что не так, что он вовсе не годится на роль продавца России, а уж про Христа знает еще меньше Оли, то есть вовсе ничего, и много чего могла она сказать про него, начисто опровергающего всякие антисемитские теории, но лишь заплакала - от бессилия и безысходности. А еще - от подло зашевелившихся привычных мыслей: а вдруг родители все-таки правы? Ведь она так привыкла им верить. Приехав, она честно пересказала Борису разговор с родителями. И при виде того, как при слове "жид", будто от удара, мотнулась голова друга, а в глазах его, увеличенных "плюсовыми" стеклами очков мелькнула такая знакомая уже Ольге по кадрам кинохроник и взглядам Сары Моисеевны, беспомощная растерянность, смесь испуга, покорности и недоуменного вопроса "за что?", она ощутила, как шевельнулось в душе недоброе чувство к самым родным и любимым доселе людям. Мировой сионизм посягнул на святая святых - на доверие Ольги к родителям, на уверенность в их непогрешимости и знании все обо всем. Этого удара она не смогла снести и разрыдалась. Борис целовал ее, успокаивая, говорил разные слова, смешил даже, но все это было как-то издалека. Былой дружбы отныне не существовало. Несмотря на уверения обоих, что все между ними должно остаться по-прежнему. Спустя полгода Борис женился на олиной одногруппнице по фамилии Лифшиц. А еще через год совсем покинул страну, отчасти подтвердив мнения олиного отца насчет продажи Родины. Но Оля к тому времени имела на сей счет особое мнение. Она тоже уже была замужем. И, окончательно оторвавшись от семьи, мало помалу осваивала новый образ жизни. На пути этом было немало горечи, нелегко было признавать несостоятельность отдельных взглядов стареющих родителей на мироустройство. Но вместе с этим приходило чувство свободы. По крайней мере, теперь Ольге не было нужны не любить евреев. И само слово "еврей" перестало пугать и стало лишь обозначением одной из множества национальностей. Нельзя, впрочем, сказать, что "еврейский вопрос" остался совсем позади. Оля, начав вдруг интересоваться "почему" и "как", уделяла некоторое внимание и этой проблеме. Были книги Солоухина и воспоминания кн. Жевахова. Были разные религиозные издания. Была и книжечка французского автора с несколькими сотнями любопытнейших цитат из Талмуда. Были и "протоколы сионских мудрецов", и многое, многое другое. Все это объясняло чувства антисемитов. Но не мешало дружить и доверять нормальным людям с фамилиями, оканчивающимися на "ман" или "ович". По-новому оценивались и перипетии былой войны. Мысли о ней вызывали щемящую боль за оба народа, русских и немцев. И, конечно, евреев. И кадры кинохроник заставляли плакать - не от детского страха, что сейчас придут и заберут, оторвут от мамы, увезут неведомо куда. А от боли за людей, которых так легко оказалось обмануть, заразить ненавистью и толкнуть на преступление. И от еще более реального ужаса за сына, которому предстоит расти и, как знать... Ведь к кинохроникам теперь добавились и свежайшие репортажи о неофашистах. Память людская оказалась короткой. Особенно остро чувствовалась эта боль на немецкой земле. И Оля пыталась передать это чувство девятилетнему сыну. Как-то, увидев в газете статью об открытии памятника нескольким десяткам еврейских детишек, которых фашисты заразили туберкулезом для исследований, Ольга прочитала ее с сыном. Разговор продолжился рассказом об отношении немцев к евреям во время войны. В момент, когда Ольга назвала цифру "шесть миллионов", в беседу вмешался свекр: - Да что ты все про эти шесть миллионов? Во время войны русских погибло двадцать миллионов, вот о чем говорить надо! А ты - евреи, евреи... - Но, папа, - попыталась возразить Ольга. - То были солдаты в основном, и потом - как бы враги... Да и разговор сейчас у нас про евреев идет, нельзя же обо всем сразу. - А про евреев вообще нечего говорить! - отрезал свекр. - Они и так вон... Все перед ними кланяются теперь, все им права и блага. И ты туда же - ах, бедные, ах, несчастные, убивали их просто так... Да не просто так! - Папа, да вы что?! - возмутилась Ольга, у которой в руках еще была газета с фотографиями детей-смертников. - . Как вы можете так говорить? - А почему тебя это так волнует? - продолжать негодовать свекр. - Ты сама, что ли, еврейка? То-то я гляжу, есть в тебе что-то такое... - Ну, папа, ты загнул, - хохотнул молчавший до сих пор Андрей, олин муж. - Какая она еврейка? Ты тестю моему это скажи! Он антисемит покруче тебя будет. - Это ничего не значит. Прикинуться кем угодно можно. А ты, Ольга, смотри, - свекр обернулся к онемевшей от изумления невестке. - Я давно смотрю - вокруг тебя они так и вьются. Чуют, верно, родную кровь. - Пап, ты с этими подозрениями в посольство сходи, - смеясь, предложил Андрей. - Вдруг там тебе поверят и пустят нас на ПМЖ ? Свекр только рукой махнул и, ворча, ушел в свою комнату. - Мам, а ты правда еврейка? - подал голос сын. - Нет, что ты, - выдавила Оля и зажмурилась от накатившего из забытого далека детского ужаса. Вновь зазвучал в ушах грубый голос рыбной торговки, зазвенели разбитые стекла, заплакали дети, увозимые в лагеря, замерли, прислушиваясь к грохоту сапог на лестнице герои Ремарка... "Мы не евреи, не евреи," - мысленно твердила Ольга эту спасительную когда-то истину, но теперь она не приносила былого успокоения. Тогда Оля не знала о доносах. И о том, что грозит тем, кто посмеет укрыть или предупредить... - Нет, сынок, мы не евреи, - сказала она вслух. А про себя добавила: "Но этого слишком мало, чтобы спать спокойно".
г. Белгород. 1 января 2003 г.
У КРАЯ
Памяти Овдиной Светланы Георгиевны посвящается.
Веселое сборище шло к концу. Вдоволь напоздравлявши виновницу торжества Любу с благополучным возвращением из годового больничного заключения (все тосты сегодня поднимались за здоровье), осоловевший народ собирался пойти проветриться, потом - как получится. Самой маленькой гостье, двухлетней Иринке, точно пора было домой. Она успела поспать под звон бокалов и разговоры взрослых, съела все, что могла съесть, распотрошила пачку открыток, навела "порядок" во всех доступных местах и, приустав от трудов, проявляла признаки плохого настроения. Наконец, все встали. Люба пошла в смежную комнату одеваться на выход, "бездетные" в этот вечер подруги убирали со стола, а Катя с Сергеем, Иришкины мама и папа, вывалили на диван ворох детских одежек. И вдруг: бум-бах-тарарах! - со средней полки шкафа, куда умудрилась таки дотянуться ручонка разбушевавшейся малышки, посыпались бумаги, документы, и - красочным ковром - колода карт. Катя кинулась подбирать бумаги. Сергей, держа в охапке обрадованную Иришку, осторожно отнимал у нее двух дам и валета, стараясь не помять. Муж Любы увлекался спортивным бриджем, и карты в доме берегли. Скоро все было сложено и посчитано, стол почти прибран, Иришка одета. Любе оставалось надеть шубу и сапоги. Тут к ней подошла Катя с особенным хитро-виноватым выражением лица. - Люб, - пробормотала Катя, глядя в пол. Уточнять не стоило - Катя протягивала Любе колоду карт. Ритуальный жест. Любе следовало теперь вздохнуть, поворчать для порядка и сесть. Наступала благоговейная тишина. Люба с отсутствующим лицом тасовала колоду... Но в этот раз действие шло по иному сценарию. Чему-то смеявшаяся Люба, взглянув на карты, резко оборвала смех и побледнела, словно Катя подавала ей живого скорпиона. Сергей первый заметил ее реакцию. - Катерина! - позвал он жену. - Времени нет. В другой раз. Пошли. - Это недолго, - возразила Катя. Она смотрела вниз, изображая крайнее смущение, и не видела Любиного лица. Люба снова заулыбалась. - Правда, Кать, - сказала она. - сейчас, наверное, уже поздно. Да и Ирка бузит. - Серега побудет с ней внизу, - нетерпеливо отмахнулась Катя. - А мы быстренько. Ну, Люб... - Правда, Люба, раскинь на дорожку! - поддержали Катю подруги. - Мужики с Иришкой на улице подождут. Все равно, она сейчас уснет. Мужчины сдержанно зароптали, но спорить не стали, потянулись к дверям. Сергей, не глядя на Катю, с плохо скрываемой досадой выволок в коридор коляску с Иришкой. Катя не смутилась. Стол еще раз тщательно протерли для магического действа. Только Люба вела себя странно. Будто страшилась прикоснуться к картам. - Нет, девчонки, не надо, - улыбка ее стала вымученной. - Я не гадаю больше. Вы не обижайтесь... - Религия не велит? - недобро усмехнулась Тамара. Она не могла смириться с тем, что Люба недавно всерьез уверовала в Бога. И выбрала себе не какого-нибудь симпатичного и загадочного Будду или Кришну, а - банального Бога христиан. Простить подруге такую неоригинальность было трудно. Ведь еще в прошлом году вдвоем смотрели на звезды и всерьез рассуждали о технике полетов во сне и параллельных реальностях. А теперь... - Нет, при чем тут... Просто, - не гадаю я больше. Люба затвердевшим взглядом оглядела растерянных подруг. - Да брось ты, - рассмеялась Тамара. - В первом веке карт еще не знали. В случае чего - отмолишь, покаешься... У вас это просто. На вредную Томку зашикали. - Люб, ты ее не слушай, - виновато сказала Катя. - Если тебе нельзя гадать теперь, то... Извини... - Да нет же! - Люба едва сдерживала слезы. - Не при чем тут религия. Я в больнице сколько гадала... Грех, конечно. Дело не в этом. - Так, - энергичная Лена решительно забрала у Кати карты. - Любка чуть не плачет. Пойдемте гулять, мужики примерзли. Через секунду все суетились в прихожей, словно не было никакого инциндента.
***
Куда бы ни поселялась, к какой бы компании не присоединялась Люба Дементьева, очень скоро люди начинали проявлять к ней определенный итерес. Люба умела гадать на картах. И умела это делать хорошо. Люба не была цыганкой. Даже ничего похожего: светлые густые волосы, серо-зеленые глаза, бледная кожа, к которой почти не приставал загар. Но в паранормальных ее способностях никто не сомневался. Сама она относилась к своему умению просто и несерьезно. Когда "клиенты" хвалили ее за ясновидение, она смеялась: "Я вру, а вы верите". Но гадать не отказывалась. При этом она не признавала никаких суеверий, столь присущих "самопальным" гадалкам. Так, ей все равно было, играли картами или нет, даже в дурака, не пугалась падению карт на пол - "все в руках гадалки", - говаривала она, шепча какие-то заклинания, когда тасовала колоду. И отношение к гаданию было у нее особое, неформальное. Когда Любу просили "научить гадать", она терялась. Она могла показать порядок раскладки, - и только. Со значениями было сложнее. Люба неоднократно объясняла, что просто смотрит на карты и говорит, что приходит в голову. В "транс" она не входила, но повторить свои слова после того, как смешала карты, ей было трудно. Любу любили слушать - она интересно рассказывала, что будет, да как, да что было... Не как другие гадалки: "казенный дом" да "денежный интерес", то есть простое перечисление значений карт и их сочетаний, которые можно найти в любой книжке. Но самое главное - Люба всегда говорила правду. Поэтому некоторые ее побаивались. Когда Люба вышла замуж, ее способности, как предсказательницы, резко снизились. Теперь гаданье стало просто шуткой, развлечением. Люба не скрывала причин. Говорила, что сама изрядно напугана своими успехами и дальше совершенствоваться не желает. Видно, на то были основания. Но карты раскидывались по-прежнему, и несмотря на Любины заверения, что она "все врет от балды", кое-кто хотел верить в то, что якобы говорили ей карты. Тем более, что "говорили" они всегда только хорошее. Кому же не хочется верить в хорошее? Особенно эта вера нужна была в палате хирургического отделения маленькой больницы с громким названием "НИИ Туберкулеза".
***
В единственной женской палате "хирургии" было 8 коек, а больных числилось 12.Но в таком количестве в один день они не собирались. Большинство жило дома, приходя дважды в неделю на процедуры и осмотры. Постоянных же "лежачих" было немного. Иногородние (институт был известен по всей области и за ее пределами), да особо тяжелые, оправляющиеся после операций. Люба жила в том же городе, хоть и в полутора часах езды от больницы, и от операции уже вполне оправилась, но домой не ездила - полноценно "ходячей" мешал ей быть не столько туберкулез, сколько тяжелый артрит, который на протяжении десяти лет с упорством, без заметных остановок, ломал и скручивал все суставы. Люба, впрочем, переносила свою болезнь вполне благодушно, почти всегда была веселой, а на удивленные вопросы тех, кто к ней еще не привык, отвечала, что если б не верила в Бога, то давно наложила на себя руки, а что касается болезни, так бывает и хуже. За подтверждением последних слов далеко ходить было не надо, достаточно оглянуться вокруг. Кроме Любы, в палате постоянно жили: Оля, продавщица из Читинской области, и Инна, бывшая учительница биологии из Барнаула. По будним дням к ним присоединялись еще двое местных, недавно прооперированных - тувинка Аня, студентка мед.института, и казашка Лена, крановщица с инструментального завода. Всем было примерно по тридцать лет, у всех были дети и проблемы, и жили в общем-то дружно, помогая друг другу и прощая мелкие и крупные недостатки, как и принято было в этой больнице, обитатели которой образовывали дружное братство "тубиков", где одна беда и один ужас на всех. Зато веселье и радость - тоже на всех. И запретная бутылка водки и пачка сигарет - тоже.
***
Говорят, в семье не без урода. В женской палате роль урода с успехом исполняла Инна. Нет, внешность у нее была очень даже привлекательная - высокая, стройная фигура, пышные, иссиня черные волосы, пухлые яркие губы и темные, чуть раскосые выразительные глаза; лица ее не портили ни специфическая припухлость от сильных лекарств, ни очки. Разве вот выражение его порой было отталкивающим. Жизнь Инны складывалась нелегко, характер соответствовал тяжелой судьбе, степень и форма болезни была угрожающей, плюс артрит, столь же безжалостный, как и у Любы. Инна любила порядок. И требовала его соблюдения часто в ущерб здравому смыслу. Кроме того, она считала себя самой больной в палате (и во всем свете, наверное) и ее зацикленность на своих проблемах в атмосфере именно этой палаты была невыносима. Потому что здесь была еще Оля. Фигурка Оли и так была хрупкая, но, изнуренная болезнью, выглядела совсем прозрачной. Волосы, глаза и кожа у нее были еще светлее, чем у Любы. И хоть Оля могла без проблем двигать руками и ногами, она вовсе не производила впечатление более здоровой, чем Люба или даже Инна. К тому времени, когда Люба появилась в палате, Оля перенесла уже две операции и ждала третью. Но ослабевший до предела организм едва находил силы поддерживать в себе жизнь. И с каждым днем сил становилось все меньше. Оля не переставая температурила уже третью неделю. По ночам она заходилсь жутким кашлем, при этом в боку у ней, там, где было прооперированное и теперь здоровое, по идее, легкое, что-то страшно шипело и свистело. Когда врач на обходе подходил к Олиной кровати, все женщины в палате оживлялись и, чуть ли не хором, наперебой, рассказывали об Олином самочувствии. В глазах каждой горел невысказанный призыв: "сделайте же хоть что-нибудь!". С робкой надеждой взглядывала на него и сама Оля. Врач отводил взгляд, с делано бодрым видом бормотал: "ничего, ничего, все идет по плану" и спешил уйти от вопросительных, негодующих взглядов женщин, не желавших верить в самое страшное. Под Читой у Оли оставались муж и сын, ровесник Любиному. Оля часто рассказывала о своей жизни дома, читала проникнутые любовью, нежностью и тоской письма мужа. Это было вечерами и по выходным, когда уходили все счастливчики-амбулаторщики, и в палате оставались немногие, чувствуя себя одной семьей.
***
Дни текли однообразно. С утра дважды в неделю были процедуры. Через день перевязки. Врач заходил тоже не каждый день и ненадолго. Остальное время больные были предоставлены себе. Читали, слушали музыку, пили чай, разговаривали. Ругались с Инной. Гулять не ходили: дело шло к Новому Году, сил для прогулок по морозу не было. И, конечно, гадали. Оля просила раскинуть карты чаще других. Люба никогда ей не отказывала. Олин взгляд становился мечтательным. В ее глазах появлялся отсвет надежды. Она верила - ей очень нужно было верить - в то, что рассказывала Люба. А Люба говорила о том, что скоро наступят добрые перемены, что впереди трудности, но все кончится хорошо, что Олю ждут и любят два короля, большой и маленький, и что сердце успокоится дальней дорогой, любовью и родным домом. В принципе, то же самое с маленькими вариациями, Люба говорила и всем остальным. Говорила, только для виду глядя в карты, чувствуя, как оживляются от ее слов потухшие лица, и от всей души желала, молила Бога, чтобы у этих людей исполнилось все, во что они верят и хотят верить, чтобы наладились изломанные проклятой болезнью судьбы, чтобы всех ждали тепло, радость и любовь, и чтоб все неприятности были мелкими и легко разрешимыми.
***
С Инной отношения у Любы складывались непросто. На протяжении нескольких месяцев, пока Люба лежала в терапевтическом отделении (этажом ниже), они дружили. Инна называла Любу "коллегой по артриту". Кроме того, Инна тоже была истово верующая. Несколько своеобразно верила, но им с Любой было о чем поговорить. И проблем у остальных женщин с Инной было гораздо меньше, поскольку в то время лидирующее положение в палате занимала Анастасия - признанный авторитет, больничный старожил, профессиональная художница, с сильным характером, не без странностей, но порядок в палате при ней был. К тому времени, как Любе пришло время перебираться в хирургию, Анастасия неожиданно для самой себя поправилась и почти здоровая, без пяти ребер и половины легкого, отбыла домой. На ее место поступила Люба. Инна поначалу была очень довольна близостью подруги. Однако скоро выгода от этой близости оказалась сомнительной. Имея пред собой Любу, передвигавшуюся заметно хуже, чем Инна, женщины перестали считать Инну самой больной и несчастной. Люба Инну жалела, как и всех остальных, но при случае могла ее осадить. Делала Люба это нечасто, когда нападки Инны на кого-то становились нестерпимы, или требовалось разъяснить вопросы православной веры, которые Инна толковала слишком вольно и, как правило, в свою пользу. Вопросы веры в больнице были не праздными. Людям, заглянувшим мельком под темный капюшон смерти, трудно сохранять прежнюю беспечность. Бесконечные "почему", "как" и "что делать" громоздятся друг на друга. И под их гнетом человек либо стремится забыться, уснуть под парами спирта, в глухой злобе на все и вся, либо - поднимает глаза к небу. Здесь слова о том, что есть Бог, что он все видит, любит, понимает, считает каждый вздох, слышит каждое желание, готов все простить, исцелить, помочь начать новую жизнь, ловятся не ушами и не разумом - впитываются кожей, идут в самую душу, становятся последней соломинкой, за которую хватается человек, утопающий в отчаянии бессилия перед неведомо откуда надвинувшейся бедой. И как же мало вяжется с просиявшим в душе образом Бога Любви, Долготерпеливого и Многомилостивого, надменное поведение его "апостолов", грозящих адскими муками и извергающих проклятья на голову несчастного, по неразумию или неведению пересекшего их праведную дорогу. Как больно царапает неокрепшую душу несообразие евангельского Образа кротости и всепрощения с искаженными злобой лицами тех, кто претендует на право носить в себе этот Образ. Люба, как могла, пыталась сглаживать это противоречие. Женщины все старались понимать. И то, что Инна - человек психически далеко не нормальный. И то, что жизнь ее здорово изломала. Понимали и старались прощать. Но нервы не выдерживали. И ясно было без всяких слов и оговорок: с таким душевным устроением, как у Инны, человек не может быть счастливым даже будучи здоровым и богатым. Уж больно много злобы на людей и судьбу копила в себе эта несчастная женщина.
***
Этот день начался необычно. Утром у Оли впервые за полтора месяца температура не поднялась выше 37.5, и по этому случаю в палате царило веселое оживление. Оля вдруг захотела есть. Тут же собрали деньги, Лена сбегала в магазин (ее состояние уже позволяло), принесла разной снеди, и женщины устроили маленькую пирушку. Потом, как водится, Люба взяла карты. - Гадать - грех, - заметила Инна. - А, - привычно отмахнулась та. - Одним больше, одним меньше. - Все не так просто, - многозначительно изрекла Инна. - Э, опять... Инка, и когда тебе надоест? - перебила их Лена. - Давай, Люб, наври что-нибудь, да смотри, чтоб красиво было. - Это уж как карты лягут, - важно сказала Люба. - Счастье прогадаешь, беду накличешь, слышали поговорку? - проговорила Инна. - Слушай, тебе какая вожжа опять под хвост попала? - вспылила Лена. - Поговорить захотелось? Так тему-то выбери поновей!.. - Не обращай внимания, - Люба попыталась успокоить Лену. - Бог вас накажет за такие дела, - с удовольствием сказала Инна. - Это тебя Бог накажет, стерва ты эдакая! - Лена уже не могла сдерживаться. - Откуда в тебе столько злобы, а? Еще про Бога толкуешь... - Лена, Лен, - в два голоса утихомиривали ее Оля и Люба. - Сядь, не волнуйся, мало ли что она говорит... Молчи и все. - Легко сказать "молчи", - кипятилась Лена. - Вы, наверное, точно святые, раз все это терпеть можете, - издерганной домашними неурядицами и вспыльчивой по натуре, ей было особенно трудно мириться с вредностью Инны. - Святые! - хмыкнула Инна. - Да им теперь за всю жизнь не отмолить того, что они тут нагадали только. - По крайней мере, мы не дергаем никого и зла никому не желаем, - тихо сказала Оля. - Ну-ну, на том свете со сковородки эти сказки рассказывать будешь! - А ты прям с облачков поплевывать, да? - А я - с облачков! - победно изрекла Инна. Люба расхохоталась. - Договорились, - сквозь смех простонала она. - Ох, Инка, ты кого угодно уморишь! Ладно, только ты там, на облачке за нас молись хоть иногда, хорошо? - За тебя, грешницу, слова не скажу! - гордо ответила Инна. - А Христос говорил: "Молитесь за врагов ваших", - подала голос молчаливая Аня. Это значило, что ситуация доходит до предельного уровня. - Ладно, все, - Люба перестала смеяться и хлопнула картами по столешнице. - Гадать вам или нет? - Гадать, - женщины придвинулись к ней. Люба стала раскладывать карты. Скоро они увлеклись и, когда Инна подошла к столу, ей, как обычно, помогли сесть, забыв про ссору. Себе Инна не просила гадать, но про других слушала охотно. И сейчас она внимательно следила за тем, как неловко, негнущимися руками раскладывает Люба карты, прислушивалась к ее словам. Время от времени Инна пристально смотрела на лицо Любы. Та замечала это, но не смущалась. Подошла очередь Оли. - Так, ну что у нас на сердце? Как всегда - два короля и дама. А под сердцем? Ууу, там еще один король, да какой! - Люба хитро сощурилась, демонстрируя короля пик*. - Вот она, тихоня-то наша, а! - Понятно, почему у нее температура с утра, - хмыкнула Лена. - А вы думали! - Оля расправила плечи. - Симулянтка, - подвела итог Аня. - Давай дальше. - Тэкс... Ну вот, дома - хлопочут, будет - дальняя дорожка, да не одна поедешь... - Приедут, что ли, за мной? - оживилась Оля. - Выходит, приедут, - пожала плечами Люба. - Точно! Толик все время пишет: "заберу тебя, одна никуда не дергайся"... - Значит, заберет. Так... - Стоп, а это что? - палец Инны, такой же изувеченный, как и у Любы только более полный (от преднизолона) и с ярко накрашенным ногтем уперся в две соседние карты. Люба нахмурилась. - Вообще-то, я предупреждала, что, когда я гадаю, в карты не лезть и ничего не говорить. Я ж ловлю информацию, а вы меня сбиваете. А эти карты значат ссору и слезы. Опять из-за тебя, поди, Ольга плакать будет. - Да? - с сомнением произнесла Инна и опять очень внимательно и значительно посмотрела на Любу. - Да, - твердо сказала та, выдержав взгляд. - Странный у тебя метод, - пробормотала Инна. - Какой есть. - Ты, Инна, раз греха боишься, так и не лезь к картам, - сказала Лена. - А то обломится тебе ордер на отдельное облако, а мы виноваты будем. Давай, Люб, дальше. - Богохульники, - с достоинством произнесла Инна и встала. Женщины только молча переглянулись. Инна постояла у зеркала, подкрасила губы (она делала это по нескольку раз в день) и легла.
***
После ужина Инна подошла к Любиной кровати. - Будь добра, проводи меня в туалет, - попросила она. Люба кивнула и встала. К тому, что Инна боится одна идти в туалет (он же - неофициальная курилка), относились с пониманием. Два года назад, когда Инна лежала здесь первый раз, она стала единственным свидетелем самоубийства своей подруги, которая подслушала разговор врачей и узнала, что обречена. Ничего не подозревая, Инна курила у окна, поджидала подружку, разговаривали, смеялись даже. Она не придала значения наступившему перерыву в разговоре. Не обратила внимания и на звуки из-за двери кабинки - мало ли. Только почувствовав, что что-то коснулось ее ног, посмотрела вниз и застыла: из-под дверцы кабинки протянулась окровавленная рука - девушка под смешливую болтовню перерезала вены. С тех пор Инна не могла одна заходить в уборную, особенно в темное время суток. Войдя, Инна плотно прикрыла за собой дверь и, как тогда за столом, пристально-испытующе посмотрела на Любу. - Итак, скажи пожалуйста честно, ты и сейчас будешь утверждать, что те две карты, которые я тебе показала, выпавшие вместе, означают всего лишь ссору и слезы? Люба побледнела. Она знала, что никакие сочетания ничего не значат, равно как и сами карты, но она также была в курсе, что об этом написано в руководствах для гадалок. - Молчишь? Бледнеешь? - почти радостным шепотом воскликнула Инна. - Значит, ты признаешь, что уже не первый раз видишь в Ольгином раскладе... конец, - Инна не решилась выговорить страшное слово. - И продолжаешь вешать ей лапшу о светлом и счастливом будущем? - Продолжаю, - твердо выговорила Люба. - И буду продолжать. Ты знаешь, зачем. И мне плевать, как падают карты. - Ой ли? - усмехнулась Инна. - То есть, ты признаешь, что все, что ты говорила - ложь? И еще собираешься продолжать? Тебе не стыдно? - Инна, давай начистоту, - Люба взяла себя в руки и теперь почти улыбалась, хоть тело ее начинала бить нервная дрожь. - Мы с тобой по-разному толкуем Библию, но верим-то мы в одно. И ты знаешь, что написано про гадалок. И помнишь слова "По вере вашей да будет вам". Я ни на грош не верю картам, говорю тебе откровенно. Девчонки верят. Верят тому, что я говорю. И Ольга верит. Что в этом плохого? - Это бесчестно. - Да с чего ты взяла! Ольга верит в то, что выздоровеет, у ней настроение хорошее, сегодня температуры нет - почему это плохо? - Потому что ложь. Ты знаешь правду и не говоришь. - Да не знаю я правды! - взорвалась Люба. - И ты не знаешь! Карты падают как попало, а то, что про них написано - чушь собачья, ничего больше. - Про другие не знаю, а эти вместе означают... Сама знаешь, что. У меня бабушка гадалка была настоящая, и хоть у кого спроси. Я никаких книжек дурацких не читаю. А Библию цитировать ты, грешница, права не имеешь. - Хорошо, - у Любы, как всегда при спорах с Инной, появилось ощущение, будто между ними стена, абсолютно непроницаемая ни для звуков, ни для смыслов, ни для чувств. - Скажи, чего ты хочешь? - Ты должна сказать Ольге правду. Любу качнуло. Теряя равновесие, она схватилась за подоконник. - Да ты что! - заикаясь прошептала она, с ужасом глядя на спокойное лицо Инны. - Ты что?! Да ты... Ты знаешь, чем такая правда оборачивается? Тебе... Тебе Ирки мало? Инна побледнела, вздрогнув, глянула на пол. Медленно подняла глаза на Любу. - А ты жестокая, - без выражения произнесла она. - Прости, - Люба взяла ее за руку, погладила и бережно отпустила. - Я к тому, что с Олей может быть то же самое. И тебе это знать, как никому другому. - Да... Я знаю, - с неопределенной интонацией проговорила Инна. Любе показалось, что она все поняла. Или, если не все, то хоть что-то. - Ну вот, видишь, - тихо сказала она. - Ты знаешь. И понимаешь меня, правда? - Да, я тебя понимаю, - кивнула Инна и пошла к двери. - Спасибо, что проводила. - Да, конечно, что ты, - откликнулась Люба, идя следом.
***
Этот разговор и то, что происходило потом Люба запомнит надолго. Воспоминания и образы последних ее дней в больнице будут еще долго, если не всегда тревожить память и совесть ощущением неясной вины. Она будет уговаривать себя, что не могла, не знала, делала все, что в ее силах, надеялась, молилась, - и все же... Все же.
***
Следующий день была суббота. После завтрака Аня и Лена разъехались по домам. Люба, Инна и Оля остались втроем. - Погадай, Люб, - попросила Оля. Люба с готовностью села возле ее кровати. Температура у Оли утром поднялась выше обычного, и в целом выглядела Оля неважно. Люба начала раскладывать карты. Оля внимательно следила за ее руками. Инна лежала поверх покрывала спиной к ним и то ли спала, то ли делала вид, что спит. Во всяком случае, молчала. Люба закончила расклад и привычно развернула веером стопочку карт, лежавших "на сердце". Едва она раскрыла рот, как Оля резко села на кровати. - Что? - Люба забыла про карты и с тревогой взглянула на Олю. - Что нибудь?.. - Вон, - задыхающимся шепотом произнесла Оля, показывая на брошенные карты. - Вон они... Люба глянула и обмерла: среди пяти "сердечных" карт, означавших якобы непосредственную реальность, как нарочно, рядышком (она плохо растасовала колоду), прямо посередке расположились проклятые вчерашние карты. - Что это? - Оля впилась взглядом в Любино лицо. Щеки ее лихорадочно пылали, дыхание стало тяжелым, с каждым вздохом из-под повязки на груди слышался шипящий свист. - Да как и вчера, - голос Любы звучал ровно и по-прежнему беспечно - скрывать беспокойство олиным состоянием она уже привыкла. - Ссора со слезами. Вот сейчас Инка проснется и начнется... Инна пошевелилась. - Она не спит, - прошептала Оля. - Инна, - тихонько позвала Люба. - мы тебе не мешаем? Мы можем в коридор выйти. - Не мешаете, - сонно отозвалась Инна. - Гадайте, коли Бога не боитесь. Оля поморщилась. Люба пожала плечами и хотела продолжать, но Оля остановила ее руку. - Люба, - видно было, что она изо всех сил старается говорить спокойно, но взгляд ее отчаянно тревожный и даже затравленный выдавал нешуточное волнение. - Скажи честно. Эти карты... Они ведь вовсе не ссору значат. Они и вчера мне выпадали... Ты не хочешь говорить, но я прошу, скажи: это же... это же смерть моя, да? - Последние слова она проговорила еле слышным шепотом. Люба почувствовала, как где-то в груди будто набухает бешеная ярость. Секунду она не видела ничего, кроме ненавистного затылка Инны... Потом Люба говорила, что Инну спасло только то, что Люба не могла быстро встать и с достаточной силой размахнуться. Отныне ей было знакомо то самое состояние аффекта, когда обычный человек, даже не очень вспыльчивый и, в принципе, добрый, может убить другого человека. - С чего ты это взяла? - Люба хотела спросить это самым беззаботным тоном, но голос предательски дрогнул. - Вижу, - Оля опустила голову. - Замечательно! Я не вижу, а ты видишь? - Ты тоже видишь. Только не говоришь. Боишься меня расстроить... - Я тебе уже сколько раз говорила, - голос Любы стал учительским. - У каждой гадалки своя система. Потому я и не люблю, когда лезут в карты. Они в моих руках - значит и слушать нужно меня, меня - понимаешь? - Понимаю, - прошептала Оля. - прости. Давай дальше. Но Люба видела, что черное дело уже сделано: Оля изо всех сил старалась ей верить и выгнать из головы мысль о дурацких, случайно совпавших картах, но все было тщетно. Такие мысли так просто не изгоняются, несмотря на ясное осознание их чепуховости.
***
После этого случая Люба не могла заставить себя прикоснуться к картам. Оля, видимо, тоже. Остаток выходных они провели вдвоем, почти не расставаясь. На ночь Люба перебралась на пустующую пока кровать Лены - поближе к Оле. Ночью спать не пришлось: Оля заходилась кашлем, и, чтобы ей не оставаться один на один со своими мыслями, Люба не спала тоже. Они в темноте вскипятили чайник, сели к столу, зажгли свечку, чтобы не раздражать Инну, если вдруг проснется, и просидели так до самого подъема. Перечли все Олины письма, повспоминали дом, детей, мужей. Воскресенье с утра отсыпались, после обеда приехала Аня, потом Лена. Инна все выходные провела на кровати, с соседками не разговаривала. Иногда Люба ловила ее насупленный и даже как будто виноватый взгляд. Наверное, она что-то почувствовала. Поздно, к сожалению. Люба хотела с ней поговорить, но потом решила, что ни к чему. Прибывавшие с наступлением вечера женщины (наутро должен был быть большой обход) сразу замечали перемену в палате. Олин вид говорил за себя. К ночи вся палата собралась у ее кровати. В одиннадцать Инна встала и демонстративно выключила свет. Но спать никто не пошел. Заглянувшая медсестра хотела было по привычке навести порядок, но, постояв на пороге, покачала головой и присоединилась к компании. Снова переместились за стол, зажгли свечу, тихонько пили чай и шептались. Инна молчала и скоро заснула (свет и разговоры ей не мешали спать, она следила за режимом, по ее собственным словам, лишь для порядка). Тогда включили свет и просидели до пяти утра.
***
В понедельник чуть не проспали обход, начавшийся необычно рано. Инна, встававшая позже всех, только допивала чай. Постели были смяты, посуда неубрана. Когда вошел врач, все притихли, ожидая нахлобучки за беспорядок и нарушение режима. Но он молча прошел прямо к олиной койке. Не говоря ни слова, выслушал ее робкие жалобы, пощупал мокрую повязку. Вышел на середину палаты, оглядел притихших женщин. - Жалобы у кого еще есть? Они пожали плечами, мол, все в порядке, без новостей. - Понятно. - Он зашагал к выходу из палаты, но на пороге обернулся. Сказал, ни на кого не глядя: - Митченко - в реанимацию. Осадчая - через две недели остеопластика. До свидания. Дверь хлопнула и со скрипом приотворилась снова. Из распахнувшейся от сквозняка форточки резко задуло. Лена машинально приподнялась и прихлопнула ее. Больше никто не шевелился. Слова врача придавили, как тяжелым камнем. Они значили, что состояние Оли более неважное, чем они себе представляют. А Инна через две недели на сорок дней оденется в тугой бинтовой корсет, сжимающий до отказа грудь, в которой будет не хватать трех-пяти ребер. Боли и неудобства при этом - испытание нелегкое для здорового в смысле костей и суставов человека. А при ее артрите... Однако, надо было как-то жить дальше. Лена, заметив, что Инна машинально допила чай, не выпив при этом горсть ежедневных таблеток, поспешно встала и налила ей еще чаю. Потом помогли Оле собрать самое необходимое и всей палатой проводили ее до реанимационной палаты. Встречавшиеся по дороге медсестры отводили глаза. Вернувшись, сели возле Инны. О предстоящем не говорили. Болтали просто так. Сейчас нужно было быть вместе. Ссоры и обиды забылись. Они снова были одной семьей, двоим членам которой грозила беда. Пришла медсестра с капельницей. Заругалась, что неубрано, что никто не готов к процедурам. Молча разошлись по койкам. Жизнь продолжалась. Только гадать Любу больше не просили. После процедур Лена предложила, по привычке, раскинуть пасьянс. Но Люба наотрез отказалась: - Баста, девочки. Карты я больше в руки не возьму. Сама я в них не верю. А вам что-нибудь померещится - кто отвечать будет? Инна вдруг резко отвернулась, спрятала лицо в подушку. Лена хотела что-то сказать, но Люба движением руки остановила ее. Плечи Инны вздрагивали - она горько плакала.
***
Неделя прошла, как сон. К Оле пускали редко и ненадолго. Ходили по очереди. Инна сначала не решалась, но ее уговорили, и она стала бывать у Оли чаще всех. В четверг утром Оли не стало. А в пятницу за опухшей от слез Любой приехал на такси муж. Отныне она больше не принадлежала братству "тубиков". Проснувшись наутро в своей спальне, Люба почувствовала, что больница и все связанное с ней где-то далеко позади, словно прошло много лет. Так оно и осталось - то ли сном, то ли далеким прошлым. Потекла обычная жизнь среди "нормальных" людей и обстановки. Только иногда вдруг навернутся слезы и обожжет щемящее чувство непонятной вины. Словно сделала что-то не так, или, наоборот, должна была сделать и не сделала. Да всяческие гадания и приметы стали внушать необоримый панический ужас....
________________________________ * Король пик "под сердцем" в данном случае означает тайного возлюбленого.
Тюбинген, май 2001.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Игорю приснился дурной сон. Ученые говорят, сон снится долю секунды. Но Игорю казалось, будто он всю ночь, если не больше, пробирался сквозь бесконечную трясину, притом, что кроме огромных, под самый пах, тяжеленных от налипшей грязи сапог, на нем ровно ничего больше не было. Это добавляло неприятных эмоций, несмотря на безлюдность этого необъятного болота. Однако издалека доносились человеческие голоса, шаги, запахи еды, и он шел туда, чувствуя, что скоро окажется в таком виде среди множества людей, и недоумевал, почему же он позабыл одеться, и что занесло его в это гиблое место. Пробуждение не принесло радости. Пусть он был теперь в пижаме и не посреди болота, а в теплой постели, но усталость никуда не пропала. Тело ныло, глаза не хотели разлипаться, будто на веках наросли противные жгучие ячмени, и тянули их книзу, и вообще впечатление было такое, будто за эту ночь он утомился больше, чем за прошедшую рабочую неделю. Мысль о том, что нынче - суббота, тоже мало порадовала. На кухне шумела вода, погромыхивали кастрюли... Значит, он в комнате один. Ну хоть что-то. Игорь повернулся на спину, вытянулся, пошевелил под одеялом онемевшими конечностями. Разлепил таки веки, посмотрел на часы. Половина девятого. Не так уж и много. Можно еще подремать. Или просто поваляться. В туалет, правда, хочется. Но, вроде, несильно. А чего ему сильно хотелось в последнее время? Игорь отчего-то занялся этой мыслью, попробовал вспомнить или придумать... Не смог. Желаний и идей было достаточно, но все это носило характер "хорошо бы". И отказаться от желаемого было проще, чем предпринять усилия к его достижению. Впрочем, одно желание он бы исполнил сегодня с удовольствием. Именно: сбежал бы к Наде. И вдвоем куда-нибудь - на весь день... Хоть на ту же дачу. При мысли о Наде в голове просветлело, и руки-ноги даже будто веселее задвигались. Игорю представилось ее лицо - такое простое, кругловатое, почти без морщин, серые, спокойные глаза... Правда, эти дни в них все чаще возникает выражение вопросительное и, что хуже всего, уже и удивление проскальзывает, и прямое ожидание... И хоть она пока молчит, но ему так и слышится ее тихий голос: "ну, что же ты?" А что он? Он - ничего. То-то и оно, что - ничего. Год тянется эта волынка, и все - ни туда, ни сюда... Надя молчит. Она и не скажет ничего, он это знает. Будет молча ждать - до последнего. До его мужского, видишь ли, слова. Понятия у нее такие. Христианские. Патриархат, мол... Эх-ма... Игорь вздохнул - неосторожно громко. И тут же услышал: - Ты выспался, наконец? Вставай, иди ешь, хватит валяться. Он привычно угукнул в ответ, но не пошевелился. Нет, к Наде сегодня нельзя. И возможности нет, да и... просто нельзя. Он так решил. Что больше так нельзя. Недаром приснилось болото - без конца и без надежной опоры. Вот так он и по жизни нынче бредет. Куда придется. Мол, кривая вывезет. Да что-то она совсем везти не хочет, все кружит на месте. Надя ждет, когда он примет решение - сам. Значит, надо будет это сделать. И только тогда... И - не раньше. - Игорь! - снова крикнула жена. - Иди есть, я тебе сказала! И на дачу собираться надо. Совести у тебя нет, я с шести часов топчусь, без ног уже, а ты все лежишь, задницу задрал!.. "Кто тебя заставляет с шести утра топтаться?" - привычно огрызнулся Игорь, но про себя - потому как по опыту знал, что вслух - бесполезно. Лежать дальше тоже бесполезно - отдыха больше не получится. Он закряхтел, вставая. - Да шевелись! - жена стояла в дверях. - Будешь теперь валандаться полдня. Дрыхнуть меньше надо, проживешь дольше. Игорь ничего не ответил. Он привык к этой бесконечной, часто бессвязной ругани жены. Привык к ее вечно раздраженному голосу. К взлохмаченным волосам с пробивающеся сединой из-под краски. К худому морщинистому лицу с заостренным носом и запавшими темными глазами. Когда-то они привлекли его удивительной смесью грусти и затаенного огня безудержного задора и дерзкого веселья. Теперь... Он и не мог сказать, что же в них осталось теперь - давно не заглядывал жене в глаза. Все как-то не до того было, а нынче и вовсе не до того, когда есть Надя. Надя... "Может завтра?" - несмело подумал он и уже почти уцепился за эту мысль, обещавшую целый день относительного покоя. Но, вспомнив вопросительный и ждущий надин взгляд последних дней, отогнал соблазн. Сегодня. Сегодня он все решит. И, возможно, уже вечером позвонит Наде. Или придет к ней. И тогда... Впрочем, чего решать - все уже решено. Надо только набраться духу поставить жену перед фактом. И сыновей. Последнее - легче всего. Они уже давно самостоятельные. Старший поймет. Младший... Ну, тоже, может, даже вздохнет с облегчением... Что их держит вместе? Кому нужны их вечные перебранки, то и дело переходящие в скандалы... В которых они с женой говорили друг другу самые страшные слова, и, казалось бы, за ними должны были следовать действия - хотя бы бурное примирение, что ли... Или - что логичнее - окончательный разрыв. Но не происходило ни того, ни другого. Несколько раз он пытался что-то изменить в их жизни, даже уходил из дому. Но всегда возвращался. Неохотно, принимая как неизбежность, выбирая из множества зол, возможно, не меньшее, но привычное. Все это лишь увеличивало количество обвинений, которые летели ему в лицо по любому мало-мальски стоящему поводу. А потом все снова шло, будто ничего не было. Поначалу ему казалось, он задыхается в этой атмосфере неразрешенности и безвыходности. Но с годами привык. Научился молчать. И свыкся с мыслью, что так будет всегда, и никуда он из этого болота не вырвется, потому что - некуда рваться, да и не сможет он, видно, на что-то окончательно решиться, характер такой. И у жены такой же. Два сапога пара. Про любовь они забыли где-то в первые три-четыре года их совместной жизни. И с тех пор держались друг дружки просто потому что... А, шут его знает, почему. Привыкли, что ли. Как там, у классика: "мне здесь уютно - тепло и сыро". А Надя звала в полет. И он взлетит, чего бы это ему не стоило. Даже если позорно сорвется в пропасть и разобьется о камни. Игорь хмыкнул, устыдившись такой патетики. Чего это он разобъется? Соберет сегодня чемоданчик, скажет "прощай, дорогая", и уйдет к Наде. В воскресенье они обвенчаются. С разводом проблем быть не должно. Делить нечего. Ему ничего не надо, кроме личных вещей. Благо, их не так много. Пенсия никуда не денется. И начнется настоящая жизнь. Покой, тишина, чувство родного дома, что ждут, любят, понимают, не упрекнут ни в чем просто так, чтобы поддеть - год он нежится во всем этом, урывками, как в форточку из душной комнаты, дышит, стараясь за минуты захватить, запастись свежим воздухом. А ведь вот она дверь - встань и выходи на улицу. Только надо для этого преодолеть свою лень и проклятую ленивую нерешительность, которая с годами стала чуть ли не главной чертой его характера. А был в свое время парень хоть куда. Нет, все, сегодня, сегодня. Игорь прошел на кухню, сел за стол. Жена со стуком, подчеркивая досаду, поставила перед ним тарелку, продолжая ворчать на темы своей тяжелой жизни и сволочизма всех окружающих, из которых главная причина всех ее бед - муж, бестолочь, лентяй и лежебока. Игорь молча жевал, думая о своем. Надя никогда не была подчеркнуто внимательной или как-то особо ласковой с ним. Она все делала просто. Но каждое ее движение, действие дышало теплом и любовью. Любовь эта изливалась буквально на все - на людей, на животных, даже на неодушевленные предметы. Игорь мог часами молча смотреть на надины руки - как она заваривает чай, месит тесто, перебирает крупу, поливает цветы... И хоть она при этом разговаривала, шутила, смеялась, рассказывала что-то - ничего у нее не делалось между прочим, без внимания, абы как. Не говоря уже о неприязни. Игорь чуть не застонал - так его потянуло вдруг в уютную надину квартирку, где не было идеального порядка, но была такая теплая атмосфера покоя и, вместе с тем, именно в этой атмосфере у Игоря появлялось давно забытое желание активной деятельности. Он листал книги, которых у Нади было множество, читать пока не брался - литература сплошь была религиозной, а он все сомневался, чем вызывал у Нади не раздражение или обиду, а только веселое недоумение и, что странно, понимание. Но ему хотелось разобраться, чем дальше - тем больше. Он приглядывался к иконам, которые смотрели на него отовсюду. С интересом и вниманием слушал надины рассказы о святых, о Боге, о чудесах. Не верил, спорил, сердился даже - Надя только улыбалась, а часто задорно смеялась на его доводы, восклицала: "ну ты юморист! Помилуй, Господи". Его восхищала надина живость. Она в свои пятьдесят с лишком лет не потеряла желания учиться и вообще - совершенствоваться. Два месяца назад она решила, что в их церковном хоре петь учат плохо, и ничему путному так не научишься. Она нашла себе учителя профессионального вокала и совершенно всерьез, с рвением молоденькой студентки занялась своим голосом. И ведь не без успеха! Игорь поражался ее молодой энегрии, сам-то он уже в сорок лет чувствовал, что достиг некоего потолка в своем умственном и профессиональном развитии, и так и жил до сих пор... А Надин пример будил какие-то давно уснувшие желания и стремления... Слушая об ее успехах в учебе и вообще, он сам будто молодел, чувствовал, как оживает ум, как мысль вдруг сбивается с привычных путей и то и дело огорошивает его самого неожиданно свежим выводом или пониманием. С некоторых пор у него стали возникать моменты, в которые ему, как в первые годы студенчества казалось, что все самое главное и интересное - впереди, что жизнь только начинается, и предстоит масса всего захватывающего. Доходило до того, что он уже с некоторой симпатией начал относиться к этому странному надиному Богу, который невесть зачем, по собственной прихоти - мол, надо кого-то любить, или как там еще - создал людей и все это окружающее безобразие, и до сих пор занимается всей этой ерундой, мало того - любит свои нелепые создания, всех без исключения. Выходит, и его, Игоря, любит, и его сварливую жену, и многоученого, замотанного нелегкой судьбой, старшего сына, и непутевого младшенького? Ну, Надю любит - это еще можно понять. Но ведь есть еще и преступники, маньяки, думские бездельники, президент, наконец... Их всех - тоже любит? А есть инвалиды, как невестка, вон, например, десять лет артритом мается, и вся семья с ней, и улучшений не предвидится, только хуже и хуже, не встает уже почти... Ее тоже любит? Тогда почему не вылечит? И вообще - сколько несчастных людей кругом, бомжи, больные, на войне сколько гибнет, калечится... Наркомания, СПИД, террористы, бардак весь, словом - это что, тоже от большой любви? Нет, не понимает он такой любви. И вряд ли когда поймет. А все-таки последнее время то и дело будто проблеск какой, будто мысль какая - только схватить бы за хвост - не дается. Спорит он с Надей до хрипоты, а все ж таки не очень уже уверен в этих своих незыблемых таких соображениях. Что-то будто день ото дня расшатывает их незыблемость... Что? Не поймать, не ухватить... Да и не хочется, если честно. Страшно - будто рухнет разом все, чем он жил до сих пор, и ведь почти целую жизнь прожил - зачем что-то менять? Но поселился какой-то неугомонный червячок внутри, и сосет, и тормошит - надо, надо, думай, ищи, ты еще далеко не все знаешь, верней, - вовсе ничего не знаешь, спеши, спеши узнать самое главное, самое, без чего нельзя жить дальше, даже хуже: жить можно, умирать - нельзя. Умирать... Детство и юность Игорь вовсе не думал о смерти. А потом начал ее бояться и всячески заботиться о собственной безопасности. И всегда мог четко сказать, в какой момент это началось и почему. Именно: когда родился старший сын. И страх смерти был не ужасом перед чем-то безотчетно жутким, а вполне рациональным опасением за судьбу детей, если они вдруг осиротеют. Но вот - дети выросли. А он все равно избегает мысли об этом, казалось бы, таком естественном и неизбежном для всех людей событии. Жена - та то и дело стонет: "Скорей бы сдохнуть, как вы мне все надоели". Но к этому все привыкли и никому не приходит в голову спросить у нее, а что же она видит там - по ту сторону? На что надеется? Точно ли там - покой, блаженное небытие? Или... Вот об этом "или" и не хочется думать. Лучше бы его не было, как атеисты-нигилисты убеждали. "лопух вырастет" - и вся недолга. И хорошо. И не надо больше ничего. Он вдруг явственно увидел перед собой Надю, как она удивленно поднимает брови, пожимает плечами и говорит, будто о само собой разумеющемся: "Как - не надо? А зачем же тогда все это? Тогда и рождаться не надо, раз все одним лопухом кончится. Где логика?" - Ну ты долго мечтать будешь? - прервала его размышления жена. - Собирай ведра и выходи к остановке - мы сейчас машину пригоним. Да быстро, будем еще ждать тебя, так до вечера прособираешься... Иди, дверь закрой. На этот раз Игорь был даже благодарен жене за то, что отвлекла его от мыслей, которые приняли нежелательное, опасное даже направление. Ладно, он их как-нибудь потом додумает. А сейчас и правда надо поспешить со сборами, что-то засиделся, задумался... Занявшись дачно-хозяйственными заботами, он совсем позабыл о деле. Только когда его позвали развести костер, чтоб уютнее было обедать, и они втроем - он, жена и младший сын, расселись вокруг костра и жена стала раздавать бутерброды и вареные яйца, он вспомнил, что собирался сегодня все рассказать. И, самое главное, - сказать, что он уходит, навсегда, и, что еще важнее, - уйти на самом деле. Между тем появилась бутылочка самодельного вина. Жена, посвежевшая на весеннем воздухе, от выпитого еще больше развеселилась. Голос ее утратил сварливость, с лица ушла злобная угрюмость, даже морщины будто разгладились. Она сидела, откинушись на высокую спинку складного креслица, почти лежала, и с мечтательно-радостным видом оглядывала свои владения. Владений всех было разве земли богато - 20 соток. На них росли несколько кустов смородины, пара молоденьких яблонь, абрикосовое дерево да слива. Из построек были законченных две - деревянный сарай да нужник. Гаражу не хватало полстены и крыши, а на месте дома были лишь начатый фундамент и погреб. И то последний как бы не считался, потому что в прошлом году, когда Игорь с сыновьями хотели сделать в погребе бетонные стены, то, не подумав, наполнили деревянную опалубку до краев жидким бетоном. Доски, отнюдь не новые, не выдержали нагрузки, и весь бетон вылился в яму, заполнив ее до половины. Ругани было много, да что толку... Придется рыть новую яму, да все по новой, наверное. А силы уже не те, с каждым годом все тяжелее дается это строительство, и сыновья мало помогают: у одного жена больная, ребенок, замотался на двух работах, некогда все, другой сенным насморком мается, летом совсем не может на даче работать, хорошо хоть возить в машине их не отказывается... Бросить бы все, да духу не хватает. Кроме того, у жены эта дача - единственная радость, прямо оживает тут, хотя и уматывается сильно каждый раз, не умеет себя ограничивать, сердце больное и не только, а - все равно, и не объяснить, не уговорить... - Вот дед, - голос ее звучал, как из прошлого, звонкий, задорный. - Поднатужимся, что ли, за год-два поставим домик-то, а? Ты свою работу бросишь, заживе-ом! Курочек разведем, садик будет, цветов насадим... Люди вон как красивенько устраиваются, и мы так же будем. Детишки ездить будут, тут уже и правнуков дождемся... А что, - возразила она на несделанное замечание. - Мы тут, на воздухе-то, ой-ой сколько еще проживем! Ты не смотри, что кряхтим, мы с тобой еще хоть куда, - она рассмеялась, и, дотянувшись, озорно ткнула Игоря кулаком в бок. Он поднял голову и увидел ее лицо, глаза, - прежние! Разве грусти стало побольше, но и задор, и бесшабашность никуда, будто, и не девались. Он попробовал улыбнуться ей и сообразил, что улыбки не выходит - разучился улыбаться жене, вот те на... И только сейчас это понял. Впрочем, теперь это уже не актуально - ведь они последние часы вместе. Жена продолжала мечтать вслух, потом пустилась в воспоминания. Сын, по обыкновению, молчал, изредка кивал головой. Игорь слушал, тоже молчал, и все думал, как он ей скажет... Еще утром это казалось вполне простым, а вот теперь... "А ведь она на самом деле вовсе не помышляет от меня избавиться, говорит только по-привычке, да и по обычной своей вредности, а уйду - еще и затоскует, поди" - подумал он. Это и раньше было понятно, что большинство слов жены - в воздух, просто так, даже самые обидные и страшные. Но сейчас эта мысль показалась ему чуть ли не откровением. "Да что я, колеблюсь, что ли?" - он вдруг разозлился и едва уже не сорвалось обычное в таких случаях грубое слово, обрывающее веселую болтовню жены. Но сдержался. И снова удивился. Что-то смешалось в голове, или еще где-то... Чтобы успокоиться, он встал и отошел от костра, сделав вид, что хочет осмотреть деревья. - Игорь, - окликнула жена, совсем по-доброму. - Подожди, чай ведь еще... - Я сейчас, - отозвался он. - Наливай, сейчас приду. Он помедлил и пошел обратно к костру. И, пока смотрел на суетящуюся и не прекращающую щебетать и весело поглядывать на него, жену, словно какой-то голос внутри него вдруг ясно и четко произнес: "Никуда ты не уйдешь. Твое место - здесь, с ними. Вот - решение." Игорь вздрогнул и остановился. "А Надя?" - жалобно, совсем по-детски обратился он к этому властному, незнакомому доселе внутреннему голосу. Безусловно, он принадлежал не самому Игорю - уж больно определенный и решительный тон, он сам так в молодости говорить не умел, а теперь и подавно. Но голос не ответил. И правильно - Игорь и сам понял уже, что Наде он скажет, что решил остаться с семьей, и больше ее не увидит. Жалко, но что поделать. Ведь на иные отношения она никогда не согласится. И хоть в их теперешней дружбе нет и намека на чувственность, а - что-то в этом все равно есть, когда мужчина и женщина встречаются и подолгу остаются наедине, пусть и за самыми невинными разговорами. Попили чай, поработали еще немного, перекусили, приехали домой - все это время Игорь осмысливал свое новое положение. Ничего нового в нем, собственно, не было. Но отголоски того властного и уверенного в себе, причем без всякого вызова, исполненного спокойной мужественной силы, голоса все звучали в его душе. И сам он будто заражался этой спокойной силой. Он чувствовал, что сегодняшнее его решение остаться было совсем не похоже на прежние - вялые, малодушные "а, пускай, куда деваться"... Нет! Это было именно - решение, принятое совершенно сознательно и звавшее к каким-то действиям даже. К каким - пока непонятно. Но от грядущей жизни повеяло весенней прямо новизной. Он сам будто помолодел. Захотелось расправить плечи и пройтись по улице. Тем более, что надо было рассказать все Наде. Не по телефону же. Повод выйти был - как всегда, магазин. И старшего семью проведать. Ну, и к Наде забежит - дом-то тот же. Надя открыла быстро, будто ждала. Игорь шагнул в прихожую, и снова его обволокло то особое чистое тепло надиного дома, которое он успел полюбить, и с которым теперь придется расстаться... Навсегда? - О, а я как раз оладышек нажарила, садись, чай сейчас заварю. На дачу ездили? Как там? Сухо у вас? А то мои жалуются - весна дружная, так до сих пор лужи, - Надя пропустила его на кухню и стала заваривать чай из разных травок - обыкновенный черный она не любила. Игорь хотел было отказаться, но подумал, что за чаем будет проще объясниться. Давешний мужественный голос все еще звучал в нем, и потому он, не откладывая, вопреки обыкновению, в долгий ящик, как только Надя разлила чай, перекрестила стол и села напротив, все ей и изложил. И сам удивился, как у него это складно, коротко и ясно вышло. Нет, определенно что-то с ним происходит... Надя медленно опустила руку с чашкой. Игорь не решался посмотреть на нее. Тишина наступила полная. Ее нарушил скрип половиц. Игорь и Надя оба вздрогнули, и рассмеялись: это был котенок. Он, мыркнув, вспрыгнул Наде на колени. Она машинально погладила его, но спохватилась и сбросила на пол: - Куда ты, за стол, а? - погрозила ему пальцем, наклонившись. Игорь заметил, что она вытерла глаза, стараясь скрыть от него слезы. В горле заскребло. "Ведь я могу еще и передумать," - подумал он, но сам себе не поверил. - Надя, ты... - проговорил он и осекся. Слово "прости" никогда ему не удавалось. Не вышло и теперь. Надя выпрямилась, взяла свою чашку, отхлебнула. Помолчав, посмотрела на Игоря. Прямо и спокойно. Глаза ее и кончик носа были чуть покрасевшими, но плакать она больше не будет, это стало ясно. По крайней мере, сейчас. - Ничего, Игорь, - заговорила она. - Это... даже хорошо. Это так и... должно быть. "А ты как же? А мы? А?.." - вопросы роем проносились в голове, но Игорь не мог задать ни одного из них. То новое, что поселилось сегодня внутри него, не позволяло, как прежде, болтать попусту, мямлить и ныть, когда главное уже сказано и сделано. И он тоже прямо и спокойно посмотрел Наде в глаза. - Прости меня, - просто сказал он. - Я, наверное, пойду? - Подожди, - Надя встала. Голос ее звучал уже совсем почти как прежде - деловито-озабоченно, только не так весело. - Ты чай-то допей. А я сейчас... Игорь в одиночестве допивал чай. И прощался. С маленькой кухней, в которой всегда пахнет сушеными травами. С белым буфетом, в котором одна полка отвоевана у посуды под книги, и Надя все примерялась отвоевать еще одну. С календарем на стене, с которого кто строго, кто - по-доброму, смотрели старики в черных и белых клобуках - главы местной епархии с середины прошлого века. Надя много рассказывала о каждом из них, и все они выходили по ее словам исключительно замечательными людьми, гигантами духа, едва не святыми. Игорь всмотрелся в их лица. Каждый из них будто что-то знал. Будто хранил какую-то важную тайну, о которой и рад был бы поведать, да сама эта тайна не всякому хочет открыться. И Игорь надеялся со временем прикоснуться к этой тайне. С помощью Нади, конечно. Да вот ведь как вышло... Ну да что ж теперь. Игорь отставил пустую чашку, вздохнул, сбросил на пол котенка, который, воспользовавшись рассеянностью гостя, устроился уже подремать на его коленях, и вышел в прихожую. Тут же появилась Надя. Глаза ее были изрядно покрасневшими. Вот почему она так медлила. Игорь хотел сказать ей что-нибудь утешающее, но снова промолчал. Что тут скажешь? Надя держала в руках две небольшие, одинакового размера, картонные иконки. Игорь узнал на одной Богородицу с Младенцем и Иисуса - на другой. Надя положила первую икону на столик с телефоном, а вторую, с Христом, взяла двумя руками и нарисовала ей в воздухе крест перед Игорем, будто перекрестила его этой иконой. Он безотчетно для себя поклонился. Надя положила обе иконы в новенький полиэтиленовый пакет и протянула Игорю. - Вот, возьми, - сказала она. - Это наши с мужем... венчальные. - Разве он тоже был верующий? - удивился Игорь. Надя мало рассказывала о покойном супруге, и из этих скупых сведений Игорь представлял себе образ активного комсомольца, рьяно рвущемуся в партию. Почему ему это не удалось, Игорь не понял, да и не особо интересовался. - Был, - чуть улыбнулась Надя. - За месяц до конца начал сомневаться. А за неделю до кончины мы и обвенчались. Сам захотел. Чтоб я не оставалась... незнамо кем, - уже почти весело закончила она. - И тебе не жалко? - Игорь нерешительно взял иконы. Иисус строго и пристально смотрел на него из-под тонкого целофана. Надя только улыбнулась в ответ. Как маленькому. Игорь еще раз посмотрел на лик Того, Кого Надя называла Господом, завернул пакет поплотнее и бережно уложил в сумку. Стал одеваться. - Ну вот, - сказал он, взявшись за ручку двери. - Пошел я. Спасибо тебе. И прости. Если сможешь. - Это ты меня прости, - тихо возразила Надя. - И да хранит вас Господь. - Она снова перекрестила его. Игорь неожиданно для себя взял ее за плечи. Надя вздрогнула, глянула вопросительно, и, будто даже гневно, но тут же рассмеялась: - Ах, да, - весело сказала она. - Все правильно. Давай-ка расцелуемся, как положено, по-русски, по-христиански. И она сама обняла его и, притянув к себе, трижды поцеловала в щеки. Дома Игорь хотел сам разгрузить сумку, но не успел. И когда вошел на кузню, жена уже держала в руках пакет с иконами. - Это еще что такое? - недоуменно спросила она. - Иконы. - Сама вижу, грамотная, небось. Откуда они у тебя? - Подарили. - Кто? - Наташкина знакомая, - соврал Игорь, вовремя вспомнив невестку, которая тоже была верующая. - Чего это вдруг? - Да не знаю, - пожал он плечами. - Возьмите, говорит... Я и взял. Жена между тем достала иконы и рассматривала их с недоверчивой и чуть ли не презрительной миной. - Это венчальные, - сказал Игорь, и напугался своих слов, но что-то будто силой заставляло его продолжать. - У нее муж умер. Вот она их мне и отдала. - Надо же, - хмыкнула жена. - А чего Наталье не отдала? - Они ж венчаны, у них поди свои есть такие. - А нам-то они зачем? - Ну, мало ли... Ты ж сама сегодня говорила, что поскрипим еще. - С тобой поскрипишь, - хмуро проговорила жена, и вдруг рассмеялась, совсем так же, как на даче, по-молодому, задорно. - Ох, дед, что-то с тобой нынче не то, а? Влюбился, что ли? - она игриво толкнула его бедром и, кинув напоследок веселый взгляд, вышла из кухни. Игорь, помедлив, пошел за ней. В спальне жена поставила иконы рядышком на секретер, отошла, глядя на них. Взгляд ее стал задумчивым. - А что, может и поскрипим, - вдруг сказала она как-то очень решительно, будто обещание кому-то давала. Даже ногой притопнула. Потом повернулась к Игорю. Такая обыкновенная, привычная... Но тоже будто новая. Или ему сегодня все и все кажутся иными, обновившимися? - Ужинать-то будешь? - спросила. - Чай попью. Она вышла из комнаты, а Игорь остановился перед иконами. В этих ликах уже было не просто обладание некой тайной, как у старцев на календаре. Вместе со строгостью и сочувственныи пониманием, в них явственно читалась власть. И власть эта была не в нарисованных глазах или иных каких чертах лица. Люди, изображенные на картинках непостижимым образом существовали сейчас вне этих цветных картонок, они смотрели на Игоря, но смотрели не с рисунка, а с какого-то совершенно иного места, которому Игорь не мог определить ни направления, ни названия. И они будто чего-то ждали. От него, от Игоря. Будто ответа на неведомый вопрос, или, скорей, обещания ... Он вдруг будто снова услышал решительные слова жены: "может, и поскрипим!". - Поскрипим, - эхом откликнулся он. И, поняв, что нашел ответ, твердо добавил: - Еще как поскрипим! - Эй, ты что там, заснул что ли? - донеслось в кухни. - Чай остынет. - Иду, - отозвался он. И уже пошел было, но, бросив на иконы прощальный взгляд, остановился. Выглянул в коридор - пусто ли. Старательно сложил пальцы щепотью, как учила Надя. Аккуратно перекрестился. Еще раз воровато покосился на дверь и наклонился, стараясь не закряхтеть, почти присел, а достал таки пол рукой. Выпрямился и, с чувством успешно выполненной нелегкой работы, отправился ужинать.
г. Белгород. 19 декабря 2002 г.
ЧЕСТНЫЙ КИЛЛЕР
Памяти невинных жертв "безмолвной войны" посвящается
Женщина, переступившая порог кабинета, ничем не отличалась от остальных. Как все, пробормотала "здрассьте", сделала несколько неловких шагов и робко примостилась на краешек стула. Звягинцев мельком глянул на нее, отметил, что видит впервые, и взял новый бланк для "истории". - Ну, что у вас? - Я бы хотела от ребеночка избавиться. Звягинцев поднял голову. В просьбе клиентки не было ничего неожиданного: именно с этим к нему, Звягинцеву, известному на весь район гинекологу-акушеру, и идут. Руки, говорят, золотые или какие там еще... Все нормально. Только слово "ребенок", тем более "ребеночек", клиентки и сам врач, неохотно употребляют, еще в таком контексте... Но лицо женщины было скорее наивным, чем циничным. И говорила она, как говорят деревенские бабы в старых фильмах. Хотя одежда и макияж вполне соответствовали городу и времени. Звягинцев не любил задавать лишних вопросов. Он считал, что душепопечение - не его забота. Но тут он неожиданно для самого себя спросил: - Чем же это он вам не угодил? Ребеночек-то? - Ой, - как от зубной боли сморщилась женщина. - Да ведь мороки-то сколько! Сами понимаете: есть нечего... Она осеклась под скептическим взглядом врача, но не надолго: - Ну так что ж - сегодня есть деньги, а завтра, сами понимаете... Ни работы, ни квартиры, ни денег. Родители тоже против - они молодые еще, куда им внуки? А вдруг болеть начнет? Или того страшнее: наркоманом, хулиганом вырастет? Время, сами понимаете, какое... Да и мы пока не старые, для себя пожить хотим. Муж учится, у меня работа, перспективы такие... Сами понимаете... - Понимаю, понимаю, - остановил ее Звягинцев. - Фамилия ваша? - Романова, Алла Федоровна, - сказала женщина и продолжала: - вот, а вы, говорят - профессионал. Мы решили доверить это только профессионалу! Вы же гарантируете? - Гарантирую, гарантирую. "Дура? Или растерялась?" - подумал Звягинцев, но продолжал делать вид, что слушает торопливую, не слишком связную болтовню женщины, попутно заполняя карту. Наконец он отложил ручку. - Хорошо, все понятно. Ступайте вон туда, - он указал на ширму вглубь кабинета. - Садитесь на кресло. - Да, сейчас. Женщина поспешно встала, и, прежде чем Звягинцев успел что-то сказать, шмыгнула к входной двери и кого-то позвала. - Послушайте, - начал Звягинцев и осекся, взирая на вошедшего в кабинет парня внушительной комплекции. На руках парень держал сверток с вполне определенным содержимым. Сверток шевелился. - Чем могу? - сдержанно осведомился Звягинцев. - Да вот... - парень положил сверток на стол и начал распутывать пеленки. Женщина стояла рядом и смотрела так, будто пришла к детскому врачу. - Что "вот"? - Ребеночка принесли, - с готовностью пояснила Алла Федоровна. - Вы сказали, что гарантируете... Профессионально. У вас же руки-то золотые! А самим как - дело подсудное. И потом - куда девать? Вот мы к вам и обратились... У вас все законно, правильно... - Слушайте, - прорычал Звягинцев, приподымаясь. - Вы что тут шутки шутить со мной пришли? Милицию вызвать? Или охрану? - Зачем милицию? - парень закончил распеленывать ребенка и расправил плечи. - У вас тут все законно. А насчет денег не волнуйтесь: заплатим, сколько надо. Можем и сверх накинуть. Мы ж понимаем: вы с более маленькими дело иметь привыкли... Ну, а мы вот просрочили малость. "Просроченный" малыш (месяца два уже, а то и три) довольный, что избавился от пеленок, замахал ножками и ручками, загукал. Мать умиленно склонилась над ним, страхуя, чтобы не упал. Звягинцев занес кулак, чтоб изо всех сил трахнуть по столу, но взгляд его упал на личико ребенка. И встретил ответный взгляд. Или показалось? Звягинцев не знал. И не хотел знать. - Вон, - тихо и устало сказал он. - Убирайтесь вон. Спектакль окончен. Алла Федоровна хотела возразить, но Звягинцев испугался, что еще один звук ее голоса, и случится непоправимое. Он порывисто встал, сгреб (не без известной осторожности, впрочем) малыша с пеленками, вручил его отцу и буквально вытолкал обоих из кабинета.
***
Два милиционера вышли из участка и направились к автобусной остановке. Проходя мимо афишной тумбы, один, совсем молоденький, остановился и присвистнул. - Глянь-ка, - дернул он за рукав спутника. - Это кто у нас завелся? Такого я еще не видел! На тумбе висел довольно свежий лист белой бумаги, на котором крупными четкими буквами было напечатано следующее:
УБИВАЮ ДЕТЕЙ ПО ЗАЯВКАМ РОДИТЕЛЕЙ Профессиональный киллер с дипломом. Такса в зависимости от возраста ребенка. Предварительная запись по телефону...
- Звягинцев развлекается, - сказал второй, мельком глянув на объявление. - Не по нашей части. Кстати, может, он и прав... - Кто?! В чем прав? - Говорю ж: Звягинцев. Врач-акушер. Хороший врач, кстати. Жену мою пользовал. Давно, правда. А сейчас, говорят, крыша у него поехала. - Детей мочит? - Он их всю жизнь мочит. Работа такая. Только раньше он их молча мочил. А теперь клиенток перед абортом до истерики доводит. Рассказывает, говорят, не хуже садиста, как и что... Картинки показывает, кино какое-то американское достал... Жаловались уже на него. - Так мож его того - к ногтю? - Не наше дело. Законов, вроде, не нарушает. А потом, - старший нахмурился и после паузы вполголоса добавил: - прав он. Так и надо. Несколько минут они шли молча. Потом младший тихо и почему-то виновато проговорил: - Растеряет всю клиентуру... Старший не ответил. Думал о своем.
Ванген в Альгойме. 21 сентября 2001
УЛЫБКА
Э.Е. - мужу, любимому и единственному.
Аня захлопнула тетрадь и сладко потянулась. Надо же - диффуры* готовы на завтра. Все до одного решились сегодня. Бывает. Это, наверное, оттого, что настроение хорошее. Оно теперь по средам всегда хорошее. Особенно к вечеру. Потому что в полвосьмого - спецсеминар**. По функциональному анализу*** - звучит-то как! И ничего, что он для студентов третьего курса и старше, а Аня на втором и, честно говоря, не много пока понимает. Главное, что по нужной специальности, которую Аня выбрала еще в прошлом году. Рано? Ну, кому как. Четверть седьмого. Время есть, а вот соседок по комнате как раз нет. Этим стоит воспользоваться. Аня достает эмалированный бидончик, сыплет в него стиральный порошок и зарывается в шкафчик с одеждой. За час до сборов она вполне успеет прокипятить белье. Возиться с грязным на людях Аня не любит. И не принято это в их комнате. Плита - на общей кухне. Аня включила конфорку под бидончиком и собралась уже возвращаться в комнату, как увидела в конце коридора знакомую фигуру. Это Вадим, четверокурсник из смежного блока. Неделю назад Аню бы очень порадовала эта встреча, но сейчас... Аня сделала вид, что не увидела парня, и поспешила в другую сторону коридора, надеясь спрятаться на балконе. Не удалось: через пару секунд Вадим стоял рядом с ней. - Привет, - дружелюбно сказал он, доставая сигареты. - Можно курить? - Кури, - хмуро ответила Аня. - Только встань тогда с другой стороны, чтоб мне дым не нюхать. Вадим обошел Аню и закурил. - Удивительно теплый октябрь в этом году, - сказал он. - Угу, - Аня кивнула. Вадим облокотился на перила, почти свесившись с них. - Хорошо на девятом этаже, - заметил он. - Никто не плюнет, не сбросит ничего... - Разве с крыши упадет, - мрачно пошутила Аня. - Ну, не так уж часто и падают... В этом году еще никто не упал. - Зато в прошлом - двое... Они помолчали. Аня покосилась на Вадима и подавила вздох. Красивый парень - высокий, кудрявый, не то латыш, не то эстонец. И фамилия красивая -Вербицкаc. Комната его была рядом с Аниной, и кровати их стояли бы вплотную, если б не было между ними стены. Этот факт служил предметом частых шуток со стороны Аниных подруг и Вадимова друга и соседа Вовки, тоже прибалта и тоже красавца. Вадим и Вовка были отличники и просто - хорошие люди, и скоро стали пользоваться большим уважением четырех соседок-второкурсниц. Девчонки то и дело бегали к парням - помочь решить задачку, написать программку, а заодно - посмотреть телевизор, попить чаю, поболтать... Но для Ани все это закончилось на днях. Она была очень сердита на Вадима, хоть и понимала, что он совсем не виноват и ни о чем не догадывается. И не должен догадываться, ни в коем случае. Но совладать с досадой было трудно. Дело в том, что Аня приложила много усилий, чтобы влюбиться в него, и ей это уже почти удалось, как вдруг к Вадиму приехала девушка, оказавшаяся его невестой. Аня вовсе не ревновала - было до слез жалко впустую потраченных трудов.Тем более, что уже почти получилось. С другой стороны, хорошо, что все выяснилось, но лучше бы пораньше. Позавчера невеста уехала, и Вадим здорово скучает, только Ане уже совсем не хочется его веселить... - Что грустная? - спросил Вадим. - Программа как, заработала? - Какая программа? - вздрогнула Аня, не сразу сообразив, о чем он. - А... Да ну ее, - и она еще больше нахмурилась: мысли о ненавистном программировании не поднимали настроения. - А что там? - голос Вадима стал деловым. - Ты почему не приходишь? Надо разбираться дальше. - Угу. - Не в настроении ты сегодня, - вздохнул он и погасил сигарету. - Соседки-то скоро придут? - Около восьми, наверное. У них пара сейчас. - Ну, приходите - чай попьем, и программулину твою посмотрим. - У меня спец в полвосьмого. - Ну, после приходи. - Это в десятом часу-то? - А что? - Вовка ворчать будет. - Не, он сегодня выспался. И будет до полуночи слушать плейер - запасся новыми кассетами. - Ясно... - Аня оторвалась от перил и поежилась. Тепло, а все ж не лето. - Время скажи. - Семь. Собираться пойдешь? - Да, пора. До вечера. До комнаты пришлось идти вместе, хоть Ане очень хотелось ускорить шаг. Но обижать Вадима тоже нехорошо, он же не виноват. Вот и родной порог, последний кивок на прощание, и можно свободно дышать - одна! Д-да, такое было солнечное настроение... Куда девалось? Всплыло вечное: "Что делать?" Надо срочно в кого-то опять влюбляться. Почему срочно? Потому что... Потому что... Потому что нельзя любить женатого человека с двумя детьми. Пусть так считают далеко не все. Аня - не способна пойти на разорение чужой, благополучной семьи. Пусть это и легко, когда тебе девятнадцать, а ему - сорок! Но... она слишком любит. Его. И поэтому - никогда... Аня подходит к книжной полке и проводит пальцем по фиолетовому корешку толстой книжки, шепчет как заклинание: "Функциональный анализ". Его наука. Единственное, что ей осталось, на что она может надеяться. Только бы видеть его. И говорить на одном языке. Вот - счастье. Ане не надо больше. Сбудется ли? Глаза заволакиваются слезами... Но время поджимает, и плакать некогда. Аня торопливо одевается и выскакивает на улицу. Надо, надо влюбиться. Чтоб поменьше думать о том... чего нельзя. Никак нельзя. А о чем, вернее, о ком - можно? О Вайсмане? Ох... В университете тихо - звонок уже был. Все из-за Вадима. Аня тихонько входит в аудиторию. Ближайшее свободное место... Эх, и тут не повезло... - Можно? - едва слышно спрашивает Аня и робко присаживается на краешек скамьи рядом с серьезным молодым человеком. Очень серьезным. Аня никогда в жизни не посмела бы сесть с ним рядом, но сейчас больше некуда. Этого парня она заметила на первом же семинаре. Мало того, что он едва не на "ты" с Вайсманом, так еще и пытался самостоятельно провести пару первых лекций по поручению самого Бурдакова, у которого Вайсман аспирантом... Спрашивается, что делает среди таких людей вчерашняя первокурсница, едва постигнувшая понятие предела и интеграла? Аня изо всех сил пыталась вникнуть в то, что рассказывал Вайсман - руководитель семинара, вернее, заместитель (бессрочный) Бурдакова, настоящего руководителя. Но мысли окончательно растревожились встречей с Вадимом, воспоминаниями и волнением от близости великого ума, вероятно, презирающего Аню (по ее лицу нетрудно догадаться, сколь много она понимает в высокой математике). Они никак не укладывались в нужное русло. Отчаявшись, Аня махнула на все рукой и, машинально записывая лекцию, принялась думать о деле. Делом была личность Вайсмана. На предмет стать объектом Аниной новой влюбленности. Вайсман тоже весьма хорош собой. Ростом под метр девяносто, полноват, но это ему даже идет; кудрявые, густые, черные волосы и окладистая борода - ну прямо Карл Маркс в молодости.. И веселый такой. Кольца обручального не видно. Вдруг, тоже невеста есть? Объявится в самый неподходящий момент... Аня отводит глаза. Не влюбится она в Вайсмана. Не сможет. Почему - непонятно. Не сможет, и все. Взгляд падает на листок бумаги, лежащий перед соседом. Вай, да там совсем не то, что на доске... Значит, он может позволить себе не следить за лекцией? Все знает?! Да уж... А, может, в него влюбиться? Аня осторожно взглядывает на лицо соседа. Нет, тут глухо. Такому глазки не построишь, чай попить не зайдешь, на гитаре не сыграешь... Больно суров. Весь в науке, видать. Вроде Вадимова Вовки, который рано ложится спать и не доволен дружбой Вадима с соседками - веселые слишком и легкомысленные. Глупые, в общем. Мысли Ани возвращаются к Вадиму, и совсем некстати - к програмированию.Ведь надо нести ему программку... А что нести, если Аня вчера прогуляла ТВС****, и дело ни на шаг не продвинулось с прошлого их с Вадимом разговора? Признаваться стыдно... Наверное, не пойдет Аня сегодня к парням. Пусть девчонки с ними сидят. К тому же, стирка... Мама дорогая!!! Аня едва не вскакивает с места, вспомнив об оставленном на плите бидончике. Заболталась с Вадимом, то, се - и совершенно вылетело из головы, что поставила кипятить белье... Бежать? Неудобно перед Вайсманом, подумает, что ей скучно стало. Не станешь же объяснять... Может, сейчас уже перерыв будет? Тогда проще уйти. Часов у Ани нет, но есть у соседа, вон, поблескивает браслет, жаль стрелок не разглядеть... - Вы не подскажете время? - забыв про робость, шепчет Аня. Он молча придвигает к ней руку с часами, повернув их так, чтобы Аня могла видеть циферблат. Увы, до звонка еще пятнадцать минут. Аня тихо благодарит и осторожно складывает тетрадь, виновато поглядывая на Вайсмана. И вдруг... - Надоел он вам? - слышится рядом веселый шепот. Аня изумленно поворачивается и встречает взгляд соседа. На его лице, таком серьезном и суровом секунду назад, цветет такая улыбка, какую Аня доселе еще не встречала у парней. Необычно легкая, веселая, добрая и еще... Или Ане показалось? Она что-то бормочет про "кастрюлю", тут же проклинает себя за это, вообще за все, и боком выбирается из аудитории, провожаемая все тем же веселым взглядом бывшего соседа и понимающим (мол, надо, так надо) - Вайсмана. На улице темно, холодно и противно. Оттого, что позади осталась светлая аудитория, сегодня особенно уютная и какая-то обновившаяся... А впереди - горелый бидон с остатками белья. Попробуй теперь, купи новое. Гм, этот-то... Который умный и серьезный, оказывается, улыбаться умеет. На сердце у Ани странно теплеет. И страшно чего-то. Да нет, все ерунда. Приятно, что он, похоже, вовсе не считает ее дурочкой - как это сказал "надоел он вам?" - про Вайсмана-то! Как равной. Что же там сталось с бидончиком? Хоть бы лифт работал... Ура, работает!.. Аня влетает на кухню. Уф... Пронесло: бидон в порядке, полный воды, уже остыть успел чуть-чуть даже, только на плитке лужица, ну да это не беда. Кто-то из соседей по коридору, наверное, услышал шипение выкипающей воды и выключил. Спасибо доброму человеку. Дома пусто, зато за стеной - смеются, поют... Бедный Вовка. Хотя, он, верно, еще в читалке, учится. На стирку нет сил ни физических, ни душевных. Аня задвигает бидон под кровать - завтра, все завтра. С удовольствием пьет чай. В одиночестве. Она так любит. В девять возвращаются соседки, с ними - Вадим. Так и есть, Вовка пришел домой и всех разогнал. И правильно. Вадим не вспоминает о программе, Аня - тем более. Приходят еще гости. Чай, гитара, опять чай... Обычный конец обычного общежитского дня. Расходятся за полночь. Лежа в кровати, Аня слышит глухие постукивания за стенкой - Вадим тоже укладывется. По привычке последних дней ей хочется попробовать силой мысли наслать ему какой-нибудь нехороший сон - так, из вредности. Аня верит, что ей это легко. Вскоре она обнаруживает, что думает совсем не о Вадиме. И даже не о том, о ком не забывает ни на секунду вот уже третий год. Она вспоминает того, кто ей впервые сегодня улыбнулся. И страется запретить себе думать об этом человеке. Потому что у него тоже может объявиться невеста. И тогда... Аня этого не переживет. Забегая вперед, скажем, что невеста все-таки объявилась. И Аня вполне это пережила. Потому что невестой была... Нет, не станем все же забегать вперед. Только одно, два, нет - четыре слова! Невестой была сама Аня. Все.
___________________________________________
* Диффуры - дифференциальные уравнения, жарг. ** Спецсеминар - специализированный семинар, что-то вроде факультатива. *** Функциональный анализ - раздел высшей математики. **** ТВС - "терминальное время студента", практика по програмированию.
Белгород, 12 июля 2002 г.
Аркадий блуждал по пустым комнатам знакомого когда-то, ныне заброшенного дома. В окно нетерпеливо стучалась ветка старого грушевого дерева, где-то тренькала гитара, громко чивикала птица... Все звало его в сад. Аркадий сам рад был покинуть это неуютное, заставленное причудливой мебелью, пыльное жилище. Если бы мог найти выход. Увы - он уже несколько раз прошел через одну и ту же комнату, в которой стояла огромная кровать, занавешенная тяжелым темным пологом. Аркадий знал, что в прежние времена из этой комнаты был выход на кухню, а оттуда - через крохотные сени на крыльцо. Теперь вместо кухни Аркадий попадал в самые разные помещения, большей частью незнакомые, оттуда - снова в спальню с кроватью. Устав от бесплодных хождений, Аркадий захотел присесть на кровать и отдернул полог. За ним вместо кровати вдруг оказалась стена с узенькой дверцей. Аркадий распахнул ее и оказался в саду. Прямо перед его лицом закачалась нижняя, толстая ветка груши. На ней сидела маленькая птичка и, склонив набок головку, внимательно смотрела на Аркадия. Взгляд ее показался ему знакомым. Ах, ну, конечно - кто же еще может так лукаво и сторожко косить темно-карим глазом, у кого еще могут быть такие каштановые локоны, свободно въющиеся по щекам, придавая лицу совремнной девушки сходство с личиками киношных и книжных девиц прошлых столетий? Птичка с девичьей головкой весело кивнула Аркадию и мелкими шашками, подпрыгивая, стала подбираться к нему. - Лори! - потянулся к ней Аркадий, но не удержал равновесия на ветхом крыльце, начал падать, схватился за перила и проснулся. В спальне было светло от луны, заглядывавшей в широкую щель между гардинами. Бледно желтая полоса протянулась от окна прямо к голове Аркадия. Он слышал не раз, что в лунном свете спать нельзя, но сейчас придавать этому значение значило выбираться из постели и идти поправлять шторы. Аркадий повернулся спиной к окну, завернулся поплотнее в одеяло и попытался снова заснуть. Сон не шел. Аркадию стало казаться, что луч луны щекочет затылок. Он старался закрыться от него одеялом, прятался под подушку, но только еще больше просыпался. От его нервного ворочанья зашевелилась жена. Луна ей не мешала, полоса света наискось пересекала кровать аккурат по подушке Аркадия, не задевая дальнего угла, в который обычно забивалась супруга. Аркадий затих. Но вскоре понял, что вставать придется. Сон пропал окончательно. Аркадий встал, поправил тяжелые гардины. Стало темно и покойно. Спать не хотелось. Аркадий натянул шорты и пошел на кухню. Вскипятил чайник, сделал два бутерброда, налил чаю, выключил свет и, раздвинув занавески, сел к окну. Луна беспрепятственно расположилась в кухне, раскидав прозрачно-желтую мозаику по полу и мебели. На улице был ветер, и в лунных пятнах шевелились тени от качавшихся деревьев. Аркадий пил чай, смотрел на луну и вспоминал Лори. Он часто думал о ней, когда вот так светила луна и глухо шумели за окном тополя. А сегодня еще и сон такой приснился...
*** Но впервые он увидел Лори вовсе не при луне, а ранним, но уже солнечным майским утром. Аркадий тогда засиделся на работе и вышел из института в седьмом часу утра. В глазах вспыхивали неясные картинки, в памяти мельтешили слова, складывались в длинные, ученые, но совершенно бессмысленные фразы. Было, словом, состояние угара, обычное, после полутора суток, почти без перерывов проведенных за компьютером. Потому Аркадий не сразу осознал, что стоящая под кустом сирени девушка в светлой, романтичной блузке и потертых узких джинсах - реальный живой человек, а не очередной фантом утомленного и перевозбужденного кофе и сигаретами мозга. Впрочем, едва осознав реальность девушки, Аркадий вновь в этом засомневался. Заслыша его шаги, девушка, увлеченно разглядывавшая ветку сирени, вздрогнула и, обернувшись, чуть присела, как бы желая укрыться за ветвями. Но, когда Аркадий поравнялся с ней, вдруг рассмеялась, шагнула к нему и протянула руку. На ладони ее лежал крохотный сиреневый цветок. - Возьмите, - произнесла девушка вполголоса, чуть хрипловато, резко оборвав смех. Аркадий машинально взял цветок и вопросительно посмотрел на девушку. Она молчала, глядя ему прямо в глаза, будто чего-то ждала. Аркадий смутился от ее взгляда, и тут же отчего-то разозлился, и смутился еще больше. Незнакомка задавала какую-то загадку, которую непременно надо было решить. А Аркадий не любил и не умел разгадывать психологические загадки, тем паче, по чьему-либо требованию. "Может, она мне все-таки снится?" - со слабой надеждой подумал он. Но то то и оно, что все было наяву. Именно: в четверть седьмого утра перед солидным научным учреждением под сенью пышного сиреневого куста стояли двое незнакомых людей и пялились друг на дружку самым идиотским образом. При этом один из них, здоровый и трезвый мужик, крутил в пальцах малюсенький цветок с пятью лепестками и решительно не знал, что с ним делать. - Это надо съесть, - нарушила молчание девушка. Теперь настал черед Аркадия испуганно вздрагивать. Она сказала это так, будто сообщила что-то очень важное, немедленно подлежащее исполнению. И выражение лица у нее при этом было такое значительное, что Аркадию стало по-настоящему жутко. Он поспешно сунул цветок в рот, дабы не спорить с этой ранней пташкой. "Переучилась к сессии, верно, бедняжка," - мысленно пожалел он свихнувшуся девушку. Она опять рассмеялась, подвердив его худшие опасения, и опять, столь же резко оборвав смех, весело, с обыкновенной уже, чуть лукавой, чуть смущенной, улыбкой пояснила: - Вы не пугайтесь. Это я так загадала... Как увидела, что вы выходите, так схватила ветку - глядь, пятерочка... Ну, я ее сорвала, хотела сама съесть, а потом вдруг поняла, что она - ваша. - Моя? - Аркадий ничего не понял из ее слов, и хотел поскорее идти прочь, но между тем продолжал стоять, да еще и поддерживал явно бессмысленный разговор. - Ну да, ваша, - она удивилась его озадаченности. - Я искала, искала... А как вы появились - так она сама в руку упала. Конечно, ваша, чья же еще? Аркадий, наконец, опомнился и, пробормотав нечто вроде "а, понятно", кивнул и быстро зашагал к дому. Он ждал услышать за спиной ее смех - странный, и в то же время привлекательный, - сначала безудержная трель, которая вдруг резко, будто насильственно, обрывается и - три-четыре отдельных "ха, ха, ха", затихающих до простого выдоха. Но она не рассмеялась, и не окликнула его, спокойно дала уйти... "Может, и не сумасшедшая вовсе, - подумал Аркадий. - Просто... с причудами. "Загадала"... Тоже мне..." Только пройдя полдороги, он обнаружил, что все это время думает о незнакомке, без тени непрязни, а - с самой добродушной улыбкой, на какую он был способен в то судьбоносное, как потом выяснилось, утро.
***
Спустя несколько дней, проходя в институте мимо распахнутой двери в соседнюю лабораторию, Аркадий услышал знакомый смех. Пораженный, остановился на пороге, созерцая компанию за чайным столом. Большинство были ему знакомы - кто в лицо, кто - вполне близко, даже приятельски. Некоторых молоденьких - студентов, наверное, узнать не мог, хотя, возможно, встречал. А прямо напротив него сидела давешняя незнакомка. Она держала обеими рукаи большую чашку с таким видом, будто пыталась спрятать за ней лицо. Но большие, карие глаза ее не хотели прятаться и смотрели весело и как-то даже заговорщицки. - Привет, Аркаша, - голос старого однокашника, ныне научного сотрудника и коллеги вывел его из оцепенения. - Чай будешь? Мы тут с ребятками как бы семинар продолжаем. Неофициальную часть, так сказать. - А, то-то у вас весело, - невпопад проговорил Аркадий, присаживаясь на пододвинутый стул. Незнакомка тем временем оставила чашку и, прижимая к груди электрический чайник, проворно пробиралась к выходу. - Пустой, - смущенно пояснила она. - Но он быстро вскипит. Все согласно закивали. Кроме одного симпатичного молодого человека, поспешно преградившего ей дорогу: - Лариса Иннокентьевна, позвольте мне, - он протянул руку к чайнику. - Не позволю, - она отвела руку с чайником за спину. - Но вы же - единственная здесь дама, - настаивал парень. Лицо его быстро заливалось краской. - Вот именно потому, что я - дама, мне это проще, удобнее и быстрее, - отрезала Лариса Инокентьевна, указывая в коридор, на узкую дверь прямо напротив кабинета. На ней был нарисован синий человечек с ножками наполовину покрытыми равнобедренным треугольником, обозначавшим юбку. Присутствующие засмеялись. Лариса Иннокентьевна обошла вконец смущенного парня и скрылась за дверью уборной. Расстроенному кавалеру не оставалось ничего другого, кроме как вернуться восвояси на место. Аркадий тоже улыбался, сообразив, что мужской туалет находится в противоположном конце длинного коридора. За чаепитием они познакомились. Аркадий вспомнил, что и прежде не раз видел эту девушку, аспирантку своего приятеля. Но внимания на нее обращал не больше, чем на других снующих по институту студентов, аспирантов и проч. молодежь. Ларисой Иннокентьевной ее называли редко. Обычно к ней обращались просто по имени, сокращая его до "Лара, Ларочка". А самые близкие друзья и родные звали ее Лори. И внешне она не особо выделялась среди сверстниц. Разве, чуть более выраженным пристрастием к прическам и блузкам в романтическом стиле девятнадцатого века: пышные рукава, кружевные воротнички, оборки, локоны. Если к этому добавлялась юбка, то непременно широкая и почти до полу, в том же "тургеневском" стиле. Но это было нечасто - работать и гулять Лори предпочитала в обыкновенных джинсах. Гуляли они с Аркадием теперь много. А виделись, можно сказать, постоянно. При всем своем "воздушном" виде и причудах (которых на самом деле оказалось немало), Лори не уступала увлеченностью работой своим коллегам-мужчинам и почти все дни (и многие ночи) проводила в институте. Когда Аркадий видел ее в читальном зале, за компьютером или выступающей у доски, он вспоминал их первую встречу под сиренью (и другие встречи, прогулки, разговоры) и не уставал поражаться тому, что та восторженная, порой до экзальтации, полная загадок, недоговоренностей и самых причудливых мыслей и фантазий, девушка, и эта молодая женщина, с прикушенной губой и прищуренными, утомленными, но смотрящими вполне трезво и пристально, глазами, олицетворение целеустремленности и спокойной силы - один и тот же человек. Девушка по имени Лори. Его, Аркадия, девушка. Без которой он не мыслит уже свою жизнь, ни настоящую, ни будущую. Его любимая. Которая станет его женой. Аркадий был в этом уверен. Лори он пока не говорил об этих своих мыслях. Даже о любви еще не говорил. Боялся спугнуть ее поспешностью. Ведь со дня их знакомства прошло меньше месяца. А Аркадию казалось, что он знал Лори всегда. И, самое странное, что она - его всегда знала. Причем много лучше, нежели он сам себя знал и понимал.
***
Возможно, именно из-за ясности и твердости своих намерений, Аркадий легко сошелся с семьей Лори, и почти сразу стал чувствовать себя там своим. Отец Лори преподавал физику в университете, мама - музыку в училище. Был еще старший брат, но его Аркадий тогда не видел, хотя слышал о нем очень много. Брат Лори был биологом и работал где-то далеко, в Восточной Сибири, редко навещая семью, которую очень любил, судя по частым и интересным письмам, на публичном чтении которых Аркадию теперь полагалось присутствовать, как равноправному члену семьи. Был в разгаре дачный сезон. И к концу июня, когда работы в институте стало поменьше, Аркадий и Лори стали регулярно выезжать с ее семьей на дачу. Дача была небольшая, но уютная. Огорода почти не было. На участке стоял симпатичный двухкомнатный домик, прочее пространство занимал настоящий сад, центром которого была старая, толстая и развесистая груша. Плодов на ней почти не рождалось, но спилить ее никому не приходило в голову. Груша была душой сада, любимым деревом его владельцев. Под этой грушей стоял столик и скамейки, с другой стороны было специально расчищенное место для раскладушки или легкого деревянного топчанчика - загорать или даже спать в душные летние ночи. А в ветвях ее любила сидеть сама Лори. Там у нее было облюбовано целое гнездо, образованное двумя особо толстыми и удобными ветками. Лори могла проводить на дереве часы - читала книжки, думала или пела, подыгрывая себе на гитаре. Репертуар у нее был разнообразный. От сентиментальных "женских" романсов до ностальгических "колымских" и даже "жиганских" песен. Слыша как задорно распевает Лори своим высоким, чуть рвущимся голоском "Ох ты, чубчик, чубчик, кучерявый, а ты не вейся на ветру-у!", - мама ее вздыхала и смущенно объясняла Аркадию, что это все от брата, мол, увлекся в студенчестве и девчонку с толку сбил. Аркадий только смеялся, с удовольствием слушая повествования о воришке, "родом из еврейского квартала", эмигрансткие страдания по "снегу неба России" и страстные просьбы не будить кого-то на заре, мол - "на заре она сладко так спит!". Последнее вполне можно было отнести к самой Лори, которая с детства привыкла спать именно на заре, а ночью была сама активность. В этом они с Аркадием были похожи. Но были у Лори и иные песни. Вернее, одна. Впервые Аркадий услышал ее, когда Лори раскладывала пасьянс. Они сидели вдвоем на крыльце домика. Родители задержались в гостях у соседей, и Аркадий с Лори поджидали их, накрыв стол к ужину. Чтобы скоротать время, Лори взялась за карты. Она не любила играть, а когда Аркадий как-то в шутку предположил, что она, верно, неплохо умеет гадать, Лори вдруг испугалась и даже рассердилась, впрочем, всего на минутку, по своему обычаю. А пасьянсы она раскладывала с удовольствием и знала их великое множество. Аркадий смотрел на мелькание ее тонких рук, перекидывающих туда-сюда карты, и думал о своем. Лори что-то мурлыкала себе под нос, слов было неслышно, но вдруг Аркадий стал их различать и прислушался, отвлекшись от своих мыслей. - Грустный бубновый король, - пела Лори, будто забыв о присутствии другого человека.
Ждет там свою таратайку... Но это были мы, Только лишь мы.
Лори умолкла. Аркадий ждал продолжения песенки, чем-то заинтересовавшей его. Но Лори молчала. Она уже не раскладывала карты, озабоченно созерцала их пестрый ковер. На лице ее мелькнула досада. Она резким движением смешала карты, собрала их в колоду и стала тасовать. - Не сходится? - сочувственно спросил Аркадий. Она кивнула и, постучав ребром колоды по ступеньке, выравнивая края,прнялась снова раскладывать. Вскоре она замурлыкала, и - опять: - Грустный бубновый король... Аркадий, затаив дыхание, дождался конца куплета (или припева?) и приготовился услышать, что же дальше, но песня опять прервалась и продолжилась прежним неясным мурлыканьем на ту же мелодию. Когда куплет про бубнового короля прозвучал в третий раз, Аркадий не выдержал: - Что за король? Лори подняла голову. - Король? - переспросила она. - Обыкновенный... Бубновый. - А при чем тут мы? - Мы? - взгляд ее вдруг подернулся дымкой. Аркадию стало не по себе: ему показалось, что она не видит его. Верней, видит не его, а что-то совсем иное, не здесь и не сейчас... Его вновь прошило то самое жуткое чувство, как тогда, под сиренью, когда он подумал, что имеет дело с сумасшедшей. Больше с тех пор он такого не испытывал, и вот теперь... А Лори, словно разглядев что-то позади него, через него, что-то страшное или тревожное, взглянула ему прямо в глаза и заговорила испуганно и страстно, будто стремясь поведать что-то очень-очень важное и решающее как минимум чью-то жизнь или смерть. - Мы... Да, мы! Понимаешь? Он - ждет, он думает, надеется, а это - всего лишь мы, мы - и все! Этот волнительный монолог оборвался также резко, как и начался. Она еще пару секунд смотрела на него с ужасом и страданием за кого-то неведомого (того бубнового короля? Или - них? Кого?), потом вдруг рассмеялась, вскочила, разметав карты подолом юбки (на даче она в отсутствие тяжелых "земляных" работ одевалась в полном соответсвии своим "тургеневским" вкусам) и, хитро глянув на него из-под упавших на лицо локонов, метнулась к груше и спряталась за ней. Аркадий, повинуясь внезапному порыву, тоже сорвался с места и устремился следом. Обогнув ствол, он оказался почти вплотную к Лори, их разделяла толстая ветка, за которую девушка держалась, как за последний оплот, недоверчиво и смущенно глядя на Аркадия, готовая в любую секунду не то убежать, не то кинуться ему на шею. - Лори, - проговорил Аркадий, и тоже взялся за ветку. Он собирался что-то спросить, узнать, понять, но сказал совсем другое. - Лори, я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж? Глаза ее и без того большие, стали еще больше. Она опустила руки и, отведя взгляд, почему-то виновато спросила: - А ты не обидишься, если я скажу "да"? Аркадию стало смешно и очень легко. Он нырнул под ветку и подошел к девушке вплотную. - Почему же я должен обидеться, странная ты, - ласково проговорил он, осторожно проведя ладонью по ее растрепавшимся волосам. Она сделала движение, будто хотела отшатнуться от его ласки, но сдержала себя. Проговорила шепотом, глядя в сторону: - Странная... Я такая... странная. Ты со мной намучаешься. - А без тебя меня просто не будет, - убежденно сказал он. - Не говори так! - она испуганно схватила его за руку и тут же отпустила, будто обжегшись. - Я не вынесу такой... Такой ответственности. - Аркадий! Лори! - донесся со стороны дома голос ее мамы. - Где вы? Идемте ужинать. - Здесь, мы здесь, - звонко крикнула Лори и, со смехом кинув в лицо Аркадию сорванный листок, побежала к родителям. Аркадий, сдерживая счастливую улыбку, пошел за ней. "Намучаюсь, - думал он. - Еще как намучаюсь... Уже измучился". Ведь за полтора месяца знакомства с Лори они не только ни разу не поцеловались, но даже руки ее он касался считанное число раз. А в свои тридцать с лишком (из которых последние пятнадцать жил совершенно самостоятельно вдали от бдительных глаз папы и мамы) он никак не мог назвать себя неопытным и, тем более, целомудренным в отношении с женщинами. Но с Лори было все совсем-совсем иначе.
***
Второй раз песню про короля он услышал в совсем другой обстановке. В тот день, вернее, ночь, у него не было особой надобности засиживаться на работе. Но узнав, что Лори настроена решительно по отношению к грядущей ночи и своей задаче, он тоже остался в институте. Бродя в интернете и читая новости, он услышал за стеной звуки гитары - Лори решила сделать перерыв. Аркадий пошел к ней и остановился на полпути от того самого, знакомого уже иррационального страха: Лори напевала все тот же куплет о бубновом короле, поджидавшем какую-то таратайку... И, как прежде, продолжения не последовало. Аркадий вошел в комнату. Лори сидела в обнимку с гитарой, задумчиво уставившись в экран компьютера. Помолчав, она вновь запела все тот же куплет, внушавший Аркадию непонятный мистический ужас, будто он присутствовал при колдовстве или вызывании духов. Допев куплет, Лори вздохнула, отложила гитару и повернулась к Аркадию. Жуть все не оставляла его, хотя сейчас взгляд Лори был вполне осмысленный. - Чай будешь? - спросила она. - Чай? - не сразу сообразил Аркадий. - А, да, чай буду. Затем и пришел. Лори протянула ему пустой чайник. - Наберешь воды? Аркадий покорно, но не очень охотно взял чайник. Лори, догадавшись о ходе его мыслей, устало улыбнулась: - Да здесь набери, все равно никого нет. Это я одна на весь институт дура, сижу тут... Совет был резонный. Вернувшись, Аркадий снова застал ее за пением. Того же самого куплета. Похолодев, он включил чайник и присел за стол. - Лори, а что дальше? - решился спросить он, когда она закончила пение. - Дальше? - переспросила она и нахмурилась. - А фиг его знает, что там дальше. Аркадий изумленно поднял брови, а Лори сердито продолжала: - Знать бы... Вот, сижу полночи, а эта зараза... Кто б мне сказал, как там - дальше? - она махнула головой в сторону компьютера, и Аркадий догадался, что она имеет в виду свою задачу, с которой уже несколько дней были проблемы. - Да я про песню, - нерешительно попытался он свести разговор в нужное русло. - Песня? Какая песня? - Да про короля. Ты сейчас напевала. - А, - она еще раз глянула на компьютер, погрозила ему кулачком и встала, чуть потянувшсь, стала доставать из шкафа чашки и нехитрую снедь к чаепитию. - Про короля это у Аллы Пугачевой. Под гитару ее не спеть. Аркадий понял, что и на этот раз ответа не дождется и прекратил дальнейшие расспросы. Так продолжалось и дальше. Песенку эту Лори напевала в моменты особо сильной задумчивости, и всякий раз ее бессмысленные слова и непонятная мелодия вызывали у Аркадия неприятное леденящее ощущение. Ему казалось, что стоит ему узнать хоть что-то про эту дурацкую песенку, и наваждение рассеется. Но Лори виртуозно уходила от всяких расспросов, порой заставляя Аркадия по-настоящему пугаться за ее умственное и душевное здоровье, порой - будто намеренно не хотела ничего объяснять. И лишь однажды она соизволила удовлетворить его любопытство и озабоченность этой песенкой. Произошло это в ночь после свадьбы. Их первую брачную ночь. После первого поцелуя, состоявшегося в ЗАГСЕ.
***
Свадьбу сыграли в конце августа. Вышла она неожиданно большой и шумной. Гостей было много с обеих сторон - институтские друзья, друзья родителей, родственники Лори, студенты ее мамы, устроившие целый концерт (они прихватили свои скрипки и виолончели). Из родных Аркадия собиралась приехать мама, но за два дня до поездки ей пришлось срочно прервать отпуск, и Аркадий обещал родителям в первые же месяцы своей семейной (наконец-то!) жизни приехать в отпуск и показать родным долгожданную невестку и, разумеется, себя самого, а то тоже долгонько не был дома, года три эдак - все в работе. Гуляли сперва у Лори, потом пошли в ресторан, потом всей компанией бродили по городку, распевая песни и вызывая недвусмысленный интерес у милиционеров. Главным гостем для молодых был брат Лори, приехавший специально на такое грандиозное мероприятие. Аркадий познакомился с ним, и, вроде, оба остались довольны друг другом, хотя и было у Аркадия поначалу некоторое негативное чувство к этому человеку, сродни ревности. Уж очень сильно привязана была к нему Лори, и слишком много (на взгляд Аркадия) придавала значения мнениям и суждениям брата. Правда, судя по письмам и разговору, человек этот был довольно умен и широко образован, так что, может, Лори и не очень ошибалась насчет того, что брат "знает все на свете и знает - правильно!" За время гулянья толпа постепенно редела и в конце концов осталось всего несколько человек - самые близкие родственники и друзья да сами молодожены. Тогда взяли два такси и поехали на дачу. Там еще немного посидели вместе с таксистами, допили шампанское, съели половину очередного торта и, в последний раз поздравив молодых, все остальные уехали домой, с тем, чтобы вернуться за ними утром и продолжать банкет, имея в своих рядах еще одну, уже совсем настоящую семейную пару. Оставшись одни, Аркадий и Лори постояли в саду, любуясь полной луной и наслаждаясь тишиной дачного поселка и своим уединением после шумного гулянья. Потом, взявшись за руки, вошли в дом и сели у раскрытого окна. Лори смотрела в окно, будто не в силах оторваться от красоты лунной ночи. Аркадий же любовался ею. Как она была красива сейчас - в белом воздушном платье, в фате, легко покрывающей ее изысканную в этот день прическу. Аркадий сегодня впервые целовал ее, обнимал, даже носил на руках... От одного этого он уже был почти пьян, а ведь еще предстояло... И именно сегодня, когда она столь прекрасна и кажется особенно недоступной в этой девственной белизне и хрупкости, как нежный цветок, который вянет от одного прикосновения... Лори чуть слышно вздохнула и повернулась к нему. Он привстал, думая, что настала решительная минута, но она вдруг испуганно ахнула: - Ой, там же моя гитара осталась! На скамейке! - Ну и что? - Принеси пожалуйста! - она умоляюще сложила руки перед грудью. - А то вдруг ночью дождь пойдет... Аркадий не видел сейчас выражения ее лица, скрытого тенью, но в голосе слышались лукавые нотки, она явно что-то задумала. От отогнал мимолетную досаду, и вышел в сад. Гитара в самом деле была там, где ее оставили - на скамейке под грушей. Аркадий взял ее и пошел к дому, как услышал откуда-то со стороны смех Лори. - Эй! - позвала она. Аркадий повернулся на голос и увидел на стене белое пятно: Лори сидела на подоконнике, и озорно болтала ногами, свесив их на улицу. Арадий, невольно заражаясь ее ребячеством, скрылся в тени дома и стал подкрадываться, думая подобраться незаметно и схватить ее. - Где ты? - потеряв его из виду, она чуть испугалась, но, заслышав движение, опять засмеялась и, спрыгнув с окна, побежала к груше. Крона дерева закачалась. Лори карабкалась в свое "гнездо". - Платье порвешь, сумасшедшая, - весело крикнул он, подбегая. - А ну его, потом зашью, - смеясь ответила она и протянула руку. - Давай гитару. Спою напоследок. Пока в девушках. Аркадий поднял гитару. Лори потянула ее к себе. Загудели, потревоженные ветвями струны. Потом зазвучало незнакомое вступление. - Я эту песню еще тебе не пела, - сказала Лори. - А теперь буду часто петь. Я ее только ночью пою. Она помолчала, перебирая струны, потом запела необычно низким и чистым голосом, непохожим на ее обычное полудетское хрипловатое сопрано:
Не довольно ли нам пререкаться, Не пора ли предаться любви - Чем старее наивность романса, Тем живее его соловьи.
Аркадий молча слушал ее пение и думал, что совершенно не знает эту девушку. А, казалось бы, столько времени вместе и она давным-давно, с самого начала стала родной... Но вот - опять новая, неизвестная ее черта, а сколько еще предстоит их открыть, узнать? От этих мыслей, от неясных желаний и вполне определенных предвкушений, от лунного света, заливающего сад, полный осенних уже, терпких запахов и шорохов опадающей листвы, от пения Лори, ее неизвестно откуда взявшегося грудного завораживающего голоса кружилась голова, реальность путалась с мечтой, в памяти возникали картины не то прошлого, не то вовсе небывшего, и казалось, что вот-вот произойдет что-то чудесное, небывалое, как в детстве он просыпался в канун нового года или дня рождения и медлил открывать глаза, чтобы продлить это пьянящее ожидание непременной и близкой радости...
Отражен иль исторгнут роялем, Свет луны - это тайна для глаз. Но поющий всегда отворяет То, что было сокрыто для нас,* -
пела Лори, и Аркадию казалось, что от ее пения, от ее голоса, проникнутого лунным светом и в самом деле что-то сейчас открывается, прежде неведомое, тайное... Песня кончилась. Но Лори не спешила покидать свое убежище, и Аркадий не торопил ее. Он чего-то ждал. И дождался. Знакомый перебор и мотив, от которого побежали мурашки по спине:
Грустный бубновый король Ждет там свою таратайку. А это были мы, Только лишь мы.
- Что это за песня, Лори? - спросил Аркадий, замирая. Он не мог не спросить. И в то же время знал, что если сейчас она по обыкновению уйдет от ответа, то все очарование этой минуты и всей ночи нарушится. Непоправимо. Но этого не случилось. С радостным изумлением, не веря себе, он услышал задумчивое: - Не знаю... Я как-то раскладывала пасьянс, долго, один и тот же. И вдруг поймала себя на том, что пою эту песенку. Один куплет. Повторяю раз за разом. И мне вдруг отчего-то стало страшно, жутко даже. Я так хотела забыть эту дурацкую песню. Но она возвращалась каждый раз, когда я бралась за карты. Я их забрасывала, на месяцы и больше. Но песенка стала приходить в другое время - когда я над чем-то задумываюсь или просто... Не знаю, откуда она взялась. Наверное, я сама ее придумала. Но она мне отчего-то не нравится. Очень не нравится. И тебе тоже, - неожиданно закончила она. - А почему ты каждый раз уходила от ответа, когда я спрашивал? - Мне не хотелось говорить о ней. Казалось, будто стоит ее спеть сознательно, или заговорить о ней, как она станет реальной, понимаешь? А так... - Как это - реальной? - Ну... про нас с тобой. Будто мы - только лишь. А ведь это совсем неинтересно, быть "только лишь", правда? - Правда, - согласился Аркадий, который ничего не понял. Но в словах ее был какой-то смысл, пугающий, но уже совсем не тот жуткий, парализующий страх, как прежде. Тот ушел насовсем. Аркадий знал это. Ему захотелось дышать глубоко-глубоко, чтобы надолго запастись этим ясным осенним воздухом, перемешанным с лунным светом. Пусть свет, даже лунный, вдохнуть нельзя, Аркадий сейчас про это забыл. Опять нестройно загудели струны, упало несколько жухлых листков - Лори спускала ему гитару. - Держи, я сейчас слезу. - Давай я тебя тоже буду держать, - предложил он. - Не, я сама. Так мне проще. Аркадий послушался, дождался Лори и они пошли в дом. Теперь - он это знал совершенно точно - надолго. В комнате он взял Лори за обе руки. Она подалась назад. - Лори, - тихо сказал Аркадий. - Мы с тобой сегодня муж и жена. Ты знаешь, что нам сейчас полагается делать? Лори еле слышно вздохнула. - Знаю, - прошептала она. И сама сделал первый шаг в сторону комнатки, где накануне была устроена для них спальня. - Пойдем.
***
И все получилось именно так, как он хотел, то есть, как нельзя лучше. Не открывая глаз, Аркадий откинулся на подушку, чувствуя себя на недосягаемой доселе вершине блаженства. Он и не думал, что привычные в общем-то ощущения может настолько обогатить и усугубить сознание того, что рядом - Лори, а не кто-нибудь другой. Но спустя несколько минут, его безмятежное счастье вдруг омрачила слабая пока еще, но ощутимая тревога. Он придвинулся к неподвижно лежащей Лори и обнял ее. Она робко шевельнулась в ответ. - Ты как? - прошептал он, целуя ее в волосы. - Хорошо, - отозвалась она. Ее напряженный тон развеял остатки благодушия Аркадия. Он резко приподнялся на локте. Лори испуганно взглянула на него. - Ты что? - спросила она. - Ничего. Я ничего. А ты? - И я ничего, - она пожала плечами и неловко обняла его. Хихикнула: - Вот, даже обнять тебя не умею... Но ничего, научусь. Аркадий продолжал всматриваться в нее. Он наверняка знал, что что-то не так. Но что? Заметив его взгляд, Лори посерьезнела. - Почему ты на меня так смотришь? - Пытаюсь понять. - Что? - Что-то не так? Скажи честно. Лори вздохнула. - Да нет, все так... наверное. - Что значит "наверное"? - Аркадий чувствовал себя виноватым, и в то же время начинал злиться, отчего чувство вины усугублялось. Он мысленно выругался... - Да все нормально, - Лори тоже приподнялась и принялась гладить его по голове и лицу, даже поцеловала в щеку, почти уже уверенно. - Что ты? "Меня же и успокаивает", - со злостью и раскаянием (в чем?) подумал Аркадий и едва не застонал - показалось, что все рушится и катится в тартарары. Но почему, почему?!! Он стиснул зубы и лег. Лори прижалась к его плечу. Рука ее гладила его по груди, теребила негустые волоски. - Я, наверное, слишком много ждала от этого, - проговорила она. - Ты ни в чем не виноват. Это я - дура... Книжек начиталась глупых. Аркадий молча обнял ее. "Это были мы, только лишь мы" - прозвучало в его голове. Нос вдруг заложило, а из-под зажмуренных век выкатились по капле и поползли по щекам. "Вот это да, - как-то отстраненно подумал Аркадий. - Плачу... Но - отчего? Ничего ведь не случилось. Почему ж вдруг стало так хреново?" - Прости меня, - срывающимся шепотом проговорил он. - Ну что ты, - отозвалась Лори. - Все нормально. Я тебя люблю. - Я тебя тоже люблю. Они помолчали. Тревога уступала место сонной апатии, усталость брала свое. - Давай спать, - предложил Аркадий, снимая с себя руку Лори и целуя ее в ладонь. - Давай, - легко согласилась она и, зевнув, отвернулась к стенке, прижавшись спиной к боку Аркадия. Аркадию был почти уверен, что она будет плакать. Он прислушивался, борясь со сном. Но спустя пару минут дыхание Лори стало ровным и глубоким - она спала. Тогда он тоже, наконец, разрешил себе заснуть.
***
Аркадий зевнул в третий раз и только тогда понял, что снова хочет спать. Он поднялся, не включая свет, собрал со стола крошки, сполоснул стакан и пошел в спальню. По пути заглянул в детскую. Там было темно и тихо. Сын, как всегда, намотал одеяло на голову и зябко поджимал к животу голые ноги. Дочка была укрыта нормально, зато подушка валялась на полу, и на ней спала кошка. Аркадий тихонько навел порядок. Постоял, глядя на дочку. Тонкие волосенки, заплетеные в косички, развились и сейчас обрамляли ее нежное личико волнистыми локонами, делая ее похожей на ту, которую он любил и вспоминал сейчас... Забравшись под одеяло, Аркадий придвинулся к жене и, приподнявшись на локте, вгляделся в ее тонкий профиль. Крашеные в медно-красный цвет волосы сейчас казались совсем черными. Четкая линия короткой стрижки аккуратно огибала ухо. Аркадий попытался мысленно удлинить и завить эти волоски, но не смог. И понял, что мешало: жесткая, почти мужская складка у плотно стиснутых тонких губ никак не вязалсь с теми романтичными "тургеневскими" локонами, которыми он так любовался, глядя на Лори... Неужели ее больше нет? Аркадий не мог и не хотел в это поверить. Он осторожно обнял жену и, касаясь губами ее уха, неслышно прошептал: - Лори, ты помнишь песенку про бубнового короля? Губы супруги дрогнули, лицо мимолетно исказила такая знакомая Аркадию гримаса непонятной, тщательно, но с трудом скрываемой муки. Она не услышала его слов. Но, не просыпаясь, почувствовала его движение и истолковала по-своему. Она завозилась, простонала что-то и попыталась отодвинуться, почти вплотную прижимаясь к стене. Аркадий вздохнул, отодвинулся сам, отвернулся и, стремясь отогнать накатившую привычную тоску, стал обдумывать завтрашнюю лекцию. С этими мыслями он уснул. Ему опять приснилась старая груша в их саду. Только теперь был солнечный день, на ветвях ее качались его сын и другие незнакомые ребята, а на самой вершине сидела дочка в обнимку со своей любимицей кошкой и весело требовала, чтобы он зачем-то принес ей ветку сирени. А он смотрел на нее, кареглазую, пухлощекую, с каштановыми локонами вокруг лица, и хохотал, хохотал неудержимо, над собой, над всеми своими страхами и сомнениями, над дурацким бубновым королем, невесть почему грустным, и ему казалось, что нет ничего веселее быть "только лишь" и ничем больше. "Это - мы, только лишь мы", - горланили все вокруг, и он горланил и смеялся вместе со всеми, купаясь в давно забытом ощущении ожидания неведомой, огромной но непременной и скорой радости...
______________________________ * Песня из к/ф "Жестокий романс". Слова Б.Ахмадулиной.
Белгород, 2 ноября 2002 г.
ИГРА В ЖМУРКИ
Когда выключаешь компьютер, становится вдруг очень тихо. Хоть и говорят, что современные машины работают практически бесшумно - ни черта. Выключил - и чувствуешь себя в пещере за миллион лет и километров от всякой жизни. Хочется сразу заорать - хотя бы для проверки собственного слуха. Но орать ни к чему, слух в порядке - вон, за окнами слышен шум мотора проехавшей машины. Значит, еще не так поздно. Всего лишь без пяти полночь. Ну и ладно, пора домой. А то вахтер уйдет спать и ищи его потом. Можно, конечно, не искать и сидеть до утра, но жалко маму. На месте мамы я давно бы махнула на себя рукой. А она все не может привыкнуть к моим поздним возвращениям. И непрестанно ворчит, что при таком рвении к работе я могла бы и побольше получать. А раз платят гроши, так и нечего сидеть сутками за компьютером, лучше бы за собой последила - высохла, как вобла, волосы сосульками, глаза от кофе да курева пожелтели, что о коже говорить. Правда, последнее время она ворчит меньше, а все больше молчит, качает головой да поглядывает пристально. Недавно спрашивала, не завела ли уж я себе кого? Я чуть не рассказала про Гастона, да вовремя опомнилась. Но глаза, видать, хоть и выцветшие, а засверкали загадочно, так что мама больше спрашивать не стала, а вздохнула и чуть ли не "слава Богу" прошептала, или мне послышалось, не помню. Вот и сегодня она вздыхала весь вечер, пока кормила меня, да расспрашивала осторожно о том, о сем, я отвечала, а сама была с Гастоном, и это было видно, потому что мама скоро оставила расспросы и услала меня спать, и я ушла к себе, и, засыпая, загадала, чтоб он мне приснился. Но он не приснился, и это ничего - я не огорчаюсь, когда он не снится, я радуюсь тому, что проснулась, вскакиваю, не дожидаясь будильника, одеваюсь и рвусь бежать на работу. Мама уже знает это и подстерегает меня с завтраком (бедная, когда же она спит?). Я благодарно и нетерпеливо исполняю наш прощальный ритуал: проглатываю все, что есть на тарелке, целую маму, обещаю быть осторожной, и бегу, бегу... На работе я узнаю, что надо сделать то-то и то-то, послать это туда, а это, наоборот, принять, и так далее, и тому подобное - и я делаю, делаю, быстро, на автомате, много - только бы не расслабиться, не размечтаться, не растерять эту радость, что ворочается и тихонько кипит внутри в ожидании своего часа. И он наступает, этот блаженный час, когда все наши уходят,закончив дела, а я остаюсь одна в комнате. Я блаженно потягиваюсь, ставлю кипятить чайник, выкуриваю сигарету, завариваю кофе, выпиваю его - все это не торопясь, с удовольствием: впереди целый вечер, который я сегодня проведу не здесь и не одна.
***
Здравствуй, Город! Я снова иду по твоим улицам, радостно подставляя лицо свежему ветерку и яркому полуденному солнцу. Мне хочется петь и здороваться со всеми твоими чудесными жителями! И я здороваюсь. Со занкомыми и незнакомыми. С людьми, с собаками, с деревьями, с птицами, с пестрыми клумбами и белыми домами, с разноцветными вывесками и приветливо гудящими автомобилями, - с тобой, Город! И ты здороваешься со мной, ты уже знаешь и любишь меня, я знаю это. И я люблю тебя, Город! Люблю твое лето, твое солнце, и даже твои ливни и недавнюю бурю - люблю! Люблю твои тротуары и зеленые острова колышимой ветром травы, твои клены и тополя, твои магазины и автобусы, твоих жителей, и твоего, вернее, теперь уже не только твоего, а еще и моего Гастона! Спасибо тебе за него, Город! И еще за то, что ты есть!
***
Подумать только, какой-то месяц назад мы не знали друг друга! Помню тот день, когда я, умирая от тоски и скуки, шаталась по незнакомому еще почти Городу. Настроение у меня было отвратительное, улицы казались слишком пыльными, прохожие - слишком праздными, машины - слишком шумными, солнце - слишком ярким. Я шла без всякой цели, заглянула в несколько магазинов, купила пару каких-то безделушек, тут же пожалела об этом, хотела пойти в кино, но передумала, и забрела, наконец, в магазин, где продавали оргтехнику. В магазине я решила задержаться. Принтеры и мониторы меня интересовали мало, но выбор компакт-дисков оказался просто огромным, и я, пользуясь свободой (покупателей, кроме меня в отделе не было), принялась не спеша изучать содержимое витрин и каталогов. Я не помню, когда он появился, и с чего начался наш разговор. Кажется, он спросил, что я ищу - музыку или игрушки? А, может быть, меня интересуют новые программные пакеты? (Эту фразу я помню, ее он произнес с особой иронией). Я призналась, что игрушки терпеть не могу, а в программных пакетах разбираюсь не очень, особенно в новых. Ищу музыку, причем - классику, но выбор большой, а денег мало, и вообще грустно. Он согласился со мной, что выбор богатый, но возразил, что от этого должно быть, наоборот, весело, а по поводу денег... В общем, он потащил меня к какой-то стопке дисков и велел выбирать: мол, хочет сделать мне подарок. Я едва не завизжала и пулей вылетела из магазина. Он догнал меня в каком-то переулке, мы упали рядом на попавшуюся на пути лавочку и, отдышавшись, вдруг начали хохотать. Насмеявшись, мы познакомились. Он назвался Гастоном. Я же почему-то постесянялась назвать свое настоящее имя и сказала, что меня зовут Хелен - в общем, почти правда, да и для разговоров на английском языке больше подходит. Он пригласил меня прогуляться по Городу. Я надулась, вспомнив свое недавнее шатание, и заявила, что не представляю, где тут можно гулять. Он рассмеялся, встал и потащил меня в неизвестном направлении, уверяя, что где-то недалеко должен быть шикарный парк с фонтанами. Парк мы в тот день так и не нашли - Гастон оказался, как и я, гостем Города. Но я скоро забыла и про парк, и про фонтаны, и про сам Город, - я видела только Гастона. Это был поистине мужчина моей мечты: высокий смуглолицый красавец, с красиво уложенными волнистыми волосами, одетый в великолепно сидящий костюм. При этом он ничего общего не имел с тупыми, приторными и прилизаными рекламмными "плей-боями". Лично мне он показался исключительно умным, понимающим, ценящим юмор, и т.д., - словом, я влюбилась. Окончательно и бесповоротно. И поняла это почти сразу. Тогда мы прогуляли несколько часов, и я все боялась и не хотела той роковой минуты, когда он, наконец, скажет, что ему пора. Но он все не говорил, и пора стало уже мне, и давно, и я, поняв, что сейчас начну прощаться, взяла и разревелась. Гастон испугался и долго не мог понять в чем дело, но когда я ему призналась, что больше всего на свете не хочу его терять (я уже была готова к таким признаниям), сразу успокоился, улыбнулся, и, вытерев мне слезы своим белоснежным платком, заверил меня, что мы непременно встретимся еще раз, прямо завтра, на том же месте или где угодно - он обязательно меня отыщет.
***
Так и случилось. На этот раз мы отыскали парк с фонтанами. Он и в самом деле был шикарным. И стал любимым нашим местом. Потом у нас появилось еще много любимых мест. Пока, наконец, весь Город не стал казаться нам одним Нашим Любимым Местом Встречи. Сначала мы строго оговаривали, где и когда встретимся в следующий раз. А потом перестали. Я вдруг поняла, что люблю узнавать Город в одиночку. Оказалось, и Гастон тоже. И теперь я в любое время могла выходить на улицу и просто гулять, и знать, что где-то тут живет и тоже, возможно, гуляет сейчас Гастон, и мы непременно встретимся, и чем неожиданнее будет встреча, тем лучше, а то, что она произойдет, в этом мы не сомневались.
***
В одиннадцать я обнаружила, что чайник пуст и, сказав Гастону, что мне срочно нужно отлучиться, отправилась наливать воды. Он не огорчился коротким расставанием: у него тоже было какое-то дело, требующее исчезновения, о котором он все не решался сказать. Я осторожно вышла из комнаты и, страясь издавать как можно меньше звуков, направилась вглубь длинного и темного коридора - к уборной. Почему-то ночью наш небольшой институт вырастал до необъятных размеров, или это мне так казалось от сознания того, что я сейчас - одна-одинешенька в трехэтажном здании? Вахтеры внизу не в счет. После оживленных и солнечных улиц Города темнота и тишина пустого здания действовали угнетающе. Я была уже на середине своего пути, как услышала вполне определенные звуки из мужской уборной, доказывавшие, что я преувеличила степень своего нынешнего одиночества. Так и есть: навстречу мне торопливо двигался один из сотрудников соседнего отдела. Мы с ним отчего-то недолюбливали друг друга и здороваться по-возможности избегали. Но сейчас я от неожиданности вдруг расплылась в самой счастливой улыбке и, кашлянув, хрипло, но приветливо сказала: - Здравствуй, Паша! Тоже полуночничаешь? Он не ответил, только сердито дернул маленькой лысой головой, и, сверкнув косо сидящими очками, скрылся у себя в комнате. Я, нимало не обидевшись, продолжала свой путь, сама смеясь про себя своей выходке. Говорили, что Паша меня терпеть не может из-за роста, я отвечала ему тем же: разница в росте у нас с ним была сантиметров в десять и не в его пользу.
***
Гастон уже ждал меня. Я хотела подойти незаметно, но не удалось: он увидел меня и встал, пошел, почти побежал навстречу. Вид его мне показался встревоженным. - Что случилось, Гастон? - я схватила его за руки, вглядываясь в такое знакомое, родное лицо. Обычно веселое, оно было бледным сейчас как от сильного испуга. - Ничего, ничего, - он перевел дух, провел рукой по моим волосам, легко растрепал их, отчего они пышной волной упали мне на грудь. Гастон убрал их назад, незаметно для окружающих, но весьма ощутимо для меня, обведя рукой мои, мягко говоря, не совсем скромные формы. - Проверяешь крепость декольте? - рассмеялась я, тихо отводя его руки. - бегать мне можно, но резких движений извне лучше не производить. - Ты знаешь, - сказал Гастон минуту спустя. - Мне, пока ты ходила, такое жуткое видение было... - Расскажи! - попросила я. Мы сели на лавочку в сквере. Вокруг никого не было. Гастон обнял меня. Я прижалась к его плечу и затихла. Гастон молчал. - Ну, что тебе привиделось? - легонько толкнула его я. - Да так... Просто показалось. У меня одна знакомая девица есть, так... - Симпатичная? - перебила я его, надув губы. - Имей в виду... - Да что ты! - рассмеялся Гастон. - Тут ты можешь быть спокойна. Она страшна как смерть, представь: длинная, тощая, груди нет, волосы не на голове, а на ногах, одеваться не умеет и курит, как паровоз. Я вздрагиваю, косясь на свое отражение в темном окне, но рука Гастона снова тянется зарыться в мои роскошные, отливающие медью, волосы, и я, все теснее прижимаясь к нему, тоже рассказываю, смеясь, про одного противного знакомого, плюгавого лысого очкарика, который затерроризировал всю лабораторию вечными подозрениями в том, что кто-то лазит на его машину и трет самые нужные файлы...
Леди Лана. 21.03.98 Новосибирск, Академгородок.
ВРУШКА
Дорогому мне человеку, Нине Степановне Шмидт, посвящается.
1
Как вы думаете, бывает ли такое: жил человек себе на редкость спокойно, сроду накаких кличек-прозвищ не имел, слышал в свой адрес "Саня", "Саша", "Александр Петрович". И вдруг, в 24 года - на тебе! Куда не придешь - "Привет, Врушкин!", "Как жизнь, Врушкин?", "Ребята, Врушкин идет!" - как в первом классе, честное слово. Впрочем, Саня не обижается. Потому что прозвище ничего общего не имеет со словом "врать". А напоминает о том веселом и немного необычном походе, о котором мы и расскажем. Впрочем, поход начинался самым обыденным образом. Дружная компания из четырех человек, сложившаяся еще на втором курсе университета, частенько выбиралась на разные пикники, прогулки, "сборища" - развести костер (или поставить чайник, если дома) попеть старые песни, обсудить последние новости. Мало ли чем могут заняться люди, которым просто хорошо вместе. Солнечным июльским утром трое стояли на перроне. До электрички оставалось меньше пяти минут, а Сани все не было. Когда спор о том, менять ли билет или ждать до последнего, достиг своего апогея, из-за угла вокзала показалась, наконец, знакомая фигура. - Гляньте-ка, он и не особо торопится! - произнесла черноглазая и темноволосая, миниатюрная Таня. Она хотела казаться возмущенной, но радости в ее голосе было гораздо больше. Саня в самом деле бежал не очень быстро. И дело было не в рюкзаке - все знали, что при необходимости рослому и широкоплечему богатырю Сане и полцентнера не особо снизит скорость. - Чего это у него на пузе? - спросил, близоруко щурясь, самый серьезный человек в компании, бородатый, очкастый Дима. - Никак еще один рюкзак, - хмыкнула Таня. - Санька! Быстрее беги! Пропустим поезд! - не вытерпев, закричала Валя - душа компании, белокурая, полноватая девушка с готовым каждую секунду улыбнуться розовощеким лицом. - Теперь уж не пропустим, - заметил Дима. - Похоже, запаздывает. Санькино счастье. - Известно, он везучий, - кивнула Таня. - Кто везучий? - выдохнул приблизившийся Саня. - Ты, кто ж еще, - пояснила с улыбкой Валя. - А зачем тебе второй рюкзак? - Да... - Саня смутился. Он продолжал крепко, но осторожно прижимать к груди старенький рыжий рюкзачок, с которым обычно ходил в городе вместо сумки. - Мама пирожков напекла? В электричку, да? - предположила Таня. Саня откинул верхний клапан рюкзачка, стал развязывать узел на стягивающей горловину веревке. Едва узел ослаб, рюкзак дернулся, внутри что-то повернулось, и в образовавшейся дырке возник розовый, быстро шевелящийся нос. - Никак, Врушка! - ахнули все и рассмеялись. Саня еще немного ослабил веревку, и на свет, с силой раздвигая узкий матерчатый туннель, выбралась взлохмаченная кошачья голова. К ней разом протянулись три руки. - Врушка, Врушечка, - заворковали девушки. - Что, неужели соседка кормить отказалась? - удивился Дима. - Она ж, вроде, от Врушки без ума. - Да ну, - Саня огорченно махнул рукой. - С соседкой как раз договорился. А вот с ней - он легонько щелкнул по серому пушистому лобику. - не удалось. Вчера еле собраться дала. А утром сегодня рюкзак открыл - запрыгнула и не в какую. Царапается, орет, смотрит так жалобно. Плюнул, сунул ее в сумку, соседке быстро записку нацарапал, и бежать. Только с ней-то бежать не очень... Еле успел. Врушка меж тем с настороженным любопытством изучала окружающую незнакомую обстановку. Голова ее поворачивалась едва не на 180 градусов направо и налево, уши-локаторы ловили новые звуки, чуткий нос вбирал в себя странные запахи железной дороги, зрачки - тонкие черточки на светло-зеленом фоне - тревожно смотрели вокруг и вдаль. - Как бы не пропала в лесу, - озабоченно покачала головой Валя. - Пропадет - искать не буду, - сурово пообещал Саня. - Слышишь? - он пальцем за беленький полбородок приподнял Врушкину голову, пытаясь заглянуть в кошачьи глаза. - Съедят тебя волки - плакать не стану! Сама виновата. Врушку хозяйские слова не тронули. Она дернула головой и продолжала смотреть по сторонам. Прогудела опоздавшая электричка. Врушка вздрогнула и спрятала голову, но тут же высунулась снова. Но широкая Санина ладонь заставила ее вновь спрятаться, несмотря на недовольное мурчание. Саня поспешно затянул узел завязки рюкзачка и застегнул клапан. Ребята похватали рюкзаки и двинулись к дверям ближайшего вагона.
2
Санина кошка Врушка была в своем роде замечательной личностью. Почему ее так назвали никто не мог уже точно сказать - она жила у Сани без малого тринадцать лет. Младшим школьником отбил ее Саня у жестоких ребят, собиравшихся сделать с беззащитным и до полусмерти измученным котенком нечто ужасное. Таким образом, познав с младых когтей, что жизнь - штука еще та, Врушка относилась к ней весьма серьезно. Вела себя максимально независимо, играть с собой не позволяла, но при этом никогда не капризничала, ела, что давали, спала где придется, и, что приводило в восхищение всех без исключения, знакомых с Саниной семьей, - пользовалась (простите за нескромную подробность) унитазом. С годами Врушка умнела, взгляд ее пугал порой своей осмысленностью. И не только взгляд. Некоторые ее действия имели странный смысл, с точки зрения "инстинктов" и "рефлексов" необъяснимые. Так, она с детства не позволяла Сане одному (без ее, Врушкиного, присмотра) принимать ванну, хотя панически боялась воды. Саня любил "нырять" - опускал лицо в воду и задерживал дыхание. Врушку это доводило до истерики. Она прыгала на край ванны, била Саню лапой по голове и истошно мяукала. К купанию взрослых же Врушка относилась равнодушно. Несколько раз, когда ее брали на дачу, она не выпустила Саню с мамой на улицу - сидела возле калитки с неприступным видом, а когда калитку попытались открыть - подняла скандал. В присутствии отца семейства ничего подобного не происходило. Такие и подобные случаи бывали частенько. На простые капризы все это было непохоже. Кошка явно чувствовала ответственность за людей и, как умела, заботилась об их безопасности. Поэтому Врушку в Саниной семье уважали и при случае старались с ней не спорить. И на этот раз никто не удивился тому, что Врушка наотрез отказалась оставаться дома одна. Кто знает, что было у ней на уме. Ребята полусерьезно шутили, что она вовсе не одиночества испугалась, а не захотела отпускать Саню одного в поход, когда родители на даче. Сама решила проследить, а то мало ли что. В электричке Врушку выпустили из рюкзачка. Саня все боялся, что она захочет куда-нибудь побежать, закатит скандал, и, добившись своего (а лапы и челюсти у ней были ого-го), непременно пропадет. Все-таки домашняя кошка есть домашняя при всем ее уме. Но Врушка никуда не бежала. Она обнюхала скамейку, заглянула в окно, пооглядывала вагон и преспокойно принялась приводить в порядок чуть помятую шерсть. Врушка деловито мылась, не обращая внимания на то, что спустя четверть часа стала центром восхищенного внимания среди близ сидящих пассажиров и детей, скучавших в вагоне, а теперь сгрудившихся возле Саниной скамейки. Восхищаться было чем: несмотря на преклонный возраст, Врушка была красивой кошкой. В меру упитанная, с большими глазами, безупречными чистенькими ушками, лоснящейся от здоровья, густой и опять же чистой шерстью и пышным толстым хвостом, она покорила даже суровую контролершу, которая сначала попыталась наехать на Саню за несанкционированный провоз животных, но потом смягчилась до того, что достала из сумки заветренный бутерброд и угостила Врушку сыром. Врушка съела сыр и позволила себя погладить и даже подержать на руках. Контролерша удалилась, пряча улыбку, а Врушка потопталась еще на скамейке и улеглась, свернувшись калачиком. Так она проспала до конца поездки.
3
До их излюбленной поляны от электрички было часа два пешего ходу. Врушка не дала больше засунуть себя в сумку, и путешествовала до стоянки на Санином рюкзаке за спиной. Когда дошли и занялись палаткой, костром и прочими делами, ее хотели привязать. Но Врушка так билась на импровизированной привязи и отчаянно мяукала, что испугались, как бы она себя не задушила или не погибла бы от страха (говорят, с маленькими животными такое бывает), и отпустили. Первые час - полтора лесной жизни прошли в хлопотах об устройстве жилья, очага, готовки чая и, разумеется, в беспокойстве о Врушке. Наконец, Саня, уморившийся от постоянного напряженного прислушивания и высматривания, демонстративно отвернулся от кустов, где шуршала мигом оробинзонившаяся кошка, и сказал: - Баста. Пусть гуляет. Дурой будет - потеряется. Нет - сама придет, когда надо будет. С ним согласились. И жизнь пошла своим чередом. Самым, что ни на есть неплохим чередом, надо сказать. Врушка дурой отнюдь не была. Раз в полчаса она приходила на поляну с таким видом, будто проверяла, все ли здесь в порядке. И опять удалялась по своим делам, как маленький тигр, пробираясь в травяных джунглях. Ближе к сумеркам она и вовсе утомилась, залезла сама (!) в свой рюкзачок и уснула там. Скоро начали укладываться и путешественники. Саня извлек огромный двухместный спальник. Он специально в этот раз выпросил его у родителей, зная, что у Тани вообще никакого спальника нет. Увидев его мешок, девушки обрадовались. Они не ожидали такой заботы. Взамен Валя отдала Сане свой спальник. Саня был доволен, хоть Валин спальник был ему коротковат: признательный Танин взгляд искупил все неудобства.
4
Ночью Саня проснулся от непонятной возни возле самого уха. Он повернулся и уткнулся лицом прямо в шерстяной Врушкин бок. Врушка как-то странно возилась, урчала и кашляла. Саня нашарил в темноте ее голову. Так и есть - Врушка чем-то давилась, изо рта у ней торчала веревка. Саня шепотом выругался, схватился за эту веревку, пытаясь вытянуть ее изо рта кошки, но Врушка извивалась в руках, и Саня то и дело терял эту дурацкую веревку. - Девчонки, Димка, - зашипел он в отчаянии. - Фонарик дайте! Да проснитесь - Врушка чем-то подавилась... Елки зеленые, где она взяла эту веревку... Да не царапайся ты!.. Вспыхнул свет. И в луче фонарика открылась такая картина: встрепанный и заспанный Саня одной рукой прижимал к себе изворачивающуюся и царапающуюся Врушку, а другой пытался вытащить изо рта кошки наполовину проглоченную мышь, чей хвост он принял за веревку. - Санька! - выговорила, давясь от смеха, Валя. - Ты что ж это делаешь? Оставь кошку, пусть доедает свою мышь! - Ой, не могу, - вторила ей Таня. - Ты что, Саня, любимое пирожное у ребенка отымаешь? Саня, сообразив, наконец, что происходит, выпустил Врушку. Та отбежала в угол палатки, к своему рюкзачку, и стала там в безопасности доедать трофей. - Тьфу, пропасть, - растерянно сказал Саня. - Паразитка такая... Я думал, она подавилась чем. - Подавится кошка мышкой, как же, - подал голос разбуженный суетой Дима. - Ой, Сань, она тебя совсем исцарапала! - озабоченно сказала Валя. - Тань, у нас где аптечка? Таня проворно выбралась из спальника и через минуту уже сидела возле Сани, заботливо смазывая йодом свежие царапины. Вид у ней при этом был такой сочуственный и смущенный, что Саня мысленно поклялся по окончании похода скормить Врушке грамм двести сырого мяса из супермаркета. Если, конечно, почуявшая волю разбойница вернется с ним домой. Наутро Врушка безмятежно спала в своем рюкзачке, а возле Саниного, точнее, Валиного, спальника обнаружилось пять загрызенных полевых мышей, аккуратно сложенных рядком. - Во, Санька, Врушка тебе мышей принесла - чтоб ты больше у ней не отбирал! - серьезно сказал Дима. - Врушкин питомец, - засмеялись девушки. Так каждое утро Врушка "заботилась" о хозяине.
5
Поход удался на славу. Все три дня стояла замечательная погода - нежаркая, но и не холодная, без намеков на дождь, с ласковым, тихим, освежающим ветерком. Настроение было веселое, Врушкино присутствие добавляло новизны и, казалось, еще более сплачивало. В общем, после того, как все благополучно вернулись домой (с Врушкой, восседающей на Санином изрядно полегчавшем рюкзаке), было потом, что вспомнить. И порассказать. И Санин образ так крепко связался с Врушкой, что теперь его среди своих называли сначала в шутку - то Врушкин спаситель, то Врушкин питомец. А потом и просто Врушкин. Привыкли.
Леди Лана Тюбинген, май 2001
ЧЕРТОВО КОЛЕСО По мотивам романов Максима Фрая
Погодка на выходные выдалась пасмурная, но мы решили, что такое
дело даже нам на руку: значит, в парке, куда мы наметили наш субботний
поход, будет немного народу. А чем безлюднее вокруг, тем лучше - в
этом вопросе мой супруг и я совершенно едины.
Поэтому мы весело позавтракали, поболтали по телефону с нашим
шестилетним сыном, которого накануне дед соблазнил поездкой в цирк
и увел ночевать к себе, чтобы утром поехать без забот, послушали
прогноз погоды ("переменная облачность без осадков"), взяли зонтик
и отправились в парк - кататься на "чертовом колесе".
Чувствовала я себя странно. Сердце то и дело замирало и начинало
учащенно биться, словно в предвкушении чего-то плохого. Или, наоборот,
очень хорошего. Муж говорил о политике. Я делала вид, что слушаю,
даже реплики подавала, а сама изо всех сил пыталась успокоиться. Но
получалось плохо. "Ну чего тут такого? - уговаривала я себя. - Обычная
прогулка, Пашка с дедом едут в цирк, с ними ничего не случится. С нами
тем более. О чем волноваться?"
Но волновалась я не за Пашку. И что ничего не случится с нами -
в этом я тоже была вполне уверена. Наверное, все дело было в том,
что наша прогулка вовсе не была обычной. Начать с того, хотя бы, что
я забыла, когда мы вообще последний раз гуляли - именно гуляли -
вдвоем. Куда бы не собирались на отдых - всегда полагалось брать
с собой Пашку. А сегодня его с нами не было. А потом, "чертово
колесо"... Кстати, муж согласился прокатить меня на нем только после
того, как выяснилось, что Пашка будет с дедом. Мол, нельзя рисковать
ребенком. Собой тоже нежелательно, но раз уж мне так приспичило...
А мне и правда приспичило! Ни с того ни с сего - проснувшись в
среду утром я вдруг поняла, что мне совершенно необходимо прокатиться
на этом самом колесе. Самое удивительное, что мне даже удалось убедить
в этом супруга, который, естественно, ничего, кроме пустой моей
прихоти, в этом желании не усматривал.
И тем не менее, мы уже почти у цели. То есть, у кассы, где продают
билеты на аттракционы. И вот оно - "Колесо обозрения", непонятно чего
ради затмившее вдруг для меня едва не весь белый свет. Детские
комплексы, что ли, вылазят наружу? Вот не думала, что у меня остались
комплексы, связанные с "чертовым колесом".
В парке безлюдно, как мы и ожидали. И на колесе катаются всего
четыре человека. Мы поднимаемся на площадку, мимо которой медленно
проплывают разноцветные кабинки. Я собираюсь залезть в ближайшую, но
муж останавливает меня. Он со свойственным ему скептическим вниманием
осматривает надежность перил, не сильно ли стерлись крепления, и
прочее. Забраковав две кабинки, он, наконец, позволяет мне забраться в
третью. Осторожно, все еще недоверчиво осматриваясь, заходит сам,
садится рядом со мной.
Дно кабинки в последний раз шаркает по доскам площадки и мы
повисаем в воздухе. Пока еще невысоко, но дух захватывает от самой
мысли, что под ногами - только тонкий пласт металла, а дальше -
пустота. Ветер становится ощутимее, воздух - свежее. Вот уже можно
сверху смотреть на крыши домов, скоро и деревья окажутся внизу.
- Смотри, - муж показывает куда-то вдаль. Там видны трубы завода,
который стоит далеко за городом. - Можно посчитать, какой высоты и
толщины вон та труба.
Он начинает прикидывать и считать, называет числа, манипулирует с
ними. Все это для меня загадка, которую я давным давно не берусь
отгадывать, только делаю вид, что вникаю, и жмурюсь от счастья высоты
и хочется только одного: вот было бы здорово, если бы можно было
остаться здесь на весь день, но и так уже мечту можно считать
сбывшейся, жаль только, что так быстро. Ладно, хорошего помаленьку.
Мы уже на самой вершине, сейчас начнется спуск. Я жадно смотрю
вокруг, желая как можно полнее и ярче пережить каждую секунду
происходящего.
Крепко ухватившись за боковые перильца я подбираюсь поближе к ним
и чуть наклоняюсь, чтобы посмотреть вниз. Дух захватывает от высоты и
близости к краю пропасти. Я не выдерживаю и зажмуриваюсь.
- Вот и получается, что высота...
Голос мужа прерывается на полуслове.
- Что высота? - спрашиваю я, стремясь показать, что слушала до сих
пор внимательно.
Он молчит. Я открываю глаза и... тут же закрываю вновь, изо всех
сил цепляясь за перила: мне показалось, что внизу разверзлась
настоящая бездна, и до земли не каких-то тридцать-сорок метров, а
километры пустоты, и, возможно, там вообще нет ни земли, ни воды, -
ничего, кроме неясной мглы белесоватого тумана и неизвестности.
Я снова осторожно приоткрываю один глаз... Да что ж такое с моим
зрением? Только что отчетливо видела под собой начавшие желтеть клены
и тополя, усыпанные разноцветными листьями дорожки парка, серые крыши
кассы и павильона электрических автомобильчиков, - и всего этого
теперь нет, и панорамы города впереди нет, и труб никаких не видно. А
видно только клочья тумана внизу, а впереди и вокруг совершенная
пустота, только вдалеке, насколько позволяет разглядеть туман,
какие-то неровные возвышения, похожие на горные склоны, да уходящий в
этот туман ряд разноцветных пустых кабинок "чертова колеса". Хорошо
видно только ту, что прямо передо мной: покрытую облупившейся,
когда-то ярко-синей эмалью, отчаянно скрипящую и немного кренящуюся
вбок - потому муж и забраковал ее перед посадкой. Вид этой кабинки
и ее скрип так реален, что я прихожу в себя настолько, что могу
говорить.
- Слушай, ты ничего необычного не замечаешь? - робко спрашиваю я
супруга и поворачиваюсь к нему. И чуть не вываливаюсь из кабинки:
рядом со мной никого нет!
"Это что-то со зрением," - говорю я себе и протягиваю правую руку,
нащупывая сидящего почти вплотную ко мне человека. Но пальцы
натыкаются только на холодный металл и шершавые доски пустого сидения.