Дети солнца, лаэтийцы не сдавались захватчикам в плен.
Гордые, светловолосые, ясноглазые... За их спинами полыхали родные деревни и города - а они смеялись. Тяжелые солдатские сапоги в кашицу растирали нежные бутоны ледяных ирисов - а они смотрели на небо, как будто одним отрицанием могли уничтожить ужасы войны. Не морщились от запаха гари, не вжимали голову в плечи, когда подчиненные ран-капитана Ярви Доронго под барабанный бой сгоняли их в длинную колонну.
Слушали сладкие речи о счастливой жизни под рукой Даорского Союза.
Не прекословили.
Смеялись.
А потом кто-нибудь из этих ясноглазых и гордых кричал: "Ниэ, Лаэтэ!" - славься! - и в небо взмывал ворох искр, холодных и колючих.
И ран-капитан Ярви Доронго, прирожденный стратег, блестящий оратор и четырежды герой войны, ничего не мог с этим поделать.
Лаэтэ, 1431 год, весенний период, день 22
Война накрыла разбросанные по горам принципады Лаэтэ, словно мутный селевой поток. Это началось ранней весной. Едва первые стрелки ирисов пробили рыхлый снег, едва распушились лиловатые почки на разлапистом придорожном кустарнике, как через границу, не таясь, потекли одетые в серо-коричневую форму солдаты Даора. Заставы смели за одну ночь, как бурная река в половодье сметает непрочную плотину. Лаэтийцы не ждали нападения, полагаясь на союзнический договор, но сопротивлялись яростно. Кажется, куда им, вооруженным только клинками и огнестрелами, идти против новеньких многозарядных "пчел" Даора, снабженных штыками; как с лошадьми и легкими передвижными пушками сопротивляться вторжению самоходных машин, изрыгающих дым и пламя?
Логика говорила - никак.
Однако в батальоне ран-капитана Доронго после столкновения с пограничниками каждого десятого пришлось отправлять на родину по кускам.
Даорскому Союзу не нужны были пустые, выжженные земли. Нет, Промышленный совет посылал войска за новыми гражданами, залежами металла у подножья гор и, главное, за безопасным проходом через Таорский хребет, чтобы можно было ударить следующей весной по Великой Империи Андарры и с севера, и с запада. Военная экспансия - штука затратная и затягивающая: начни ее, и остановиться, не развалив экономику, будет сложно.
Ран-капитан Доронго к своим тридцати шести прошел две войны и к концу этой рассчитывал получить под свое командование по меньшей мере второй батальон, а то и дослужиться до генерала. Он никак не думал, что надолго увязнет в зыбких снегах Лаэтэ и будет чувствовать себя не честным солдатом, а палачом.
Когда это случилось в первый раз, только военная выправка и железная внутренняя дисциплина позволили ему сохранить хладнокровие. Тогда, на пограничной заставе, Ярви Доронго приказал согнать на центральную улицу всех выживших защитников, от мала до велика - и еле держащихся на ногах бойцов, чьи мундиры пропитались золотой кровью, как водой; и равнодушных ко всему женщин; и детей, с глазами голубыми, как весеннее небо, и такими же ясными. По законам военного времени были оглашены условия вступления в гражданство Даора.
А потом над разрушенной заставой пронесся тот самый клич, как птичий крик - "Ниэ, Лаэтэ!" - и к небу полетели белесые искры.
Доронго, не моргнув глазом, приказал собрать оставшуюся на улице одежду и похоронить ее вместо тел. Разумеется, ран-капитан был человеком образованным и знал, что после смерти лаэтийцы "возвращаются к солнцу" - обращаются в холодный огонь и свет. Но он и предположить не мог, что они способны сделать это по доброй воле, лишь бы не покориться захватчикам.
Все, как один.
Ко второму разу он уже подготовился - провел беседы с командирами, выступил перед солдатами с подобающей речью, составил инструкцию на случай повторения инцидента. У следующей деревни условия капитуляции были оглашены заранее. От упрямых лаэтийцев только и требовалось, что пропустить дружественную армию к перевалу, снабдив ее пищей и медикаментами. Пусть это и было нарушением союзного договора - Даор обязывался не вводить войска в Лаэтэ ни под каким предлогом - но, на взгляд Доронго, местные жители ничего не теряли.
И вновь - яростное сопротивление в ответ и под занавес - белые сполохи, искры, искры, искры...
После четвертого подобного случая Доронго начал сомневаться в разуме лаэтийцев.
После десятого - в своем собственном.
Сегодня ран-капитан зачитывал пленным речь о вступлении в гражданство без всякой надежды на успех. Привычно умолк, давая паузу для раздумий, привычно закрыл на мгновение глаза, услышав смех и звонкое "Славься!".
Сырой, холодный ветер пробирался даже сквозь плотную ткань шинели. Хлюпала слякоть под ногами у адъютанта - нервного мальчишки, и минуты не способного простоять на одном месте. В горле першило - то ли от затянувшейся речи, то ли от промозглых горных туманов. В виски колотилась привычная уже боль. Лаэтийские лекарства пришлись бы очень кстати...
Когда искры отгорели и Ярви Доронго открыл глаза, то первым, что он увидел, была она.
Настоящая дочь солнца.
Гордая, светловолосая, юная, она стояла среди размешенного в ледяную кашу снега, выпрямив спину и не отводя взгляда от лица ран-капитана.
- Меня зовут Ланга, - тихо произнесла лаэтийка, но, кажется, голос ее услышал каждый из солдат, собравшихся на площади. - И мне не хочется умирать. Я принимаю гражданство Даора.
"Принимает, а не вступает в него, - машинально отметил про себя Доронго. - Настолько гордая или просто оговорилась?"
А вслух сказал только:
- Подготовьте документы.
Принятие в гражданство - процедура стандартная, рутинная, вязнущая на зубах, как холодная солдатская каша. Ярви вдоволь наелся и того, и другого, когда служил адъютантом при генерале Гормане, но сейчас наблюдал за военным консулом и сидящей напротив него девушкой с болезненным интересом.
- Ваше полное имя, пожалуйста.
- Ланга Куэрдо. К-У-Э-Р-Д-О, на конце "о".
- Число, период и год рождения, а также возраст.
- Возраст - двадцать пять лет. Год рождения - тысяча четыреста шестой от Катастрофы. Период и день запишите, какие хотите, у нас такие вещи не принято помнить.
- Хорошо, тогда запишем сегодняшнюю дату: двадцать второй день весеннего периода. Ваши родители?..
- Маму звали Варра Куэрдо, отца я не знала.
- Хорошо, ставим прочерк. Род занятий?
- Химик и практикующий врач...
"Врач... врач бы мне не помешал", - Ярви нажал пальцами на виски, словно пытался выдавить боль наружу, как дневной паёк из тюбика. Здесь, в полумраке штаба, размещенного в опустевшей школе, она поутихла, притаилась где-то под черепной коробкой, терпеливо выжидая своего часа. Столичные пилюли помогали мало. Иногда мелькала у измученного ран-капитана шальная мысль, что полковой доктор с козлиной бородкой просто издевается над ним и подсовывает пустышки, наполненные перцем и солью.
А много ли навоюет командир, который выть готов от мигрени?
-... цель вступления в гражданство Даорского Союза?
- Даже не знаю... "Хочу жить" - так же нельзя писать, наверное?
- Запишем "личные причины", - выкрутился консул. Этот ушлый парень отправился на войну с одной-единственной целью - сделать карьеру, потому что прекрасно понимал, что на гражданке без связей не пробьешься. Ярви считал, что ему самое место в правлении какого-нибудь треста, а не в штабе, но на просьбу заменить штатного консула из центрального штаба всегда приходил вежливый отказ с лаконичной пометкой: "Не имеем подходящей кандидатуры на замещение". - Теперь ставьте подпись здесь и здесь. Вы ведь владеет даорской грамотой?
- Да, вроде того... - Ланга перегнулась через стол и небрежно черканула по бумажке с таким видом, словно каждый день продавала свою верность новому правительству. - Это все?
Консул скосил глаза на памятку.
- Да, с вашей стороны - все. Процедура оформления займет около десяти дней, по истечении которых вы получите удостоверение гражданки Даора.
Спокойная прежде девица вздрогнула, как розгой огретая.
- Через десять дней? - переспросила она с недоверием. Напряженные плечи слегка расслабились, выпрямленная спина сгорбилась, и как-то сразу стало заметно, что край юбки обтрепанный, а платок весь в пятнах. - Но ведь к этому времени армия уже выступит дальше, так? Как же я тогда...
Ланга нервно стиснула пальцы и оглянулась по сторонам, словно ища помощи, но вскоре справилась с собой и вновь благовоспитанно сложила руки на коленях. Консул, изрядно уязвленный ее невозмутимостью во время процедуры, не упустил возможность отыграться за все мнимые грехи:
- Вам придется проследовать за армией, гражданка Куэрдо. Впрочем, если вас не устраивают условия, мы можем порвать анкету прямо сейчас, - консул с готовностью ухватился за аккуратно заполненные листочки. - Тогда вам останется только смириться с положением военнопленной... и всеми сопутствующими неприятностями, - глумливо ухмыльнулся он, не оставляя сомнений в том, какого характера будут эти неприятности.
Ланга поднялась так резко, что колченогий стул едва не опрокинулся. Щеки ее заливала густая краска, но судя по яростному блеску глаз - не от смущения, а от гнева.
- Вы еще поугрожайте мне, господин консул! Мало того, что по вашей вине погибли все, кто мне дорог? Мало того, что мой город теперь стал развалинами, где даже пресную воду днем с огнем не найдешь? Вы, безбожные торговцы!
- Если вы так ненавидите Даор в моем лице, так почему же не ушли со своими родичами? К солнцу, к предкам? - консул оперся руками на столешницу и подался вперед. - Почему решили присоединиться к нам, безбожным торговцам?
- Потому что хочу выжить - это грех? К слову, о грехах, - Ланга дерзко сузила глаза и сжала кулаки. - С каких это пор в Даоре перестали верить в божественность Лаэтэ? Разве мать не рассказывала вам, господин консул, что тот, кто поднимет руку на дитя солнца, будет навеки проклят, и внуки его, и правнуки и весь род до скончания веков?
Звук хлесткой пощечины произвел эффект, сравнимый разве что с выстрелом в воздух. Консул хватал ртом воздух, ошалевший от собственной смелости, и баюкал отбитую руку. Мгновенно утихли шепотки младших служащих, пришедших поглазеть на первую плененную лаэтийку под благородным предлогом помощи господину консулу.
Ланга недоверчиво коснулась пылающей щеки, обвела комнату пустым взглядом... и упала на колени, прижимая ладони к лицу. Хрупкие плечики вздрагивали под испятнанным платком. Толстая коса свесилась и подметала кончиком пыльный пол.
Головная боль ран-капитана Доронго, словно разбуженная эхом пощечины, довольно оскалилась и вновь принялась точить коготки о стенки черепа. "А вот и повод для отзыва консула", - усмехнулся про себя Ярви, поднимаясь со стула. Девушку и впрямь было жалко. Лаэтийка она или нет, божество или простая смертная, но не дело для мужчины - бить женщину.
- Не знаю, что там с проклятием до скончания рода, а вот вас, консул Матта, точно постигнет наказание. Вы отстраняетесь от дел. Запрос о замене я отправлю с первой же почтой, - добавил Ярви, чувствуя мстительное удовлетворение. - Гражданка Куэрдо, приношу вам извинения за действия моего подчиненного. Он превысил свои полномочия.
Ланга перестала вздрагивать и подняла на Ярви глаза - абсолютно сухие, но покрасневшие, словно в них песка насыпали.
- Как вас зовут? - спросила она надтреснутым голосом.
- Ран-капитан Ярви Доронго, - коротко, по-военному представился тот.
Ланга медленно встала, опираясь на стул, как на костыль, и ростом оказалась ровно на два пальца выше ран-капитана.
- Я запомню вас, обещаю, - кивнула лаэтийка с надменностью жрицы древнего культа. И впечатление это не мог испортить ни сбившийся на бок платок, ни грязная одежда. - Слово дочери солнца.
- Боюсь, вам придется привыкать к тому, что в Даоре ценятся не слова, а именные расписки. Офицер Сарман!
- Есть! - выступил на шаг вперед молодой мужчина со светлыми, как у северян, волосами и квадратным подбородком.
- Позаботьтесь о том, чтобы гражданку Куэрдо обеспечили всем необходимым. Если она пожелает забрать из дома личные вещи, окажите помощь, - "И присмотрите за тем, чтобы среди этих вещей не оказалось отравляющих веществ и оружия", - продолжил Ярви про себя, уверенный, впрочем, что офицер поймет все правильно.
- Слушаю! - щелкнул Сарман каблуками безукоризненно вычищенных сапог - это после штурма-то, по весенней жиже - и обернулся к Ланге: - Следуйте за мной, пожалуйста.
Та упрямо вздернула подбородок, сжала губы в тонкую линию и вышла за провожатым, слегка покачиваясь из стороны в сторону. "Ей в актерки надо было идти, а не в химики, - досадливо подумал Ярви, рассматривая лица молодых офицеров и любопытных канцелярских мальчишек. - Разлагает мне тут дисциплину".
В это самое мгновение Ланга поравнялась с прикрытыми ставнями. Луч, скупой и бледный, коснулся ее волос...
И - вспыхнуло слепящим золотом солнца на закате, растеклось по нервам жидким светом, а затем - угасло мягким сиянием янтаря, оставляя на языке привкус мёда и старой легенды.
Ярви инстинктивно отступил назад, шаря рукой по груди, в поисках запретного, ненужного символа отвергнутых богов. Медный кружок в ореоле огненных язычков. Лаэтэ. Солнце.
Адъютант в полушаге позади, за плечом, торопливо бормотал молитву: смилуйся, смилуйся, смилуйся хоть кто-нибудь, если ты есть... Шепотки дымным облаком поднимались над офицерскими головами, и Ярви нюхом бывалого командира уже чувствовал в них суеверный страх и опасное восхищение. Ланга давно переступила порог и скрылась в коридорах разрушенной школы, но ее образ все еще довлел над людскими умами. Этакое опасное зерно смуты, которому только дай взойти - и пожинать придется солдатские головы. Надо было что-то сказать, как-то перевести внимание на что-то безопасное, рутинное...
- Отставить! - гаркнул Ярви самым что ни есть солдафонским голосом, грубым и непохожим на свой обычный, богатый на обертоны. - Офицер Корренче, через час полный доклад о состоянии артиллерийских орудий и всех четырех "латников" должен быть у меня на столе! Офицер Эрмано, я уже двадцать минут ожидаю отчет об израсходовании медресурсов. Офицер Боске... - Ярви запнулся, лихорадочно подбирая в уме задание для последнего юнца, тайком обводящего на запястье шрам от вытравленной татуировки. Наверняка солнце было, такое многим в младенчестве бабки рисуют на счастье, а военной молодежи мучаться потом, сводить. - Офицер Боске, что с вашим мундиром? Почему верхняя пуговица расстегнута? Да еще в присутствии других офицеров! Хотите получить взыскание? Или, может, вам внимания не хватает по женской части, восполняете?
- Никак нет! - испуганно выдохнул юноша, возвращаясь с небес на грешную землю. Кадык у него судорожно дернулся. - Сию секунду исправлю, виноват, недоглядел!
- На первый раз оставим, - недобро сощурился Ярви, кожей чувствуя, как рассеивается, угасает, как одинокая искра над костром, светлый образ лаэтийки. Головная боль, устав скрестись в виски, медной гирей обосновалась в затылке. - Всем приступить к исполнению!
Уже не обращая внимание на уставное "Слушаю, ран-капитан!", Ярви кивнул адъютанту и вырвался наконец из душной комнаты. В коридоре под ногами хрустело стекло - при штурме городка снарядов не жалели. "Еще два-три таких штурма, и от батальона у меня останется половина, - мрачно подсчитал ран-капитан. - Лаэтийцы мрут тысячами, но и с собой забирают порядочно. От боевого духа скоро одно название будет, говори здесь речи, не говори... Да еще эти самоубийства... Сколько ни твердят ученые, что искры - результат распада какого-то вещества, иллюзия, но стоит случиться чему-то из ряда вон выходящему - и все хватаются за свои "солнышки". И это просвещенные люди, офицеры!".
- Азуль, что ты думаешь об этой лаэтийке? - неожиданно для себя самого спросил Ярви. Адъютантик вздрогнул, как всегда, словно удара ожидал.
- Что вы имеете в виду, ран-капитан? - осторожно уточнил он, нервным жестом заправляя за ухо рыжую прядь. - Как офицер или... - он замялся. - Или по-человечески?
- По-человечески, Азуль. Ты же у нас на военного психолога учился, так? Вот и рассказывай, что у тебя за винтики в голове закрутились, как ее увидел. Я же вижу, что закрутились, - по-дружески, очень лично поинтересовался Ярви, поглядывая искоса на юношу. Тот вспыхнул - как и все рыжие, он краснел легко и часто, по поводу и без него. - Так как?
- Она милая такая, - вдруг признался Азуль, и ран-капитан, ожидавший чего угодно, кроме этих слов, оторопел. - Ее жалко. Другие лаэтийцы просто уходили, на искорки эти рассыпались, и было такое чувство, словно их и вовсе не было. Померещилось что-то. А эта, Ланга... она настоящая. Живая. Человечная. Но смотришь на нее - и хочется бабкины молитвы вспоминать. Ну, знаете - солнце, свет дарующее, прими...
- Знаю, - быстро прервал его Ярви.
Еще чего не хватало, молитвы читать. Промышленный Совет уже сорок лет пытался искоренить веру в детей солнца, но до сих пор каждый третий носил под рубахой запрещенный амулет на цепочке. Да и что там говорить, даже у ран-капитана Доронго, циника и материалиста, висел на шее такой до недавнего времени. Даорцев послали убивать прежних богов, но многие были к этому не готовы. Особенно старшее поколение. Поэтому и погнали в армию молодежь - такие вот холодные, забитые мертвой наукой головы.
- А ведь нам повезло, Азуль, - нарушил Ярви молчание. - Нам нужно было знамя, знак того, что мы не убийцы, а солдаты, а смерть лаэтийцев - это их личный выбор. И эта Ланга может стать таким знаменем. Легко умирать, когда все вокруг поступают так же, но если показать лаэтийцам, что выбор действительно есть... - ран-капитан многозначительно умолк. Пусть Азуль дальше сам раздумывает, он юноша смышленый, на психолога учился. Может, и до чего дельного додумается. - А еще нашу гостью можно приставить к награде хотя бы за то, что теперь мы можем прищемить хвост нашему консулу. "Уронил честь и достоинство армии Даора"... Как, Азуль, звучит?
- Звучит, - с мстительной радостью откликнулся адъютантик. У него с господином консулом были свои счеты, правда, какого рода, Азуль отказывался сознаваться даже собственному ран-капитану. - А давайте я прямо сейчас письмо напишу?
- Уж лучше я сам, впрочем, за предложение - спасибо, - улыбнулся мальчишке Ярви, чувствуя, как по сердцу разливается тепло. А ведь у него мог бы быть уже такой же сын... ну, не такой же, положим, а помладше, да и у черноволосого, черноглазого ран-капитана не бывать в сыновьях рыжику с голубыми по-лаэтийски глазами, вечно алеющему, как девица. Но все-таки пора бы уже семью, пора... - А ты бы лучше сбегал, попросил у врача какой-нибудь порошок от головной боли, а то хоть под топор ложись - мочи нет терпеть.
- Я мигом обернусь, ран-капитан! - радостно ухмыльнулся Азуль, все еще на подъеме от мысли, что начешут против шерсти ненавистного консула. - Вы где будете, в школе этой? - и, еле дождавшись кивка, бегом понесся по коридору.
Только стекло захрустело под армейскими сапогами тонким ледком.
- Офицер Сарман?
Негромкий, но уверенный оклик оказался неожиданностью, хотя уж кого-кого, а Неро Сармана нельзя было обвинить в невнимательности или небрежении служебным долгом. Если ран-капитан приказал "присмотреть" за лаэтийкой - значит, Сарман и глаз с нее не сведет. У северян дисциплина была разведена в крови пополам с педантичностью.
- Лучше "господин офицер" или "капитан Сарман", так принято. "Офицер Сарман" может звать меня только вышестоящий по званию. Слушаю вас, гражданка Куэрдо. Чем могу помочь?
Девушка перекинула через плечо длинную косу, словно задумавшись - а стоит ли спрашивать? На щеке до сих пор цвело алое пятно, след тяжелой консульской руки. Сарман нахмурился: аккуратный, всегда вежливый Матта до сих пор вызывал у него глубокую симпатию. И вот на тебе, сюрприз...
- Я хотела бы забрать некоторые лекарства и материалы из своей лаборатории, - наконец решилась Ланга. - Мне жалко оставлять свои исследования, да и потом, в Даоре, я не хочу работать судомойкой. Так у меня, по крайней мере, будет, что предложить Даорскому Союзу.
Сарман одобрительно кивнул. Практичность лаэтийки нравилась ему все больше.
- Конечно, мы заберем ваши лекарства. После согласования с военным врачом их можно будет включить в список личных вещей, - добавил он после секундного колебания. Осторожность еще никому не вредила. - Где находится ваша лаборатория? Надеюсь, в зоне, подконтрольной войскам Союза?
- Это здесь же, наверху, - торопливо ответила лаэтийка. - Могу я сейчас?..
- Разумеется.
Второй этаж дома оказался куда целее первого, как ни странно. Кое-где сохранились нетронутые стекла, меньше было отверстий от пуль в стенах... Сарман ожидал, что Ланга сразу же направится к лаборатории, но лаэтийка отчего-то вдруг уронила сумку и застыла, неотрывно глядя в одну точку. Там, на другом конце зала, занимающего большую часть этажа, висел небольшой портрет в тяжелой раме. Ланга качнулась вперед, сделала шаг, другой - словно внезапно ослепшая или потерявшая опору.
На портрете была женщина, похожая и непохожая на Лангу. Волосы светлее, и кожа, и глаза, но то же самое упрямое выражение и тот же вздернутый подбородок. Только вот без Лангиной уязвимости.
- Маэ... - пробормотала она и прижалась щекой к портрету, что-то беспрестанно шепча. Офицер Сарман деликатно отвернулся и принялся рассматривать какую-то статуэтку на полке - то ли летящая птица, то ли девушка в платье с широкими рукавами.
Солнечный свет потускнел.
"Как бы к вечеру бурана не было, - зябко дернул Сарман плечом. - Все дороги заметет. В горах сюрпризы до самого летнего периода случаются..."
Когда спустя вечность и одну минуту Ланга отступила от портрета, с болезненной ласковостью проведя на прощание рукой по медной раме, Сарман почти ненавидел собственную страну.
- Спасибо вам, - с тихим, необычным для себя смирением произнесла девушка, словно во сне наклоняясь за сумкой. - Лаборатория дальше... дальше, по коридору, в конце зала. Спасибо вам...
- Не стоит, - прервал ее офицер, скрывая охватившую его неловкость. - Лучше поторопитесь, гражданка Куэрдо.
Мама... вот и свиделись напоследок.
Ты не сердись на меня только. Пригляди там за Мириё, убаюкай девочку мою. Ей-то, наверное, одиноко было два года, а теперь есть кому колыбель качать...
Мама, мамочка, как же страшно здесь, надо сильной быть, а я не умею... И бояться нельзя, а у меня сердце колотится, хоть лекарства флаконами пей.
...и не понять ничего, я запуталась, что мошка в паутине. Что теперь смелость - умереть? Жить? Раньше, говорят, эти, из Даора, на нас смотрели, как на богов. А мы - люди. Нынче как на бессмысленных зверей смотрят... а мы - все одно - люди. Что мне делать теперь? Что подскажешь?
Молчишь...
...дождись меня. Дети солнца всегда к солнцу возвращаются...
Предгорья Лаэтэ, 1431 год, весенний период, день 22
Мирт Ньявис до слабости в коленках обожал машины и крепко недолюбливал людей. Ну, кроме экипажа "Пышки", конечно, но так там дело особое. А вот всех прочих - сочувствующих и бездеятельных соседей, врача из общественной больницы, стыдливо не замечающего кровавые синяки на спине и плечах, чиновников из рекрутской службы, недоверчиво рассматривающих слишком низенького и щуплого для заявленных девятнадцати мальчишку - он бы с удовольствием расстрелял из личного револьвера.
Больше всего Мирт ненавидел пьяницу-отца, пусть и испытывал к нему невольную благодарность за аттестат из механического училища. Как бы иначе попасть не в пехоту, где люди мерли, как мошки в дыму, а в экипаж "латника" - тяжелой бронированной машины, больше похожей на передвижную крепость?
Конечно, девятнадцати Мирту еще не было. Ему и семнадцать-то исполнялось только осенью. Но смышленым везде дорога, как матушка поговаривала, а потому командир экипажа закрыл глаза на слишком уж юный возраст способного техника. Да и почему бы не закрыть, если и сам он, лейтенант Ромил Искьерда, накинул себе когда-то год...
- Слухай сюда, Мирт, - тяжелая, пропахшая машинным маслом рука старшего техника опустилась мальчишке на плечо. - Ты б по развалинам пошарился, а? Этим-то уже все равно, кому их настоечки достанутся, а у меня без мутненькой скоро горло ажно высохнет, ну как колодец летом. Ты притащи чего-нибудь отхлебнуть, а я тебе с редуктором пособлю, а?
- Опять, дядька Ставр? - обреченно вздохнул Мирт. "Шариться" по развалинам ему было не по нраву, у мертвецов воровать припасы и "мутненькую" - стыдно, но как откажешь тому, кто тебе вместо отца родного стал? - С редуктором я и сам справлюсь, с твоим-то советом. Лучше придумай, что лейтенанту нашему врать будем, ежели он про меня спросит.
- А зачем ему врать? - удивленно задрал лохматые брови Ставр. - Лучше мутненькой ему поднесем - знаешь, какой он сразу добрый сделается?
- Агась, а утром голова заболит - и хоть под "шмеля" становись, - угрюмо поддакнул Мирт, поглядывая на солидные орудия "Пышки". - Ну, ладно, я побегу! Не поминай лихом, дядька Ставр!
- Я те дам лихо! - в шутку погрозился техник и разулыбался. Мирт просиял в ответ и, поддернув слишком широкие штаны, припустил в сторону темных пустующих домов.
На самом деле, выходить за сторожевую линию было запрещено. И не потому, что недальновидному смельчаку могли вменить в вину дезертирство или измену родине. Нет, все было проще: часовые в даорской армии не дремали и стреляли в темное время без предупреждения. Да и мародёрство ран-капитан Ярви Доронго ох как не одобрял - простым взысканием провинившийся бы не отделался. Но как простому солдату выжить на сухом пайке? Хочется ведь и поесть сладко, и выпить чего... Вот и посылали из отрядов на промысел парнишек, которые пошустрее будут.
Мирта, к примеру.
В темноте он видел, что дикий кот, нюхом чуял опасные места, да и удачей обделен не был. Поэтому топтаться он долго не стал - сжал под рубахой медное солнышко и шмыгнул к развалинам. Уже там, вдали от сторожевой линии, заозирался по сторонам, выбирая домик побогаче и поцелее. Хоромы с расписными стенами отбраковал сразу же - крыша провалилась, вход наверняка засыпало. Следующий дом, приземистый и унылый, не понравился ему сам по себе. Дальше темнели угрюмо развалины - прямое попадание снаряда, не иначе. Может, даже и из "Пышки", кто его знает... А потом за спиной у Мирта что-то шаркнуло, и он ужом скользнул через первую же попавшуюся щель в заборе.
Затаился.
Прислушался.
В густых сумерках все звуки разносились далеко, но подозрительный шорох больше не повторился. С минуту Мирт поглазел еще на пустую улицу через дырку от вывернутого столба, а потом успокоился. Двор, который послужил ему убежищем, оказался не так сильно засыпан обломками, как мерещилось с той стороны забора. Дверь в дом была распахнута настежь, оконные стекла осыпались на снег осколками - словно лед.
"Может, внутри глянуть? - посомневался Мирт, а потом решительно нахмурился: - А и гляну!"
Внутри оказалось темно, хоть глаз выколи. Что-то хрустело под ногами. Хорошо было бы запалить свечу или фонарь керосиновый, но попробуй - и сразу свои же забеспокоятся. Как потом через сторожевую линию идти, когда часовые-то растревоженные? Поэтому Мирт вздохнул тяжко и вытащил из-за ворота серо-коричневой шинели солнышко на шнурке. В середке у солнышка был круглый серый камешек. Если его отполировать шерстяным клочком или, скажем, о волосы, то он начинал светиться. Слабенько, но довольно, чтоб не провалиться сослепу в подпол.
Сейчас, конечно, шерсти под рукой не нашлось. Мирт стянул шапку и быстро потер камешек о собственные русые вихры. Тот поначалу ленился, а потом изнутри у него, как молоко, потекло теплое сияние.
Когда темнота чуть порассеялась, дело пошло на лад. Мирт сноровисто разыскал погреб. Там, кроме солидного окорока и бочки, из которой тянуло квашеным, поджидали своего часа и две бутыли. В одной из них, початой, напиток сильно отдавал на запах травами. "Видно, самодельное", - решил Мирт и припрятал находку в тряпичную сумку. Вторая бутыль была гораздо меньше, причудливой формы. Не разберешь, то ли лекарство, то ли Ставрова "мутненькая".
Однако сомнения сомнениями, но и бутылка, и кусок мяса также отправились вдогонку к первому трофею. А Мирт, нанюхавшись квашеного и перченого, вдруг страшно захотел перекусить. Да не чего-то, а сладкого: меду, варенья какого, а еще лучше - жженой карамельки.
- Пропадет ведь еда, - уговаривая совесть, шепнул парнишка. - И я не только себе, я и лейтенанту посмотрю. Уж он-то до сладкого точно охоч!
Камень в солнышке, словно осуждая, стал меркнуть. Мирт замер, как настороженный зверек. И в ту же секунду наверху, на втором этаже, кто-то замяукал. Или заплакал?
"Мертвецы сердятся", - обмирая от страха, подумал Мирт и тут же оборвал себя: какие мертвецы, бабкины сказки это. А вот котенок вполне мог остаться в разрушенном доме. Он-то не лаэтиец, искрами не обернется. И кормить его некому теперь...
Неизвестного, всеми забытого котенка стало жалко - аж до слез.
"Пойду, хоть окорока ему отломлю", - решил Мирт.
Сказано - сделано. Лестница из подвала отыскалась быстро, даже не понадобилось опять камешек засвечивать. Наверху звуки стали громче. Теперь они гораздо больше походили не на мяуканье, а на человеческий плач. Да только откуда взяться в покинутом доме людям?
На втором этаже ставни были плотно заперты. Комнату, видать, натопили жарко - до сих пор еще тепло не выветрилось. Пахло чем-то пряным, а в углу горел фонарь на ароматном масле - на такие Мирт уже насмотрелся и перестал им удивляться.
И вдруг оказалось, что нет никакого котенка. И даже кошки большой нет. Зато стоит у дальней стены, под белым пологом, маленькая кроватка.
Когда Мирт отдернул ткань в сторону, то плач разразился с новой силой. Потянуло неприятным, но весьма характерным запашком.
Мирт сглотнул.
В уютной теплой кроватке сидел ребенок. Маленький совсем, такие только ходить учатся, с золотистыми волосенками и покрасневшим зареванным лицом. Мирт шумно сглотнул и недоверчиво дотронулся до мягкой, мокрой щеки пальцем.
Малютка замолчал, а потом взял и цапнул палец. И хотя зубов было штук восемь, не больше, Мирт взвыл на всю комнату... и с ужасом понял, что ребенок настоящий.
Живой.
- Что же делать, что же делать, что же делать...
Мирт жмурился и непрестанно бубнил себе под нос одно и то же, только на разные лады. Ребенок оказался девочкой. Теперь она, вымытая, накормленная подогретым на фонаре молоком, переодетая в мягкую рубашечку, тихо лежала на коленях у перепуганного мальчишки и наверняка принимала его бормотание за странную колыбельную.
- Да что же теперь делать с тобой? - в отчаянии шептал Мирт, покачивая девочку. Та улыбалась и иногда принималась что-то лопотать - не речь, так, звукоподражание. Особенно малявке отчего-то приглянулось Миртово солнышко на шнурке. Камень в нем был мягкий, но гладкий, вроде застывшей смолы, янтаря - вот здорово зубки почесать. - Ведь здесь же не оставишь... И с собой не возьмешь. Как мимо часовых нести тебя, вдруг заплачешь, а, дуреха? Эх...
Младших братьев и сестер у Мирта не было. Мамка пообещала "в подарок" родить, к началу лета, но застудилась. Так ее кашель и съел, вместе с "подарком". Отец как начал поминать жену "мутненькой", да и не сумел закончить. Вот и приходилось Ньявису-младшему после училища отсиживаться по соседям и друзьям. Там-то он и научился приглядывать за мелкими - не такими, конечно, как эта, постарше. Но все-таки знал, чем накормить, чем занять, как успокоить, если разревется
- Чудо ты, слышь? Чудо золотое...
Девочка ухватила белыми пальчиками солнышко и потянула его вниз, заставляя Мирта наклонить голову: мол, на меня смотри, а не на фонарь с тоской пялься.
Убивать ему, младшему технику, уже приходилось. Война все же, это тебе не в гости к тетке Оске сходить. Но одно дело - когда в корме, у радиатора обороняешь себя и соратников по экипажу неповоротливой "Пышки". Там или ты, или тебя, да не просто так, а со всеми товарищами. И совсем другое - оставлять на верную погибель такую вот малявку с улыбкой во все девять зубов. На гибель мучительную - от жажды, от голода, от холода.
Милосердней уж сразу подушкой в лицо да прижать покрепче... Да только не для Мирта это выход. Не сможет он так.
- Ох, и надает мне по шеям командир, - прошептал мальчишка, набираясь решимости. - Ох, и надает...
- Ям, - сказала вдруг девчушка по-лаэтийски и засмеялась. "Да", значит. Издевается как будто, понимает все.
Мирт рассмеялся и понял: не оставит он ее здесь, отнесет в отряд. А там уж пусть лейтенант Искьерда думает, что с ней делать. Он главный, пусть и решает.
Собирался в дорогу Мирт основательно, не то, что раньше. Бутылки, чтоб не звенели друг о друга, переложил детскими рубашками-пеленками. Молока нацедил в кожаную флягу и повесил на поясе сзади. А потом из теплого платка переноску соорудил на пузе - ну, вроде тех, что бродяжки делают, когда дитятко с собой по дорогам таскают.
Дальше все одно - на удачу оставалось положиться.
- Ай, слушай меня, - Мирт усадил перед собой девочку на топчан и заглянул ей в глаза. Голубые-голубые, как небо ясное. Малявка хихикать прекратила, словно поняла, что по-серьезному к ней обращаются. - Говорят, что в Лаэтэ не простые люди живут, а дети солнца. Хорошо б, так и было. Потому как иначе, чем по воле богов, мы с тобой не доберемся. Так что давай договоримся: пока до свету не доберемся, чур, молчок. Агась?
- Ям! - радостно ответила мелкая и опять потянулась к Миртову солнышку. Он вздохнул и быстро, пока не опомнилась, усадил ее в переноску.
Девочка опять забормотала что-то по-своему - то ли по-лаэтийски, то ли, как все малявки, бессмыслицу несла.
Поначалу Мирт все никак не мог привыкнуть наступать осторожно, тихо. Попробуй по щебню пройдись без шуму, когда у тебя не просто не простая ноша - живая. Она ногами сучит, за шнурок на шее дергает, пуговки на шинели ковыряет... А как приноровился, страшнее стало, что девчушка заплачет невовремя. Поди потом докажи часовым, что свой ты, за "мутненькой" для старшего товарища отошел.
Ох, будет ему "мутненькая"... Небось, заречется Мирта впредь посылать.
В разрушенном городке свила гнездо унылая тишина. Ни единой живой души на всю округу: псы, и те разбежались, видно, от грохота выстрелов. Попадались иногда и голубятни, и загоны для птицы, и конюшни - но везде было пусто. Пока Мирт возился с найденышем, вконец стемнело. Теперь, гляди не гляди, не отличишь целый дом от разваленного, а уж на сторожевую линию налететь - легче легкого. Часовых тоже не дурак расставлял. И если худенький, ловкий мальчишка сумел выбраться за черту, то никто не поручится, что он так же легко вернется обратно с тяжелой поклажей.
А если девчонка еще и разревется...
- Только молчи, - шептал Мирт тихо, прижимая к себе малявку. - Молчи.
Уже у самой сторожевой линии вывернулся из-под ноги скользкий камень, и потекли по развалинам ручейки мелкого щебня. Мирт взмахнул руками - и завалился на спину. Под шинель сразу набился сор, царапая кожу, бутыли глухо звякнули - как бы не разбились... Но мальчишка только стиснул свою живую, теплую ношу и взмолился всем на свете богам: пусть не заметят часовые, пусть в сторону глядят, пусть у них в ушах зашумит...
Малявка и не пикнула во время паденья. Только засопела тяжело, будто вот-вот расхнычется.
Мирт подрагивающими пальцами подцепил свое солнышко и быстро-быстро потер об волосы. Камень тускло замерцал. Девчушка сморщила носик - улыбнулась, значит.
И, конечно, солнышко в рот сразу потянула - даром, что оно медное, камешек-то вон какой интересный.
- Вот ведь дурёха... - выдохнул почти беззвучно Ньявис и на насыпь откинулся. Так и пролежал с четверть часа, пока сердце не перестало как бешеное колотиться, а ноги - подгибаться. Потом встал кое-как, погладил девчонку по голове - волосы мягонькие, как шелк - и дальше поковылял, в два раза осторожнее.
Когда он к дому вышел, где их командир поселил, то едва не сомлел, как девица - от облегчения.
Добрался.
И понял вдруг, что больше всего боялся не за себя, а за эту, маленькую, беспокойную, везучую.
- Сорче ты, - улыбнулся он широко и откинул верхний край платка. На него уставились любопытные глазищи, сейчас, в полумраке, кажущиеся черными, а не голубыми. - Везучая. Сорче, да?
- Ям! - согласилась малявка и рассмеялась - в первый раз с тех пор, как с Миртом покинула родной дом.
Собрать товарищей было делом нехитрым. Гораздо сложней - стоять перед ними, выпрямив спину, руки в карманы не прятать, глаза не отводить и не мямлить, отвечая на вопросы, а говорить твердо и уверенно.
- Что это, рядовой Ньявис?
- Ребенок, господин лейтенант.
- Я вижу, что ребенок, а не мина, - нахмурил Искьерда тонкие брови и потер переносицу. Очков ему сейчас не хватало, и не потому, что зрение подводило - нет, для солидности. К командиру четвертого, ран-лейтенанту Ишвину, наверное, детей не подкидывали. А все почему? А потому, что он и с виду-то лютый был, а кто с его характером поближе знакомился - и вовсе зарекался спорить или такие вот "сюрпризы" устраивать. - И мне интересно знать, откуда этот ребенок взялся в моем отряде. Извольте объясниться, рядовой Ньявис.
- Слушаюсь, господин лейтенант, - угрюмо буркнул Мирт, косясь на серое солдатское одеяло, на котором играла с солнышком Сорче. - Ребенок был обнаружен мною в пустом доме за сторожевой полосой. По уставу солдат должен оказывать помощь гражданам которые, это... идееподобны.
- Недееспособны, Ньявис.
- Так точно, господин лейтенант. Ну, девочка-то точно ни на что не способна, помрет ведь одна. Вот я ее и принес. Доклад окончен! - он с вызовом вскинул на командира глаза. Грязно-зеленые, как у пакостливых болотных тварей из бабкиных сказок. Как там их звали, бишь? Плутуны?
"Эх, этот-то точно плутун, - с досадой подумал Искьерда. - Только не от "плутать", а от "плут". Недоговаривает".
- Лаэтийцы к гражданам Даорского Союза не относятся, рядовой Ньявис, можете уставом не прикрываться. И объяснитесь, что вы делали за сторожевой линией, пересекать которую строжайше запрещено?
Мирт отвернулся и тяжело засопел, наблюдая за девчонкой. Возиться с солнышком ей наскучило, а вот меховая шапка старшего техника показалась, видно, занятной игрушкой. Одна беда - шапка лежала на проваленном диване, это надо целого лейтенанта Искьерду обойти, потом через котомку перелезть... Приключение настоящее, словом!
- А ничего не делал. Гулял. Виноват, больше не повторится...
- Брешет он, господин лейтенант! - встрял краснолицый от духоты Ставр. - Брешет, вам говорю! Это я, дурень старый, за бутылкой его отправил, печёнкой клянусь! А малец как со старшим спорить будет, а, господин лейтенант?
- У этого "мальца" своя голова на плечах должна быть, - отрезал Искьерда, опасливо отодвигая ногу: девчушка, вместо того, чтобы дальше ползти к вожделенной шапке, заинтересовалась вдруг опушкой на сапогах лейтенанта. - Устав он знает прекрасно - наизусть шпарит. Пусть и отвечает сам, нечего на других вину перекладывать.
- А я не перекладываю, господин лейтенант! - горячо откликнулся Мирт и залился румянцем. - Виноват, больше не повторится! Готов понести наказание, самое строгое!
- О наказаниях позже поговорим, - пообещал серьезно Искьерда, прекрасно понимая, что все мальчишке с рук спустит. Во-первых, потому, что за сторожевую линию много кто ходит, во-вторых, объясняться потом с начальством не хочется на предмет: как допустил, что у тебя солдаты везде шатаются сами по себе? Спрос-то все равно с командира, а не с плутунов этих молодых. - Скажите мне лучше, рядовой Ньявис, что вы с этим ребенком делать собрались?
Мирт сглотнул и уставился на командира в упор, не мигая даже.
- Ну... оставим? В первом, вон, Шимер кошку подобрал, ничего, живет.
- Оставим! - саркастически протянул Искьерда, плюнув уже на обращение по уставу и напускную строгость. - Это тебе не котенок и не щенок, Ньявис! Это человек, только маленький! Его нельзя для развлечения взять, а потом погнать, когда надоест!
- "Её", а не "его", господин лейтенант, - упрямо поправил мальчишка. - Это девчонка, господин лейтенант, и звать ее Сорче, потому что везучая. И ни за что б я ее не погнал. Я бы и кошку не погнал, господин лейтенант.
"Уже и имя подобрал", - лейтенанта захлестнула досада. Девчонка - Сорче, и впрямь имя подходит - с упоением дергала меховую опушку сапога, твердо стоя на ножках. Ступни у нее покраснели. "Замерзнет ведь", - подумал Искьерда с неожиданной нежностью и сам на себя разозлился. Куда все решимость подевалась? В голубых глазищах растворилась?
- Ребенку в отряде не место, - сухо произнес Искьерда, с трудом отведя взгляд от довольной девчачьей мордашки. Золотистые волосенки пушились, и казалось, что в затхлый, неуютный дом заглянуло солнце. Не то, холодное и безразличное, почти не греющее в этих сырых горах, а ласковое, теплое, на которое сонно жмурятся бездомные коты и от которого на лицах у людей появляются веснушки и улыбки. - Тем более такому маленькому. Здесь война, а не пикник. Завтра утром я доложу обо всем ран-капитану, и он примет решение.
- Да куда он ее денет-то? - тихо, но зло спросил Мирт. - Лаэтийцев-то всех тю-тю... В штабе, может, Сорче и безопасней будет, но кто там за ней ухаживать станет? Сам ран-капитан? Адъютант его рыжий, что ль? Или этот, как его... консул? Ну, у которого рожа противная, как у крысы.
- Рядовой Ньявис!
- А что рядовой Ньявис? - совсем расхрабрился мальчишка. - Что я, неправду говорю? Забросят ее там, как пить дать. Кому она нужна... А я за ней присмотрю, я умею! А если в бой идти - так она и одна полежит-поспит. Сорче умная, господин лейтенант! Пока я через сторожевую полосу шел, она не пикнула даже!
- Рядовой Ньявис...
- Господин лейтенант, я правда знаю, как с детьми сидеть! И что покушать дать, знаю! Я Мильку, Айнову сестру нянчил, и Юлле, младшенького у соседки нашей! Мне даже приплачивали, чтоб я с ними сидел, вот!
- Мирт, твою мать! - рявкнул Искьерда и с трудом удержался от того, чтоб мальчишке не отвесить оплеуху. - Война у нас, пойми! Некогда тебе с детьми возиться, ты бы лучше за "Пышкой" глядел в оба, а то встанет она посередине маневра, и все поляжем! А я, командир за вас отвечаю... что?
На той же ноте он повернулся к Сорче, которая тянула его за штанину. В ясных глазах не было ни капли страха.
- Пай, - пролепетала она, улыбаясь во весь рот. - Пай! - повторила уже уверенней и дернула за штанину.
- Отцом кличет, - охнул наводчик. - Дела...
- Видать, потому что голова светлая, - ухмыльнулся в усы Ставр. - Мы-то чернявые все, а командир у нас беленький. Слышьте, а ну как покормить ее, а? Мирт мутненькой притащил, так ее можно на молоко у интенданта сменять. Он выпить не дурак, ему многие несут.
- Так я взял молока, вон, фляга лежит, - оживился Мирт, сникший было после окрика командира. - Ну, надолго не хватит, а до завтра доживем... Можно еще мяска из пайка в кашицу растереть с хлебушком. А еще вроде можно овощей каких дать, тоже кашицей, или яблок там...
- О! У Носатого из седьмого отряда мешок яблок был! - влез со своими пятью медяками заряжающий, парень немногим старше Мирта, попавший в отряд прямиком из военного училища. - Я пригоню сейчас, обождите!
- Куда! - дернулся было Искьерда, но парень уже убежал.
Водитель с помощниками вытянулись, как на построении, но глазами старательно косили на лопочущую что-то и улыбающуюся девчушку. Ставр ухмылялся в усы и глядел в сторону, но вид имел самый что ни есть довольный. Мирт пялился на командира, не отрываясь - жалостливыми по-щенячьи глазами.
"Мальчишка", - подумал Искьерда обреченно.
Сорче ткнулась лицом в опушку сапога. Грязную, конечно - какой ей быть после дневного-то сражения? Лейтенант наклонился, подхватил девчонку под мышки и поднял на вытянутых руках. Малявка сначала недовольно заерзала, а потом успокоилась и уставилась на Искьерду в упор.
Искьерда, несмотря на фамилию, был северянином, и по внешности, и по характеру. Но теплое, ласковое южное солнце любил и скучал по нему.
- Ладно, - произнес он, стараясь удержать расползающуюся по губам улыбку и сохранить хотя бы внешнюю суровость. - Ран-капитану действительно некогда возиться с малышней. До следующего поселения пусть в отряде поживет, а потом, может, кто-нибудь из лаэтийцев примет гражданство, тогда им и отдадим.
- А что, бывает так? - удивился Ставр. - Они ж горят, как пакля.
- Одна отступница появилась, - Искьерда опустил малышку обратно на солдатское одеяло и потрепал ее по светлым волосам. Она захихикала. - Только не ясно, что с ней будет еще. Консул говорил, что с ней будут обращаться, как с военнопленной. До ребенка ли тогда... Отставить улыбку до ушей, рядовой Ньявис. Ребенок препоручается вам, под вашу ответственность. Чтоб заботился о своей Сорче, как о "Пышке", да и о самой "Пышке" не забывал.
- Слушаюсь, господин лейтенант! - сияя, как начищенная золотая монета, ответил Мирт. - Так точно!
"Я об этом еще пожалею, - подумал Искьерда и тут же добавил про себя: - Но потом".
Ночь прошла спокойно. Мирт побаивался, что Сорче без родителей начнет плакать и помешает бойцам-сотоварищам отоспаться после тяжелого боя. Но пронесло - заявила о себе она только раз, уже под утро. Как раз такой случай припасены были и фляжка молоком, и сухая тряпица взамен пеленки. А сытая и чистая, девочка даже и не думала шуметь. Тихое лопотание и смех - разве ж это шум? Для тех-то, кто привык и под выстрелы засыпать?
Нет, конечно. Наоборот - почти колыбельная. Так и мерещится в полусне, что вернулся домой, где мир да покой, и бояться не надо, что спустит лаэтийский диверсант на отряд лавину.
Сорче еще повозилась немного, но потом разомлела в тепле у Мирта под одеялом и опять заснула. Так и просопела до самой побудки, а там уж все началось, как обычно - суета, солдатский хохот, попытки умыться снегом под шутки и прибаутки, и голос маленькой девчушки затерялся в гаме проснувшегося лагеря.
Все было, как обычно - но отчего-то экипажу "Пышки" военный паек показался сегодня вкуснее, чем когда-либо прежде.
Потом лейтенант Искьерда отозвал Мирта и строгим голосом приказал передать Сорче под опеку второму стрелку, который все равно без дела слонялся, и заняться наконец редуктором. Да и мотор себя вел в последнем бою прескверно. И, как Мирту не хотелось повозиться еще с девчонкой, которая стала ему уже как сестренка, а пришлось вернуться к прямым своим обязанностям.
- Что, погнал тебя господин лейтенант, а, Мирт? - понимающе причмокнул Ставр, завидев паренька. Тот с самым понурым видом вышагивал по натоптанной тропинке, изредка сшибая мыском тяжелого ботинка заледеневший край сугроба.
- Ну, погнал, - упрямо поджал губы Ньявис. - С редуктором что было?
- Что было, то и есть, - техник скривил рот. - Подь сюды. Шестерню видишь? А "червяка"? Вишь, косит, как баба завидущая. Тута что затягивай, что не затягивай - все одно, не поправишь. Ежели б тому, кто эту погань выдумал, руки от зада открутить и к плечам приставить, может, чтобы и вышло.
- Кривизна - она в голове, а не в руках, - с умным видом откликнулся Мирт, разглядывая механизм. - Тут лучше голову поменять. Дядька Ставр, лейтенант велел и мотор посмотреть. Говорит - стуки были, да и в гору машина плохо тянула.
- Мож, у него в ушах стучит, а? - проворчал Ставр. Однако ж спорить не стал и двигателем занялся. Мирта к такому серьезному делу не подпустил, только рядом усадил и велел запоминать, что к чему.
По скромному Миртовому мнению, дело было вовсе не в двигателе, а в подаче топлива. Из бака иногда приходилось вручную переливать, горы ведь, спуски подъемы нешуточные. Так что молчаливое внимание продлилось четверть часа, не больше, а потом паренек не выдержал, и завязалась беседа из тех, что от начала времен ведутся на войне.
- Дядька Ставр, а тебя домой-то не тянет? Все уж по три письма написали, а ты ни единой строчки своим не отправил.
- А чего отправлять-то? - буркнул в ответ Ставр. - Будто ждет там меня кто, как же. Сестра моя рада-радешенька, что пьяницу с рук сбыла. Здесь хоть пользу приношу, да вернусь, если солнце милует, не бедняк бедняком. А ежели не вернусь, так сестре пенсию обещали, вот. Все к добру - коли помру и коли не помру, - мрачно пошутил он. - А тебе что дома не сиделось? Мож, скажешь уже, чего таиться-то - все свои. Искьерда свадебку побогаче сыграть хочет, все надеется до ран-лейтенанта дослужиться. Немен дочери на приданное денюжку сундучит.
- Надо, - хмуро отозвался Мирт.
|