'Не плачь обо мне. Никогда не плачь обо мне, не при каких обстоятельствах. Даже тогда, когда покажется, что меня уже, несомненно, гарантированно вырезали из кинопленки экзистенции. Все кадры, на которых я плачу, смеюсь, ем суши... просто сплю, наконец. Никому не будет легче от того, что ты заплачешь - тем более тебе. Тем более мне'.
Я бы сказал именно так. Если бы мне было, кому подарить все вышеперечисленные слова. Глупо и банально. Убого и отдает лицемерием. Честно говоря, в жизни б такого не сказал другому человеческому существу. Вслух. В здравом уме. Вовремя заткнул бы рот - смехом, поцелуем, нежданной резкостью. Но самая возможность бросить на ветер: 'не плачь!' - о, она так возвышает над обыденностью.
А дорога жизни нашей разматывается бесконечным, бесконечным серпантином. День тянется, как столетие, месяц пролетает, словно вздох. И нет попутчиков. Оглянись назад - пусто на дороге. Дотянись до горизонта, хрустнув суставами, - ни-ко-го... Тени толкутся вкруг нас, галдят неясное, взмахивают ободранными крылами, застя бледное зимнее солнце... Их слишком много, они слишком реальны для теней. Они слишком тени, чтобы стать людьми. И нет попутчика, собрата, существа твоего вида, коему гипотетически можно было бы не-сказать: 'не плачь обо мне!'.
Когда ты осознаешь это вполне, со всей беспощадной ясностью, то свернешь с дороги в лес. На миг отвернешься от дурной бесконечности пейзажа, утомляющей зрение. Почему в лес? Может, в поле, в пойму реки, в старые, мшистые, пахнущие помоями кварталы. В забытую промзону, отмеченную печатью деградации, гибели стали и электричества, массы и энергии. Там отыщешь ты Странное Место, где уже потрудилась садовница-смерть, милая работящая девушка, именующая себя Энтропией. Чуткость твоего носа удесятерится. Ты пойдешь, как дикий зверь по следу. Пока не возникнет: деревянный дом в кольце виноградников, мыс, рассекающий зеленые воды озерца, бункер в лесу...
О, об этом последнем стоит сказать отдельно. У него толстые бетонные стены, всегда тронутые изморозью. Он верно и преданно хранит первые заморозки ноября, круглый год, словно хороший термос. У него нет дверей. Все коммуникации, все нервы его, вены, выдраны с мясом. В вентиляционных шахтах гуляет ветер. Энтропия торжествует. Но, покалеченный, слепо-глухо-немой, открытый всем ветрам, он живет, поджидая меня. Жив - мертв. Огромная бетонная кошка Шредингера. Возможно, он в чем-то схож с обликом моей души. Хотя, что я могу знать об облике своей души? Никто еще не сделал такого зеркала, в котором бы она отразилась.
Черная пасть бункера проглатывает меня. Я начинаю путь во тьме. Абсолютной. Космической. Я плутаю в каких-то ледяных подземных залах, пещерных чертогах, словно Пер Гюнт, заснувший на кровле Довре, Пер Гюнт, который смотрит странный сон.
Я сижу, привалившись к ледяной стене. Перед глазами - черный бархат, идеально черное тело. В этом бетонном чертоге царствует тишина особого рода. Ведь его копр отражает все - звуки, радиоволны. Мой телефон бесполезен здесь - мертвая игрушка мертвого ребенка. Тишина в бункере столь же идеальна, как и тьма.
Время течет мимо, обтекает бетонный зал, уносится прочь. Времени - нет. Бетон - невещественен. Я могу запросто погрузить в него руку по локоть. Но я предпочитаю опираться спиной о его надежную ледяную твердь. Энтропия помогает мне, сама того не желая. Вот мы - отстранили время, вот - выхолостили пространство. Нет света - ни единого фотона! - нет звука, вибрации... Земля безвидна и пуста. Нематериальные ли стены, свод ли небесный, которого так же не существует, давит мне на голову, так, что закладывает уши. Но это не продлится долго - просто что-то в тебе еще хранит память о тех временах, когда ты имел тело и шел по бесконечно-дурному серпантину навстречу низкой облачности, дождю и мокрому снегу. И вот - ты готов.
Эфир не засорен. Стены - проницаемы. Ты ловишь отголоски идей, мыслей, обрывки иномировых междугородних переговоров, всплески внеземных радиостанций. Не думай ни о чем. А хочешь - представь, что двигаешь пальцем рычажок тюнера, этак бездумно, беспечно...
И тогда - 'don't cry for me, Argentina...' - светлая лента разворачивается широко, плавно, свободно. Солнечный голос, солнечное утро, там, далеко, далеко, где нас нет и быть не может. Наверное, поэтому там настолько хорошо.
'Не плачь по мне'! Другое человеческое существо легко и просто дарит эти слова. Вслух. В здравом уме и памяти. Более того - поет. У существа светлые легкие волосы. Так мне кажется. И голубое платье. И утро - такое же голубое. И голуби садятся на тонкие пальцы, на белый мрамор могилы. Нет, в том мире никто не умирает, просто - красиво. Голуби, мрамор, песня.
Мне становится легко. Эти слова обращены ко мне. Ведь у меня сейчас нет тела, я - ношусь в эфире, неприкаянная искорка-мысль. Я могу оказаться кем угодно - мужчиной, женщиной, ребенком, целым народом, целой страной...
А она мне улыбается и говорит: 'don't cry'!
Я пересекаю могильную границу, появляюсь из пасти бункера. Из вселенской ночи и железобетонной зимы - в жаркий, жаркий июньский вечер. Но это ничего. Ведь мне еще долго будет легко.
Может, я дремал, слушая плеер? Я же помню запах новых наушников. Они пахли, как хорошие духи. Но я ведь давно потерял свой плеер...
Они ждут нас. Умирающий деревянный дом - хищный зверь в виноградных дебрях. Мыс - предательская ступенька для самоубийц, ведущая в тихое, зеленое, смрадное забвение. Бункер в лесу - грезящий мертвец. Ктулху, слушающий радио.
Многие, многие скользят туда украдкой. Когда хотят, чтоб стало легко. В других городах - свои Странные Места. Я уверен.
Когда они возникли? Кто их придумал? Может, они растворяют нас в себе, и легкость - первая стадия умирания? Может, мы давно уже мертвы. Поглощены. Но не замечаем этого, ибо умирать - легко. Но ты не плачь обо мне, don't cry for me, don't cry...