Лерони Роман: другие произведения.

Теменная кость

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В их силу и возможности верят не многие, но за услуги охотно платят все. К ним идут даже те, кто считает себя верующим и ходит в церковь. Кто-то полагает, что собственным неверием способен защититься от мастерства колдунов и ведьм. И кажется совершенно невероятным, что могущество чернокнижников смогло не просто выжить в пламени костров Средневековья, но и возродиться в современном веке высоких технологий и силиконовых долин! Служители культа Зависти охотно предлагают свои услуги, зазывая страждущих с экранов телевизоров, Internet-страниц, с журнальных разворотов и газетных полос. Они предлагают навести, снять порчу, устранить конкурента или обидчика. Они легко делят прагматичный мир на жертв, последователей и обязанных. Они невероятно опасны, жестоки и бессердечны, трансформируя людские страсти в смерть, физические страдания или душевные муки других, а себе - в прибыль. Их влияние настолько велико, что они не только участвуют в государственном управлении, но и запросто манипулируют общественным сознанием, легко снимая с себя любые подозрения. Что можно противопоставить безнаказанности Зла, если против него бессильны кодексы, законы и силовые ведомства? Как привести в современный суд ведьму и доказать её вину? Или в борьбе с культом зависти остаётся прибегнуть к проверенным временем святой воде и очищающему огню? Но кто готов в Youtube, в Facebook, ВКонтакте или просто на площади современного мегаполиса видеть страшные костры? Или для защиты глупцов и невинных жертв придумано всё-таки что-то новое? Из глубины веков, по следу Зла идёт Инквизиция. Эта жестокая война никогда не прекращается, меняются лишь времена и условия.


   Roman Leroni
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Количество знаков: 1 194 527

Авторских листов: 29

ТЕМЕННАЯ КОСТЬ

роман

Роман Лерони

   Посвящается моей дочери Алевтине.
   Ты сердце моё.
   Ты душа моя.
   Я тебя очень люблю.
   Я всегда с тобой.
   Будь внимательна и осторожна.
   Да хранят тебя ангелы.
   Выражаю благодарность своей жене Юлии и падчерице Наталье за те неоценимые понимание, поддержку и участие, которых, не смотря на все сложности нашего времени, оказалось вполне достаточно, чтобы была дописана последняя строка этой книги. Спасибо вам и храни вас Господь.
   Спешу выразить также благодарность Михаилу Марценюку. Спасибо за те внимание и такт, с которыми ты пытался разобраться во всех перипетиях книги, которая досталась тебе в сыром варианте авторской редакции. Немало твоих предельно корректных замечаний, а также наши беседы о множестве смыслов всего сущего и происходящего в нашей жизни, стали определяющими для сюжета "Теменной кости". Спасибо тебе и будь счастлив.
   Также спасибо Олегу Сенику, Олегу Ярошу и Денису Тапилину. Я благодарен судьбе за то, что у меня есть такие прекрасные друзья, за то, что нас объединяет не только любовь к небу, авиации, истории и литературе, но и за то, что нас различает, делая наше общение невероятно интересным. Спасибо вам, товарищи мои.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

  
   При написании практически всех ключевых моментов этой истории автор консультировался со специалистами в разных областях. Помощь оказывали и офицеры спецслужб, и правоохранители, и эксперты, и учёные, и священники, и сектанты, и различные практики оккультных наук, а также простые люди, вольно или невольно ставшие участниками собственных странных, а порой и по-настоящему страшных историй. Зачастую консультанты не находили согласия сами с собой, спорили друг с другом, противоречили, но в общем их мнения и рассказы легли в основу этой истории, которую автор вынужден назвать вымыслом потому, что на основе этих консультаций была создана вымышленная история, а не пересказаны реальные. Если какие-то её события и имена всё-таки совпадут с реальными, их следует принимать, как случайность, а если они упрямо будут напоминать окружающую нас действительность - это говорит хуже только о ней самой, чем о рассказанной истории.
   И главное: этот роман - не сборник рецептов, как усложнить кому-то жизнь или облегчить свою. Все обряды, ритуалы, которые встречаются в сюжете, не имеют ничего общего с теми, что существуют в реальности. Прежде всего эта книга - способ хорошо развлечься и немного серьёзно подумать о причинах превратностей судьбы. Если же после её прочтения появится неукротимое здравым смыслом желание поискать и испробовать тот или иной рецептик упрощения жизни с помощью чар - долг автора предупредить, что культ Зависти заставит любого рискнувшего заплатить стократную цену за подобную шалость, не говоря уже о неминуемом возмездии того, в кого большинство из нас предпочитает не верить, чтобы не беспокоить весьма чувствительную ко всякого рода наставлениям совесть.
   Все консультанты от выражения авторской благодарности и упоминания в книге, отказались, ссылаясь на благоразумие.
   Возраст читательской аудитории - 18+
   - Папа, скажи, кто эти люди? Я их боюсь.
   - Успокойся, ребёнок мой. Это рабочие, это шахтёры, это крестьяне.
   - Почему они такие страшные?
   - Они пьяны, сынок.
   - Почему они злые?
   - Они бедны, сынок.
   - Чему же они тогда радуются?
   - Они околдованы, сынок.
  
   Из разговора в Мариинском парке
   Киев, осень 2013

Никому не разрешено заниматься кудесничеством, иначе свершит над ним смертную казнь мстящий меч.

Г. Крамер, Я. Шпренгер

Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в своё время?

Екклесиаст 7:17

Ворожеи не оставляй в живых.

Исход 22:18

Зависть -- один из наиболее действенных элементов ненависти.

О. Де Бальзак

Магия - это власть.

Румпельштильцхен

   Тяжёлая июньская ночь вязким зноем переполняла городскую окраину. Полная луна белым и необъятным ореолом высушивала капли редких звёзд и выливала свой мёртвый свет на дремлющий в душной неопрятности микрорайон. Рубленные силуэты многоэтажек громоздились грубыми провалами черноты на фоне тёмно-синего неба, по которому редкими неподвижными штрихами рассыпалась сухая седина тающих от зноя облаков. Редкие уличные фонари скупо освещали со своих мачт пятачки истрескавшихся тротуаров и мостовых, и в этом жёлтом конусе света неподвижной раздражающей сеткой висела густая взвесь из хлопьев тополиного пуха. Жар от перегретых за день беспощадным солнцем бетонных домов, казалось, стекал вниз по стенам, шуршал по жёсткой ости стриженой травы, просачиваясь в трещины высохших в камень и местами вытоптанных газонов. Серебро полнолунной ночи изредка воровато скрадывали вспышки света из окон на рубленных этажах высотных домов, но захлебнувшись солоноватым и пряным от пыли зноем, они тотчас гасли, ныряя обратно в смолистую темноту также внезапно, как и зажигались.
   Ночь натужно гудела вентиляторами кондиционеров, втягивая в чёрные ненасытные дыры квартир ту скупую прохладу, что нехотя струилась с высоты, пытаясь достичь почти мёртвой земли. Где-то рядом гулкую тишину разбивал апатичный плач неспокойного ребёнка, которого от жары не могла спасти даже сонная родительская любовь. Разбитым эхом меж домов металась остервенелая собачья брехня. Где-то совсем рядом на верхних этажах кряхтел и харкал курильщик, и его тяжёлая слизь сочными шлепками падала на чей-то карниз, добавляя тошнотворных ноток в однообразную барабанную дробь из падающих капель кондиционерного конденсата. Откуда-то издалека доносилась нескромная супружеская перебранка, больше схожая на вскрики тонущих людей. Измученным раздражением она выплёскивалась матюгами в жаркую ночь, вязла в её безразличии, впитывалась в ночную немоту. И нестерпимо оглушительно трещали сверчки. Эти твари были единственными, кого нависшее над вялым городом пекло одухотворяло, заставляя петь с самым невероятным неистовством.
   По проспекту неспешно, с перебоями журча перегретым мотором, скрипя разбитыми корпусом и рессорами, проехал милицейский УАЗик. Машина медленно скатилась в ложбинку проспекта, к перекрёстку сухонькой улочки, и остановилась там, коротко и высоко взвизгнув изношенными тормозами. Несколько раз, тихо хрюкнув, нехотя заглох двигатель, и из автомобиля выбрались четверо милиционеров. Шаркая стоптанными ботинками по шероховатому асфальту, они деловито обошли перекрёсток, небрежно обыскивая фонарями прилегающие к проезжей части газоны и кустарники.
   Луч фонаря белым светом скользнул по вялому и пыльному кусту сирени.
   - Чёрт!
   Пучкин вжался в окаменевшую землю под кустом, невольно втягивая в плечи голову. Ему показалось, что все вокруг услышали, как захрустела под ним сминаемая жухлая трава. Он зажмурил глаза и затаил дыхание, ожидая требовательного окрика. Вместе с охватившим его ужасом он почувствовал, что какой-то частью своего сознания хочет, чтобы их сейчас нашли под этим воняющим мочой и отцветающим цветом кустом, и весь этот кошмар враз бы закончился.
   Пучкин дёрнулся всем телом, как от удара током, когда почувствовал касание к своей руке. Подняв голову, он увидел совсем рядом с собой лицо того, кто был сейчас с ним рядом - того, кто с момента их знакомства называл себя не иначе, как Инквизитор.
   - Успокойся, - неслышно, скорее ощутимо, прошептали губы Инквизитора. - Они сейчас уедут. Скоро.
   Пучкин медленно выдохнул и сделал долгий вдох, наполняя грудь жарким воздухом, в котором, казалось, кроме едких паров собачьей мочи, пыли и запаха сгоревшего бензина вообще не было кислорода. У него началась одышка, и он задышал часто, шумно, понимая, что вот-вот его сейчас охватит безумная паника. Захотелось вскочить и бежать прочь от неотвратимости того, что должно было вскоре произойти.
   Инквизитор, словно понимая его состояние, подполз ближе, охватил руками и стал что-то шептать на ухо. В этом шёпоте совершенно нельзя было разобрать слов, но этот шелест сухих, непонятных слов успокаивал, расслаблял.
   Пучкин постепенно совладал с чувствами, зашарил рукой по траве в стороне от себя, нащупал прохладные стеклянные бутылки, наполненные прозрачной жидкостью, и тотчас отдёрнул руку, словно коснулся раскалённого металла.
   Милиционеры собрались у своей машины. Двигатель автомобиля был заглушен, и до затаившихся в засаде людей доносился их сдержанный тихий говор. У кого-то из них зазвонил мобильный телефон.
   - Да, - ответил милиционер из темноты перекрёстка. - Да, всё проверили. Проблем не должно быть... Мы будем рядом. Покатаемся по району. Да. Заводи! Поехали. Потом вернёмся.
   УАЗик фыркнул не успевшим остыть двигателем, отплевался бензиновой гарью и покатил дальше по-пустому, безлюдному проспекту. Через несколько секунд красный свет фонарей машины растворился в жидкой от зноя темноте.
   - Я не могу, - выдохнул Пучкин, глядя на опустевший перекрёсток, который из засады был виден, как на ладони. - Я домой пойду.
   Инквизитор схватил его потной рукой за подбородок и с силой повернул к себе. В темноте его глаза блестели от гнева.
   - Прежде о сыне подумай, затем о себе. Тебя здесь никто не держит! Можешь валить на все четыре стороны. Как знаешь! Дело твоё. Но твоему сыну осталось недолго, как тебе. Вас попросту не станет - убьют! Они добьются своего, а вы сгниёте под пошлыми венками, и через год о вас и ваших могилах никто не вспомнит. Никто вас не защитит, кроме вас же самих.
   Эти тихие, но жестокие слова не злили, не подзадоривали. Они стискивали волю невидимыми обручами, заставляя вновь подчиняться обстоятельствам. Пучкин часто заморгал, силясь справиться со слезами, которые жгучими бессилием и обидой запекли в глазах. Как он позволил себя втянуть в эту историю? Как вообще такое могло случиться? Как вообще можно было во всё это поверить?! Это же настоящее безумие! Возмущение кипело где-то под сердцем, бурлило и обжигало.
   Пучкин схватил руку Инквизитора и грубо оторвал от своего лица, отталкивая прочь.
   - Такие вот дела, Вася, - тихо закончил Инквизитор и замер, прислушиваясь.
   Василий тоже застыл. Сквозь гудящую кондиционерами тишину он явственно расслышал цоканье женских каблучков по асфальту, и посмотрел на спутника. Инквизитор приложил палец к губам и едва слышно произнёс:
   - Она, не одна. Ещё с кем-то. Так и должно быть. - И отвечая на немой вопрос Пучкина, добавил: - Может, с учителем пришла или с заказчицей - такое бывает. Ничего отменять не будем. Делаем, как договорились: ты бросаешь бутылки, я заканчиваю дело.
   Он перевернулся на спину, достал из-за джинсовой куртки пистолет и медленно, почти бесшумно передёрнул затвор. Затем поставил оружие на предохранитель.
   - Бросаешь бутылки и уходишь - быстро, дворами. Потом на днях встретимся. Я тебя сам найду.
   Он быстро перекрестился и улыбнулся спутнику. От этой улыбки у Пучкина, несмотря на жару, спина отвердела от холода. Он не глядя нащупал бутылки с жидкостью, подтянул ближе к себе, поудобнее, под руку. И уже не чувствовал никаких запахов, оглушённый частыми и гулкими ударами собственного сердца.
   Вернулась боль. Она проснулась там же где и прежде - где-то в животе, и стала пульсирующими ударами выкусывать нутро. Единственное средство борьбы с нею - таблетки в хрустящем "блистере", - лежали в нагрудном кармане. И чем ближе раздавалось неторопливое цоканье женских каблучков, тем сильнее становилась эта боль. Она пульсировала, вспыхивала в такт этому, как ему казалось, оглушительному цоканью. Василий, было, подумал об этом факте, как о мистическом совпадении, но отогнал эту простую мысль: совсем недавно он выяснил, что всё мистическое и ужасное, случившееся с ним и его сыном - не что иное, как реальность. Жуткая, невыносимая, безумная, но всё же реальность. Это подтверждали два основных факта: безнадёжно больной сын в реанимации и его собственная боль, которая сейчас невыносимым огнём разгрызала печень.
   Прежде Пучкин уступал этой боли, глотал таблетки, замирал, ожидая, когда наркотический дурман изолирует сознание от страданий, иногда тешась мыслью, что скоро, как обещали врачи, всё закончится. Каких-то три-четыре месяца, может - шесть, а там... Он рассчитывал за это время помочь сыну побороть недуг. О себе был бы рад думать в будущем времени, но что он мог? Всех накопленных средств должно хватить только на сына, на его лечение.
   Сейчас же боль делала его сильнее, злее и решительнее. От недавнего приступа паники не осталось и следа. Он был готов сделать всё, как велел Инквизитор. Вполне возможно, что этот безумный поступок отца будет способен помочь маленькому сыну - какая никакая, а надежда...
   Цоканье каблучков раздавалось уже совсем рядом, но никого ещё не было видно. Были слышны лишь тихие женские голоса. О чём-то вполголоса переговариваясь, они шли медленно и спокойно, словно эта ночная прогулка была для них не более, чем привычное развлечением. В какой-то момент Пучкину показалось, что в женском говоре он расслышал голос той, которую знал давно и хорошо, но тут же прочь отогнал от себя это наваждение. Даже сейчас он изо всех сил отказывался верить в очевидное...
   Женщины подошли и стали в тени разлапистой, посеребрённой лунным светом липы, что подпирала угол многоэтажки на противоположной стороне улицы. На таком расстоянии их светлые силуэты были едва различимы. Без проблем угадывались их движения и жесты, когда они оглядывались, осматривались, словно выбирая для чего-то необходимый момент.
   Одна из женщин достала телефон. Экран осветил её лицо - мертвенно-бледное пятно света застыло на неясных чертах лица. Стало слышно, как тихо запели от касаний кнопки. Мгновение спустя женщина поднесла телефон к уху.
   Василий Пучкин дёрнулся и его затрясло, словно от болезненного озноба, когда в его кармане неожиданно завибрировал телефон. Это было так внезапно, что Василий машинально и торопливо потянулся рукой к карману, но Инквизитор перехватил её и сжал, предостерегающе покачав головой, взглядом показывая в сторону женщин и приложив, в который раз за эту ночь, палец к губам. Василий торопливо согласно кивнул и перевёл дух, вспоминая, как загодя, по совету спутника, переключил телефон на вибровызов.
   Телефон в кармане дребезжал настойчиво и долго. Василий сам сейчас не хотел ни с кем говорить в эти мгновения - верх глупости! Но всё же скребло любопытство: кто звонил? Как-то Инквизитор рассказал, что когда против ведьм готовят акции, возвращают порчу, они часто выдают себя тем, что пытаются пообщаться с жертвой непосредственно. Конечно, это могла быть ещё одна капля безумия, которое, так вдруг и неожиданно, 4стало морем реальности, но всё равно хотелось хоть одним глазком посмотреть на экран телефона - одним подтверждением больше или меньше, и какая, собственно, разница! Ну а, вдруг, он всё-таки ошибается, и всё станет на свои места, всё будет, как прежде - семья, жена, здоровый сын, а? И тогда можно встать в полный рост, перешагнуть через Инквизитора, через лежащие рядом бутылки, зашелестеть блистером, глотнуть таблетку, и когда утихнет боль, помечтать о том, что завтра сын в реанимации выйдет из комы, и можно будет спланировать, как провести с чадом оставшиеся месяцы своей жизни. И женщиной, которая стояла сейчас на той стороне улице, окажется совсем не та, о которой он так не хотел сейчас думать.
   Телефонный зуд оборвался. Женщины перебросились короткими фразами и одна из них спокойно вышла на проезжую часть. Она направлялась прямо к центру перекрёстка. Там она снова осмотрелась, присела и что-то чем-то стала рисовать на асфальте. Тихий скрежет достигал сознания наблюдателей и скоблил его раздражением. Затем она встала, что-то достала из карманов, стала или разливать вокруг себя, или рассыпать, одновременно что-то произнося.
   Василий сам понял, что пора. Он подобрал бутылки и встал. Через пару секунд он подбегал к перекрёстку. Он не слышал, как закричала та, которая осталась стоять в тени под липой. Он видел, как обернулась на этот голос другая - та что стояла в самом центре перекрёстка. Ему так и не удалось разглядеть её лица. Обе бутылки, ярко блеснув под лунным светом стеклом, упали к её ногам. За мгновенно вспыхнувшим пламенем уже было невозможно никого рассмотреть.
   Он не видел, что происходило дальше. Слышал только сдвоенный, сливший в один нечеловеческий крик. Было совершенно непонятно, кто кричал - мужчина или женщина. В этом крике было столько боли, ненависти и ярости, что казалось - это кричал зверь! Затем раздались частые выстрелы и всё стихло.
   Василий более или менее пришёл в себя, когда бежал через очередной куцый двор, лавируя между автомобилями, которыми в беспорядке были заставлены все дворы района. На ходу он пытался достать из карманов телефон и таблетки. И боль, и любопытство стали просто невыносимыми. Ещё ему показалось, что кто-то, захлёбываясь натужным хрипом, бежит за ним. Он остановился, прислушался, одновременно выгрызая зубами прямо из блистера таблетку - сначала одну, затем другую. Да, за ним бежали. Он удивился. С Инквизитором они заранее договорились расходиться в разные стороны, наметив пути отхода после проведённой акции.
   Он оторопел от неожиданности, когда в лунном свете, хрипя и быстро шлёпая одной босой ногой, а другой почему-то стуча, как протезом, сильно припадая на неё, прямо на него выбежала женщина.
   - Будь ты проклят! Ты труп! Мертвец! - прохрипела она в одышке и сходу ударила его по голове туфлями, которые держала в руках.
   Яркая, синяя вспышка развалила сознание Пучкина, и он рухнул на асфальт, хорошо приложившись затылком о мостовую. В сознании полыхнуло ещё раз, но он остался при памяти, хотя реальность растекалась фиолетовыми сполохами, стала жидкой и колышущейся.
   Он ничего не соображал, но видел над собой искажённое, обезображенное яростью лицо склонившейся над ним страшной женщины. Вылезшие из орбит огромные глаза, дёргающиеся дряблые щёки, частое хрипящее дыхание, рассыпавшаяся копна спутанных волос, оскал клацающих кривых и каких-то неестественно длинных зубов... Жуткий чёрный провал рта осыпал горячей слюной, обдавал кислотой винного перегара лицо, когда она кричала, наклонясь над распластанным Василием:
   - Сдыхать, тварь, будешь в муках! В страшных муках!!! Козёл! Урод! Сволочь!.. Я об этом лично позабочусь. Вот тебе! Вот!!!
   Что-то липкое, холодное и мокрое выплеснулось ему в лицо, попало в рот, стало противно-солёным и жгучим на языке. Василий поперхнулся, от чего полностью пришёл в себя и сел. Рядом уже никого не было... Он провёл рукой по лицу и почувствовал на пальцах какую-то липкую, дурно пахнущую жидкость. Сплюнул. Чистой рукой полез в карман за телефоном, чтобы с его помощью посветить себе на руки. Язык уже не пекло. Полость рта быстро немела. Жгло где-то уже в горле. Эта боль была гораздо сильнее той, что объедала нутро. Она стала стягивать гортань, словно удавкой. Через секунду Василий захрипел, стараясь изо всех сил втянуть в себя хоть немного воздуха. Откуда-то снизу, от грохочущего сердца к голове стала подниматься, возвращаться холодная волна паники и ужаса.
   Свет от экрана телефона осветил руку: ладонь и пальцы были измазаны чем-то блестящим, тёмно-зелёным, противным и вязким на ощупь. Неприятная жижа обжигала кожу на руке, впитываясь в неё.
   Последнее, что увидел Василий Пучкин - это надпись на экране своего телефона, имя того, кто недавно пытался ему дозвониться.
   "ЖЕНА"
  
   * * *
   Во Франции суд приговорил к тюремным срокам двух мужчин и женщину, которые изгоняли дьявола из 19-ти летней девушки.
   Экзорцисты, среди которых был и парень пострадавшей девушки, получили от трёх до шести лет лишения свободы и ограничения в гражданских правах, хотя прокурор просил для подсудимых за совершённое преступление по 12 лет каждому. Суд признал их виновными в незаконном удержании человека в неволе, похищении и насилии. Также они обвинялись в пытках и варварстве, но в ходе разбирательства эти обвинения были сняты, как недоказанные.
   После оглашения приговора Антуанетта, потерпевшая, уроженка Камеруна, выразила возмущение столь мягким вердиктом, заявив, что эти люди невероятно опасны.
   По данным полиции преступление было совершено в мае 2011 года, когда девушку похитили, поместили в частный дом в пригороде Парижа, привязали её к кресту и удерживали в таком положении семь дней, пока её не обнаружила полиция. По их словам девушка была до предела истощена, обезвожена и имела на теле многочисленные следы от пыток и побоев.
   С вами в жизненных историях радио "Судьба"...
  
  
   Он остановил свой старый бордовый lanos где-то за Полтавой и добрых пять минут сидел за рулём в тишине, ожидая, когда оцепенение после долгой ночной дороги отпустит тело и сознание. Серый жидкий туман неподвижно висел над трассой, оседая седой изморозью на прошлогодней ости мёртвой травы в полях по обочинам дороги. Почти ледяная влага липко шелестела на избитом асфальте трассы под колёсами редких фур. Тяжёлые машины с огромными квадратами своих длинномерных прицепов натужно вдавливались в туманное пространство и пропадали там, растворяясь в дорожной безвестности.
   Он предупредительно поставил lanos подальше от проезжей части, чтобы какой-нибудь задремавший за рулём фуровоз не сгрёб его вместе с корейской жестянкой запорожской сборки в миры, в которые в двадцатипятилетнем возрасте торопиться не следовало. Выходя из машины он включил стопы и аварийку, мало надеясь, что этих мер будет достаточно, чтобы вернуть к реальности зазевавшегося дальнобойщика и тот успеет отвернуть в сторону, избегая столкновения. Густой туман оставлял слишком мало надежды, но съезжать с обочины в подмёрзшую грязь поля было ещё большим безрассудством.
   Лучше, конечно, было продолжать поездку, чтобы к началу рабочего дня успеть в ещё свободный от пробок Киев, побывать дома, принять душ, переодеться в чистую одежду и в свежем виде явиться пред очи начальства в своём Управлении с готовым докладом о командировке. Всё это было бы слишком хорошо, если бы не чёртов туман... Он захватил путника где-то сразу за Днепропетровском. Серая мгла, в которой увязал дальний свет фар в каком-то десятке метров, изматывала психику до предела. Оставалось только пристроиться в кильватере первой попавшейся фуры и плестись за ней на жалких сорока "км-ч", тупея от однообразия и постоянного напряжения. Если от Донецка до Павлограда дорога заняла каких-то два часа между ранним вечером поздней ночью, то от туманного Павлограда до утонувшей в сырой серости Полтавы - больше пяти - всю ночь до рассвета. И всё это время почти перед самым бампером deawoo качалось грязно-белое пятно задка фуры.
   Промозглое ранее утро поздней весны нехотя оплывало тяжёлым туманом с трассы в застывшие, заиндевевшие поля.
   Выйдя из машины, скинув пиджак, чтобы лучше чувствовать кожей под рубашкой ледяной холод тумана, зябнуть от него и трезветь от липкой усталости, он спустился со ската обочины прямо в поле.
   Давно не паханое, оно скрипело под ногами оледеневшими колтунами старой многолетней травы, звонко хрустело ноздреватым ледком на пустых лужах и шуршало грязными латками окаменевшего от заморозка лежалого снега.
   Поздняя апрельская весна растекалась по остывшему за зиму миру ледяными тяжёлыми туманами.
   Он побежал по полю, хватая широко раскрытым ртом прелый от неподвижности и холодный воздух, одновременно делая маховые движения руками, разгоняя по одеревеневшим членам кровь. Она горячими толчками разбуженной энергии растекалась по жилам, выдавливая вон из тела неприятную усталость.
  
   Назад к трассе возвращался, ориентируясь в тумане на шум проезжающих автомобилей. Вышел почти точно к месту стоянки своего автомобиля - в серой мгле едва разглядел тёмные очертания машины, а когда подходил, заметил, что возле неё торопливо суетятся ещё какие-то тени. Успокаивая после пробежки дыхание, он быстро накинул пиджак на плечи и расстегнул кнопку замка на кобуре "оперативки", в которой под мышкой болтался ухватистый "форт".
   Всё, что можно было открыть на lanos'е, было открыто. Возле распахнутых дверец машины, капота и крышки багажника деловито и неспешно суетилась четвёрка втянутых в пятнистую серо-синюю униформу беркутовцев. На каждом была чёрная кевларовая "ушастая" каска, на лицах - непроницаемые балаклавы, у каждого за спиной "калаш". У тренированных мужиков дело спорилось хорошо: двое выкидывал из салона всё подряд, третий, выбросив в прихваченную заморозком придорожную грязь ножной насос из багажника, с интересом крутил в руках очередную находку - старую бейсбольную биту. Четвёртый стоял у открытого капота и что-то записывал в потрёпанный блокнотик. Немного в стороне стоял приземистый горбатый lexus, на бортах и капоте которого красовались наклеенные шевроны с белым орлом "Беркута". На машине были полтавские регистрационные номера.
   Заметив подходящего человека, стоящий у капота широкоплечий молодец привычным движением стянул со спины под руку автомат и снял его с предохранителя, затем сунул под заношенный разгрузочный жилет свой блокнот.
   - Кто таков? - рявкнул он. - Почему машину бросаем на трассе?
   - В чём дело?
   Простой вопрос озадачил богатырей. Они разом повернулись в сторону подходящего и стянули под руку свои автоматы по примеру своего товарища. Маски балаклав скрывали лица, но хорошо было видно в отверстия, как четыре пары глаз настороженно следят за каждым движением подходящего человека.
   Он полез в карман брюк.
   - Руки! - тотчас раздался грозный окрик.
   Но за этот короткий окрик ему всё же удалось выхватить маленькое портмоне, прикреплённое к поясу недлинной цепочкой. Он распахнул его, демонстрируя удостоверение.
   - В чём дело? - повторил он свой вопрос, направляясь к тому беркутовцу, который стоял у капота его машины, и которого сразу выделил для себя, как старшего группы.
   - Пасть закрой!
   Рука бойца схватила удостоверение и сорвала его от цепочки.
   Тут же его сбили с ног на твёрдую грязь, заломили руки, быстро зашарили по карманам, обыскивая, а когда наткнулись на оружие под мышкой в кобуре, с такой силой ударили по спине в районе поясницы, что онемели ноги.
   - Шо - вопрос не понятен? - пробасил кто-то с ленивой угрозой где-то над головой. - Кто таков - спрашиваю?
   Из-за боли в спине невозможно было произнести ни слова. Чьё-то колено вдавилось между лопаток, почти лишая возможности дышать, а боль в спине едва не разорвала поясницу. Но ногам стала возвращаться чувствительность.
   - Лейтенант Григорьев. Киев. Главное управление.
   - Шо - мент, чи шо?
   - Неграмотный? Читать не умеешь?
   От этой отчаянной грубости можно было ожидать только ещё одного удара. У Григорьева от предчувствия даже засаднил затылок. Но вместо удара он увидел, как перед его лицом упало расстёгнутое портмоне. Туда же, в стылую грязь, упал пистолет - по частям: отдельно затворная рама, отдельно магазин с патронами и, наконец, сам пистолет с возвратной пружиной на стволе. А потом его отпустили.
   Он встал, поднял оружие и удостоверение. Привычными, тренированными движениями он почти мгновенно собрал пистолет, сунув его в кобуру, так и не застегнув её. Удостоверение положил в карман. Огонь боли от поясницы стал стекать вниз, расплавляя, как казалось, ноги. Они затряслись, завибрировали от неприятной слабости.
   Отряхиваясь от грязи и прилипшего гравия, он подошёл к тому, кто по-видимому был старшим, стараясь никак и ничем не выдать своей боли. Остальные отошли в сторону и переглядывались, не скрывая надменности и досады.
   - Ты кто будешь?
   - Типо старший, - одними глазами из маски-балаклавы усмехнулся беркутовец. - а шо?
   - Документы предъяви.
   - Облезешь, сыч столичный.
   - Как знаешь, я номера вашего кабриолета срисовал.
   - И шо? - снова усмехнулся тот. - Малюй хоть в полный рост! Мне-то шо?
   - Ничего. Через пару часов, как доберусь до столицы, узнаешь.
   - А доберёшься? Знаешь, сколько таких как ты на этом поле червяков кормит? А на том?
   Он покряхтел в кулачище, затянутый в тактическую перчатку с обрезанными "пальцами", кивнул головой своим бойцам, и те медленно пошли к lexus'у.
   - Ты тут без своих заездов столичных, менток. Понял? Жив и ладно. Помяли - будешь помнить братскую руку. Вали, давай, отсюда! Пшёл на хрен - сказал! Ну, шуруди по гравию!
   Громила перетянул автомат на грудь, повесил на него свои ручищи и в развалку пошёл к своей машине. На полпути он остановился и обернулся.
   - Как говоришь звать тебя, тело?
   - Максом. Фадеевичем. Лейтенант Григорьев я.
   Обходя машину, Максим закрыл капот, дверцы, багажник, по ходу собирая разбросанные вещи. Боль в спине уже таяла, успокаиваясь. Начал трясти крупный озноб. Это от адреналина и возмущения закипала кровь. Пережитым боли и унижению необходимо было дать надлежащий выход, иначе придётся тупо отыгрываться на педали акселератора. Туман стал немного жиже, развалился на косматые слои, и откуда-то сбоку эту промозглую серость стало освещать просыпающееся ещё невидимое солнце. Туман вскоре вообще пропадёт, но вымещать своё негодование через скорость на мокрой, местами обледенелой трассе - будет очень глупо.
   Беркутовцы сидели в своём горбатом lexus'е, ожидая старшего, который сдвинув на нос нижнюю часть маски, переговаривался с кем-то по телефону. Максим сел за руль и стал шарить под сиденьем пассажира, разыскивая термос, который должен был вообще-то лежать на сиденье, но... Искать долго не пришлось. Термос был найден открытым, а его содержимое было вылито прямо на коврик. Пришлось выходить из машины.
   Стряхивая с коврика разлитый кофе, он видел, как старший громила сел в lexus. В то же мгновение из джипа выскочил другой и, бряцая амуницией, подбежал к lanos'у, и, беспардонно распахнув дверцу, полез в "бардачок".
   Отличный шанс отыграться за унижение нельзя было упускать. Сильный удар ногой по дверце рубанул "беркута" поперёк туловища. Боец вскрикнул, охватил себя руками и присел возле машины, шипя от боли. Максим оттолкнул его ногой и посмотрел в бардачок своей машины. Оставалось только усмехнулся, когда увидел, как на стопке старых дорожных атласов лежит несколько скрученных в шарики полиэтиленовых пакетиков. О содержимом гадать не приходилось.
   Обернув руку носовым платком, он собрал пакетики с наркотиками и высыпал их в грязь, вдобавок растерев ногой. К тому времени, держась за ушибленные бока, поднялся пострадавший беркутовец, и, шатаясь, побрёл к своим товарищам, которые уже выбрались из машины и молча наблюдали за происходящим, разумно не предпринимая никаких действий. Уязвлённое самолюбие было поставлено на место - каждый выступ в свой паз. Максим сел за руль, коротко посигналил и поехал. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше, несмотря даже на то, что сильно болела спина, и на дверце машины осталась довольно глубокая вмятина и с нею предстоит что-то делать, тратя немалые деньги и время, которого никогда не было в достатке.
   В зеркало заднего вида он видел, как быстро, трижды, "моргнул" фарами оставшийся стоять на обочине lexus.
   Полученного после общения с полтавским "беркутом" адреналина хватило почти до Борисполя. На Иванковской просеке Григорьев остановился, чтобы позавтракать и выпить горячего чаю или кофе в одной из однообразных забегаловок, что ровным рядом примыкали к трассе, подпираемые сосновым лесом, в котором уже тёплое по-весеннему солнце выжигало косматые остатки тумана. Аромат прелой хвои выливался прямо на трассу, где смешиваясь со сладковатым запахом остывших шашлычных мангалов и свежим воздухом, будил здоровый аппетит у всех проезжающих мимо водителей и пассажиров.
   После досадного приключения Максим проехал почти три часа, забыв включить отопление в салоне своего lanos'а. Теперь озяб и был голоден. Всё это время его грел сгорающий в крови адреналин. Выйдя из машины и ощупывая поясницу, в которой при малейшем движении корпусом скреблась боль, он мысленно признался себе, что коллеги из "беркута" доставили ему немало неприятных минут. Да, что там! Он был напуган и растерян, и лишь благодаря бравадному отчаянию чувствовал к себе сейчас хоть какое-то уважение.
   Придорожное кафе выбрал по простому принципу - то, что ближе к месту остановки и не прогадал. Чай здесь подавали отменный: листовой, заваренный прямо в чашке. Чистый, проветренный зал был пуст. У всех столиков, что стояли у стен и окон, рядом находились розетки электропитания, был доступ в Internet через шаровый Wi-Fi - всё-таки до столицы каких-то полчаса пути, и комфорт цивилизации потихоньку, но уверенно осваивал пригороды. Пришлось вернуться за ноутбуком к машине.
   Максим переживал, что портативный компьютер не пережил "ласки" флибустьеров из полтавского "Беркута", когда все вещи из машины были выброшены в мёрзлую грязь обочины. Но переживал напрасно. Ноутбук работал исправно, хотя и был изрядно измазан грязью. Прежде, чем сесть за рапорта, он позвонил домой.
   На звонок пустым и немым шипением ответил автоответчик. Ещё неделю назад автоответчик отвечал записанным голосом жены, вежливо уведомляя всех звонящих, что хозяев нет дома, но можно оставить сообщение. Уже в который раз за эти несколько дней он испытал по этому поводу горечь: все дни его командировки супруга не отвечала на телефонные звонки. Робот оператора мобильной связи резюмировал этот неприятный факт с такими оптимизмом и энергичностью в голосе, словно за каждого потерянного пользователя ему платили подключением к ещё одной розетке: "Абонент находится вне связи или у него отключён телефон". На работу жене также было звонить бесполезно. Роль законного мужа и частота звонков оказались абсолютно бессильными против солидарности сотрудниц пресс-службы Генеральной прокуратуры. Милые девичьи голоса с не меньшим постоянством, чем у операторского робота, отвечали: "Надечка Витальна сейчас занята", "Ой, она у начальства" или просто - "Надюша на выезде по срочным делам. Перезвоните позже". И это "позже" следовало понимать, как "никогда".
   Сделав заказ у опрятного бармена-официанта, он поставил телефон на автодозвон и принялся за рапорта. По итогам командировки в Донецк необходимо было дописать для начальства подробный отчёт. Также следовало не оставлять без внимания выходку полтавского "Беркута".
   На часах было начало десятого часа. В первый рабочий день недели, в это время в столицу было лучше не въезжать. Основные магистрали города как обычно скованы сплошными заторами, как вода в горных ледниках, с той лишь разницей, что последние двигались гораздо медленнее в своих руслах. До половины одиннадцатого утра оставалось вполне достаточно времени на доклады и плотный завтрак, что было несравненно лучше, чем бестолковое раздражение простаивания в "пробках" и пустой расход недешёвого бензина.
   Засветив экран, лежащий рядом с ноутбуком телефон быстро набрал номер. Но вместо уже привычного шипения, вместо ответчика по громкой связи ответил строгий женский голос.
   "Да? Максим?"
   Григорьев даже растерялся, не ожидая, что дома кто-то снимет трубку.
   - Надя! Это Максим! Да, Максим. Я пытался дозвониться тебе...
   "Нет, Максим, это не Надя, - ровно и пресно ответили из дома.
   Максим вздохнул одновременно от разочарования и облегчения. Голоса Нади и её матери был удивительно похожи. В течение последних дней он делал попытки дозвониться тёще и тестю, но они также не брали трубки. Его отношения с родителями жены как-то не заладились с самого начала, и эта сложность заключалась прежде всего в той демонстративной дистанции, которую упорно держали они с зятем. Сразу после свадьбы они мягко, но вместе с тем и требовательно попросили не называть их "мамой" и "папой". "Вся эта фамильярность не для образованных людей, которые своим трудом добились многого в этой жизни. Ребёнок у нас один. От всех остальных будет вполне достаточно того, что нас будут называть по имени-отчеству". Римма Михайловна вещала эти истины, как непреложные Законы Мироздания, а тесть лишь безучастно, но покорно кивал головой. Он прилежно держался своей узаконенной роли: соглашаться со всем, что проведут в его жизнь дочь и жена.
   - Здравствуйте, Римма Михайловна, - ответил Максим, гася в голосе предательские нотки проявления эмоций. - Вы знаете, где Надя? Я не могу с ней связаться почти неделю.
   Он не любил, когда в их квартиру приходили посторонние люди без спроса. Его отец, имея ключ, не позволял себе такого. О тесте речи не могло быть вообще. Тёща же никогда не упускала возможности заявиться непрошенным гостем, предпочитая приходить, когда хозяева отсутствовали дома. Попытка высказать жене своё недовольство по этому поводу была резко резюмирована жёстким аргументом: "И что? Она моя мама!"
   "Максим, я хотела с тобой об этом поговорить. Ты уже в Киеве?"
   - Нет, но я уже подъезжаю.
   "Это хорошо. Я тебя подожду".
   - Я, к сожалению, не смогу скоро быть дома. Мне нужно на службу...
   "Ничего, я найду, чем себя занять здесь. Я не хочу откладывать этот разговор. Ты меня понимаешь".
   Он сделал пустую попытку быть настойчивым.
   - Вы не сказали, где Надя?
   Она выдержала паузу, давая понять, что ей необходимо время, чтобы прийти в себя от прозвучавшей бестактности. За три года он неплохо её изучил, как человек, по долгу своей службы обязанный разбираться в людях.
   "Я не в том возрасте, Максим, и не в том положении, чтобы держать ответ перед кем-либо. Разумеется, что я, как мать, знаю о своём ребёнке всё, что мне следует знать. А вот ты, как муж моей дочери, дашь мне на этот вопрос самый полный ответ".
   Он не ответил. Ему указали место, и хоть оно было весьма некомфортным, сидел он в нём крепко и прочно.
   "Я рада, что ты меня понимаешь. - Через секундную паузу произнесла Римма Михайловна. - До встречи". И, не дождавшись ответа, отключила связь.
   Максим медленно вздохнул и пошевелил плечами, разгоняя неприятную немоту в спине, за которой где-то шевелилась неприятная боль.
   Из смятения и опустошённости, в которых он оказался, его вытащил бармен-официант. Его дежурные улыбка и слегка суетливая угодливость казались несравненно искренними, чем твёрдая безапелляционность, казалось бы, немного, но близкого человека. Ничего хорошего от предстоящего разговора с тёщей ожидать не приходилось, и Максим мысленно готовил себя к худшему. То, что не решалась сказать Надя, вполне охотно и без лишней сентиментальности скажет её мама.
   - Плов, - произнёс бармен, заглядывая в глаза клиенту и расставляя приборы возле тарелки. - На сегодня первый. Свежий! Приятного аппетита. Может, чего-нибудь крепкого? Стакан кабернета неплохо успокаивает.
   - Нет, спасибо. Мне нельзя - работа и я за рулём.
   - Да, конечно. Извините. Кушайте на здоровье. Шашлык будет готов через десять минут.
   Аромат плова был отменен! Хорошая еда не хуже вина способна вернуть доброе расположение духа.
  
   Захлопнув крышку ноутбука, Григорьев посмотрел на часы. Бежал одиннадцатый час утра. Через полчаса можно ехать дальше. Обычно к этому времени пробки в столице рассасывались. Ехать следовало сразу на работу, в Главное управление Внутренних дел города Киева. Запланированный заезд домой для душа и смены одежды пришлось отложить по уже известным причинам. Меньше всего перед работой хотелось общаться с тёщей. Возможно, удастся выпросить у начальства пару дней отгулов - как ни как, только что вернулся из командировки, и необходимо было время, чтобы разобраться во всём, что стало происходить с личной жизнью. Бесконечно откладывать решение этой проблемы было уже попросту невозможно.
   Он взял телефон и без раздумий выбрал абонента.
   Ответили практически сразу - голосом бодрым, уверенным и знакомым до самой последней нотки и той самой колючей хрипотцы, что так очаровывала Максима с самых ранних лет.
   На фоне где-то журчала вода. Наверняка, телефон у уха отца держала медсестра, а он мыл руки перед операцией.
   "Да!"
   - Отец, это Максим. Привет!
   "Да, Максимка! - Также была хорошо знакома и эта самая яркая энергичность, с которой отец общался со всеми в начале рабочего дня. В конце её оставалось гораздо меньше. Вместо неё высеивалось больше хрипотцы, которая становилась более колючей. Хирург Григорьев очень любил свою работу и отдавал ей себя едва ли не полностью, оставляя родным только эту хрипотцу, как свидетельство своей безмерной усталости. - "Ты уже в Киеве?"
   - Почти, отец. Где-то под Борисполем.
   "За рулём?"
   - Нет. Остановился отдохнуть, позавтракать и выпить чаю.
   "Молодец! За рулём не болтай. Повидал я на столах эти конструкторы из болтунов... Как съездил?"
   - Не без результата. Поставленные задачи выполнены. Ты как? Работы много?
   "Какая работа у почти отставного эскулапа в поликлинике, Максимка? Старые добрые времена для меня закончились. Промышляю мелочовкой. Вот, мою руки в предвкушении ковыряния в двух липомах, трёх кондиломах, отбитом ногте и нелеченом порезе - вот и весь приход хирурга с почти сорокалетним стажем. Потом поеду к Дирягину и Машко - подвизают на обходы и консилиум, а мне в радость. Хоть на что-то ещё гожусь".
   - Я о здоровье твоём спрашивал.
   "Спасибо за беспокойство, Максимка. Не хочу отвечать, как одесские маланцы: не дождётесь, поэтому отвечу, как есть: есть работа будет и здоровье. У нас, стариков, как - пока двигаешься... Сам понимаешь. Твоё как?"
   - Жаловаться нечего, - ответил Максим, и прислушался к спине - боль в пояснице всё ещё беспокоила, хотя и не такая острая, но стала как будто немного плотнее. Надо будет заглянуть в ведомственную поликлинику и не отлагая.
   "Хорошо, что позвонил. Я хотел тебя спросить: Надя объявилась?"
   - Нет, отец. Не могу с нею связаться. Пробовал много раз. Римма Михайловна ждёт меня дома для серьёзного разговора.
   "Да? Плохо это, Максимка. Плохо. Неладно у вас как-то стало. И очень быстро".
   - Да, отец, знаю. Постараюсь разобраться.
   "Не надо разбираться, сын. Просто помиритесь".
   - Я не ссорился.
   "Тем более мирись! Ладно, прости мою заботу..."
   - Ничего, отец, всё нормально.
   "Знаю я ваше "нормально"! Сидите по разным углам, как сычи... Я хотел спросить тебя о свободном времени на эти выходные дни. Хочу с друзьями съездить на Ирпень - побраконьерничать рыбку. В компанию стариков срочно требуется расторопный молодой кашевар, официант и истопник по совместительству. В список тебя вносить?"
   Из отца был плохой рыбак. Но с друзьями он ездил уже десять лет на одно и то же место на реке Ирпень - к селу Душевке, не только ради живописного места и компании проверенных временем и жизненными испытаниями товарищей, но и по одной весьма серьёзной причине, которая наполняла сердца всех ныне здравствующих Григорьевых печалью всё последнее десятилетие...
   - Ты вноси меня в список. Я очень буду стараться. Если с Надей уладится, придумаю, как потратить выходные на примирение. Надеюсь, что тогда простите меня с мамой.
   "Разумеется! Мы тебя хорошо понимаем..."
   - А если нет - располагайте мною полностью.
   "Ура! Поедим знаменитой ушицы и шашлыков от Григорьева-младшего! Максимка, ты извини меня, но, кажется, клиент на столе дозрел под лидокаином - засыпает. Не люблю будить людей, стоя над ними с ножом в руках - не всякий выдержит. Созвонимся. До свидания".
   Связь тут же оборвалась. Это было в манере Фадея Петровича. Он не любил, когда с ним прощались: "Не обещай встреч, - говорил он, - а приходи встречаться".
   Завтрак был отменным! Скорее всего, его готовил тот узбек, что время от времени заглядывал в зал, к бармену, показываясь в измазанных сажей халате, переднике и шапочке. Плов был рассыпчатым и вкусным, а не той липкой кашей с мясом и овощами, которую выдавали за плов почти все столичные рестораторы, у которых Максиму доводилось нередко столоваться. Шашлык был одновременно и сыроват и хорошо обжарен, как если бы его готовили на очень быстром огне. Это было упущением повара, но именно такое, слегка сыроватое, но хорошо промаринованное и сильно обжаренное мясо любил Максим. Своей ошибкой повар угодил клиенту, чем добавил тому немного хорошего настроения в это утра.
   ...Сегодня утром был госпитализирован с высокой температурой один из жителей столицы. На нынешнюю позднюю и холодную весну - случай более чем заурядный! Половина редакции нашего радио находится дома на "больничном". Правда, до вызова "неотложек" дело, слава Богу, у нас не доходило. Но, как сообщили нам из Пресс-центра Главного управления МЧС столицы, кроме выезда бригады "Сто один" - "скорой", на этот же адрес были вызваны команды служб "Сто два" и "Сто три". Когда несчастного в бессознательном состоянии от температуры в сорок один и пять градуса выносили на носилках в "скорую", во дворе горел его недавно купленный автомобиль, а также несколько соседских, стоящих рядом.
   Свидетели и родные уверяют, что эти события произошли одновременно.
   Наши корреспонденты разыскали пострадавшего. Ему пришлось провести несколько утренних часов в отделении интенсивной терапии. Теперь он переведён в обычное отделение в одной из больниц города. Мы пообщались с ним по телефону. На наше удивление он находится в хорошем расположении духа и уверяет, что и ему и его семье невероятно повезло. Этим утром они планировали отправиться в дальнюю поездку. По каким-то причинам выезд был отложен. Счастливца даже не огорчает то обстоятельство, что автомобиль был не застрахован. От более подробных комментариев он и его близкие отказались.
   Врачи пока не определили причин столь резкого ухудшения состояния здоровья этого человека и надеются, что смогут выяснить это во время обследования. Они лишь заметили, что столь высокая температура очень опасна для человека, и пострадавший сейчас находится под постоянным наблюдением и о выписке из стационара говорить слишком рано.
   Также мы связались с МЧС. Служащие пресс-центра сообщают, что явных признаков умышленного поджога машины нет, но проводится тщательное расследование и экспертная оценка ситуации. Короче - везде будут работать специалисты.
   Я не знаю, как вам, дорогие наши радиослушатели, но мне эта история кажется странной и необычной. Она лишний раз подтверждает старую истину: не было бы счастья, да несчастье помогло. Не знаю, где здесь счастье, но то, что все остались живы - уже хорошо!
   И в тему этой необычной новости, легенды рока - группа Аэросмитт с песней "Температура" на радио "Судьба"...
  
   Стивен Тайлер надрывной хрипотцой своего голоса пытался пробиться сквозь плачь губной гармоники, рассказывая о своём страдающем от жара ребёнке. Максим убавил громкость музыкального центра своего lanos'а когда в третий раз неторопливо объезжал квартал возле Софиевской площади, безуспешно пытаясь найти место для парковки. Автомобильный Киев страдал от трёх постоянных напастей. После утренних часов дорожного напряжения, когда невозможно было никуда поспеть из-за пробок, наступал период, когда всевозможные места парковок в центре были заняты. Все бортики, места на тротуарах оказывались плотно заставлены средствами передвижения. Оставить свою машину было просто негде. Автолюбители упрямо игнорировали все запрещающие знаки, нисколько не опасаясь штрафов. Отведённые для транспорта сотрудников Управления занимались всеми, кто никоим образом не был причастен к МВД, но был достаточно нагл и проворен, чтобы занять любое свободное место. Последней напастью было качество дорог. Положение не спасал даже столичный статус города.
   Сдающий задом от тротуара на проезжую часть автомобиль он заприметил издали, надавил на педаль газа, чтобы успеть встать на освободившееся место, и включил "аварийку". Но едва успел вывернуть руль, чтобы въехать в узкое освободившееся пространство, как со встречной полосы, стоянку занял крашеный скупым серебром трёхтонный монстр land rover. От досады Максим даже ударил по рулю! Он остановил свою машину, стараясь придумать, как поступать дальше. Сзади сразу раздались возмущённые сигналы других машин, что были вынуждены остановиться - своей машиной он остановил движение на целой полосе.
   Из громадного джипа вышел капитан Желадин и с извинительной улыбкой на лице развёл руками, давая понять, что против судьбы не попрёшь. Ничего не оставалось делать, как бросить машину на противоположной стороне улицы, заехав прямо на площадь, делая её простой добычей для "гайцев", любителей потрепать нервы своим коллегам из Управления. Для плановой отчётности они не преминут воспользоваться подвернувшейся возможностью лишний раз продемонстрировать служебное рвение наказывать коллег из соседних ведомств по принципу "бей своих, чтобы чужие боялись". Чужих это, правда, нисколько не волновало, а накатывать круги вокруг "тортика" Киевского Главка можно было бесконечно долго.
   Желадин дождался, пока Григорьев выйдет из машины и перейдёт улицу. Он протянул руку, здороваясь. Максим ответил на рукопожатие, с остывающим возмущением оглядывая коллегу. Лёха всегда и везде славился своим умением устраиваться в жизни и делах. Высокий, статный, самодовольный, плотно и прочно вогнанный в дорогой костюм и блестящие туфли, он выглядел эдаким завидным эталоном броской столичной успешности.
   - Макс, - сочувственно улыбнулся Желадин, - куда ж ты против танка лезешь на своей букашке?
   Он не без гордости и с любовью оглядел полированное серебро своего четырёхколёсного чудовища.
   - Я бы тебя переехал и не заметил!
   - Спасибо за сердобольность, - только и смог процедить сквозь досаду Максим.
   Желадин похлопал его по плечу.
   - Да ладно тебе! Сам виноват...
   Максим осуждающе посмотрел на товарища, но тот лишь снисходительно усмехнулся.
   - Чего? Ну чего ты? Не заводись! Ты сам мог бы давно уже оседлать такого же монстра. Или чего получше. С твоими талантами-то, Макс, друг мой... А ты, - в притворной досаде гримасничал Желадин, - всё в честного мента играешь... Ты не умеешь жить, товарищ мой.
   - Я свою работу делаю.
   - А я что?!
   - Ты? Ты дела делаешь.
   Желадин самодовольно хмыкнул.
   - Жить - это хорошо, а хорошо жить - ещё лучше.
   - Давай без своих наставлений, Лёша.
   Он повернулся и пошёл к крыльцу входа в Управление.
   - Как же без них! - возмутился вслед капитан Желадин. Он шёл позади, расточая из своих одежд аромат дорогой парфюмерии. - Живёшь, как хрен знает что! Классную бабу нищетой мучаешь! Страдает деваха. Неужели не видишь?
   Они знали друг друга давно, как однокурсники и как служащие одного отдела в Управлении, где работали "особисты" - следователи по особо важным делам. После академии, ровно через год начальство быстро оценило таланты Желадина "правильно решать сложные проблемы". Как следователь или опер он мало, что из себя представлял, но деловая хватка у него была отменная, как и талант убалтывать даже самых меднолобых чинуш и дельцов. Всего пара решённых дел, и Лёша нацепил на погоны ещё одну звезду старлея, а ещё через два года стал капитаном. Максим же бегал в лейтенантах. При этом Желадин не знал, как правильно писать "криминалистика" и "рапорт", не краснея, с упрямой простоватостью в первом случае добавляя одну "м", а в другом - дополнительную "п". Впрочем, на уровне оценённых начальством качеств, это не имело никакого значения, тем более, что расходовать почтительную снисходительность следовало на того, чей портрет висел едва ли не в каждом чиновничьем кабинете, и который не знал, как писать собственную научную степень. Проблему с неграмотностью Лёша Желадин решал так же просто, как и возлагаемые на него дела - он вообще мало, что писал. Он делал "дела", оставляя профессиональные делишки своим подчинённым.
   Максим остановился и остановил товарища.
   - Погоди. Ты видел Надю?
   Тот неопределённо дёрнул плечами.
   - Ревнуешь что ли?
   - Пошёл ты! - Максим оттолкнул Желадина и пошёл дальше.
   - Ну чего ты! - возмутился Алексей. - Ну, видел я её пару раз. Просто посидели в клубе, за город съездили. Ничего ведь такого! Ты же меня знаешь!
   - В том-то и дело, - тихо произнёс Максим, взбегая по ступеням крыльца и доставая удостоверение - для предъявления дежурному офицеру. - Она неделю не отвечает на мои звонки.
   Желадин стучал следом своими остроносыми туфлями.
   - Слушай, а может ты это: какой богомольный? Всё время хотел спросить. В секте какой-нить застегнулся, а? Развелось таких сейчас - не пройти, не проехать... На курсе был человек, как человек - лучший, а тут... Просто обидно за товарища!
   - Это ты за обиду чужих баб танцуешь? Я с ней почти неделю не могу связаться.
   - А я здесь при чём? Это ваши семейные дела, друг. Я не лезу в них. Как я могу?
  
   - Максим Фадеевич, моё почтение!
   - О! Максим Фадеевич! Вас давно не было. У меня всё готово, как вы и просили.
   - Да, спасибо. Обязательно зайду.
   Максим шёл гулким, высоким коридором Управления, едва успевая отвечать на рукопожатия.
   - В командировке был.
   - Надеюсь, что всё удачно.
   - Да. Всё отлично. Спасибо.
   - У вас иначе быть не может. Не тяните - поспешите зайти. Если меня на месте не будет, заберёте выводы экспертизы у ДенисСвича.
   Желадин важно вышагивал следом, намеренно сильно выстукивая каблуками новых туфель каждый шаг.
   - А, Лёшенька! Привет.
   - Лексей! Привет!
   На эти простые приветствия он отвечал едва заметными кивками.
   - Ты в самом деле думаешь, что я хочу твою бабу увести? - с обидой в голосе возмущался он за спиной Максима.
   - Лёша, отвалил бы ты со своими вопросами! - огрызнулся Максим, пожимая руку очередному сотруднику Управления. - Да, Василий Фёдорович! Здравствуйте! Я сделал заключение по вашему делу.
   - Да? Так быстро! Спасибо, дорогой Максим Фадеевич. Я зайду.
   - Нет надобности - я перешлю "мылом".
   - Спасибо. А, Лёша - ты? Хорошо выглядишь! Картинка! Максим Фадеевич, ещё раз огромное спасибо. Можете мной располагать, если буду нужен.
   - Да, конечно. До встречи!
   - Макс, я честно не знал, что она дома не появлялась, пока ты был в командировке...
   Максим бросил через плечо короткий взгляд на своего спутника.
   - Я не сказал, что её дома не было. Я сказал, что не смог с ней связаться.
   Он услышал, как Желадин сплюнул и чертыхнулся у него за спиной.
   У дверей родного отдела он остановился, распахнул их и с картинным поклоном сделал пригласительный жест.
   - Проходите, товарищ капитан!
   Этот жест был притворной демонстрацией субординации, но Желадин важно прошествовал в кабинет, принимая всё, как должное. Когда он оглянулся на Максима, не трудно было заметить, как горят гневом его глаза и рдеют налитые кровью, гладко выбритые щёки. Закрывая за собой дверь, Максим провёл рукой по своему лицу с сожалением отмечая, то у него сегодня не представилось возможности побриться.
  
   Не смотря на то, что кабинет "особистов", как и большинство помещений "тортика" на третьем этаже, имел более чем трёхметровые потолки и высоченные окна, здесь было душно и пыльно. Два кондиционера не работали уже как два года, а акробата-храбреца, который бы вызвался влезть и откупорить заклеенные на зиму форточки из старых фрамуг, ещё не нашлось. Было, по-видимому, ещё не настолько жарко, чтобы нашёлся отчаянный доброволец на такой подвиг. Весеннее, яркое солнце щедро рассыпалось ласковым теплом на площади, за окном, за стенами управы, а здесь оно уже нещадно прогревало воздух, выжигая в клубящейся пыли почти белые, яркие призмы.
   Стол лейтенанта Григорьева находился сразу напротив входной двери, и любой заглянувший сюда сразу видел главного "работнега" отдела в трудах или праздности. Ладно, когда заглядывали коллеги из других отделов. Если же залетало начальство, можно было нарваться на раздачу новых всенепременно срочных заданий, поручений или, по-простому и как правило - нарваться на неприятности.
   Остальные пять столов узкого, пенального кабинета были расставлены с той хитрой изощрённостью, которая позволяла их хозяевам не сразу попадать на глаза незваным гостям. Маскировку довершала особая планировка, когда всякие сейфы, шкафы, тумбы и допотопные кадушки с разлапистыми и откормленными фикусами, служили в качестве ширм. Одному григорьевскому столу некуда было деться от всевидящего ока начальства.
   Все, кто заходил по делу, спешили оставить папки с бумагами, конверты с корреспонденцией на столе Григорьева, поэтому рабочее место Максима было постоянно завалено бумагами. Естественно, когда начальство это видело, оно мудро делало правильные выводы: здесь работает бездельник! Возражать было бесполезно. Любое сказанное поперёк слово лишь осложняло жизнь.
   Например, стол капитана Желадина всегда поражал девственной чистотой. И вообще его рабочее место больше походило и на мини бар, и на место для релаксации - одновременно. В укромном дальнем углу, за джунглями трёх древних фикусов притаились шкафы с различными крепкими напитками, которыми мог без ложной скромности гордиться какой-нибудь бар столичного отеля. Здесь на полочках пестрели яркими этикетками различные баночки и коробочки с чаями, кофе, разнокалиберная посуда и огромное количество сувениров. На столе начальника, возле дорогого ноутбука, стояла чудо-машина, способная сварить кофе, наверное, по любому известному человечеству рецепту. Если кому из посетителей удавалось добраться сюда, они безошибочно делали вывод - здесь мог тяжко трудиться только бАльшой босс, что в самом деле было не так далеко от истины, но и не слишком близко к ней. Капитан Желадин второй год исполнял обязанности заместителя начальника Оперативного отдела управления по особо важным делам, хотя в штатном расписании Главка такой должности не было.
   - Тебе кофе сделать? - спросил Желадин, вышагивая к своему закутку.
   - Спасибо, - ответил Максим, останавливаясь возле своего стола. - Я чаю попью.
   За неделю командировочного отсутствия его стол едва стоял, выдерживая горы папок с бумагами. Взяв первую попавшуюся, Максим осмотрелся.
   - Валечку кто сегодня видел?
   Кабинетные джунгли хранили плотное молчание.
   Каждый следователь отдела, как правило, имел в производстве около двадцати дел. И были такие дела далеко не простыми. Здесь оказывалось практически всё то, что у других следователей Управления и Киевских Райотделов помечалось негласным грифом "висяка", и передавалось сюда, где, как подразумевалось, ними займутся самые светлые головы следователей и дознавателей городского Управления. В действительности же света профессионального прозрения на все головы не хватало. Большинство успешно и без лишнего напряга отсиживалось в комфортной тени. Поэтому никто из "особистов" Оперативного отдела не спешил получать новую работу, которая кому-то когда-то оказалась не по зубам или "выпала" не ко времени. Всё "новое" начиналось в отделе с того, что кто-нибудь, зайдя с делом с кабинет, спешил сгрузить его на первый попавшийся стол. Естественно, что этим столом оказывалось рабочее место Григорьева. Если же случалось, что в кабинет с новым заданием жаловал более принципиальный человек, после его ухода "дело", опять же - как правило, незаметно для Григорьева и в его отсутствие, перекочёвывало на его стол, как самому умному.
   Быстро разобравшись с бумагами на столе, Максим нагрузил руки папками и, лавируя между шкафами, стал обходить столы коллег.
   Та самая Валечка, старший лейтенант Чабинко, была на своём рабочем месте. Она пила чай, по-английски макая печенье в чашечку и откусывая размякшее угощение небольшими кусочками. Одним пальцем свободной руки, длинным крашенным ноготком, она поскрёбывала кнопки грязной клавиатуры, читая с экрана компьютера сонник. Когда Григорьев появился возле её рабочего места, нагруженный папками с "делами", она подняла на него полные непритворного удивления глаза.
   - Максим Фадеевич?!
   - Да, Валюша, это я. Здравствуй! Ты ничего не забыла на моём столе? - Он многозначительно покачал немалую стопку бумаг в своих руках.
   Девушка была неплоха собой. Постоянно ходила в форме, больше не потому, что так требовало руководство, а прекрасно осознавая, что ладно подогнанная к фигуре форма ей шла. Выглядела больше галантно, чем элегантно, и могла бы казаться интересной, решая главную проблему своей жизни - личную неустроенность, если бы обладала необходимым чувством меры в использовании косметики и парфюмерии. Избыток ретуши настораживал даже самых закоренелых сердцеедов. И сейчас из-за излишнего количества пудры, теней, кусков туши на удлинённых ресницах, слишком яркой помады, которая, кстати, налипла на зубы, было почти невозможно прочитать ту невинность в удивлении, с которым так искренне смотрела девушка на Максима.
   - Это мне?!
   - Даже не сомневайся, Валюша. Вашего мне не нужно.
   Было ей всего двадцать два года. Сама откуда-то из Черниговской глубинки, после Львовской академии она каким-то образом оказалась в Киеве, через год получила ещё одну звезду на погоны и осела в отделе "супер-оперов". Чабинко была единственным сотрудником, который никогда не выходил из кабинета. Все "дела" она вела здесь. Максим не мог припомнить, чтобы она куда-либо выходила или выезжала по долгу службы. Также не мог припомнить, чтобы она принимала свидетелей и "клиентов", ведя допросы. Валюша приходила на работу ровно в девять утра и также точно уходила в восемнадцать ноль ноль. Вне этого периода она находилась в том режиме жизни, когда ничего, что связывало её со службой, попросту не существовало. Единственно ей известным способом она выпадала из всех способов связи с нею, исчезала со всех официально указанных адресов.
   Весь рабочий процесс Чабинко состоял из постоянных рассылок. Она писала запросы на какую-то дополнительную информацию в Агентурное управление, в 1-е Управление, без конца требовала какие-то экспертизы и так далее. Через какое-то время все дела возвращались ей с вложенными служебными записками или просто с записками, где в размашистом раздражении какой-нибудь эксперт или топтун озаглавливал свою претензию "ЧАБИНКО!!!".
   - Куда ж мне столько?! Максим!..
   - Валя, я в тебя верю - ты справишься. - Он сгрузил стопку пухлых и затасканных папок на стол сотрудницы.
   Она надула обидой свои перекрашенные губы.
   - Я что тут - больше всех должна?
   - Валентина Пална! - донёсся требовательный голос Желадина. - Это твои дела. Давай, постарайся, детка - поработай немного. Напиши кому надо. Напрягись интеллектуально!
   Поскоблив Григорьева полным презрения и туши взглядом, она глубоко вздохнула и утопила печенье в чашке с чаем.
   Вернувшись к своему столу, Максим собрал остальные папки и донёс их Желадину.
   - Это, кажется, твоё. Здесь есть записки на твоё имя.
   Алексей сидел в кресле и раскачивался, потягивая из фаянсовой чашечки кофе. Аромат напитка удивительно гармонировал с запахом его туалетной воды. Максим пожалел о том, что отказался от угощения.
   - Кидай, - небрежно взглядом указал на угол стола Желадин. - Тебе хоть что-то осталось?
   - Не беспокойся, - ответил Максим, возвращаясь к своему рабочему месту. - Без работы не останусь.
   Вернувшись к столу, он достал из сумки ноутбук, и пока компьютер запускался, сделал себе чаю - из банки с гранулами. Такие банки, неосознанно следуя старой привычке, он покупал себе раз в неделю.
   Распахнулась дверь и в проёме, грызя мундштук трубки, появился полковник Негода, начальник Следственного управления ГУВД. Не входя в кабинет, он вперил немигающий взгляд исподлобья в Григорьева, который с невозмутимым видом размешивал в чашке с горячей водой те самые гранулы, которые никак не хотели растворяться и превращаться в чай, как того обещала близорукая инструкция на этикетке банки.
   - Григорьев? - спросил Негода, выхватывая трубку изо рта и указывая мундштуком на Максима.
   - Здравия желаю, товарищ Негода, - спокойно ответил Григорьев.
   - Приехал?
   - Так точно, товарищ Негода!
   - Ты, Максим Фадеевич, зайди ко мне... Минут через десять. Захвати с собой все свои "дела" и Лёшу.
   Краем глаза Максим заметил, как отчаянно жестикулирует, выглядывая из-за фикуса, Желадин.
   - Я его сегодня ещё не видел...
   Сунув трубку обратно в рот и неопределённо махнув рукой, полковник растворился в сумраке коридора, оставив открытой дверь, из которой донёсся его удаляющийся зычный голос:
   - Зато я вас сегодня вместе видел! Как увидишь его в углу, в любимом кустарнике и с чашкой кофе в руках - скажи, что начальник приходил, к себе звал... Срочно, Григорьев!..
   Негода, стоя у раскрытого окна в своём кабинете, набивал табаком трубку. Этим он занимался с тем усердием, которое можно сравнить разве что с работой опытного часового мастера. За его спиной, аккуратно развешенный на высокой спинке кожаного кресла китель тускло выблёскивал серебром на полковничьих звёздах. Когда в дверях кабинета начальника появился Григорьев, Негода даже не взглянул на него и лишь кивком показал, что можно войти.
   - Здравствуйте, Василий Яковлевич!
   - Здравствуй, Максим Фадеевич... Проходи. Устраивайся. - Он уверенными движениями коротких пальцев трамбовал табак в трубке. - Желадину передал?
   Максим прошёл к столу и сгрузил на него стопку с "делами".
   - Никак нет. Я попросил, чтобы ему передали вашу просьбу.
   - Приказ! - Негода бросил на подчинённого тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей. - Приказ, товарищ лейтенант.
   - Так точно, товарищ полковник - извините, приказ.
   Максим перевёл дух, когда начальник вернулся к своей трубке.
   Негода был славен своими выдающимися профессиональными качествами и тяжёлым характером, который проявлял по отношению к подчинённым. Очень не любил полковник несогласных с ним, а особенно с тех, кто не проявлял необходимого усердия при выполнении его поручений и распоряжений. Максим, в отличии от других сотрудников следственного отдела, не находил в стиле управления шефа ничего из того, что выходило бы за границы рабочих отношений - начальник есть начальник, особенно, если опытный и знающий сыскное дело лучше всех в Главке. Только от понимания этого почему-то не становилось легче, когда начальствующий гнев находил свою жертву.
   Сунув трубку в рот и положив инструменты для неё в карман, Негода прошёл к столу, по пути кивнув на стопку пухлых папок, что была сложена перед стоящим Максимом.
   - Все здесь?
   - Все, товарищ полковник.
   - Много, Максим Фадеевич, много. Плохо работаешь. - Полковник небрежно указал рукой на документы. - Это же очевидно!
   Максим неуверенно дёрнул плечами. Ещё месяц назад таких папок у него было двадцать одна... Другие сотрудники отдела нагуляли "хвосты" более впечатляющей длинны. Полковник Негода не мог этого не знать.
   - Так и дела не простые, Василий Яковлевич.
   Садясь за свой широкий стол, со столешницей обитой по-старинке зелёным сукном - правда, новым, Негода ткнул пальцем в монитор ноутбука.
   - В реестре на тебе висит семь дел. Ты садись - нечего колом торчать передо мной.
   Максим отодвинул стул и присел на краешек.
   - Три из них можно закрывать по отсутствию состава преступления.
   - Это какие?
   - Доведение до самоубийства...
   - Не те ли, которые ты сначала вывел из одного "дела", как самостоятельные эпизоды?..
   - Василий Яковлевич, я доказал отсутствие общих признаков по этим делам. Судья и прокурор со мной согласились.
   - ...затем переквалифицировал из убийства в доведение до самоубийства, - не обращая внимания на слова подчинённого, продолжал Негода.
   - Это несчастный случай...
   - ...а теперь лепишь отсутствие состава преступления, так?
   - Так точно.
   - Не убедительно, но я тебя слушаю, Максим Фадеевич.
   Григорьев, чувствуя, как шершавая сухость стягивает горло, сглотнул и встал с места, снимая по очереди со стопки три верхние папки, одновременно давая комментарии:
   - МАшин. Была проведена повторная экспертиза тканей сердца и печени, а также крови, которая показала, что ранее покойный наркотиками не злоупотреблял. Смерть наступила в результате газовой эмболии. Загнал по неопытности себе воздух в вену. Первая ширка похоже. Патолог сказал, что для него всё было без вариантов: или воздух, или передозировка. В шприце была слишком большая доза, но прежде сработал воздух.
   Медленно кивнув, Негода лениво махнул рукой, требуя папку с Делом к себе. Максим толкнул её по столу к начальнику.
   - Заключение готово. Я сегодня его собирался зарегистрировать в деле и реестре. Дело нужно закрывать... Следующий Чебан. Трасологическая экспертиза показала, что до столкновения со стеной дома, покойный Чебан был жив и намеренно устроил наезд на препятствие. Последний звонок за несколько минут до аварии он сделал гражданке Волченко, своей подруге. Я встречался с нею. Они расстались по её инициативе, и далеко не по обоюдному согласию.
   - То есть, вот так: при памяти, поссорившись с подругой, просто впилился в стену - так что ли?
   - Почти при памяти, но не просто так... В доме пострадали люди, когда он пробил стену автомобилем.
   Негода махнул рукой.
   - Это уже не наша забота. У Чебана есть босс и родители. Как-нибудь разрулят этот вопрос.
   Ещё одна папка скользнула по столу к шефу.
   - Да, я посоветовал им адвоката, который уже готовит иск к боссу Чебана, господину Почерину. Машина зарегистрирована на него, а у Чебана не было ни прав, ни доверенности на управление этим транспортным средством. Почерин не имел права передавать ему управление своим автомобилем. Именно его халатность привела к трагедии.
   Привстав, чтобы взять папку, Негода застыл, смотря на Григорьева. Его густые брови поднялись от удивления.
   - И на хрена? Чего ты лезешь? Тебе больше всех надо?
   - Я подумал, что определённая материальная компенсация не помешает пострадавшим... Их два часа выковыривали из-под скрученного железа, побитой мебели и разбитого железобетона. Они в очень тяжёлом состоянии и совершенно нет денег ни на лечение, ни на восстановление жилья.
   - Вот только давай без жалости и сознательности! - потряс папкой Негода. - Мне теперь с этим дерьмом стоять перед начальством!.. Ну, Максим Фадеевич, удружил!.. Меня спросить не подумал?
   - Это не имеет отношение к "делу"...
   - Знаешь, что! - полковник с силой хлопнул папкой о стол. - Робин Гуд, твою мать!
   Он достал зажигалку и долго раскуривал трубку, видимо, стараясь успокоиться. Наконец, медленно выпустив ароматный дым, он покачал головой, не глядя на Максима.
   - Вроде и мужик ты толковый, и следак от бога!..
   - Я не знал, как им помочь.
   - Помочь? - Негода вперил тяжёлый взгляд в подчинённого. - Ты себе сначала помоги. Светлая ведь голова! Таких как ты сыскарей по всему Киеву едва десяток набрать можно, а ты в лейтенантах до сих пор мытаришься!
   - Простите, но в этом я не вижу своей вины, товарищ полковник.
   Он выдержал долгий и тяжёлый взгляд начальника, который попыхав трубкой, положил растопыренную ладонь на папки.
   - То-то, что не видишь, Максим Фадеевич, - вздохнул Негода, - Лямку тянешь, а жизни не знаешь. Ладно, разберёмся. Накормим твоего адвоката тем, что Чебан угнал машину своего босса... Что там дальше?
   Облизав сухие губы, Максим ответил:
   - Должна вот-вот прийти экспертиза по крови, которую взяли с места аварии у Чебана. Прежняя недействительна. Она сделана по крови другого человека - не совпадает по группе. Я общался с экспертами управления. Они говорят, что делали по просьбе, - он указал пальцем вверх.
   - И что твои эксперты? - полковник сильно закусил мундштук трубки и разочарованно покачал головой. - Подлог хоть нигде не засветил? Сами разберёмся.
   - Да, всё в порядке... Но в крови Чебана выявлено два и девять промиле алкоголя... Он был почти под наркозом, когда погиб.
   - Сволочь, - тихо резюмировал Негода, выпуская тугое облачко дыма. - Дальше. С этим закончили.
   Максим сразу толкнул по столу папку к своему начальнику.
   - Коламский Степан Александрович. Свидетели утверждают, что наглотался в клубе каких-то "колёс". Затем с друзьями продолжил праздник у себя дома. Наркота, алкоголь - снесло крышу, одним словом. Есть любительская видеозапись. Я её второй раз ввожу в дело, но её изымают из вещдоков. Образцы тканей погибшего я передал экспертам из Восьмого управления. Они обещали разобраться, чего он нажрался, чтобы так весело выпорхнуть в окно с восьмого этажа...
   - Снова?
   - Не понял, товарищ полковник...
   - Прежде чем идти в Восьмое управление, можно было спросить меня?
   Максим в изумлении развёл руками.
   - Простите, не думал, что в этом есть необходимость?
   - Да, оказывается, есть! Есть, дорогой Максим Фадеевич!.. Вечно ты песка в кашу кинешь. Морока одна с тобой...
   - Товарищ полковник, прошу пояснить, - стараясь быть спокойным, выдавил Максим. - Видео, как доказательство дважды изымают из дела: видите ли, нет уверенности, что это именно Коламский визжит и катается по полу, как... не знаю кто! Показания свидетелей тоже - то они, видите ли, под кайфом, то бухие в жопу... Экспертиза будет надёжнее.
   - Вот что, - Негода встал с места. - Что надёжнее, а что нет - будут решать начальство, прокурор и судья! Экспертизу я отзову лично.
   - Это невозможно.
   - Что?..
   - Она уже проведена. Официальное заключение получу сегодня.
   - Наш пострел везде поспел! Ну же ж, твою мать!..
   - Я действую в рамках закона, Василий Яковлевич. Если где-то я допустил нарушение, можете меня наказать.
   - Знаешь что!..
   Полковник вышел из-за стола и, энергично пройдя по кабинету, сел напротив Григорьева, за длинный стол для совещаний.
   - Максим Фадеевич... Ты один из самых толковых профессионалов среди следаков. За это тебя и держу, и защищаю. Но ты как... Чего стоишь? Садись. Садись уже...
   Макс сел, сложил руки и опустил голову.
   - Василий Яковлевич, если я не устраиваю вас, Управу своей работой, я могу написать рапорт...
   - Вот только без гордости давай! - воскликнул Негода и скривился. - С твоими рапортами я успею побегать, но сначала разберусь с твоей самодеятельностью, - он резким движением указал пальцем на свой стол, на папки с файлами, затем ребром ладони рубанул по шее, - которая мне вот здесь!.. Ладно, поговорим об этом позже. Что имеем в остатке? Что у нас общее по этим делам?
   - Дела Машина, Чебана и Коламского можно закрывать, - угрюмо повторил Максим, опуская глаза.
   - Вот, видишь, уважаемый товарищ лейтенант Григорьев, здесь и проявляется твоя политическая узость и несознательность. В сухом остатке мы имеем в качестве жмуриков двух помощников депутатов из Рады и одного мажора. Двое обожрались наркоты, другой сделал из себя лепёшку... Над ними и нами уважаемые и влиятельные люди, которым нужен заговор, виновный и наказание на полную катушку. Ты свою работу честно и профессионально сделал. Молодец, твою мать! А мне теперь делать остальное, в том числе и свою пенсию.
   Он на мгновение задумался, глядя мимо Григорьева.
   - Я тебе кое-что скажу... Понимаешь, Максим Фадеевич, вся эта вакханалия когда-нибудь закончится. Громко, с треском, грохотом и, не дай бог, с кровью. Вот тогда-то и понадобятся такие люди, как ты. В этом кресле меня уже не будет. На моём месте должен быть ты. Иначе этой стране кранты!.. Поэтому мой тебе совет: включай ту часть мозга, которая отвечает за самосохранение. Без меня тебя съедят в момент! Грош тебе цена будет без ментовки. Сопьёшься на тряпки!
   Он вздохнул и многозначительно указал мундштуком трубки на Григорьева, затем постучал ним себя по виску.
   - Запомни это.
   И после непродолжительной паузы спросил:
   - Выкладывай, что добыл по Донецку? Как съездил?
   - Чермагина я не застал в живых, Василий Яковлевич...
   - Чего ж ты там делал неделю?! Почему сразу не сообщил мне о Чермагине?
   - Вы сами просили не звонить по деталям дела...
   Полковник торопливо встал с места и вернулся к столу, где взял телефонную трубку и набрал номер.
   Максим подошёл к нему.
   - Чермагин был убит в ночь, накануне моего приезда, - уточнил он.
   Он умолк, когда шеф сделал жест, прося помолчать.
   - Вадим Семёнович? - весёлым голосом произнёс в трубку полковник. - Да, да! Это Негода, Киев. Узнал, старик! Слушай, что там случилось Чермагиным?.. Мне докладывают, что парень отошёл в миры лучшие. Что случилось? Хорошо, что ты в курсе. Если можешь, поделись со старым товарищем. Нет... Конечно, нет. Да, мой сотрудник был, но не застал. Спасибо! Да... Какой вопрос! Я весь внимание, Вадик... Да.
   Максим вернулся на место и сел в кресло. Перед ним лежало ещё четыре папки с "делами". Это были "висяки", раскрыть которые было невозможно. Дела кочевали от одного следователя к другому, расходуя допустимые УПК сроки расследования. Так или иначе им предстояло лечь в архив. Причины были различными. Но основная - молчание, но чаще отсутствие свидетелей и доказательств.
   И дело, в котором фигурировал ныне покойный Чермагин, тоже стремилось зависнуть, не смотря на всю жуткость и вопиющую жестокость совершённого преступления, оставив на свободе безжалостного убийцу.
   Случись такое с обыкновенным гражданином да на заурядном транспортном средстве, всё, пожалуй, закончилось бы простым оформлением ДТП с последующим скоротечным расследованием, в результате которого виновный уже бы отбывал срок. И не было бы таких ужасных жертв... Но произошло иначе.
   Cadillac escalade, чёрная громадина, машина более чем в две с половиной тонны "живого" веса, столкнул под Киевом с трассы маленький nissan - миниатюрную машинку котором ехала женщина с двумя детьми младшего школьного возраста. После тарана cadillac также съехал с обочины и подмял под себя почти игрушечную машинку с людьми. Водитель джипа снял номерные знаки и скрылся с места аварии. Когда на место происшествия прибыли сотрудники ГАИ, дети были ещё живы. Произошло всё в конце прошлого года, когда бесснежный декабрь свирепел сухими морозами. Милиционерам не удалось вытянуть из покорёженной машины пострадавших, и они погибли от потери крови, шока и переохлаждения ещё до прибытия служб "101" и "103".
   Свидетели говорили, что видели на месте аварии мужчину, который скручивал с cadillac'а номера и узнали в нём известного адвоката Алона Блюмена. Также оказалось, что машина зарегистрирована на него. Стали разыскивать адвоката. Ни дома, ни на работе его не было, но зато он был в одном из райотделов милиции, где подавал заявление об угоне своей роскошной машины.
   Очевидцы случившегося показали, что таран был произведён намеренно, и дальнейшее разбирательство выявило очевидные мотивы преступления. В ДТП погибли жена и дети Блюмена. Первая вела с мужем бракоразводный процесс и требовала раздела весьма немалого имущества. Казалось бы - всё ясно: бери муженька-детоубийцу за шиворот и бросай на скамью подсудимых. Но, как водится в таких случаях, сюжет сделал неожиданный поворот.
   Оказалось, что за рулём cadillac'а сидел вовсе не Блюмен и машину отнюдь не угнали, а она была продана помощником адвоката по доверенности босса некому жителю Донецка Чермагину, частному предпринимателю, имевшему пару торговых лотков на одном из рынков города. После аварии этот гражданин рванул в Донецк на такси, что подтвердил честный и сознательный киевский бомбила.
   Чермагина задержали, допросили и он дал признательные показания. После покупки cadillac'а у Блюмена он выследил жену адвоката и совершил это зверское преступление. Его мотив оказался не менее сложный, чем и вся эта история, также стоившая ему жизни. Он якобы состоял в давней любовной связи с супругой Блюмена и планировал на отчуждённую часть имущества адвоката организовать прибыльное дельце. Но что-то у них не сложилось. Она бросила его. Сердце женщины - сплошная загадка, особенно, если женщина мертва.
   Потом свидетели ДТП отказались от своих прежних показаний: было темно и им-де показалось и не уверены они вовсе, что ранее видели именно Блюмена. Друзья и коллеги Чермагина также перестали настаивать на том, что в день ДТП они были вместе с ним в Донецке, а он - не в Киеве, как уверял таксист, при этом один из приятелей после дачи свидетельских показаний в Донецком ГУВД, неудачно упал и травмировал колено так, что остался инвалидом на всю жизнь. Протокол с его показаниями заполняли в травматологии городской больницы.
   Государственная налоговая служба дала справку по доходам ЧП Чермагина, из которой выходило, что для покупки такой машины, как cadillac escalade, несчастному надо было копить денег, отказывая себе во всём, лет семь-десять! Правда, сумма купли-продажи машины была неожиданно скромна и составляла около тридцати тысяч гривен...
   Несмотря на свою успешность и влиятельных друзей среди чиновников и политиков, Блюмен имел немало и врагов. Когда Негода отправлял Максима в командировку, он дал своему подчинённому определённые инструкции: выявить действительные обстоятельства дела. Разумеется, что первым в списке был Чермагин. Командировку и задание по ней старались сохранить в тайне. Судя по всему, с последним вышло не совсем удачно.
   Шеф заканчивал разговор со своим донецким коллегой и бывшим однокурсником по Рижской высшей школе милиции, которую они вместе закончили ещё во времена СССР.
   - Спасибо, Вадим! Спасибо, дорогой. Я тебя понял. Да, непременно передам. Надюше передай привет от Сома. Помню, люблю и обожаю. Я тебя понял, да! Конечно! Конечно! В любое время и в любом количестве! Да, пока...
   Негода положил телефон и попыхал трубкой. Она потухла за время разговора. Раскуривая её снова, он вернулся к столу, к Григорьеву.
   - Без вариантов, - произнёс он, плюхаясь в кресло. - Смерть наступила по причине обширного инфаркта. Молодой мужик, а сердце, понимаешь, подвело. В наше время, в наших-то пенатах и не такое случается.
   Максим согласно кивнул.
   - Да, знаю. Я привёз заключение. Но мне удалось самому увидеть тело Чермагина в морге ещё до вскрытия. Думаю, что несколько фотографий с моего телефона дадут более полное представление об этом инфаркте. Я могу выслать вам на почту.
   Шеф замотал головой.
   - Не вздумай! Засунь их куда подальше в сеть и забудь до времени, а мне дай адресок, который я тоже пока забуду. Что видел? Рассказывай...
   - Обрабатывали его крепко. Весь синий. Ногти выдернуты, пальцы сломаны, ожоги в паху...
   - Это понятно, - брезгливо скривился Негода. - Кончили как?
   - Как я понял, трижды воткнули заточку в левый бок. Такое я раньше видел. Левая рука вывихнута из плеча - наверняка сопротивлялся, но держали или подвешивали. Закололи, как кабана.
   - Что ещё узнал?
   - Не много... Очень сложно вообще чего-то добиться там, где это невозможно сделать.
   Выпустив большое облако дыма, Негода снова скорчил гримасу.
   - Максим Фадеевич, я страсть как не люблю тех, кто жалуется... По делу говори!
   - Я и говорю, Вадим Семёнович... Мне без протокола было сложно общаться с людьми, а под запись вообще ничего не узнать. Первое - у покойного не было тридцати тысяч. От родных он ничего не скрывал. О его доходах было известно всем. Нотариус, который оформлял доверенность на автомобиль Блюмена, нечаянно дал мне оригинал.
   Макс достал из папки лист бумаги в прозрачном "файле", протянул его шефу, который пробежав глазами по документу, щедро пыхнул дымом.
   - Да, это уже кое-что... Не густо, но что-то. Оформлена на день позже ДТП. Хорошо, что оригинал. Уверен, что графологи сделают однозначный вывод. Здесь явно не подпись Чермагина.
   - Я проверил по банкам. Чермагин брал кредит. Два года назад. Двенадцать тысяч. Вернул всё через четыре месяца. Взаймы у людей тоже не брал. Ему отдавать было бы нечем.
   Шеф наклонился вперёд и пристально посмотрел на подчинённого.
   - Ладно, Фадеевич, давай теперь о неприятном. Ты всегда оставляешь невкусное на последок.
   Максим вздохнул.
   - Я выяснил, что Чермагин и супруга Блюмена действительно ранее были знакомы. Они жили пять лет гражданским браком. Я думаю, если проверить, то старший ребёнок может оказаться сыном Чермагина. Сестра погибшей сказала, что когда пострадавшая уезжала в Киев к Блюмену десять лет назад, она была беременна. На довольно большом сроке.
   - А может всё-таки от Блюмена? Не похож он что-то на того, кто будет кормить чужих детей. Своих в фарш превратил...
   - Вполне возможно, но надо проверить.
   - Ладно, - со вздохом сказал Негода, вставая с места, - будем проверять. Понятно теперь, на что будет давить защита, если мы прищемим Блюмена. А есть задорная мысль, - он многозначительно поднял палец, - что щемить его надо по полной... Спасибо. Хорошая работа. Ты оформи всё это толковой записочкой и положи в сеть, как и фотки, но так, чтобы и я знал, где лежит.
   - Есть, Василий Яковлевич.
   Максим встал с места вслед за начальником.
   - Ты не вскакивай, сиди, - остановил его Негода. - Где этот Лёша? Вечно его ждать надо!.. Ты чаю хочешь?
   Без стука отворилась дверь, и в кабинет, держа чашку в своих ухоженных руках, блестя полированным ногтями и скрипя модными туфлями, вошёл капитан Желадин.
   - Вызывали, Василий Яковлевич?
   Посмотрев на него, Негода лишь махнул рукой.
   - У тебя особая манера, Лёша - заставлять себя ждать.
   - Здравствуйте, Василий Яковлевич, - Желадин невозмутимо подошёл к столу для совещаний, поставил на него чашку, от которой шёл густой аромат, быстро наполняющий пространство кабинета, забивая собой запах дорого трубочного табака. - Ждут тех, кто нужен...
   - Я тебя не на свиданку звал, - плохо сдерживая недовольство, произнёс Негода.
   - Так я тоже не со свиданки! - как бы несерьёзно возмутился Желадин. - Увидел, как наши "дайцы" пакуют машину Макса, решил вмешаться и уладить вопрос. У сволочей ничего святого! Родную мать на штраф-площадку укатают, не то что брата своего, мента!..
   - Уладил?
   - Можете не сомневаться, Василий Яковлевич!
   - Значит, проблемы разруливать не разучился. Ты присаживайся. Дело есть.
   Желадин сел с торца стола и кивнул на свою чашку с кофе.
   - Я тут с кофе, а вы на сухую... Неудобно как-то. Может, чайку?
   - Я не против, - ответил начальник, снова раскуривая потухшую трубку. - Как раз думали погонять чаи...
   Максим лишь согласно кивнул, когда товарищ посмотрел на него с немым вопросом в глазах.
   - Валечка! - крикнул Желадин и, вытянув губы, приложился к своей чашке. Кофе он мог пить постоянно.
   Снова отворилась дверь и в кабинет, держа поднос, вошла старший лейтенант Чабинко. Она старательно растягивала ярко крашенные губы в приветливой улыбке. Если бы не измазанные этой помадой крупные зубы девицы, можно было бы задержать взгляд на лице далеко не дурной собой женщины, чтобы полюбоваться, но мужчины поспешили отвести взгляды в сторону. Она поставила поднос на стол. Кроме чашки кофе - естественно для Желадина, двух стаканов в подстаканниках с чаем, на подносе стояла большая бутылка, играющая тёмным янтарным содержимым за толстым, гранённым стеклом. Там же были три пузатые стопочки и тарелка с сочными лимонными дольками.
   - Здравия желаю, товарищ полковник, - проворковала Чабинко, продолжая сиять своей замаранной улыбкой.
   Негода ответил ей чуть заметным кивком.
   - Да, старший лейтенант Чабинко, - протянул полковник, выдыхая дым, словно дракон, в следующий момент готовый пустить струю испепеляющего пламени. - Тебя бы я тоже хотел видеть в своём кабинете с отчётом по делам... Сейчас закончу с Лёшей и Максимом Фадеевичем, и милости, так сказать, прошу.
   Радость и приветливость в один момент сползли с лица перекрашенной красавицы. Её глаза заблестели, и она посмотрела на сотрудников, по-видимому ища у них поддержки.
   - Я ж одна не донесу столько папок! - искренне возмутилась она.
   - Даже так? - хмыкнул и притворно сочувственно покачал головой Негода. - А ты, дорогуша, за два-три раза принеси. Я подожду. Договорились? Ступай.
   - Лёша? - с кислинкой в голосе проныла девица. - Ну, Лёша?..
   - Ступай, - ответил тот в чашку, допивая кофе. - Ступай, Валюша. Я всё улажу.
   Чабинко направилась к дверям, так отчаянно виляя бёдрами под своей форменной юбкой, словно хотела таким образом вызвать чувство сожаления о сделанном выборе у всех присутствующих в кабинете мужчин, а может и предложить последнее средство решения проблемы с нерадивостью.
   - Ты решил переквалифицировать её в официантки? - спросил Негода, когда женщина закрыла за собой дверь.
   - А что мне с ней делать? - невозмутимо ответил Желадин, наконец ставя на стол чашку. - Вы навязали её мне... Могу купить ей пяльцы и мулине - пусть вышивает салфеточки. За год рукоделием завалит не только наш Главк, но и министерство.
   Неожиданно полковник ударил рукой по столешнице и вскочил с места. Невольно поднялся и Максим. Лишь один Алексей остался сидеть. Он поднял свою чашку и заглянул внутрь. Там было пусто.
   - Вот что, Лёша! - Негода кипел от гнева.
   - Что "Лёша", Василий Яковлевич? - переспросил Желадин, нехотя поднимаясь с места. - Я её не звал и не просил в отдел. Вы сказали: прими, обогрей и приюти - надо. Кушает она сыто, одета, обута. Не в коня, правда, корм! Была б годна хотя бы как баба, да не всякий рискнёт вернуться домой к жене и детям по уши измазанный косметикой, как маляр со стройки!..
   - Хватит! - рявкнул Негода. - Распоясался тут, понимаешь... Окончательно!
   - Таки да, - согласился Желадин, подходя к подносу и беря с него бутыль с коньяком. - В нашем же деле, сами знаете, иначе никак. Наглость - второе счастье.
   Негода ещё раз хотел огреть крепкой ладонью столешницу своего стола, но размахнувшись, просыпал из трубки пепел, плюнул и в бессилии опустился в кресло.
   - Ладно, - многозначительно произнёс он, листом бумаги смахивая пепел со стола. - Мы потом с тобой отдельно, с глазу на глаз поговорим.
   - Предупреждаю, - подбрасывая бутылку в руке и улыбаясь, произнёс Желадин, - у меня сан-дан по карате...
   - Ладно тебе, - пренебрежительно махнул рукой в его сторону, Негода. - Ещё ни один умник не устоял против доброго советского боевого самбо.
   Он указал на поднос.
   - По какому случаю праздник?
   - Как?! - изумился Алексей, глядя то на Максима, то на Негоду. - Вы ещё не сказали?
   - Погоди, - остановил его начальник. - Сначала давай о делах.
   - Ну, о делах так о делах, - уныло вздохнул Алексей и стал мостить бутылку обратно на поднос.
   - А коньячку налей, - велел Негода. - К чаю. Чтобы нервы успокоить... После тебя, болвана! Вы у меня все вот здесь! - он ребром ладони провёл себе по горлу.
   После первой рюмки всем показалось, что этого будет мало - налили по второй.
   - Эти дела, - Негода указал на папки, которые лежали на столе перед Григорьевым, - заберёшь у Максима Фадеевича.
   - Кому ж их передать? Это ж прочные висяки! - возмутился Желадин, закручивая на столе свой любимый vertu, которым не упускал случая позадаваться и продемонстрировать.
   - Ну, например, себе, - с ехидной улыбкой произнёс начальник.
   - Та ну на! - тут же с тихой улыбкой возмутился Алексей. - Оно мне на?
   Максим тихонько, маленькими глотками пил коньяк, наслаждаясь его вкусом, мягкостью и тем теплом, что разливалось по телу после каждого глотка. Дорогой коньяк успокоил было вернувшуюся боль в ушибленной спине.
   Григорьеву не впервые приходилось быть свидетелем подобных сцен, во время которых дела отдела обсуждали полковник Негода и капитан Желадин. Алексей умел так реагировать на взрывы гнева и недовольства своего начальника, что со стороны они могли показаться безобидными и ничего не значащими. Это также полностью разоружало Негоду. Если не было серьёзных происшествий или резонансных дел, из-за которых вышестоящее начальство давило сок из подчинённых, полковник, как сейчас, обычно быстро успокаивался.
   - Василий Яковлевич, вы мне весь показатель испортите!
   - А ты постарайся, Лёша. Ты ж деловой!
   - Так я ж их Максу и дал! Он ботан в нашем деле - должен был расковырять!
   - Не кидай говна людям, чтобы оно в ответку не прилетело, - усмехнулся Негода.
   - Вот значит как!
   - Да, так, Лёша. И теперь будет долго так. Максим Фадеевич больше не твоя забота.
   Желадин нахмурил брови и с лёгким удивлением посмотрел на Максима.
   - Я что - не всё знаю?
   - Выходит, что так. Ладно, забирай дела и сделай так, чтобы они к нам не возвращались с эффектом бумеранга. Там действительно глухарь полный!
   - Есть, - вздохнул Лёша. - Завтра буду у прокурора - разрулю вопрос.
   - Вот - наконец-то, - кивнул Негода. - Только после второй рюмки начинаешь понимать начальника. Чего застрял? Давай по третьей! Но не спешите глотать.
   Максим хотел было отказаться от угощения, когда бутылка коньяка в руках товарища нависла над его пустой стопкой, но Негода недовольно покачал головой.
   - Тебе нельзя отказываться, Максим Фадеевич.
   Начальник что-то достал из стола и подошёл к Григорьеву, который встал с места.
   - Руку давай! - приказал Негода, и не дожидаясь, сам схватил руку Максима и вложил в ладонь погоны, на которых было по три звезды. - Носи на здоровье! Нас с начальником Главка, конечно, за это по головке не погладят, но...
   Он сжал плечи Максиму.
   - Словом, ты заслужил! А то в министерство тебя в танелях отпускать стыдно.
   - В министерство? - с искренним удивлением переспросил Желадин. - Про звёзды я прознал, а вот про министерство...
   Они подняли рюмки.
   - За тебя, Максим Фадеевич, - Негода тут же опрокинул свою рот. - Носи, не позорь меня, старого учителя.
   - Есть не позорить, Василий Яковлевич, - ответил Максим, который только сейчас стал понимать, что наконец-то получил долгожданное повышение. - Не переживайте.
   - За тебя только в одном переживаю - жизни не ведаешь.
   Полковник похлопал по плечу Максима, и вернулся к столу.
   Желадин пожал руку товарищу.
   - С тебя причитается!
   - Как водится!
   - Так я не понял, - начал Желадин, выпив поставив на стол свою пустую рюмку, - а при чём здесь министерство, Василий Яковлевич?
   - А при том, что Максим Фадеевич завершает все дела здесь и переводится в Главное следственное управление...
   Глаза у Желадина невероятно расширились.
   - Вот оно что! И звёзды на мундир, и министерский чин! За что такой рост?
   - С твоей деловой хваткой, Лёша, не понять, - резюмировал Негода, и, обращаясь к Максиму, пояснил: - Извини, Максим Фадеевич, пришлось тебя продать министерским со всеми потрохами. У них там какой-то затык и попросили помочь толковой головой. Кого, кроме тебя? Просили именно толкового. Понимаешь?
   Максим повертел в руках погоны.
   - Стараюсь, товарищ полковник.
   - Ладно, старайся. Оставшиеся дела у тебя забирает Лёша.
   Алексей только развёл руками и совершенно разочарованный сел к столу.
   - Сейчас же переоформишь удостоверение и езжай к министрам. Они просили не тянуть. Будешь пока прикомандированным. Это их условия, - добавил Негода.
   - Я понял. А как быть с рапортом по поводу "Беркута"?
   - Да, спасибо, что напомнил. Лёша, - Негода повернулся к Желадину. - Тут такое дело... На Максима Фадеевича напали сегодня.
   - Что?! - возмутился Желадин. - Кто?
   - Свои. Полтавчане. "Беркут". Хотели наркоту привить... В общем ты знаешь все эти разводы! Надо разобраться.
   - Как? - строго спросил Алексей.
   - Как-как, - передразнил его шеф. - Со всей строгостью закона на мужской ответ, чтобы другим не повадно было.
   - Есть. Когда?
   - Немедля, Лёша!
   Полковник встал с места.
   - И вообще, товарищи офицеры, вы свободны. По выполнению докладывать немедленно.
   Максим и Алексей встали. Желадин потянулся за бутылкой.
   - Не балуй! - прикрикнул Негода и пригрозил пальцем, как нашкодившим школьникам. - Стратегическое сырьё остаётся здесь. У вас сегодня ещё служба. Свободны, офицеры, свободны!
   - Чего ж сразу мне про "Беркут" не сказал?
   После трёх рюмок коньяка запоздалая весна воспринималась если не теплее, так гораздо ярче и красочнее. Внутри "тортика", здания Киевского Главка, был разбит небольшой скверик, и сюда заглянуло ласковое солнышко, согревая обитателей ласковыми лучами после холодных теней. В кабинетах солнечное тепло уже струилось зноем в пыльном воздухе, обещая настоящую муку в скорую летнюю жару, а здесь, во внутреннем дворике, кое-где, лениво стекая грязными лужами, ещё лежали ноздреватые сугробы, а из узких клумб только начала пробивалась тонкая, редкая, но невероятно длинная трава, жадно ловя лучи живительного солнца.
   - Я собирался с тобой об этом детально поговорить, - ответил Максим.
   - Да? А рапорт потянул Сому.
   - Слушай, ты что - ревнуешь, что я через твою голову прошёл?
   - Я? С чего ты взял? - вздохнул Желадин. - Просто теперь я по рукам и ногам связан. Сказал бы мне, я б упаковал автобус нашенским киевским "Беркутом" и устроил бы полтавчанам родственную "встречу на Эльбе".
   Максим хмыкнул.
   - Знаю я состав твоих автобусных бригад!
   - А ты думаешь, всё чистенько делается? Ну-у, Макс...
   Желадин бросил окурок в урну и достал новую сигарету.
   - После выпивки накуриться не могу, - пояснил он. - Если не пить - так вообще не тянет! А как не пить с такой работой?
   - Никак, - согласился Максим, сожалея, что так мало досталось хорошего коньяка, и заключил: - Наши киевские наломают полтавским - это однозначно! Как пояснить это, если вдруг чего?
   Алексей засмеялся.
   - Ты по оперативке профэссор! А вот в делах - не деловой, короче... Главное не пояснять, Макс. Главное обставить дело с умом - оформить, как положено. А проведём мы его, как соревнования между городскими подразделениями. Ну, а какая кость не выдержала - извините, поцаны: каши надо было больше топтать.
   Максим тоже засмеялся.
   - Тут ты мастер! Но я тебя тоже попрошу о своём деле.
   - Излагай. Я - весь внимание.
   - Я не уверен, как Сом, что полтавчане сработали меня по наводке донецких. Это совершенно ни к чему. В Донецке меня обложили такой омертой, что едва смог к свежему воздуху выбраться!
   - Это я слышал, - кивнул головой Желадин. - У них там дружная семья. Не то, что наша.
   - И я о том же, - согласился Максим. - Если бы им надо было - они бы меня в любой момент бетоном накормили... Полтавский же "Беркут" на охоте был. Искали лоха. На меня нарвались. Отоварили со злости и отвалили дальше охотиться.
   - Это понятно, - проявил нетерпение Лёша. - От меня-то что требуется? Кому конкретно рыло свернуть?
   - Кому? - хмыкнул Максим. - Сплошное маски-шоу! Я никого не узнаю.
   - Тогда не понимаю.
   - Они тем утром наверняка кого-то нашли.
   - Можешь не сомневаться! - воскликнул Алексей. - Они просто звери, когда голодные...
   - Да. Ты там пробей по задержаниям: кто с наркотой на трассе на эту дату и время залетел... Вытащи их.
   - Оно-то тебе зачем? - Алексей с искренним удивлением смотрел на сослуживца.
   Солнечные лучи стали быстро подниматься по стене, уходя из узкого дворика. Максим поёжился, когда на них выползла по-зимнему холодная тень.
   - Мне-то оно незачем, Лёша. А тебе будет в самый раз. Когда увидишь - поймёшь. Говорят, на карму хорошо влияет.
   Он пошёл к дверям, собираясь наведаться в отдел кадров, чтобы переоформить удостоверение.
   - Какая карма? - догнал его Алексей. - Ты меня иногда достаёшь своей загадочностью!
   - Какая на фиг загадочность, Лёша! Задержанных увидишь - выручи, пожалуйста. Они сейчас едва ходить могут после обработки "Беркутом".
   - Тю ты!.. Снова жалеешь? Запомни: каждому своё.
   - Хорошо, Лёша, запомню. Когда поймаешь своё, я тебе напомню.
   - Чур меня! - воскликнул Желадин. - Вот не надо этого! Не надо нам...
   Они заскочили в дверь Управления, изрядно успев замёрзнуть в тени.
   - Весна, мля... Три капли солнца на день холода, брр-р!
   Окна кабинета свысока взирали на ощетинившийся голыми ветвями деревьев город. К тому времени, как, уже старший лейтенант, Григорьев, приехал к выложенному белым камнем зданию Министерства МВД на Печерске, погода над Киевом неожиданно перестала быть апрельской. Небо отяжелело от плотного ковра из свинцовых туч, и в воздухе закрутились редкие снежинки. Стало холодно. И сейчас, стоя у окна в кабинете Первого замминистра МВД, Максим, поёживаясь, смотрел на посеревший Печерск, на тёмную линию Днепра, который широкой лентой разделял истосковавшийся по настоящей весне мегаполис.
   Адъютант заместителя министра сразу попросил пройти в кабинет, не смотря на то, что в приёмной в ожидании сидела довольно серьёзная публика - сплошные полковники и подполковники. Проходя в кабинет, Максим отметил то неприятное обстоятельство, что ему так и не удалось к столь важному визиту переодеться по форме. Правда, вместе с этим не было надобности козырять и желать здравия всему этому великодержавному министерскому бомонду.
   Он впервые был внутри здания министерства и первое, что его поразило, так постоянные проверки на этажах и в холлах документов и беспрестанные расспросы о цели визита. По этому случаю невольно припомнил и старые, и современные фильмы о советских МГБ и КГБ, где точно так же в коридорах, холлах, перед лестницами, лифтами стояли парадные молодые лейтенанты и проверяли едва ли не каждого проходящего.
   Также Максим не ожидал, и его никто не предупреждал, что предстоит сразу предстать пред ясные очи второго человека из всего МВД. Полковник Негода либо не знал, либо не сказал всего, выполняя распоряжение вышестоящего начальства. Он дал своему, считай бывшему, подчинённому лишь контакты начальника Главного следственного управления, ГСУ, к которому следовало явиться в назначенное время. Прибыв к указанному часу, уже на проходной министерства Григорьев узнал, что его к себе требует Первый замминистра.
   Министерские палаты не чета начальствующим кабинетам Киевского Главка. Весь невероятный простор помещения был оборудован дорогой мебелью. Стол для совещаний из полированного дерева был по периметру заставлен новыми массивными креслами с высокой спинкой и мягкими подголовниками, от которых шёл приторный запах новой кожи. Возле каждого места стоял пульт с микрофоном и, по кабминовской моде демонстрировать достаток - ноутбук. На стене висела невероятных размеров "плазма" со стоящим рядом полным набором звуковых колонок, каждая высотой в человеческий рост.
   На столе зама также стояла пара закрытых ноутбуков, правда, уже гораздо более известной "садовой" фирмы; здесь же аккуратно лежали письменные принадлежности Aurora, брелок пульта с логотипом Brabus... и всё. Эта пустота рабочего стола, сдобренная немалым количеством атрибутов достатка чиновника высокого ранга, среди бела дня нескромно выдавала хозяина кабинета, как весьма состоятельного, но осторожного человека. Рядом со столом, низко, едва заметно для стороннего взгляда, стояло два сейфа. Все дела, наверняка, по "жигловскому" принципу складывались туда всякий раз, когда была необходимость просто покинуть кабинет.
   Позади стола выделялись два высоченных - прямо в потолок, книжных шкафа, которые за креслом замминистра образовывали небольшую нишу, пространство, в котором стояли, свисая тяжёлым шёлком и блестя серебряно-золотым шитьём государственный флаг и штандарт МВД. Между ними, на стене, как в дорогом алькове, один над другим висели портреты Президента и главы ведомства.
   Находиться одному в кабинете высокого начальника было неловко. Максим перемялся с ноги на ногу, посмотрел на свои потёртые джинсы и дешёвые туфли, и решил сесть за длинный стол, подальше от рабочего места хозяина кабинета, поступая скорее несознательно, нежели осмысленно.
   Максим испытывал неприятное волнение. Такой приём настораживал. Для чего он оказался нужен ГСУ и сразу - заместителю министра?.. Не смотря на то, что здравый смысл подсказывал, что вскоре он обо всём узнает непосредственно от второго лица министерства, сейчас, сидя за столом и боясь прикоснуться к его полированной поверхности чтобы не оставить потожировых следов, он терзался догадками.
  
   Генерал-майор Москаль был довольно плотного телосложения и небольшого роста. Распахнув двери своего кабинета, он влетел в его сумрачный простор, сияя серебряным шитьём безукоризненно подогнанной по круглой фигуре формы и блестя тщательно выбритым черепом.
   Максим поспешил встать с места и невольно вытянулся в струнку, снова сожалея, что одет не по форме.
   Первый замминистра на ходу говорил по телефону, семенящей походкой двигаясь к своему столу.
   - Валерий Андреевич, уважаемый, не мне тебе рассказывать, что и как делать. Будь добр, давай заканчивай с этим делом. Я не буду передавать всего, что сказал министр, но буду честен перед тобой - ему глубоко и плотно всё равно, что ты и с кем будешь делать, но чтобы к понедельнику об ОПГ Масаевича в твоей Одессе забыл говорить последний маланец!.. Вот и ладно. Надеюсь на тебя. Будь здоров, Валерий Андреевич... Да, жду звонка.
   Он небрежно бросил свой сдобренный сочным красным золотом vertu на рабочий стол и повернулся к Григорьеву.
   - Здравия желаю, товарищ генерал-майор! - неожиданно громко даже для самого себя гаркнул Максим, чувствуя, как быстро напитывается жаром стыда кожа на лице.
   Генерал усмехнулся.
   - Здравствуйте, Максим Фадеевич. Присаживайтесь. - В его голосе несложно было определить нотки снисходительности.
   - Спасибо.
   Максим сел в кресло, по-детски сдвинув острые колени в старых джинсах.
   - Я пригласил вас к себе, чтобы задать несколько вопросов, чтобы определиться лично, насколько вы подходите для той работы, которая вас ожидает. Не волнуйтесь, я нисколько не сомневаюсь в ваших профессиональных качествах! Тем более, что сопроводительные характеристики выше всяких похвал.
   Он сел за стол и открыл крышку у одного из ноутбуков.
   - Я надеюсь на откровенные и честные ответы. Позволите?
   - Да, конечно, - поторопился ответить Максим. - Ваше право.
   - У нас есть негласное правило, Максим Фадеевич, в ГСУ принимаются те, кто проработал в органах не менее пяти лет. У вас...
   - Четыре года. Немного больше, - уточнил Максим.
   - Да, верно. Четыре года. Это может повлиять на ваши отношения с сотрудниками управления. Вы понимаете?
   - Так точно, товарищ генерал. Моё положение здесь временное - насколько мне известно.
   - Да, разумеется, - согласился замминистра. - Но на начальном этапе. Мне бы хотелось, чтобы вы постарались найти общий язык с новыми товарищами и прочно освоиться в коллективе. Сами понимаете: нет ничего более вечного, чем временное.
   Максим замялся, но затем всё-таки задал вопрос, который крутился на языке:
   - Я так понимаю, Игорь Борисович, меня ожидают трудности входа в коллектив?
   Министр покачал пухлой рукой на столе.
   - Коллектив управления работает без пополнения больше пяти лет. Люди сработались, сроднились. Работа у нас во многом отличается от той, что вы делали раньше. В производстве следователей ГСУ исключительно резонансные дела или дела, проходящие под грифом "секретно". Всё зависит от вас...
   - Если от меня - проблем не будет.
   Он поспешил произнести эту фразу, одновременно понимая, что такого желторотого птенца профи из ГСУ постараются сбросить обратно в ту дыру, из которой он так нахально вылез. По слухам, министерским работникам не было абсолютно никакой разницы был ли человек из Киевского Главка или Знаменского РОВД. Главное - кем был они сами.
   - Хорошо. Мне импонирует ваша уверенность. Вы верующий человек?
   - Я? - вопрос озадачил. Максим подозревал, что хоть и минули времена, когда "органы" очень внимательно присматривались в "личных делах" сотрудников к графам "происхождение" и "партийность", но всё равно таким мощным государственным машинам, как МВД было трудно отказаться от всего, что давало максимально исчерпывающую информацию о людях. - Кажется, был крещён... Не уверен. Родители что-то рассказывали, но я запамятовал.
   - Я не спросил вас о вероисповедании, Максим Фадеевич. Вопрос был о вере. Верите ли вы?
   - Во что?
   - В Бога, в божий промысел, волю, судьбу, царство небесное, в Аллаха, Иисуса...
   - Я не задумывался над этим, товарищ генерал. Не знаю, как ответить на вопрос.
   Замминистра прищурил глаза и провёл ладонью по столу.
   - Или сомневаетесь?
   - Скорее сомневаюсь.
   - Я не случайно задал этот вопрос, Максим Фадеевич. Совершенно не случайно. И не случайно посоветую в ближайшее время сходить в церковь. "Дело", которое мы собираемся поручить вам, имеет прямое отношение к вопросам веры.
   - Преступление против веры? - снова поспешил спросить Максим, стараясь припомнить хотя бы одно резонансное преступление против служителей веры, святынь или какие-нибудь акты вандализма по отношению к культовым сооружениям. Ничего подобного давно не происходило. Много что было связано с многочисленными сектами, но детали Максиму были неизвестны.
   - Нет, - в раздумии покачал головой Москаль. - Наоборот. Преступление во имя веры.
   - Мне не приходилось сталкиваться с такими делами, - признался Максим.
   - Да. Вы характеризуетесь, как профессионал высокого уровня и способный аналитик.
   - Спасибо, товарищ генерал. Я, признаться, так и не понял, с чем буду иметь дело.
   - Вы будете расследовать "дело" первостепенной государственной важности. Пока этого достаточно. Остальное узнаете позже, когда оформите все необходимые допуски.
   Генерал протянул руку и нажал кнопку на стационарной телефонной станции. Практически мгновенно по громкой связи раздался жёсткий и твёрдый мужской голос:
   "Да, Игорь Борисович".
   - Лев Евгеньевич, зайдите ко мне. У меня сейчас в кабинете ваш новый сотрудник.
   "Сейчас буду".
   - Лев Евгеньевич начальник Главного следственного управления. Он будет вашим непосредственным руководителем. Но, отчитывать по работе будете исключительно передо мной.
   Он сделал паузу, ожидая ответа.
   - Так точно, перед вами лично.
   - Ко Льву Евгеньевичу будете обращаться при малейшей необходимости: всё, что нужно, когда нужно - в любое время. Вы меня поняли?
   - Так точно, товарищ генерал.
   Москаль встал и достал из внутреннего кармана кителя визитку, которую положил на край стола.
   - Это вам.
   Максим поднялся и подошёл к столу замминистра, взял визитку.
   - Это контакты отца Константина. Позвоните ему и обязательно встретьтесь. Обсудите детали дела. Он уже консультировал нас по этому вопросу, как представитель патриархата и Священного Синода. Его помощь была полезной. Это не предложение, а распоряжение министра.
   - Так точно, - тихо ответил Максим.
   Он понимал, что аудиенция у высокого чиновника закончилась, но прошедшая беседа не добавила ясности в будущую судьбу. Всё только больше запуталось. Единственное, что понял Максим, ему предстоит пройти непростые испытания, вливаясь в новый коллектив.
   - Постарайтесь за сегодня-завтра познакомиться с материалами "дела" и дать точный ответ, когда ваше расследование может дать более определённые результаты. Я вас, Максим Фадеевич, нисколько не тороплю, но настоятельно прошу не затягивать с расследованием, которое, кстати, находится под постоянным контролем первых лиц... м-мм, государства.
   Он оглянулся на портреты за своей спиной.

   Начальник Главного следственного управления окинул "новобранца" с ног до головы быстрым придирчивым взглядом, и скривил губы в пренебрежительной улыбке, которую и улыбкой назвать было сложно. Гримаса презрения на лице офицера недвусмысленно давала понять, что мнение о новом сотруднике управления уже составлено, и оно не в пользу последнего.
   - Кто будешь?
   Этот сухой вопрос полковника Босара, произнесённый скрипучим и тяжёлым голосом, неприятно оскоблил самолюбие Максима. Ожидая своего будущего начальника подле дверей приёмной Первого замминистра, он прекрасно понимал, что тому хорошо и давно известно, кто таков Григорьев. Этим коротким вопросом Босар с первых мгновений знакомства дал понять, что новоприбывший для него - пустое место. То, о чём предупреждал и просил генерал всего несколько минут назад, стало себя проявлять: если с сотрудниками, следователями Управления, можно было надеяться хоть на какое-нибудь общение, то с предубеждением начальника бороться было бесполезно.
   Более неприятной была сама суть вопроса, пусть и не точная, но подобная требованию преступников провести самоидентификацию. "Кем будешь по жизни?" - вопрошал блатарь какого-нибудь забитого злой судьбой в тюремную камеру фраера. По правилам последних следовало отвечать: "Мент". Для милиционеров иного предусмотрено не было.
   - Что - неясно спросил? - с ещё большим скрипом в голосе спросил Босар.
   Если мгновением раньше Максим не знал, как ответить на поставленный вопрос, то сейчас намеренно затянул паузу, ответно изучая ладную, спортивную фигуру небольшого ростом, но широкоплечего полковника.
   - Лейтенант Григорьев... Простите, старший лейтенант Григорьев. Я лишь сегодня получил повышение...
   - Мне плевать, что ты там сегодня получил, - также не отводя взгляда из-под насупленных косматых бровей, не моргая, проскрипел Босар. - У меня ты вообще ни хрена не получишь.
   - Благодарю за щедрость.
   - Что?
   - Спасибо, говорю, товарищ полковник.
   Снова скривив губы в более выразительном презрении, Босар развернулся и молча пошёл прочь по коридору. Максим остался стоять на месте, давя в себе невероятное желание потешить гордость и попросту уйти. Вообще уйти.
   Через десятка полтора шагов полковник остановился и обернулся. Вместо презрения на его лице теперь вытянулась маска удивления.
   - Мне тебя за руку водить? Ходи за мной, - и когда Григорьев подошёл, двинул дальше коридором, шагая широко и торопливо, инструктируя на ходу: - Сейчас зайдёшь в четыреста четвёртый - оформишь допуски. Без них ни одну бумажку, ни одному выскочке не покажу. Затем отметишь в отделе кадров свою командировку. После жду тебя в Управлении.
   Не смотря на свой высокий рост, Максиму приходилось едва ли не бежать за Босаром и наклоняться, чтобы не пропустить ни единого слова полковника, который говорил словно намеренно тихо, и когда начальник неожиданно развернулся у каких-то дверей, Макс по инерции нечаянно и неловко налетел на него. От столкновения у Макса создалось впечатление, что ударился он о стену. Босар даже не пошатнулся.
   - Я себе сам достану, - он указал на двери, на которых были прикреплены два ноля, и толкнув плечом двери, проскрипел уже из туалетной комнаты: - На всё тебе двадцать минут. Шевели булками!
   Двери автоматически закрылись перед носом Максима, как бы завершая аккорд ничтожности положения новичка. Недолго подумав, он толкнул двери и вошёл в туалет и стал возле свободного писсуара рядом с Босаром. Полковник повернул в его сторону лицо, на котором не смог скрыть изумления.
   - Что? - спросил Максим. - Я себе тоже сам достаю...
   Он смотрел прямо перед собой в выложенную кафелем стену, но краем глаза заметил, как едва заметно на губы полковника легла тонкая улыбка.

   На оформление всех требуемых документов понадобилось не более пятнадцати минут. В ГСУ министерства можно было попасть, пройдя по двору через служебную парковку в соседнее здание, окружённое высоченными старыми клёнами, которые безнадёжно простирали голые ветви в апрельское небо, напрасно моля о тепле и солнце. С неба сыпал самый настоящий снег, за какой-то час он стал гуще, и злые порывы ветра, протискиваясь между массивными корпусами cadillac'ов, mersedes'ов и "бумеров", что застыли в лакированной чопорности меж линий разметки, рисовали странные снежные узоры на ровном асфальте стоянки. Совершенно по-зимнему ледяной ветер пронизывал до костей, и пришлось пробежаться по двору к тёплому помещению офиса управления.
   Когда Максим распахнул двери следственного отдела ГСУ на пятом этаже, он шмыгал носом и основательно продрог.
   - Здесь ГСУ? - стараясь унять озноб, спросил он, оставшись стоять в дверном проёме.
   Против ожидания, кабинет был небольшим, угловым, но плотно заставленным столами, шкафами, какой-то офисной техникой. Максим даже мысленно хмыкнул от удовольствия, когда сделал вывод: никакой разницы, где будет работать следователь - в самом министерстве или в каком-нибудь упыринском райотделе, условия для него будут везде одинаковы.
   В кабинете находилось всего пятеро человек. Все по гражданке. Они разом застыли и со слабым интересом посмотрели на стоящего в дверях Максима.
   - Есть дома кто? - немного повысив голос, снова спросил Максим.
   - Есть, - ответил лысоватый крепыш в джинсах и простенькой, как для такой погоды, ветровке. - Тебе чего?
   - Мне бы чаю горячего.
   Крепыш кивнул в сторону стоящего в углу кулера. Рядом на столике были расставлены немытые чашки, банки с растворимым кофе и коробки с чаями.
   Потирая плечи, Максим прошёл к кулеру, взял чашку, подул в неё, выдувая мусор.
   - Хорошо, что у вас самообслуживание.
   Он неторопливо приготовил себе чай, бросив в чашку с горячей водой первый попавшийся пакет. От чашки пошёл дурной, ненатуральный земляничный дух.
   - А Босара найти где могу?
   Присутствующие переглянулись.
   - Босара?.. Он тебе зачем?
   - Да, надыбал недавно на дуб, на дубе ларец, а в ларце зайца, а в зайце утку, а в ней яйцо. Вот, хочу проверить иголочку на Босаре: сломаю посмотрю - его ли яйцо...
   Первым прыснул лысоватый крепыш, а через мгновение дружный мужской гогот разрывал в клочья напряжённую тишину в стенах тесного кабинета.
   За смехом никто не заметил, как в кабинет вошёл полковник Босар. Он остановился позади Григорьева, и, держа в руках большой пластиковый зелёный короб с бумагами, немигающим недобрым взглядом осматривал смеющихся людей.
   - Что за веселье такое в рабочее время?
   Его скрипучий и в этот раз зычный голос враз обрубил смех присутствующих.
   Крепыш в ветровке вздрогнул и закашлялся в кулак, багровея лицом. Остальные уткнулись в свои бумаги на рабочих столах.
   - Что за смех - спрашиваю? - повторил вопрос Босар, сдвигая косматые брови.
   - Никак нет, Лев Евгеньевич, - через кашель ответил крепыш, бросая взгляд на Максима, который с невозмутимым, простоватым видом прихлёбывал чай из чашки.
   - Что "никак нет"?
   - Никакого смеха. Так - разрядка небольшая.
   Босар с коробом подошёл к Григорьеву и вперился в того своим скоблящим взглядом.
   - А тебе чего не смешно?
   Максим недоумённо огляделся по сторонам.
   - Так, я темы ещё не догнал, товарищ полковник. Я же новичок.
   Тут же раздался новый взрыв смеха. Уже идущий к своему рабочему месту крепыш едва не присел, схватившись за живот. Кое-кто даже уронил голову на стол, не в силах сдерживать эмоции.
   - Так! - гаркнул Босар, с грохотом опуская короб на ближайший пустой стол. - Весело вам? Я вам устрою веселье! Посмотрю на ваши слёзы, когда останетесь без премий! Хрен вам, а не премия!..
   Но как бы не старался полковник стращать бесчеловечными карами подчинённых, смех не прекращался.
   Босар жестом подозвал к себе хихикающего Максима, а когда тот осторожно подошёл, указал пальцем на стол и короб с бумагами.
   - Знай своё место. Понял?
   - Так точно, товарищ полковник.
   - Вникай в "дело". К вечеру жду отчёт. Замминистра обещал - выполняй!
   - Мне было дано два дня, - было возразил Максим.
   - Мне плевать, что тебе было дано! - Босар огрел рукой короб с документами. - Я тебе даю времени до вечера. Понятно?
   И тут же широкой и быстрой походкой вышел из кабинета.
   Вытирая слёзы с глаз, похохатывая, к Максиму подошёл крепыш.
   - Савченко. Виталий. Капитан Савченко. Прохой ещё кличут.
   Он протянул руку, и они обменялись рукопожатием.
   - Григорьев Максим. Старший лейтенант.
   - Чей будешь?
   - Из местных мы. Киевский главк.
   - Ловко же ты пробил нашего Кощея, - снова засмеялся Савченко. - Сразу видно - наш человек. Будем знакомы, Макс! Правда, босса мы иногда зовём Барсуком, но Кощей - тоже неплохо...
   Стали подходить другие сотрудники отдела.
   - Капитан Корапалов. Денис, - представился высокий и тонкий, как жердь, молодой человек. Кроме роста, от остальных его отличало необычно круглое лицо с мясистыми губами.
   - Майор Сташевич. Яков. Яша, - просто назвался другой.
   От этого "Яша", Максим даже опешил: такой простой и личной фамильярности ему ещё не довелось встречать у коллег, особенно у тех, кто в своих званиях перешёл на звёзды более крупного калибра.
   - Здравия желаю, товарищ майор, - плохо скрывая свою растерянность, приветствовал его Максим, пожимая крупную и мягкую руку Сташевича.
   Слегка полноватый, франтовитый в своей явной манере одеваться модно, Сташевич дружелюбно похлопал Максима по плечу.
   - Майор Невада, - представился следующий, немного угрюмый на вид сотрудник, и протянул руку, зачем-то повторив: - Майор Невада.
   - Очень приятно, товарищ майор. Старший лейтенант Григорьев. Простите, как Вас по имени отчеству?
   Отпуская руку, Невада пробасил:
   - Не ломай, Макс, зря тут шапку. Я Костя.
   - Он тут самый старший, - добавил Савченко, стоя в стороне.
   - Какой, на хрен, старший! - возмутился Невада, показывая кулак товарищу.
   - Я имел ввиду, самый опытный и знающий...
   На "самого старшего" Невада никак не тянул: коренастый, моложавый - от силы лет тридцати трёх-тридцати пяти, с тем рисунком доброты на небритом лице, который больше говорил о неконфликтности человека, чем о его опыте или особом положении среди коллег.
   - Да ладно тебе, - махнул на Савченко Невада. - Сам тоже хорош!
   У кулера, настойчиво звеня ложкой в чашке, готовя себе кофе, стоял высокого роста, почти великан, молодой человек в невероятно коротких для него спортивных штанах и замызганных грязью туфлях. Необычный комплект платья довершал наброшенный на цветастую футболку китель с майорскими погонами.
   - Это наш Бармалей...
   Великан обернулся в их сторону и показал Савченко конструкцию из пальцев, которую в народе именуют не иначе, как "факелом".
   - Извини, Миха, - поправился с улыбкой на лице капитан Савченко. - Майор Бортницкий. Он у нас принципиальный и не здоровается, но любит выпить на брудершафт, чтобы потом поцеловаться.
   Великан Бортницкий снова выставил "факел".
   - В общем, Макс, я тебя предупредил: поцелуешься с Бармалеем, пеняй на себя - за всю жизнь не отмоешься. У него только взасос.
   - Он зубы хоть чистит? - спросил Максим обречённым голосом.
   Очередная волна хохота прокатилась по кабинету. В этот раз "факел" достался Максиму.
   - Кажется, Бармалеище и тебя уже поимел, - прокомментировал со смехом Савченко.
   Бортницкий, не сводя глаз со своего товарища, степенно подошёл к Максиму и протянул свою огромную руку. Рукопожатие было жёстким и демонстративно сильным. Все зааплодировали.
   - Шура. Приветствую в нашем гадюшнике, - добродушно произнёс Бортницкий. - Хорошим людям завсегда рады.
   Он повернулся и, помахав рукой, пошёл к своему столу.
   - Саня утром был на задержании. Один сучара засел на дачке с автоматом. Вывалял ребят в грязи, пока к нему подбирались. Бармелея цапнул пулей.
   Максим с удивлением посмотрел в след уходящему Бортницкому. Тот, иллюстрируя слова товарища, чиркнул пальцем свободной руки по левому бедру, показывая, что ранение касательное и несерьёзное.
   - Заляпал кровью и грязью одежду - пришлось по управлению бегать искать, во что нарядить это бревно, - закончил Савченко, за что получил закономерный "факел" и ответил: - Я тебя тоже люблю, Шура.
   - Ему бы к врачу, - сказал Максим.
   - Был. Приехал и сказал, что с этими идиотами он общего языка не находит. Не переживай - заштопали. Сейчас за ним приедет жена. Списали на пару дней в домашнюю койку. Да, Саня?
   Великан согласно кивнул своей огромной головой.
   - Ну, вот, собственно, Максим, старший лейтенант Григорьев, и весь состав "гусей" министерства. Двое в командировке в России.
   - Спасибо, - ответил Максим. - Рад был познакомиться.
   - Тебя, наверное, Москаль настращал...
   - Было дело.
   - Прости его... Такой он человек. Бывает, иногда ошибается. С тобой ошибся - это точно.
   - Я понял.
   Савченко снял с короба крышку, потеребил остатки сорванных пломб и вздохнул.
   - "Дело" Димы Семченко и Васи Якушина, - он посмотрел на Максима и вздохнул. - М-да... Ладно, разбирайся. Потом потолкуем. Ты на Барсука положи и сначала проверь по списку наличие всех документов. Мало ли... Дело долго было без хозяина.
   Он ушёл, а Максим стал разбираться с содержимым короба. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он открыл крышку, и первое, что он достал - кинжал, к которому капроновым жгутиком была прикручена пластиковая бирочка с зарегистрированным номером вещдока. На гладком, местами потемневшем клинке кинжала, готическим шрифтом была выгравирована надпись "Timete Deum et date ille honoren, quia veniet hora judicii ejus", и под эфесом - изображение оливковой ветви, креста и меча. Кинжал был острым, четырёхгранным. Рукоять, на ощупь тёплая, гладкая, почти чёрного цвета, а эфес и завершение рукояти - из гладкого жёлтого металла.
   Изнутри к крышке короба был приклеен скотчем прозрачный файл с бумагами. Максим достал из него инвентарный список документов и вещественных доказательств, и по нему, изрядно порывшись в содержимом короба, извлёк заключение экспертизы по этому оружию.
   Кроме технических данных по кинжалу был дан перевод надписи. "Имейте страх божий и славьте Бога, ибо приближается час Суда Его". Эксперт добавил свои комментарии. Оказалось, кинжал был ритуальным оружием, так называемым атамом, а выгравированные латинская надпись и знак - девизом и символом Святой Инквизиции; клинок был серебряным, жёлтый метал - бронзой, а рукоять - из человеческой кости. При всей своей простоте, оружие было достаточно дорогим, если учитывать только количество одного серебра. Кинжал ранее ни в каких преступлениях не фигурировал, время, место или автор его изготовления неизвестны, кроме того, что он изготовлен на высоком профессиональном уровне и, возможно, являлся одним из серии.
   Также в коробе лежал пакет с семью деформированными пулями и стреляными гильзами, на этикетке которого указывалось, что пули отлиты из серебра 875 пробы и были выпущены из старого, но хорошо известного оружейникам и коллекционерам "семь шестьдесят пять" Walther'а PP.
   Отложив оружие, Максим стал внимательно сверять инвентарный список со всем содержимым короба. Это оказалось не просто, так как сразу стало ясным, что вещи находятся не в том порядке, в котором записаны, а сама инвентарная запись выполнена небрежно, что было видно, как по небрежному, торопливому почерку записей, так и по порядку внесения записей. Обычно следователи, ведя "дело", старались регистрировать их в том же порядке, в котором они поступали в дело: протокол осмотра места происшествия, фотографии, вещдоки - вещественные доказательства, выводы аналитиков, экспертизы, протоколы допросов, записки самих следователей, постановления судей, запросы, справки... и сами записи, как правило, велись аккуратно, не сколько по причине того, что это дело могли вести другие следователи, как в этом случае, но и просто для себя, чтобы не запутаться в немалом количестве материалов следствия объединённых в такое большое делопроизводство.
   "Дело" было зарегистрировано на следователей Якушина и Семченко, и Максим первым делом наметил себе, что должен пообщаться с этими коллегами. Самостоятельно в бумагах и вещдоках можно разбираться бесконечно долго. Живое же общение с теми, кто, как говорится, был в теме, могло всё расставить по своим местам, облегчая работу и упрощая процесс ввода в дело нового следователя.
   Сделав соответствующую пометку в органайзере телефона, и сделав ксерокопию инвентарного списка, Максим продолжил разбираться с содержимым короба, отметив про себя, что судьбой дан шанс заняться весьма необычным и интересным делом.
   - Нет желания размяться?
   Максим поднял глаза от разложенных по столу бумаг, файлов и папок, и несколько минут не мог понять, что от него хотят. Перед его рабочим столом стоял капитан Савченко, держа в руках бронежилет скрытого ношения.
   - Спрашиваю: нет ли желания размять булки настоящим мужским делом? - повторил вопрос, тот, кого товарищи называли Прохой, и потряс жилетом. - У меня по случаю есть лишняя маечка - он тряхнул в руке увесистый жилет.
   - Что делать? - спросил Максим, вставая с места и собирая в короб документы, заодно разминая застывшие от долгого сидения члены. Разбираясь с новым делом он не заметил, как прошло несколько часов.
   На освободившееся место на столе Проха кинул "маечку".
   - Я тут одно дельце давно веду. Движения почти никакого. Но дело живое!
   Максим кивал головой, собирая документы в короб.
   - Только что позвонил собкор и сообщил адресок одного гада, которого надо срочно взять. Я его топтал два года! Думал, что он уже за кордоном. А он - здесь, под носом. Как говорится, надо брать, пока другие не разобрали. Многим, тварь, крови попортил. Группа захвата работает по другому адресу. Пока то, да сё, а этот снова нырнёт в какую-нибудь норку - ищи потом свищи... Не подсобишь? На вид вроде ничё - крепкий.
   Савченко с такой наигранной мольбой заглянул в глаза Максиму, что тот невольно усмехнулся.
   - Поехали, проветримся. Только сейчас документы в секретку сдам...
   Проха схватил короб руками. Максим едва успел нацепить капроновую пломбу.
   - Так я мигом! Я ж тут знаю, как быстро. А ты пока одевайся. Шпалер есть?
   - Так серьёзно?
   Капитан Савченко покачал головой.
   - Иначе б я тебе маечку не предлагал. Конечно, клиент в возрасте и всё такое... Но терять ему нечего - уверенно наговнил себе на солидный срок.
   - Коробку поставьте, Виталий Семёнович, - попросил Максим, сбрасывая куртку и надевая бронежилет. - Теперь это моя ноша. Сам снесу. - И похлопал себя по поясу, где в кобуре покоился пистолет. - Шпалер имеем.
   - Как знаешь, - вздохнул Савченко. - Ты, конечно, новенький, и всё такое - нас мало знаешь. Но мы здесь привычные доверять друг другу и общаться на "ты"...
   - Я всё понял, Виталий. Исправлюсь. Дай время. Мне в секретку сходить всё равно надо. Барсук предупредил, чтобы сам.
   - Теперь я понял. Ладно. Давай, долго не возись. Я во внутреннем дворике буду тебя в машине ждать, заодно движок прогрею. - Он указал на коробку. - Но, в общем, ты парень правильный, но честно скажу, что дерьма ты от этого дельца хлебанёшь.
   Он выбежал из кабинета. Максим тоже поторопился, стараясь на ходу, держа в руке немалый по весу короб с документами, надеть куртку поверх бронежилета. Выбегая из кабинета, он оглянулся. Помещение было пустым. Он так увлечённо занимался делом, что не заметил, как остался в кабинете в полном одиночестве.
   Савченко вёл машину по городу уверенно и мастерски, постоянно "играя в шашки" - перестраиваясь из ряда в ряд. Он явно спешил. Снег уже не сыпал, а недавно выпавший растаял, раскрасив влажными пятнами щербатый после зимы городской асфальт. Было холодно и ветрено. Прохожие поднимали воротники, кутались в длинные модные шарфы, платки, натягивали на голову капюшоны, спасаясь от ледяного ветра.
   - Это хорошо, что мы с тобой вдвоём. Управимся с дядей на раз-два! - уверял Савченко Максима. - Заодно и познакомимся в деталях.
   Стрелку спидометра кидало то от десяти километров в час, то до ста.
   - Я, конечно, во всякую хрень не верю и шпионские фильмы видеть ненавижу, но могу уверенно сказать, что кто-то в ГСУ в крота играет. Не первый раз такие совпадения наблюдаю. Только начнёшь по-взрослому оформлять задержание - с начальством общаться, "Беркут" натравливать, - как рыбка срывается с крючка.
   Он надавил на кнопку сигнала, требуя, чтобы маршрутка уступила дорогу.
   - Вот же ж желтушник!
   - Ты кого-то подозреваешь? Из отдела?
   Савченко скривился.
   - Из следователей - никого. Я всех давно знаю. Подстав от них никогда не было и ждать не буду. В этом я тебе свою гарантию даю. А вот офисная моль, что под козырьками ходит, пыль по коврам разносит, да весь день чаёк с кофеями гоняет - тут тебе скажу прямо: фильтруйся, общаясь с ними. Не наш брат это. У них дерьмо гладкое, кишку не царапает. Понял?
   Максим согласно кивнул.
   Проха достал папку и кинул её на колени своему спутнику, не отвлекаясь от дороги. На одном из перекрёстков выбежал инспектор ДАИ в ядовито-жёлтой жилетке и требовательно замахал жезлом. Короткий "кряк" скрытыми под радиаторной решёткой спецсигналами быстро успокоил его служебную прыть.
   - Не твоя я добыча, цыплёнок, - прокомментировал ситуацию Савченко, и, похлопав рукой по папке на коленях Максима, сказал: - Знакомься - наш клиент. Я тут немного прихватил, чтобы не мурыжить тебя всухую. Посмотри.
   В папке были фотографии, копии постановлений о задержании, протоколы.
   - Он из наших, - проскакивая со спецсигналом перекрёсток на красный свет, бросил Савченко. - Ментяра! Гад!
   С фотографии смотрел полноватого вида милиционер в кителе с майорскими погонами. Милиционер, как милиционер. Особых примет нет, если не считать обвисших на ворот откормленных щёк и проплешины с редкими, старательно зачёсанными назад седыми волосами. Если он был в бегах с полгода, наверняка похудел. Оставалось запомнить выдающийся мясистый, крупный нос, густые брови, мешки под глазами и большие уши с отвисшими, тоже мясистыми мочками.
   - Это он по случаю звания фрагмент поймал, - продолжал Савченко, имея ввиду, по какому поводу была сделана фотография. - Сейчас на подножном корму, в бегах, наверняка уже шею высушил от жира. Постарайся поймать выражение. Оно у него особое, как мне кажется.
   Григорьев внимательно всмотрелся в фотографию. "Особым" выражением лица была некая природная изумлённость, почти детское, едва заметное из-за возраста, искреннее и простое удивление.
   - Майор Грыма. Зам начальника одного из РОВД области. Его все называют Грымзой. Калечил, убивал людишек - задержанных, не разбирая вины. Всё с рук сходило. Начальство покрывало. Завёл фирмочку - охранное агенство, на базе которой зарегистрировал общество содействия правоохранительным органам. Организовывал попойки, всякие соревнования, рэкетом занимался... Обирал тётушек и бабушек на местном рынке, фирмачей волочил. Катали на него малявы, жаловались, но по итогу кто заявы завернул, а кто просто рот закрыл - себе дороже с Грымзой связываться!..
   - Зовут как?
   - Семён Андреевич... Пятьдесят семь лет. Высокий. Рост сто восемьдесят три. Сильный! Учти это - вдруг чего. Когда было вынесено постановление о задержании - свалил. Вооружён. Любил разные стволы импортные собирать. При обыске дома их коллекции мало, что осталось. Пару убойных вещиц прихватил с собой.
   - Будет сопротивляться?
   - Такой запросто может! - закивал Савченко. - Зарвался, урод. Как-то малолетки бомбанули магазинчик, который принадлежал его дочери. Явно, что не местные. Свои по райцентру знали, где чьё и грымзино не трогали. Так он дал команду и школьников нахватали с уроков, прямо из школы. Ну, ментяры, постукали их немного в обезьяннике - глухо. Он же запер их в камере и бросил туда пакет с пчелиным роем... Как выяснилось, не первый раз такое практиковал: то шмелей подсунет, то ос, или пчёл - пасекой на досуге баловался.
   Максим с удивлением посмотрел на коллегу.
   - Я тебе говорю! - возмутился Савченко. - Через два часа открыли, а двое уже не дышат. Наши делали повторную экспертизу по эксгумации. Свои районные написали, что малолетки типа передрались в камере, решая, кто виноват - ушибы, выбитые зубы, изорванная одежда. Ну, всё как водится! А мальчишкам по десять- двенадцать лет...
   В папке были копии двух заключений судмедэкспертов. В одной указывалось, что задержанные скончались от полученных травм и увечий. При чём у одного была сломана скула и ключичная кость, а у другого осколочный перелом рёбер с проникновением фрагментов костей в лёгкое. У всех вывихи плечевых суставов.
   - Получается, что их едва живых в камеру бросили? - произнёс Максим.
   - Чистое гестапо! - воскликнул Савченко. - Правильно кумекаешь. Пацаны потом говорили мне на протокол, что Девняшин - тот, которому рёбра сломали, долго кричал от боли. Грымза пару раз наведывался в камеру, успокаивал, как умел - короче. Потом пчёл кинул...
   - А остальные сотрудники?..
   - Что остальные? - переспросил Савченко. - Набрал после армии даунпланктонный набор. Они по зомбоформе делали всё, что было велено. Я не прихватил протоколы их допросов, рапорта и объяснительные. Они писать не умеют, Макс!
   Их машина съехала с проспекта возле автовокзала "Дачный". Невдалеке, в низинке, серело пятно озера, по которому ветер гнал мелкую колючую рябь.
   - Допёк людей до предела. Выдал родственникам в кульках тела ребят, других, ещё раз обработав как следует, но уже без переломов - лично! - оформил "дела", признания и скинул в СИЗО... Там фельдшер сердобольный, льдом лечил гематомы. У пары пацанов от такого лечения осложнения с ушибами вышли. Они потом по месяцу в хирургии отлежали. Возмущённые родственники собрались у его охранного агентства, он же натравил на них своих бандитов, потом ментов.
   - В разнос пошёл, - резюмировал Максим.
   - Ещё как! - горько усмехнулся Савченко. - Стрелять начал. Ранил мамашу убитого пацана. Тяжело ранил. Её срочно увезли сюда в Киев. Оперировали. Выжила. Написала заявление. Так дело Грымзы попало ко мне. Не смотря на все заслуги, майора решили пустить в расход. Если мы его задержим - поживёт пару недель, как максимум. Потом всеми любимый на Лукьяновке сердечный приступ - и всё. Можешь не сомневаться... Но меня это меньше всего волнует. Главное повязать гада. Въехал в тему?
   Максим вернул папку. Их машина остановилась возле какого-то жиденького скверика с непонятной конструкцией, которую, наверное, можно было принимать за памятник.
   - Да, въехал. Адрес какой?
   - А вот, - Савченко указал на многоэтажку. - Квартира сто пять. Первый этаж. Третье парадное.
   - Как вычислил?
   - И просто, и сложно одновременно.
   Савченко вышел из машины и передёрнул плечами. Максим вышел вслед за ним, захлопнул дверцу и также содрогнулся. После тепла автомобильного салона совершенно не весенний ледяной ветер едва не обпекал нутро, продувая вроде бы выбранную по сезону одежду.
   - Пришлось покопаться в прошлом Грымзы, - стуча зубами, продолжил капитан Савченко. - У него были неприятности в семье. Жена решила подыскать другую партию. Подала на развод. Не дожила. Упала во дворе дома, сломала шею.
   - Не муж ли подсобил?
   - А ты не спеши с выводами, - покачал головой Савченко. - Ярлык обычно на крепком клею - оторвать можно по живому, со шкурой... Пока доказать причастность мужа к смерти жены не удалось, если такая, конечно, была.
   Он кивнул в сторону соседнего дома.
   - Там супермакет. Немаленький. Ты пойдёшь туда. Грымза должен быть там. Мне сказали, что он ушёл за покупками. Пройдёшься по залу, вычислишь и сразу мне сообщишь. Я буду у подъезда. Код срисовать я не додумался, сорри - в подъезд не войдём сами. Если пропустим - с квартиры его лишь "Беркут" выковырнет, но в холодном виде. Пошли. Главное, чтобы он не торопился с покупками.
   Они, засунув руки в карманы курток, отворачивая лица от пронизывающего ледяного ветра, поспешили к проходу между домами.
   - С женой Грымзы произошёл несчастный случай - проверил. Я пообщался с его дочерью. Она сначала говорила, что ничего не знает об отце, - продолжал рассказывать дорогой Савченко. - Я выложил ей всё как есть: если его вычислят другие - ему не жить. А папочку она любит. Своих детей он не обижал. Устроил её на хорошую работу, в столицу, подыскал пару, выдал замуж. Ему же некуда деваться. Свои сдали. Укрыться негде. Только в здесь у дочки - без вариантов.
   Они остановились на развилке. Максиму отсюда нужно было спешить к супермаркету, который светился вывесками среди серости ранних сумерек микрорайона.
   - Это она мне позвонила, - закончил Савченко и огляделся. - Хорошо, что холодно. Мамаш с детьми и колясками во дворах нет. Ты, если надыбаешь его в зале, не падай на хвост, не зли его, не волнуй. Держись подальше и сразу звякни мне. Добро, коллега? - он улыбнулся и хлопнул Максима по плечу. - Тебе везёт - мне на холоде стоять во дворе, как забывшему спросить код от подъезда... Ну, что - разбежались?
   Если по причине совершенно не апрельской погоды на улице было малолюдно, а редкие прохожие старались быстрее попасть в тепло своих квартир, то в супермаркете после конца рабочего дня был полный аншлаг. Приезжающие после работы жители микрорайона спешили первым делом наведаться в магазин.
   Следуя правилам слежки, которые получил в академии, Максим, высматривая подозреваемого, решил вести себя естественно. Кроме того, была прямая необходимость купить продуктов, используя подвернувшуюся возможность. Жены дома не было, как и забот об ужине для супруга, который едва успел вернулся из командировки, как попал в неожиданный и невероятный водоворот событий. Он уже не звонил на домашний номер, не желая раньше времени общаться с тёщей и тайно надеясь, что она ушла, лишившись терпения в затянувшемся ожидании. Бежал уже восьмой час вечера.
   Из-за столпотворения в магазине свободных корзин и тележек не оказалось. Можно было, конечно, воспользоваться положением - показать удостоверение охраннику и пройти в торговый зал. Но делать этого не следовало. Максим хорошо запомнил слова преподавателя по оперативным действиям, который обучал курсантов слежке. Учитель говорил, что если ты не видишь объект, это не означает, что он не видит тебя. Как правило, найти того, кто вычислил тебя, уже невозможно.
   Тележку удалось перехватить практически из рук какого-то представительного мужчины. Войдя в торговый зал, Максим постарался представить, чем бы он занимался в супермакете, окажись на месте Грымзы. Тебе почти набежал седьмой десяток лет, ты под крылом у своей дочери, которая предоставила тебе кров и, наверняка, обеспечивает едой. Что остаётся старику, который на склоне своей жизни вынужден скрываться от правосудия? Максим подумал о том, что его бы в такой ситуации больше интересовали книги и алкоголь.
   Дорога к Дачному заняла почти полчаса. Звонок от дочери Грымзы поступил сразу после того, как старик ушёл за покупками. На всё про всё ушло не больше часа. Если майор Грыма купил себе каких-то закусок, он должен был быть уже дома или находиться у полок с алкоголем. В деньгах беглый мент ограничен не был, поэтому пошёл бы туда, где есть дорогая выпивка. Не сегодня-завтра схватят, возможно, что и убьют, каков смысл отказывать себе в небольших, но вредных радостях?
   Читая указатели, небрежно бросая по пути в корзину упаковки с полуфабрикатами, Максим уверенно направился в отдел, где торговали алкоголем.
   Через минуту он был на месте. У полок с дешёвыми водкой, коньяками и винами было многолюдно. Мужская компания торопилась согреться после совсем не весеннего дня. Дальше, где бутылки были представлены больше в коробках, а те, что без - поражали скромностью выдержанных временем и старым стилем этикеток и нескромностью ценников, оказалось малолюдно. Стараясь больше смотреть между рядов на посетителей, Максим всё-таки зацепился взглядом за один из таких ценников. Там значилось число равное его месячному жалованью. Он остановился и решил посмотреть на то, что так привлекло его внимание этим странным совпадением: число совпало до последней цифры! Бутылка, весьма необычной формы, стояла в деревянном коробе с натуральной стружкой под прозрачной крышкой. Упаковка предупредительно прихвачена к полке едва заметным, замаскированным тросиком. Название на этикетке Максим так и не смог прочитать.
   - Тоже приглянулась? - раздался за его спиной голос, и чья-то огромная волосатая рука потянулась к коробке с бутылкой, дёрнула её и оставила. - На якорь поставили... Можно подумать, что так просто можно её увести отсюда.
   Максим уже не сомневался, что у него за спиной басил недовольным тоном именно майор Грыма.
   - Простите, я только глянул...
   - Да, - протянул Грыма, подёргивая своим выдающимся, просто огромным мясистым носом. На фотографии он выглядел более скромно. - Мне она тоже приглянулась. Когда-то моя зарплатка была ровно на две такие бутылки... Попробовать хочешь, сынок?
   Великан склонился над Максимом. Его огромное лицо с крупнопористой кожей оказалось всего в двух десятках сантиметров - так близко, что можно было в деталях рассмотреть старческие пигментные пятна на коже.
   - Мне не по карману. Извините.
   Он хотел было идти, когда его медленно, но уверенно придавили рукой к месту.
   - Давай попробуем, - пробасил предложение Грыма. - Я угощаю. Тебе такой за всю жизнь не купить, а я сейчас могу. Куплю и во дворике разопьём на пару.
   Грыма беззвучно засмеялся, растягивая влажные губы под горой своего необыкновенного носа. Длинные мочки ушей тряслись, как тряпичные. Правда, щёк не было. В бегах майор действительно похудел.
   - Я не могу, - Максим сделал попытку выбраться из-под руки своего "объекта".
   - Не торопись, мент, - улыбнулся Грыма. - Тебе на такую по-чесноку никогда не заработать... А так выпьем и будешь потом вспоминать, что пил такой дорогой коньяк с самим майором Грымой. Ты тут в зале один?
   Максим оглянулся по сторонам.
   - Видно, что один, - наклонившись прямо к его уху, прошептал Грыма, и Максим услышал резкий запах ментола смешанный с перегаром. - Не крутил бы головой - не выдал бы себя. Ты следак? Не топтун Седьмого управления?
   Перед опытным ментом, каким несомненно был Грыма, прикидываться, валять дурака глупо и опасно. Тем более, что своей огромной ручищей майор наверняка прощупал на плече Максима под ветровкой лямку бронежилета.
   - Один. Напарник на улице.
   - Возле подъезда?
   Отвечать было бессмысленно и на следующий вопрос.
   - Светка сдала?
   Максим вздохнул и опустил взгляд. Он не знал, как звали дочь старика, но всё равно чувствовал чужой стыд.
   - Ты не тупись! - осторожно сжал его плечо Грыма. - Твоё дело какое? Сказали лечить - лечишь, воевать - воюешь, а остальное время - свадьбы! Вот лучше - возьми...
   На его огромной ладони прямо под глаза Максиму был подан пистолет.
   - Бери, пока добрый! Бери, сынок... Но обещай, что выпьешь со мной.
   - Обещаю, - едва слыша от ужаса самого себя, ответил Макс, расстёгивая куртку и засовывая пистолет Грымы прямо под бронежилет.
   Подошёл служащий магазина, остановился в угодливой позе - худенький, тоненький он выглядел хрупкой тростиночкой в сравнении с великаном Грымой.
   - Вы хотели купить эту бутылочку? - он позвенел ключиками в своих хрупких белых пальчиках.
   - Две, - протрубил Грыма и повторил, делая ударение на последнем слове: - Две, голубчик! Две.
   - Когда-то меня называли Громозекой, - прорычал майор, когда они вышли из магазина в холодную темень окраины. Максим не знал никакого Громозеку, чтобы понять смысл этих слов. - А теперь кличут Грымзой... М-да, сынок. Меняет людей жизнь-то. Идём вон туда, в скверик. Там за памятником можно спрятаться от ветра. Сядем на лавочке и раздавим этот диковинный пузырь. - И строго напомнил: - Ты обещал.
   Свет вывесок и широких окон супермаркета выхватил из темноты снова маску детского удивления, которая словно приросла к лицу старика. Сложно было в нём увидеть скрывающегося от правосудия преступника, обвинённого в страшных преступлениях. Грыма был больше похож на добродушного клоуна.
   - Хороша добыча! - грохотал голос Грымзы-Громозеки в ветреную ночь, когда его обладатель потрясал бутылкой. - Ты знаешь, как это прочитать? Я со своими советско-приходскими классами и школой милиции могу прочитать только, что это коньяк!
   Они смотрели, как отъезжал пассажирский милицейский "соболь", не совсем метко прозванный батоном, увозя в своём нутре под охраной "Беркута" майора Грыму. Перед этим он покорно дал заковать себя в наручники, шмыгнул мясистым носом, который раскраснелся после выпитого коньяка, подмигнул Савченко и Григорьеву и пошёл к батону, едва не волоча за собой гоблинов, которые просто держали его за плечи, не имея сил согнуть великана.
   Григорьев и Савченко сняли бронежилеты и бросили их на заднее сиденье своей машины, туда где уже стояли два объёмных пакета с покупками из супермаркета. Один из них передал всё тот же Грыма, с бутылками коньяка - одной недопитой.
   - Ну, ты везунчик, Макс! - усмехнулся и покачал головой Проха. - Я ведь не поверил сначала, а когда увидел, как вы сидите на лавочке и хлебаете коньяк - вообще не знал, что делать!
   - Он сам сдался, - в который раз повторил Максим, до сих пор не понимая собственного везения. - Он просидел несколько месяцев в квартире. Дочка пришла, принесла продуктов, водки. Он сказал, что пойдёт в магазин. Знал, что его будут брать.
   - Как ты его вычислил? - изумлялся Проха, забираясь на водительское сиденье.
   - Просто подумал, что он должен покупать бухло. Хорошее. Сразу пошёл туда.
   - Не, Макс, ты определённо молоток!
   Несмотря на выпитый дорогой коньяк, Максима трясло. В который раз за сегодня он получил немалую дозу адреналина.
   Савченко запустил двигатель, включил отопление в салоне.
   - Я тебя не просто так позвал с собой, Макс.
   Он сделал паузу и достал из кармана куртки пухлый конверт.
   - Капитан Семченко, Дима, просил передать тебе вот это, - он протянул конверт Григорьеву. - И на словах следующее: не копай глубоко в это дело, а лучше забей и забудь.
   - Это не тот Семченко, кто вёл дело до меня? Кажется, этим ещё занимался и капитан Якушин. Я хотел их разыскать, чтобы пообщаться: самому долго разбираться в той коробке...
   Савченко стронул с места машину и медленно вывел её на проспект.
   - На днях проведаем их - обещаю, - глухим, упавшим голосом произнёс он. - Они теперь всегда на одном месте и никуда уже не денутся.
   Максим смотрел на товарища, не понимая столь быстрой перемены в его настроении.
   - Семченко умер месяц назад, - пояснил Проха. - Рак лёгких. Поставили предварительный диагноз, а через две недели его не стало. Диагноз подтвердили на вскрытии. Якушин в тот же день погиб, разбившись на автомобиле. По непонятным причинам слетел с трассы и влип в дубок под Житомиром. Погиб и сержант Мельник. Он также был в нашем отделе. Сидел за рулём. В один день не стало трёх хороших парней.
   - В один день? - переспросил Максим, не веря услышанному.
   - Да, в один день. Все они занимались теперь уже твоими ведьмами. Я тебе передал всё, что просил Дима.
   - Ведьмами? - переспросил Макс. - Откуда он знал, что это буду я?
   - Ниоткуда. Не знал, конечно!.. Знал только, что после него кто-то обязательно будет вести дело.
   Объяснение было простым.
   - Сейчас заедем в отдел, возьмём ребят и отметим твоё блестящее задержание...
   - Он сам сдался, - устало повторил Макс. - Сам...
   Но его никто не хотел слушать. Проха по-товарищески взъерошил ему волосы.
   - Заодно обмоем твои звёзды и повышение по службе. После Грымзы к тебе больше не будет никаких вопросов! Мо-ло-ток!..
   Он замолк, не моргая смотря на несущийся под колёса автомобиля асфальт проспекта, через паузу добавив:
   - Это и здорово, и плохо одновременно...
   Со двора невозможно было определить, горит ли свет в квартире или нет - застеклённый балкон, а окна комнат и кухни плотно завешены простоватыми офисными жалюзями. Когда Максим открыл дверь своей квартиры на седьмом этаже, был уже третий час ночи. После малолюдной вечеринки в кафе со своими новыми товарищами по работе, после нескольких рюмок коньяка, он чувствовал себя более уверенно для предстоящего разговора с тёщей. Но всё же надеялся, что дома не окажется никого: ни жены Нади, ни тёщи...
   - Ты поздно, - произнесла тяжёлым голосом Римма Михайловна, встречая зятя. Всем своим видом она демонстрировала вынужденное терпение.
   - Доброй ночи, - сказал Максим, отмечая, что язык после выпитого коньяка, усталости и потрясений рабочего дня с речью справляется не совсем внятно. - Извините, что так поздно...
   - Я вижу, - многозначительно закивала тёща. - Но всё равно хорошо, что приехал. Важный разговор незачем откладывать. Правда?
   - Да, - ответил Максим, проходя мимо неё на кухню, чтобы выгрузить пакет с продуктами, которые купил недавно в супермаркете.
   - Ты пьян? - всё также тяжело, то ли делая вывод, то ли констатируя факт, произнесла Надина мама, входя вслед за ним на кухню.
   - Не пьян, но немного выпил.
   - Был повод?
   - Да, не один.
   - Серьёзно?
   - Получил очередное звание и повышение.
   На худосочном теле тёщи висел какой-то цветастый халат с пошлыми оборочками по воротнику и плетёным поясом, на ногах были домашние тапочки. Ничего из этих предметов одежды Максим припомнить не мог. Римма Михайловна всё привезла с собой, видимо основательно готовясь к предстоящей встрече с зятем и весьма важному разговору с ним, намереваясь дождаться этого момента во что бы то ни стало. По тому, как свежо выглядело её ухоженное, холёное лицо, и была безупречной причёска, стало понятно, что не смотря на столь поздний час, женщина спать не ложилась.
   Озвученная новость не произвела на неё никакого впечатления.
   - Ужинать будешь?
   - Я? - переспросил Максим, опешив от такой заботы. Римма Михайловна никогда не слыла женщиной, занимающейся готовкой. Её скорее можно увидеть на обеде в ресторане, чем стоящей у кухонной плиты за стряпнёй. - Да, буду. Немного позже. Приготовлю что-нибудь...
   - Не беспокойся. Я приготовила ужин. У меня сегодня оказалась масса свободного времени.
   Она кивком указала на плиту, где стояла пара кастрюль. Максим не без удивления посмотрел на тёщу.
   - К чему бы такая доброта? - не выдержал он.
   Она прошла к плите, заглянула в кастрюли.
   - Мне бы не хотелось, чтобы ты меня неправильно понимал...
   - Неправильно? - усмехнулся он, выгружая купленные продукты из пакетов в холодильник, заодно размышляя над тем, что невероятно сложно правильно понимать человека, который приходит в твоё жильё, не спросив на то разрешения.
   Когда он посмотрел на незваную гостью, та стояла у плиты, сунув руки в карманы своего пошленького халатика. На её лице застыла надменная маска недовольства.
   - Именно неправильно, Максим... Мне бы очень хотелось, чтобы мы старались искать в нашем общении больше точек соприкосновения, чем противоречия.
   Она часто любила выражаться некой особой речью, которую не всегда можно было понять, не смотря на все старания. Тем не менее, Римма Михайловна сама себе нравилась и считала это главным.
   - Не поздно ли? - спросил Максим.
   Она посмотрела на настенные часы.
   - Извини, я прождала тебя целый день.
   - Вы выбрали не тот день, - произнёс он, разочарованный, что не поняли его простого вопроса или попросту не за хотели понять. - Можно было бы предварительно договориться на субботу, например...
   - Извини, - выдавила она. - Я буду действовать так, как посчитаю нужным: как, когда, где и с кем. Тем более, что сложившуюся проблему необходимо решать немедленно. Я бросила все дела и прождала тебя целый день, хотя ты обещал...
   - Римма Михайловна! - повысил голос Максим, останавливая в зачатке рождение лавины ненужных упрёков. - Если вы поступаете так, как хотите, то я - как велит долг и обязанности. И давайте закончим на этом. Вы всё-таки у меня в гостях без приглашения.
   Она едва заметно качнула головой.
   - Это не важно. Я Надина мама.
   Таким коротким аргументом она определяла свои весьма широкие права на любое вмешательство.
   Максим вышел из кухни в прихожую, снимая на ходу куртку. Он обратил внимание на то, что вешалка совершенно пуста. Обычно на ней не было места для его вещей - все крючки были заняты зонтами, сумочками, шапочками и верхней одеждой жены. Сейчас единственным, что напоминало о том, что совсем недавно в этой квартире проживала Надя, были старые косметические безделушки - помада и карандаши, аккуратно выложенные в ряд по краю тумбы у трюмо. Когда-то он не обращал внимания на эту особенность жены, но теперь вспомнил, так она поступала со всем, что попадало под руку, делая это совершенно не осмысленно, в процессе общения, ожидания или работы.
   - Ты хочешь сказать, что не готов к разговору? - не отступала от него ни на шаг тёща.
   Её настойчивость раздражала всё больше. Если бы не усталость, Максим постарался бы быть более терпеливым, но не сегодня...
   - Готов, Римма Михайловна. В другом случае вам бы пришлось дожидаться меня ещё неделю.
   - Я не сомневалась.
   - Да, - подтвердил Максим. - Только давайте не тянуть. У меня сегодня был тяжёлый день и едва удаётся - если честно, стоять на ногах. Я хочу отдохнуть у себя дома. Один, если это возможно. Закончим разговор - я вызову такси, чтобы отвезти вас домой...
   - Спасибо. Я на машине. Поговорим и я уеду. С твоей стороны не вежливо таким тоном говорить со мной. Я впустую потратила целый день на то, чтобы дождаться тебя. Пришлось отложить массу важных дел...

   Он сел на край кресла, опасаясь по-простому, по-домашнему, откинуться на спинку и расслабиться. Это неизбежно привело бы к тому, что усталость взяла бы своё и он уснул бы в самом начале разговора. Ничего хорошего из этого бы не вышло. Оставалось сидеть и стараться не думать о той безмерной усталости, что, как казалось, материализовалась тяжёлой водой где-то в груди, колыхалась там, сдавливая сердце и затрудняя дыхание.
   Тёща села напротив в другое кресло, поджав под себя сухонькие ноги в длинных гольфах, с безотчётным кокетством поправив полы халата, и нервно, не глядя на зятя, стала теребить тонкими, как птичьи лапки, руками пушистые оборочки своего халата. Эти мелкие, быстрые и суетливые движения хрупких длинных пальцев притягивали внимание, едва не гипнотизируя. Руки женщины сплошь покрывала густая россыпь старческих пигментных пятен. Римма Михайловна много сил и времени уделяла своему внешнему виду, но годы упрямо брали своё. Если лицо усилиями хирургов и косметологов, вооружённых ботоксом, напоминало гладкую восковую маску абсолютно не способную выражать эмоции, то руки, обтянутые тонкой, словно пергамент, кожей, всецело принадлежали старости, выдавая истинный возраст их обладательницы, а заодно и её эмоции.
   - Вы не сказали, где Надя, - начал первым разговор Максим, втайне дивясь несвойственной тёще нерешительности. - Она у вас?
   - Это не важно. С ней всё в порядке.
   Она наконец отбросила оборочку, пригладила её и легонько коснулась бедра ладонью.
   - Для меня важно, - сделал попытку настоять Максим. - В течении недели я не раз пытался связаться с ней, но она не брала трубку или просила сотрудников говорить, что её нет на рабочем месте.
   - Она поступает так, как считает нужным, - осталась непреклонной тёща и её руки снова стали нервно теребить бахрому халата. - Я всегда считала, что для мужчины главным долгом и обязанностью есть забота о жене, семье. Вы с Надей вместе больше четырёх лет, и я вижу, что ты занимаешься всем, чем угодно, но только не моей дочерью.
   Максим не выдержал, чтобы не вздохнуть от скуки и безнадёжности. Ему не часто приходилось общаться с родственниками, но и эти редкие встречи были не избавлены от банальных упрёков.
   - Хорошо, начнём с обвинений...
   - Я никого не пытаюсь ни в чём обвинить, - моментально возразила тёща. - Ты меня знаешь: я говорю лишь о том, что есть, и о том, что знаю.
   - Да, конечно... Для Нади я делаю всё, что в моих силах и средствах.
   - Но этого не достаточно!
   - Наверное, - ответил Максим. - К сожалению, жалование милицейского чиновника невелико.
   - Но другие что-то делают, как-то поступают, что могут позволить себе гораздо больше, чем ты! Я вижу людей, знаю твоих сослуживцев. Это же очевидно!
   - Римма Михайловна, давайте начистоту. Иначе я не вижу смысла в этом разговоре.
   - Я, кажется, уже говорила, что говорю всё без утайки. И то, что сказала - правда! Твои друзья - солидные, уважаемые люди, которые могут себе позволить нормально относиться к своим женщинам.
   Максим внимательно посмотрел на тёщу. Её слова заставили вспомнить утренний разговор с Лёшей Желадиным, во время которого товарищ был не столь дипломатичен, как сейчас тёща, но определённо что-то общее было в их словах.
   - К Наде я отношусь нормально.
   Тёща снова бросила теребить оборочки.
   - Ты всё-таки меня не понимаешь. - Её, длинные, словно костяные пальчики, теперь забегали по причёске, поправляя и без того безупречную укладку.
   - Всё я прекрасно понимаю, Римма Михайловна. Вы предлагаете мне засучить рукава, взять в руки дубьё и выбивать под заказ нужным людям признательные показания. Или вы представляете себе это как-то иначе? В моей-то работе!
   - И что? - она опустила руки на подлокотники и забарабанила пальцами. - Ты боишься испачкать руки?
   - Я и без этого ковыряюсь в грязи. Такая работа.
   - Тем более! - воскликнула женщина. - На честности сегодня жизни не построить. Почему я тебе - взрослому, семейному человеку, должна это объяснять?..
   Максим не выдержал и усмехнулся.
   - Наверное, потому, что вы в этом лучше разбираетесь.
   Её взгляд вперился в него. Её выцветшие, почти безжизненные глаза застыли на нём, словно определив в его образе истинный смысл прозвучавших слов.
   Римма Михайловна, как сейчас модно выражаться, была "бизнес-леди". Она владела немалым антикварным предприятием и слыла авторитетным специалистом в сфере старины, не только в Украине, но и в России, Европе, Америке. Как знал Максим, тёща в молодости получила два высших образования в археологии и искусствоведении. Также он знал, что бизнес матери его жены был основан на средства Виталия Андреевича, тестя, который владел очень мощной строительной корпорацией, и Максим был прекрасно осведомлён, что публично об этом не принято говорить. Госпожа Арданова построила свой успешный и большой бизнес "исключительно с ноля". Эта версия безусловно добавляла веса деловым качествам Ардановой.
   - Да, как видишь, разбираюсь, - отпустила его взглядом тёща. - И тебе не раз предлагала. С твоими знаниями и способностями ты был бы не последним человеком в фирме.
   Это спорное заявление звучало не раз. Как большинство современных украинских предпринимателей, Римма Арданова не очень-то заботилась о своих сотрудниках, которых держала на коротком поводке, постоянно не доплачивая, находя для этого массу причин и поводов. Положение зятя владельца фирмы - родственника на "седьмой воде", не гарантировало лучшей участи. Его талант умного следователя - рыскать, копать, рыть, разыскивая ту или иную дорогую вещицу, мало бы помог. Для того чтобы не попасться на такую утку, Максим слишком хорошо разбирался в людях, и достаточно хорошо знал своих родственников по линии жены. С помощью своей дочери, которая служила в прокуратуре, и многих других "завербованных" сотрудников силовых ведомств, Арданова нередко фабриковала "дела" против несговорчивых обладателей старинных икон, произведений искусств, драгоценностей. Слишком хорошо знал Максим, что ожидает его в фирме тёщи.
   - Да, я прекрасно помню, - согласился Максим. - Но я делаю то, что умею.
   - Конечно, - кивнула тёща. - Но, как видно, плохо у тебя это получается.
   - С какой стороны посмотреть, - возразил он. - По крайней мере, имею уверенность, что моими стараниями в тюрьмах не сидят невинные люди.
   Снова его придавил её тяжёлый взгляд. Максим ответил тем же. Первой отвела глаза тёща.
   - Я задам тебе вопрос, как мать...
   - Мать? - переспросил Максим.
   - Да, мать.
   - Извините, но вы мне не мать.
   Она опустила ноги, помогая себе руками, затем потёрла левое бедро. После того, как два года назад она во время простого спуска по лестнице в офисе сломала шейку бедра, боль в ноге доставляла ей немало беспокойств. Лишь по тому, как она закрыла глаза, массируя больное место, нетрудно было догадаться, что старая травма доставляет немало хлопот. Обычно она старалась ходить не хромая, но осенью, а особенно зимой Ардановой приходилось пользоваться элегантной старинной тростью из эбенового дерева. Максиму однажды довелось подержать эту увесистую чёрную вещицу в руках, и он обнаружил, что в трости находится длинный клинок, открывавшийся особым способом. Он хорошо помнил, как немало поломал голову, соображая, как вернуть оружие обратно в ножны, которыми, по сути, и являлась сама трость. Сейчас трости у тёщи не было.
   - Ты так болезненно на это реагируешь!
   - Да? Нисколько, - слукавил Максим, припоминая, как во время первого их знакомства, Арданова недвусмысленно дала понять будущему зятю, что ей вполне достаточно одного ребёнка. - Вам это кажется.
   - Пусть так, - с едва заметным разочарованием согласилась тёща. - Ты любишь Надю?
   Наверное, от него ожидали скорого и утвердительного ответа. Этот вопрос Максим в последнее время задавал себе не раз, а за последнюю неделю, слушая короткие гудки на свои попытки дозвониться жене - постоянно.
   Однозначного ответа он не мог дать даже для себя.
   Надя... В академии, где они вместе учились и познакомились, их связывала учёба. Он немало сил тратил на то, чтобы помочь своей избраннице с учёбой, больше договариваясь с преподавателями о её зачётах, курсовых и экзаменах. К нему, как лучшему курсанту, прислушивались и уступали. Ему были приятны эти хлопоты, хотя он прекрасно понимал, что усилиями родителей, Надя могла закончить академию с отличием, совершенно не заботясь о самом процессе учёбы. Тем не менее, ему была приятна сама тщеславная мысль, что ему отвечает взаимностью самая красивая и обеспеченная красавица курса, и ради этого он был готов на многое.
   Они много проводили времени вместе. Их пара была в центре внимания не только на курсе, но и во всём "выше". Его отец, на то время видный столичный хирург, не отказывал сыну ни в чём, объясняя собственную щедрость тем, что скоро придёт время, когда о своей жизни детям придётся позаботиться самостоятельно. Молодая пара могла себе позволить отдых в Европе, путешествия на каникулах, приличный, хотя и подержанный автомобиль, не дешёвые подарки, ужин или обед в ресторане. Ардановы же, заняв выжидательную позицию, не вмешиваясь в жизнь дочери.
   Максим не раз размышлял над тем, по каким причинам выбор Нади пал на него. Усилия его отца могли обеспечить неплохую жизнь для студентов, но не их будущее, как пары, как семьи. Фадей Петрович, отец Максима, не раз открыто говорил об этом. Он обещал сыну квартиру и машину, и хлопоты по поводу устройства места в столичном главке. Думая о выборе своей жены, о её согласии стать его супругой, Максим пришёл к выводу, что Надя выбрала его за перспективу. Он был одним из тех немногих, кто способен добиться всего в жизни без каких-либо существенных вложений в своё будущее, используя для этого лишь собственные таланты и способности. Через время, официально став родственником Ардановым, познакомившись с ними ближе, а именно со своей тёщей, он понял, что выбирая его, Надя, руководствовалась примером матери.
   Ардановы были богаты, но скупы. Максим никогда, ни на что не претендовал у этих людей, но быстро усвоил их главное правило: торопись взять то, что и хорошо и дёшево одновременно. А выискивать ценные, но дешёвые вещи Надя умела не хуже Риммы Михайловны, являясь полноценной дочерью своей матери. Сильно огорчало одно - что так поздно осознал, что для них он был всё же вещью, пусть и более ценной, чем любой антикварный предмет на складах фирмы, но не дороже, чем в сумме два... Зная об этом, говорить о любви становилось сложно.
   - От того, что ты скажешь, зависит твоё будущее, - сказала тёща, разрывая затянувшуюся паузу. - Надя - моя единственная дочь. Больше детей у меня не будет - сам понимаешь.
   Да, он это понимал - особенно сейчас, глядя на руки тёщи, которые так красноречиво говорили о её явно не репродуктивном возрасте.
   - Я думаю, что об этом мне надо поговорить с самой Надей, - ответил Максим. - Тем более, что ставки, как видно, заметно выросли - в залоге теперь не только моя семья, но и моё будущее.
   Старческие руки хлопнули по укрытым полами халата острым коленям.
   - Всё зависит от того, что ты ей можешь дать.
   Он не выдержал и хмыкнул.
   - Мне кажется, что у неё всё есть.
   - Ты должен доказать свою любовь девочке. Она выросла, видя любовь своих родителей к друг другу, и вне любви она жить не может. Я это вижу, как мать, и очень хочу, чтобы она была счастлива. Поэтому и пришла к тебе, чтобы поговорить.
   Максим хотел было облегчённо вздохнуть. Казалось, что этот поздний затянувший разговор близился к завершению, если бы...
   Римма Арданова не поставляла в уши зятя легенды семьи Ардановых.
   Прежде всего, Надя была единственной дочерью только для отца, Виталия Андреевича, для которого брак с Риммой Михайловной был единственным за все его пятьдесят лет жизни. Для самой же Ардановой, живущей шестьдесят седьмой годок, Надя была третьим ребёнком. Два мальчика от предыдущих браков не дотянули и до первого юбилея, пережив своих отцов кто на год, кто на два, почив от тяжких хворей. Такая разительная разница в возрасте между Ардановыми заставляла Максима подозревать их в некой особой форме извращения, чем во взаимной любви. Все, кто впервые знакомился с Ардановыми, удивлялись: как видный, молодой, успешный и независимый Арданов женился на уже немолодой женщине, которой на момент росписи было сорок три года, а её жениху не исполнилось и тридцати.
   Разумеется, своё мнение о родственниках Максим благоразумно держал при себе, делая время от времени одно и то же открытие, когда волею случая общался с теми, кто знал Арданова до женитьбы. Даже по прошествии стольких лет знакомые Арданова не всегда могли скрыть своё изумление, а порой и возмущение, говоря об этом союзе. Также Максиму не раз пришлось выслушать сочувствие и в собственный адрес. Дочка была едва ли не полной копией своей матери. Говорили, что бывшие мужья Риммы умерли: один по причине неожиданного, но затяжного беспробудного пьянства, другой погиб в автокатастрофе. Были и те, кто не без зависти отмечал, как женщине повезло: пережить столько горя, чтобы, наконец, обрести такое счастье! Среди последних, как правило, оказывались исключительно женщины преклонного возраста.
   - Доказать любовь? - удивился Максим. - Как можно её доказать? Она либо есть, либо её нет.
   - Ты подумай над этим. Ты же хочешь поговорить с Надей? Предложи ей что-нибудь. Так поступают настоящие мужчины.
   - Простите, но я вас не понимаю, - не выдержал он, едва находя силы, чтобы бороться с усталостью, которая просто раздавливала сознание.
   - Я знаю, что у вас вышла размолвка перед поездкой.
   - Да, была...
   - Надя просила у тебя машину...
   - Надя ничего никогда не просит, - вставил Максим, кривясь от воспоминаний ссоры с женой.
   - Она молода, - оправдала свою дочь Римма Михайловна. - Ты это должен понимать.
   - У неё есть своя машина. Она может нею пользоваться. Моя нужна мне.
   - Ты же знаешь, в каком состоянии её машина.
   - Да, - с сожалением усмехнулся Максим. - Разумеется, знаю.
   Он подарил жене машину по осени на День рождения. Надя попала в аварию, выехав на встречную полосу движения. Её спасло то, что скорость старых - "рагульных" - как сказала жена, - "жигулей", которыми управлял пенсионер, была не велика. Свои, прокурорские сослуживцы жены сделали старика виноватым, чем довели человека до инфаркта к уже полученным во время аварии травмам. Дед был из того времени, где ещё обитала справедливость.
   - Этой машиной невозможно пользоваться! - возмутилась тёща. - Я видела этот кошмар! Это же просто опасно!
   - Она может её восстановить и ездить. Повреждения не такие сильные. Другой машине досталось больше.
   - Ты хочешь, чтобы моя девочка водила битую машину?
   - Я хочу, чтобы Надя принимала ответственность за свои необдуманные поступки. Они представляют для неё гораздо большую опасность, чем просто восстановленная после аварии машина. Неужели вы этого не понимаете?
   Он посмотрел на тёщу, которая с едва заметным со стороны любопытством наблюдала за ним. Сейчас, под этим взглядом, он почувствовал себя некой букашкой, которую насадили на булавку и с живейшим интересом наблюдали за процессом агонии.
   - С Надей ничего не случиться. Будь в этом уверен. Я это гарантирую, - жёстко уверила тёща.
   - Я надеюсь на это, - только и ответил он, мысленно изумляясь столь категоричной уверенности Ардановой.
   - Это хорошо, - прищурила глаза тёща, продолжая изучать зятя. - Купи новую машину или перепиши на Надю квартиру. Ты должен доказать, что думаешь о девочке, заботишься о ней...
   Он не выдержал и невесело засмеялся, поражённый тем, какой жертвы от него требовали.
   - Римма Михайловна, это что - шутка такая? Разбитая машина зарегистрирована на меня. Мне за неё с выплаченной страховкой ещё два года выплачивать кредит.
   - Это твои проблемы. Квартира...
   - Квартира принадлежит отцу. Он не даст согласия.
   - Ты можешь поговорить с отцом...
   - Вот что! - не выдержал Максим, вставая с места. - Кажется, мы добрались до сути этого разговора - я правильно понимаю?
   Тёща сделала неопределённый жест своими птичьими руками.
   - Я пытаюсь помочь найти правильное решение.
   - Я понял, - сказал он. - Прекрасно понял. Простите, но если Наде необходимо доказательство того, что я о ней всё-таки думаю, она может заглянуть в свой телефон и посмотреть то количество звонков, которое я сделал за последнюю неделю... И если она так остро нуждается в машине и собственном жилье - она может попросить помощи у своих родителей. Кажется, для них это будет совсем не трудно.
   Римма Михайловна застыла на какое-то время, изучая зятя своим ядовитым взглядом. Наконец она с тяжёлым вздохом сожаления встала из кресла.
   - Теперь я тебя поняла. Хорошо поняла. - Её голос звучал тяжело и неприятно. - Ты не хочешь слушать старших и опытных людей, которые пытаются разобраться в проблемах твоей семьи и искренне помочь.
   - Да, ладно вам, Римма Михайловна! - воскликнул он. - Хороша помощь - ничего не скажешь!
   - Каждый делает свой выбор, - резюмировала она, направляясь к выходу из комнаты, - чтобы потом жалеть об этом.
   - Давайте не будем! - давя эмоции, предложил Максим. - Мало кто делает свой выбор. Большинство поступает так, как их к этому вынуждают. Я хочу принадлежать к первым. Если Надю что-то не устраивает, она может это обсудить со мной. Если не придём к общему решению - своё согласие на развод я держать не буду.
   От этих слов тёща вздрогнула и остановилась.
   - Ты сказал развод? - спросила она, оборачиваясь.
   - Да, как один из вариантов решения проблемы с невнимательным мужем. Она станет свободной. Она молода, чтобы успеть найти себе того, с кем устроит себе более удобную жизнь.
   - Развод? - повторила вопрос тёща, плотнее кутаясь в халат, словно ей стало холодно.
   - Как вариант, - повторил Максим, слегка опешив, когда заметил, как на восковом лице тёщи силится родиться маска гнева.
   - Нет, позорить свою девочку я не дам, - тихо, едва ли не зловеще, как показалось Максиму, произнесла Арданова. - Мы попробуем решить эту проблему по-другому. - И неожиданно мило улыбнулась, спросив нежным голоском: - Правда?
   Он совершенно растерялся и застыл от такой разительной перемены в эмоциях тёщи, которая, тем временем, тихо развернувшись, вышла из комнаты, прихрамывая на больную ногу.
   - Умойся и вымой руки. Я разогреваю и накрываю на стол. Тебе надо поесть. Потом я уеду.
   Максиму оставалось лишь развести руками и мысленно выругаться. Не смотря на усталость, от которой мысли вязли, как в переваренном киселе, он понял, что Ардановы, кажется, решили снова заполучить задёшево ещё кое-что ценное. Если это действительно так, то предложенный вариант с разводом кажется единственно правильным. Со всей этой историей неудавшейся семейной жизни пора было заканчивать, чтобы осталась уверенность и время на то, чтобы начать новую.
   Не смотря на невероятную усталость, на позднее время и на кажущуюся сытость после небольшого ужина по поводу "вливания" в новый коллектив и обмывания очередного звания, приготовленный тёщей ужин был выше всяких похвал. Максим забыл, когда имел возможность потешить свой мужской желудок настоящей домашней стряпнёй. Он ел, не уставая нахваливать тёщу едва ли не после каждой отправленной в рот ложки. Римма Михайловна отвечала сдержанной улыбкой и постоянно то подливала, то подсыпала в тарелку зятю наваристый, густой борщ или блестящие от жирного соуса голубцы. Обыкновенный ужин из простых домашних блюд, но такой радости Максим был лишён много лет.
   - Всё, больше не могу, - заставляя себя оторваться от тарелки, едва выдохнул Максим - полный желудок мешал дышать. - Спасибо вам большое, - в который раз повторил он. - Честно, Римма Михайловна, не ожидал, что вы умеете так вкусно готовить.
   Она прибрала со стола тарелки.
   - Я не очень люблю заниматься домашней стряпнёй. Раньше не было времени, а теперь желания.
   - Но готовите вы вкусно!
   - Но редко, - тут же уточнила она. - Все случаи могу пересчитать на пальцах.
   - Жаль, что Надя не переняла ваш талант, - искренне сожалея произнёс Максим, совершенно позабыв о недавнем напряжённом разговоре. - Честно - мне этого очень не хватает.
   - Так в роду у нас стало, - ответила тёща, ставя перед зятем чашку с напитком. - Попей. Это компот. Я не очень доверяю тому, что продают в бутылках... Меня научила бабушка, а мама, - царство им небесное, - была занята карьерой и считала, что руководящему работнику стоять у плиты не к лицу. Я тоже была больше занята делами, чем домашними заботами, но Надя умеет готовить.
   - Правда?
   - Да, - усмехнулась тёща. - Я оплатила ей курс домашнего хозяйства, когда думала, что она выйдет замуж за иностранца... Надя умеет готовить, но не считает, что для современной женщины домашние хлопоты - необходимость.
   "А иногда и обязанность", - про себя добавил Максим, вспоминая, как иногда приходилось пользоваться услугами клининговых фирм, чтобы прибраться в квартире. Надя попросту игнорировала такое понятие, как порядок. Она была из тех девушек, которым проще высыпать всё содержимое сумочки на стол, чтобы найти необходимую пилочку для ногтей, а потом нисколько не утруждаться, чтобы сложить всё обратно. Вместо этого она скорее купит новую сумочку и её новое содержимое, чем займётся наведением порядка в собственных же вещах.
   - Для семейной жизни это бы не помешало, - скромно озвучил он свои мысли.
   - Для простаков - да. Надя - другой человек.
   Максим провёл рукой по лицу, стараясь стереть нечаянное и неосторожное изумление, которое не смог сдержать.
   - Да! - возразила тёща. - Моя девочка не должна повторять неудачи своих родителей. Она не должна прийти к своей цели только к концу жизни.
   - Я так понимаю, это сказано мне в упрёк? В свою защиту скажу, что я ничего не знаю о жизненных целях Нади.
   Римма Михайловна отвернулась к плите, накрывая крышками посуду с остатками пищи.
   - Да, это было сказано тебе.
   - Простите, но кроме того, как бездумно тратить деньги, я иных талантов у Нади не определил.
   - Ты плохо знаешь Надю!
   Это было сказано с нескрываемой обидой и возмущением.
   - Да, конечно, - поспешил согласиться Максим, которому после ужина и на поздний час не хотелось, чтобы начался новый этап сложного разговора, теперь основанного на эмоциях. - Безусловно, вам её лучше знать.
   - Ты ничего не сделал для того, чтобы раскрыть способности Нади.
   Этот упрёк был благоразумно оставлен без комментария. Вместо этого Максим попытался закончить уже совершенно не нужный спор:
   - Римма Михайловна, уже поздно. Вы можете идти отдыхать. Постелите себе в большой комнате. Надеюсь, будет удобно. Я приберу на кухне, вымою посуду.
   - Вот ещё чего! - возмутилась тёща, немало довольная тем, что последний её выпад не был парирован и остался за ней. - Я пока в состоянии убрать за собой.
   - Тогда ещё раз спасибо за ужин. Он был отменным! От всего сердца. Простите, но я едва стою на ногах.
   - Иди спать. Я приберусь и поеду домой.
   По пути в спальню Максиму неожиданно пришлось опираться о стену. Его зашатало, закружилась голова, словно он только что не поужинал, а опрокинул в себя добрый стакан водки к тому, что было выпито накануне с товарищами. В голове шумело, неприятная тяжесть навалилась на лоб, на глаза. Оказавшись в спальне он рухнул в кровать, словно подкошенный, уже ничего не соображая и едва найдя силы для того, чтобы положить голову набок, чтобы не задохнуться лицом в подушке. Он даже не успел закончить вязкую, растянутую мысль о том, что ранее ему ещё не довелось испытать такую дикую усталость, которую иначе, как смертельной не назвать.
   Оставшись одна на кухне, Римма Михайловна не стала спешить с уборкой, как обещала. Вместо этого она взяла большой пакет и сложила в него всю посуду, в которой готовилась пища и из которой ел Максим. В пакет были брошены и ложка, и вилка, затем - черпачок, солонка, салфетки и кухонные тряпки - всё с чем было связано приготовление ужина. Единственными предметами, которые были тщательно вымыты тёщей, оказались стол и плита. И мыла она их с такими старанием и тщательностью, словно это были не обыкновенные кухонные предметы, а медицинское оборудование. Удостоверившись, что эта работа сделана, как положено, Арданова сняла халат и без всякого сожаления, решительно отправила его в пакет с использованной посудой, оставшись в гольфах, трусиках и лифе. После чего отставила пакет в сторону, чтобы не стоял под ногами, и вышла из кухни.
   В большой комнате, где недавно велась напряжённая дискуссия по острым житейским проблемам, Римма Михайловна вытянула из-за кресла большую сумку, из которой достала десяток высоких свечей, стеклянную миску, какие-то небольшие пакетики с разноцветными порошками. После этого достала из шкафа заранее повешенную туда одежду - брюки, блузу и коротенький, не по её возрасту экстравагантный пиджачок, в которой приехала, и переоделась. Последнее, что она достала из своей сумки - большой моток красной шерстяной нити. Завершив с хлопотами, она опустилась в кресло и расслабленно откинулась на спинку, прикрыв глаза. Она дышала спокойно, медленно пожимая своими тонкими иссушенными руками мягкий моток шерсти. Всю прежнюю работу она проделала быстро и устала, как и от физических усилий, которые на её возраст и положение были непривычны, так и от боли в ноге, которая изнуряла не сколько своей силой, как своим хроническим постоянством, иногда усиливаясь, как правило, выбирая для этого не подходящее время. Занимаясь этими простыми хлопотами, женщина всякий раз застывала и напряжённо прислушивалась, когда из близкой спальни доносились какие-либо звуки. И сейчас, отдыхая в кресле, она прислушивалась ко звукам в квартире. Прочная тишина наполняла всё пространство помещения. В спальне тоже было тихо. Не доносились даже похрапывания и сонное сопение молодого мужчины сморённого почти смертельной усталостью. Он спал уже очень крепко.
   Достав телефон из кармана брюк, она посмотрела на экран. Шёл четвёртый час утра, и минуты неумолимо бежали к пятому. С тихим стоном от боли в ноге, тёща поднялась, прихватила выложенные на столик вещи и пошла обратно на кухню, по пути отключая телефон от роуминга, чтобы случайный звонок не помешал ей в том, что предстояло сделать.
   На кухне она сложила принесённые вещи на стул возле стола, достала пакетики с порошками, и мелко трижды перекрестившись, высыпала на стол по кругу белый порошок из одного пакетика. Всё это она проделывала с уверенностью того человека, который имел в этом деле немалый опыт. Её руки уверенно дозировали содержимое пакета так, что получился ровный, широкий, во всю столешницу круг. Сделала она это с тем расчётом, чтобы в пакете осталась щепоть порошка, которым, высыпав на ладонь до крупинки, осыпала себя - сначала голову, плечи, потом немного на блузу под пиджачок. Остаток порошка кинула назад через левое плечо, закончив всё коротким шёпотом, слов которого невозможно было разобрать, и после снова мелко и торопливо перекрестилась.
   Теперь пришла очередь пакетика с лёгким мелким чёрным порошком, похожим на истолчённый древесный уголь. Снова что-то шепча, ни разу не сбившись, не сделав ни единого пропуска, она внутри белого круга просыпала несколько ровных линий. Соединившись, всё линии вместе составили пентакль.
   Взяв припасённую прозрачную стеклянную миску, Арданова наполнила её на половину водой из-под крана и поставила ёмкость в середину пентакля, и тут же, скоро, высыпала в воду содержимое ещё одного пакета, которое больше напоминало сахар-песок. Крупинки не погрузились в воду, а расползлись по её поверхности, а через пару секунд растворились в ней, слегка вспенившись. В миске снова была чистая вода.
   Следом за этим в миску была опущена фотография Максима, которую Арданова отрезала от свадебной фотографии дочери. Уголки бумаги были подгоревшими и от них шли прямые, нарисованные чёрным, линии, пересекающиеся в середине изображения. В четырёх углах, образованных линиями при пересечении, значились аккуратно вписанные знаки, о назначении которых непосвящённому человеку нечего было и гадать. Римма Михайловна опустила фотографию в воду, стараясь не касаться жидкости пальцами. Промокнув, плотная бумага свернулась в тугую трубку и опустилась на дно миски. Женщина удовлетворённо улыбнулась. Всё шло, как надо. Память её не подводила и пока ритуал проходил без каких-либо проблем.
   Пришла очередь свечей. Прежде чем расставить их, женщина просыпала все места пересечений на пентакле содержимым из последнего пакета. Получилось десять равных кучек красного порошка, на которые и были расставлены свечи. Правда, Римма Михайловна не торопилась их зажигать. Вместо этого она достала из кармана пиджака карту таро, Нулевой аркан. Сворачивая её в трубочку, просто перекатывая между своих тонких сухоньких ладоней, она снова что-то едва слышно, торопливо зашептала. Когда прозвучали все необходимые слова молитвы, женщина протянула руку, не глядя нащупала за спиной выключатель, нажала на кнопку, и кухня мгновенно провалилась в темноту. В небольшое помещение кухни пролилась ночь, едва разбавленная жидким светом городских огней. Перехватив скрученную карту двумя пальцами, как сигарету, Арданова достала из кармана спички и подожгла её. Бумага, шипя и чадя чёрным дымом, загорелась зеленоватым огнём. От него были зажжены все свечи. Десять огоньков щедро осветили кухоньку, вытеснив неуверенную серость нарождающегося за окном нового дня.
   Огоньки высоких свечей становились выше, ярче, горели потрескивая, разбрасывая тонкие дымные нити расплавленного воска. Треск усиливался. Вода в миске зашевелилась, словно загустев, медленно пошла пузырями, готовая вот-вот закипеть. Пузырьки густо облепили фотографию, она покрутилась, подёргалась из стороны в сторону и неожиданно медленно расправилась на дне. Вода в миске мгновенно успокоилась. Снова Арданова не смогла скрыть своего удовлетворения. Её блестящее от мелкого пота, жёлтое лицо исказила едва заметная довольная гримаса. Она увидела последнее подтверждение тому, что ритуал на начальном этапе был проведён без ошибок. Пора было переходить к главному, но перед этим Арданова нервно выглянула в окно, где быстро светало. Время работало не на неё. Следовало поторопиться. Играя желваками от досады, Римма Михайловна торопливо вышла из кухни, прихватив с собой оставшийся неиспользованным моток красной шерсти. Направляясь по коридору к спальне, она сожалела о том, что снова была не мудра, тратя такое дефицитное время на то, чтобы вразумить очередного глупца. Это было абсолютно бесполезно и глупо с её стороны. Никто никогда не хотел слушать её увещеваний и в конце концов получал своё по заслугам.
   Когда она зашла в спальню, то нисколько не беспокоилась о том, что может неосторожным движением, стуком или касанием разбудить спящего. Сейчас Максим лежал на спине, широко раскинув по кровати руки и ноги. Его грудь часто и сильно вздымалась. Звук тяжёлого дыхания то и дело прерывался хрипами и судорожным сглатыванием. Истрескавшиеся губы мужчины окаймляли широко раскрытый рот, иссушенный горячим дыханием. Разорванная на груди рубашка стала тёмной от пропитавшего её пота. Лицо мужчины, его руки, шея также блестели от пота. Глаза под сомкнутыми веками хаотически метались, словно ища выхода из того кошмара, что прочно опутал сознание.
   Римма Михайловна подошла к зятю и грубо, пальцами по очереди открыла ему глаза, подсвечивая себе экраном телефона. Блестящие, словно от болезненного жара, глаза дёргались, ни на секунду не находя покоя, но ничего не видели и ни на что не реагировали. Она выключила и спрятала телефон, села на ноги Максиму, и напрягая все свои силы, приподняла мужчину за плечи, положив себе на плечо его голову, но та тут же обессиленно откинулась назад. Мужчина тяжело и протяжно застонал. Женщина не обратила на это никакого внимания, и стала быстро и ловко опутывать его красной нитью, как паучиха свою жертву, начав с головы. Витки нити ложились на лоб, врезаясь в кожу, пролегли по закрытым глазам, пересекли рот, врезаясь в уголки иссушенных жаждой губ, окрутили шею. Мужчина снова застонал, попытался что-то сделать руками, но едва смог дёрнуть ними - тяжёлыми и абсолютно бессильными. Он оказался в полной власти своего кошмара и женщины, что взгромоздилась на него, закусив от натуги тонкие губы, и уже обматывала туловище, прикручивая плотно к телу его сильные, но совершенно беспомощные руки.
   Наконец он встала, небрежно бросив стонущее и хрипящее тело обратно на кровать. Встала и принялась за ноги, уперев их пятками себе в грудь. Работала теперь двумя руками, едва замечая в тяжёлых сумерках мельтешение своих движений. Особое внимание она уделила тому месту, где за одеждой покоились чресла. Там она не просто опутывала ноги, а просовывала клубок между ног, не сберегая сил, затягивая каждый виток. Бёдра, колени и голени она просто опутала нитью.
   Когда было закончено, она устало опустилась подле кровати, с трудом переводя дыхание. Прежде ей всё это удавалось гораздо проще. Не смотря на все усилия и затраты, старость уже не просто преследовала её, а въедалась в каждый член её тела, вытесняя по капле каждый день всё больше и больше жизненной энергии. Глядя на спелёнатую красной нитью куклу, что лежала и хрипела на кровати, она нечаянно подумала о смерти. О своей смерти. Но быстро перекрестилась и показала беспамятной, обезволенной и связанной жертве шиш, скрученный из узла тонких, почти хрупких пальцев.
   Затем встала, опираясь на край кровати, нащупала конец нити у ног мужчины и пошла вон из спальни, тяня за собой нить, которая соскальзывая витками с неподвижного тела, тянулась за ней через весь коридор на кухню. Там она свернула из тянущейся нити небольшой узелок и кинула его в миску с водой. Нить дёрнулась, скрутилась, погружаясь в воду, набираясь влаги и, вдруг, слегка почернела, словно попала в кислоту.
   Тяжело опустившись на стул, Арданова закрыла глаза и застыла, давая себе немного времени, чтобы успокоиться - последний этап требовал невероятной концентрации внимания и чувств. На её тонкой шее, за обвисшей старческой кожей тяжело бился пульс, но он помалу успокоился, стал ровным, едва заметным. И женщина начала читать - тихо, шёпотом, едва шевеля губами. Читала по памяти то, что выучила почти пятьдесят лет назад. Читала ровно и без запинки, понимая, что малейшая оговорка или заминка может обернуться для неё мгновенной и быстрой бедой. Она не знала, что могло произойти в случае допущенной ошибки, но никогда не давала воли своему естественному женскому любопытству, веря, что давнее предупреждение сделано не просто так. В доказательству этому клубок в миске с водой запрыгал, закрутился, наматывая на себя нить. Порой его рывки были такими сильными, что дёргался и дрожал стол, качались свечи, но неведомая сила удерживала всё это на своих местах. Вода в миске закипела, плюясь паром на свечи, на женщину за столом, которая каменным истуканом продолжала сидеть, не смея открыть глаз, чтобы увидеть происходящего. Она только слышала, как в коридоре натянутой струной пела нить, как шуршала шерсть по дверным коробкам, срывая краску, шпон, как взвизгивала, впиваясь в дерево, шуршала по обоям. Арданова продолжала читать, на слух удостоверяясь, что всё идёт, как надо. Для неё было важным слышать то, как пела нить, самостоятельно сматываясь в ровный клубок в бурлящей воде. На звуки, что доносились из спальни, она не обращала никакого внимания.
  
   Не было чем дышать. Тяжёлые шерстяные, пунцовые шторы, свисая с невидимой, скрытой в бездонной черноте выси, обволакивали каждое его движение. Они были живыми, жаркими и колючими. Они налегали на него, сковывали и кутали. Ткань мягко охватывала его тело, затем начинала сжимать, сдавливать, лезть в глаза, забивать рот... Он беспрерывно почти безуспешно разрывал эти душные, тёмно-красные, тёмно-бордовые саваны, чтобы сделать хотя бы ещё один вздох, пятился, отступая назад, отталкиваемый от того света, что ещё был виден где-то впереди - за бесконечными рядами этих оживших завесей. Едва он с трудом избавлялся от одной, как на него навалилась другая, крутила его, вертела. Иногда он падал, не выстояв под тяжестью свалившегося на него огромного количества ткани и, вдруг, оказывался у себя в спальне, в своей квартире. Но и здесь кошмар не отступал, путая шерстяными нитями сознание, связывая его, туманя, заодно врезаясь тупой болью в мозг, стягивая десятками тонких обручей голову, перерезая лицо, сдавливая шею, грудь, лишая подвижности руки и ноги. Он всхлипывал пересохшим горлом, натужно хрипел, давясь набившейся в рот шерстью, дёргался, пытаясь разорвать прочные путы, что сплошь оплели его тело, и снова проваливался в сон, обратно в жуткий кошмар, в котором его брали в душный и гибельный плен пунцовые тяжёлые завеси.
   И над всем этим безумием монотонным, упрямым и безучастным шёпотом висели, вились, роились слова. Невозможно было разобрать, что шептала эта сухая, жёсткая, наполненная ворсинками шерсти теснота вокруг него. Он только слышал этот громкий въедливый шёпот, и чем больше звучало этих непонятных шелестящих слов, тем тяжелее и плотнее становились завеси вокруг, полотна, окутывающие его, сковывающие и стягивающие. Он продолжал бороться изо всех сил, но шёпот становился сильнее, увереннее, а его силы и воля таяли. Грубая шерсть натирала тело, отчего оно покрывалось кровавыми волдырями ожогов. Они вскрывались, кровоточили, и Максим вскрикивал, извивался, когда тяжёлая грубая ткань касалась свежих ран.
   Он не мог разобрать молвь шелестом шёпота, но явно представлял губы, что произносили эти слова, выдыхали их вон - в эти бесконечные завеси, шевеля их, словно ветром, оживляя. Он видел эти губы: старческие, измятые временем, пошло окрашенные ярко-красной помадой.
   И где-то в центре этого кошмара, там впереди, где тонул за шерстяной пеленой последний отблеск света, к нему, доходящему до предела в своей агонии, пытался пробиться ещё чей-то тихий голос - знакомый, родной и практически забытый.
   - Максимка! Максимка! Вставай! Вставай же! Поднимайся! - звал, молил этот голос его гаснущее в шерстяной духоте сознание. - Ты должен встать! Ты должен, сынок... Давай, милый! Ну же! Прогони её! Прогони прочь из дома... Ты должен! Сынок!
   Пару раз ему даже казалось, что он видел белую чистую руку, которая тянулась к нему меж завесей, пытаясь дотронуться, ухватить и выдернуть из гибельного кошмара, но завеси задвигались одна за другой, как занавесы оконченного действа, и их становилось всё больше и больше.
   Он снова падал и пытался выбросить своё сознание из пут кошмара, дёргаясь спелёнатым телом на раскиданной постели. Что-то постоянно его подбрасывало, крутило и швыряло. В полусознании он видел себя то на полу, то под столиком, то в проходе дверей спальни, то придавленным к потолку, распластанным высоко на стене, то, совершенно неожиданно, на шкафу. Он осматривался, стараясь увидеть хоть что-то реальное, что позволило бы отделить сон от яви. Так увидел на пыльной поверхности шкафа рядом с собой пистолетную обойму с тускло блестящими лаком патронами. Он вспомнил, что с ними у него была связана какая-то давняя и серьёзная неприятность. Максим попытался схватить эту обойму, но лишь дёрнул опутанными руками, и тут же неведомая, невероятная сила сбросила его обратно на кровать и крутанула там так, что послышался хруст позвонков в спине.
   После этого неистовая сила завертела его пуще прежнего, как веретено с пряжей, выкручивая руки, заламывая голову, но с этим неистовым вращением, путы становились слабее. Они отпускали его, освобождая. Стало легче дышать, но вместе с этой нежданной свободой на него навалилось абсолютное измождение, а вместе с ним и полнейшая, тупая апатия ко всему происходящему. Кошмар помалу оставил сознание, как чёрная жижа, стекая в невидимые дыры. Когда путы вообще пропали, сгинули в один миг, он лишь тихо по-детски всхлипнул, не в силах осознанно оценить полученную свободу, истерзанный до предела пережитым кошмаром, и мгновенно провалился в черноту полного забытья.
   Арданова замолчала. Её губы ещё рефлексивно шевелились, превращая выражение лица в противную презрительную маску, но уже не произносили давно и крепко заученных слов. Наконец она открыла глаза и перевела дыхание. Заклятие измотало её. Она снова вернулась в прежнее состояние сожаления. Старость неумолима. Она чётко расставила границы дозволенного для Риммы. Мысль сожаления крутилась возле уверенности в том, что повторить в следующий раз такой непростой ритуал может и не хватить сил. Она даже позволила себе представить изумление тех людей, что найдут её окоченевший труп подле свечей, пентакля и с мотком шерстяной нити, которой будет обмотан очередной глупец. Конечно, её похоронят, как положено. Давно минули те времена, когда её изношенное тело бросили бы в выгребную яму где-нибудь за границами города на поживу воронам и собакам.
   Губы онемели от долгого повторения необходимых слов, которые следовало произносить тихо, но чётко, без запинки, и, не приведи, господи, с ошибками. Она помассировала лицо, стараясь восстановить в похолодевшей коже кровоток. После инъекций ботокса она привыкла к тому, что мало, что чувствует кожей лица. Но сейчас, впитавшийся в плоть, холод пугал.
   В миске, на поверхности воды, как на чём-то твёрдом, лежал, медленно покачиваясь, большой, аккуратно смотанный моток белых ниток. Вода под ним стала красной, словно кровь, в которой медленно плавали, кружась ломтики и чешуйки пепла - всё что осталось от фотографии. Свечи догорели до основания, оставив чёрные стержни обгорелых фитилей на литых кучках уже застывшего воска. То, что красные нити стали белыми - только доказывало, что всё удалось, как надо.
   Старуха встала на ноги, чувствуя в каждом суставе тупую боль - ещё одну нелицеприятную подругу преклонных лет, которой были безразличны все те траты, что щедро отдавались различным клиникам. Арданова чувствовала, как дрожат мышцы ног, как вибрирует в них каждая изношенная годами жилка. Пришлось упереться руками в стол, давая время сердцу накачать кровью остывшие члены. Да, старость находилась не где-то рядом или очень близко. Она была уже внутри тела Риммы, ужасая её, обозляя, обессиливая скорой неизбежностью. Ей же предлагали тогда, очень давно, вместо взятых заклятий другое - заклятие молодости. Вспоминая сейчас об этом, она напротив нисколько не жалела о сделанном выборе. Тогда она не могла представить себе, что доживёт до того времени, когда предложенный рецепт омоложения представится необходимым. Было довольно всего хорошего и с тем, что имела и чем так умело пользовалась все эти годы.
   Выпрямившись, слегка качнувшись от боли, что прострелила покалеченное бедро, Арданова выхватила белый клубок из миски, с удовольствием ощущая его мягкую податливую сухость и почти человеческое тепло.
   Через несколько минут она закрыла за собой дверь квартиры, тщательно убрав за собой все следы проводимого ритуала. Всё было сделано, как положено. Цепкость усталости стала понемногу отпускать её далеко не молодое тело, когда она спускалась лестницей, как всегда игнорируя лифты. Теперь она могла думать без прежнего страха над тем, когда сможет восстановить силы и ещё раз провести в жизнь это страшное заклятие. Глупцов в жизни Риммы Михайловны всегда было полно.
   Во дворе, который уже наполняла свежесть цвета скорого утра, а заря согревала золотом небесную кромку, она выбросила в практически полный мусорный бак пакет, в котором брякнула посуда и заскрежетала осколками разбившаяся стеклянная миска. К Римме почти бесшумно и быстро подъехал ранее дремавший у бортика, как верный пёс ожидающий у входа свою хозяйку, land cruiser. Из машины выскочил водитель.
   - Доброе утро, Римма Михайловна! - бодро воскликнул он, приветствуя хозяйку. - Позвольте?
   Он схватил сумку, и пока она обходила машину, проворно забросил поклажу в багажное отделение, угодливо успев как раз к тому моменту, когда необходимо было открыть перед женщиной дверцу и подать руку, помогая забраться в салон.
   Сев за руль, он не поспешил вывести машину из двора, а наоборот сдал немного назад, уступая место большому мусоровозу, который свесив рога захватов, сдавал задним ходом прямо к тому самому мусорному баку, где сейчас лежала выброшенная посуда. Арданова коснулась плеча водителя, приказывая ехать, не дожидаясь, когда мусоровоз закончит свою работу. От машины шла такая вонь, что она чувствовалась даже в land cruiser'е, оборудованном фильтрами к кондиционеру.
   Они выезжали на уже привычно оживший на такой ранний час проспект, когда водитель спросил:
   - Куда - домой, Римма Михайловна?
   - Нет. Домой мне сейчас нельзя. Давай в Васильки.
   Там у неё находился загородный дом, один из трёх, что принадлежали ей, но самый большой. И эта было то самое место, где она могла провести после исполненного заклятия необходимое время, восстанавливая утраченные силы. К тому же, там имелось всё необходимое, чтобы не уходить от дел и удалённо управлять бизнесом.
   - Но для начала отвези меня куда-нибудь в хорошее место, чтобы позавтракать. Составишь мне компанию. Я ужасно голодна.
   Водитель покорно кивнул, совершенно не задумываться над тем, было ли это предложением или распоряжением.
   - По пути будет "Карта", - сказал он. - У них кухня работает круглосуточно и это достаточно далеко от города.
   Римма Михайловна промолчала, соглашаясь с предложением водителя. Она хотела, как можно скорее вырваться из города. Хотелось расслабиться, даже слегка вздремнуть прямо в машине, в этом удобном кресле. Вместо этого она лишь откинула подножку, сковырнула с ног туфли на длинном каблуке, и поставила ноги на подножку, кривясь от боли, когда устраивала поудобнее левую ногу, где так болело бедро. После проведённых ритуалов старые проблемы со здоровьем всегда беспокоили гораздо сильнее обычного.
   Она опустила руку в сумочку, которая висела у неё на плече, и с удовольствием зажмурилась, когда пальцы коснулись клубка ниток. Она схватила его и слегка помяла, с тайной радостью ощущая, что он по-прежнему приятно тёплый. По опыту она знала, что это тепло будет храниться долго - пару недель, может, больше. И всё это время его нельзя пускать ни в какое дело, до тех пор, пока он не остынет, не утратит связи с прежним владельцем. Именно на этот срок и собиралась уехать из Киева Арданова.
   Оставив клубок, она нащупала телефон, подключила его к сети роуминга, выбрала из списка быстрого вызова нужного абонента и нажала на кнопку.
   - Ты не спишь? - спросила она в телефон. - Нет, не стоит беспокойства. Я сделала всё как надо. Всё получилось... Да, всё в порядке. Я отдохну немного. Очень надо... Нет! Ты не должна ко мне приезжать!.. Нет! Я тебе запрещаю! Ты всё испортишь... Не будь такой нетерпеливой! Потерпи немного. Я терпела больше. Да. Целую. Пока. Всё у меня... Что?.. Хорошо, если думаешь, что мне это поможет - передай через Михаила...
   Услышав своё имя, водитель оглянулся.
   - Да?
   Арданова закачала головой, выключая связь.
   - Извини, Миша. Это не тебе.
   - Римма Михайловна, мне вас завести в Васильки и оставить?..
   - Нет, - жёстко и тотчас ответила она. - Останешься со мной. Мне одной без мужских рук там не справиться. За зиму дом надо привести в порядок. Займёшься этим.
   - Простите меня, пожалуйста, но мне бы хотелось... У моей дочки день рождения на следующей неделе.
   - Поздравишь по телефону.
   - Не могу я, Римма Михайловна, - попросил водитель. - У девочки первый юбилей - десять лет, и я обещал...
   - Я позвоню в офис и попрошу купить ей подарок. Какой - потом обсудим, хорошо?
   - Спасибо, но...
   Она наклонилась немного в сторону, чтобы он увидел её в зеркале заднего вида.
   - Михаил, я обговаривать это не буду, иначе начну подозревать тебя в глупости. Ты же знаешь моё отношение к глупым людям - как ни как, а работаешь у меня уже третий год.
   Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, но тут же отвёл глаза. Хотя хозяйка и говорила спокойно и вежливо, но её глаза не оставляли никаких сомнений. В их безжизненности он читал пустоту собственной гибели.
   - Да, конечно, - поспешил согласиться Михаил, коря себя за то, что и самом деле оказался слишком глуп, чтобы просить хозяйку о чём-либо со своей позиции покорного исполнителя. - Простите...
   Резкий приступ тошноты вытолкнул сознание, словно воздушный пузырь из пучины смоляного, липкого и пустого сна. Зажав рукой рот, почти не разбирая дороги, больше действуя инстинктивно, Максим побежал в туалетную комнату. Когда же наконец смог дышать, в изнеможении опустившись прямо на пол возле унитаза, полными слёз глазами он посмотрел на то, от чего только-что освободился его желудок. В унитазе плавала какая-то противно-зелёная масса, пузырясь и источая жуткое, тошнотворное зловоние.
   Максима снова вырвало. И едва он успел перевести дыхание, как острый, мучительный кишечный спазм заставил его в секунду взгромоздиться на унитаз сверху. Тошнота тоже не отпускала. Пришлось срочно схватить и прижать к себе ведёрко для бумаг, чтобы не заляпать блевотиной пол туалета.
   - Чёрт! Что же это такое? - корчась от боли в животе и в вывернутом почти наизнанку желудке, простонал Максим. - Вот чёрт!
   От сна не осталось и следа, и вместе с этим пришло ясное осознание того, новый день начат с чудовищного пищевого отравления - как минимум... В качестве ещё одной красноречивой иллюстрации к выделенной проблеме, добавилась тяжкая головная боль. Она пульсировала, с каждый новым ударом будто бы испытывая на прочность черепную коробку изнутри, выстукивая место послабее, чтобы к фонтанам рвоты и говна выплеснуть наружу ещё и мозги. Лицо горело от жара, а сердце громыхало в груди с таким неистовством, словно перекачивало по артериями не нормальную, а кипящую кровь, только обостряя и без того невыносимую головную боль.
   Когда появилась первая возможность выйти из заточения туалетной комнаты, Максим, шатаясь от невероятных слабости и головокружения, пошёл в ванную, где подставил голову под струю холодной воды. Вращение и качание мира вокруг немного успокоилось, тошнота немного отступила, но головная боль не проходила.
   - Мамочка, - простонал он, едва держась на мелко дрожащих ногах. - Что со мной?
   Осторожно вытирая полотенцем гудящую от боли голову, он тихонько прошёл в большую комнату, но едва успел взять лежащий на столе телефон и в изнеможении опуститься в кресло, как понял, что необходимо снова не мешкая бежать в туалет. Неистовая боль пронизала живот насквозь...
   Он попытался вспомнить, что такого съел накануне, чтобы таким образом, оседлав унитаз, встретить новый день? Здесь и не специалисту было понятно, что налицо все признаки тяжёлого пищевого отравления. В этот раз кишечные и желудочные спазмы с такой частотой следовали один за другим, что не успевала набираться вода в бачке после очередного слива, а выражение "жизнь без трусов" приобретало несколько иной, гораздо практический смысл.
   Приступы рвоты и кишечные спазмы стали практически пустыми, но изматывали мучениями и продолжительностью. Жар сменился ознобом, а всё тело покрыл холодный и липкий пот. В некоторые моменты Максиму казалось, что ещё один такой приступ, и он рухнет здесь же, прямо в туалете без сознания, задохнувшись после очередного рвотного приступа или жуткой боли, которая то вытягивала в струнку кишки, то скручивала их в тугой узел.
   В короткие паузы между приступами, он упрямо пытался вспомнить, что ел вчера. Неужели всему причиной был полученный от беглого майора Грымы коньяк? Это просто невозможно! Для таких последствий это был весьма качественный напиток, если, конечно, местные умельцы фирменных подделок не расщедрились на изготовление дорогой упаковки, что было абсолютно исключено, как глупое проявление щедрости у жадных людей. Закуски тоже выглядели пристойно, как и даты на их упаковках. Хотя следовало позвонить кому-нибудь из тех, с кем вчера проводил вечер в приятной мужской компании. Если и там кто-нибудь сейчас так же извивался в мучительных судорогах на унитазе - дело решённое, отравление. На тёщу Максим не мог даже подумать. Для того, чтобы приготовить ужин из некачественных продуктов или попросту отнестись к стряпне халатно, Римма Михайловна была слишком педантична.
   О том, чтобы в таком состоянии пойти на работу, не стоило даже помышлять. Но начальство следовало поставить в известность. Не стесняясь в выражениях, сидя на унитазе и со стонами проклиная проблемы нового дня, Максим набрал номер своего нового начальника.
   - Здравия желаю, товарищ полковник, - произнёс он, когда его звонок был принят, чувствуя, как жар стыда охватил лицо - разговаривать с начальством, пусть и по телефону, но сидя на унитазе, без штанов, со спущенными трусами, было крайне неловко. - Это старший лейтенант Григорьев...
   "Чего тебе? - Видимо Босар никогда не отличался любезностью. К этому стоило привыкнуть, и побыстрее. - Если ты звонишь в такой ранний час, надеюсь, что причины у тебя серьёзные, иначе..."
   - В общем-то да, - пролепетал Максим, облизывая пересохшие губы, когда на мгновение отняв телефон от уха, глянул на экран - было 6:03 утра. - Простите меня, товарищ полковник, но я себя очень неважно чувствую... Кажется, я не в состоянии сегодня попасть на службу... Я отравился. Обещаю, что обращусь к отцу, - он у меня врач, и предоставлю "больничный лист"...
   Пришлось ещё раз отстраниться от телефона, когда из него хлынула несдержанная брань.
   "Это ты так решил службу у меня начинать, сосунок?! Вчерашняя пьянка сказывается? Имел я в виду твоего папашу и твой "больничный"! Ты меня слышишь?"
   Приблизив телефон к губам, почему-то зажмурившись, Максим едва слышно произнёс:
   - Так точно, товарищ полковник...
   "Ты меня решил подставить? Запихни себе свой "больничный" в жопу! Но в восемь утра ты будешь на рабочем месте! Ты меня понял? Замминистра ещё вчера уже интересовался, как ты начал справляться с делом... Я тебя размажу! Дерьмом по стене, мудак! Не дай бог, если не явишься к началу рабочего дня лично ко мне с докладом... Ничего слышать не хочу и ничего слушать не буду! Вальцуй зад, папенькин сыночек, под взыскание! Я тебе не заливал пойло в глотку! Ответишь мне... Лично!!! Служака мне дался! Уничтожу!"
   Когда связь с того конца была разъединена, Максим понял, что озвученные угрозы не менее реальны, чем новые приступы боли в животе и рвота. Надо было каким-то образом отрывать от унитаза отдавленный зад и добираться до офиса отдела. Но как?! Оставалось надеяться, что через час-полтора станет немного легче и появится возможность всё-таки добраться до офиса. Свою машину он оставил на стоянке возле министерства.
   - Господи, да за что мне это? - воскликнул он, переламываясь пополам от очередного приступа боли в животе. - Как же так?..
   Вернуться из полузабытья и отчаяния заставил звонок домофона. Максим лежал на кровати, подтянув ноги едва ли не к подбородку. Казалось, что хоть таким образом можно немного облегчить бурлящую в животе боль. За какой-то час стало так плохо, что сил осталось ровно на то, чтобы послать куда подальше любого начальника, который бы только попытался выразить своё недовольство по поводу нерадивости нового сотрудника. И совершенно без разницы, кто бы это был - полковник Москаль, Первый зам или, бери выше, сам министр. Всё утро, проведённое в непрерывной беготне в туалет, измотало в конец. Единственное, что Максиму сейчас хотелось - просто лежать вот так, неподвижно, ни о чём не думая, иногда проваливаясь в спасительный полусон. Но утренний визитёр, видимо, решил потренировать свою настойчивость. С таким злорадным упрямством мог звонить только тот, кто был полностью уверенным, что ему откроют.
   С трудом поднявшись, закрыв глаза, чтобы не видеть качающийся вокруг мир, наощупь натянув штаны, Максим прошёл к дверям. Небольшой экран домофона демонстрировал отрещённое упорство на лице незваного гостя, с каким он методично нажимал на кнопку звонка. Перед дверьми подъезда стоял Виталий Савченко. Молча открыв входные двери, Максим прошлёпал в туалет - после короткой ходьбы по коридору ожила боль в животе и другого способа хоть немного облегчить страдание не было.
   - Привет! - войдя в квартиру, крикнул Виталий. - Открывай сова, медведь пришёл! Я к тебе по общественному поручению Барсука. Ты где?
   Когда Максим вышел из туалета, Савченко окинул его сочувствующим взглядом и с пониманием в голосе произнёс:
   - Да-а, мужик, выглядишь ты кардинально обосравшимся...
   - Не то слово, - тихо согласился Максим. - Даже не представляешь, как ты прав.
   - Я, конечно, думал, что дело плохо, но чтобы настолько!.. На, - Виталий протянул бутылку с водой. - В этом деле главное больше пить.
   Он терпеливо подождал, пока Максим утолит жажду, в один приём осушив почти всю бутылку, потом стал рассказывать:
   - Тут вот какое дело, - начал Виталий. - Барсук обзвонил всех, спрашивая, как самочувствие. У всех всё нормально. Тут его барсуковая морда в натуре обеспокоилась. Он приказал мне мчать к тебе, брать тебя в любом виде и состоянии - если понадобится, даже в тряпичном, прихватить то, что ты так щедро сливаешь в унитаз, - он достал из кармана пару пластиковых баночек, в которые обычно собирались сыпучие или жидкие вещдоки с мест преступлений, - и тащить всё это к Могиканину в нашу ведомственную клинику. Ты как, в состоянии выдержать минут сорок дороги?
   Максим перевёл дыхание после того, как за раз опустошил целую бутылку воды.
   - Кто такой Барсук?
   - Ха! - засмеялся Виталий. - Так это ж наш Босар! Мы его так по-тихому между собой называем. По-моему, подходит, а?
   - Не уверен. На барсука он не тянет. Скорее на бешеного пса. Заплевал пеной весь телефон.
   - Да не напрягайся! Всё нормально. Наш Барсук сначала бесится, а потом разбирается, что к чему... То, что с тобой случилось - у нас не первый случай. С Семченко и Якушиным тоже так было. Я тебе рассказывал о них...
   - Я помню - занимались моим делом...
   - Да, верно. Царство им небесное... Им пару раз, как и тебе сейчас, крепко досталось. Первый раз думали, что после очередной пьянки - сам знаешь, что наш брат не застрахован от того, что мешают в бутылки наши несчастные отечественные производители... А второй раз им было так хреново, что пришлось вызывать "скорую". Потом анализы показали, что парней траванули.
   Он задумался, потирая лоб.
   - Цикуто... мать его, токсином! Запомнил же, бля!
   - Ядом?
   - Ну, да! Натурально! Из какой-то травы делают. Наш эксперт сказал, что эту дрянь можно сделать, собрав какой-то бурьян, прикинь, на любом бережке! Хренова ребятам было - не то слово! Думали, до реанимации дойдёт. Правда, пронесло, слава богу.
   Виталий, держа баночки в руках кивнул на дверь в туалет.
   - Ты слил за собой?
   - А ты как думаешь? Дай! - Максим забрал баночки. - Не хватало, чтобы ты в моём дерьме попался.
   - Ладно тебе! - усмехнулся товарищ. - Ты для нас теперь, что родственник.
   - Ничего, сделаю сам.
   - Как знаешь, - махнул рукой Савченко, направляясь на кухню. - У тебя пожрать чё будет? Я в разладе со своей уже полгода. Окопалась у мамочки с детями. Бобылюю на подножном корме.
   - Я тоже без жены. - Максим остался стоять возле туалета, застыв и прислушиваясь к тому, как нарастает в животе очередной приступ боли. - Свалила куда-то неделю назад. Не могу связаться.
   - Да, - согласно протянул Савченко. - Похоже, нашему отделу пора организовывать общие отходняки по семейной жизни. На время повезло лишь Бармалею. Как узнала, что муженька оцарапала бандитская пуля, примчалась - сам видел...
   Максим не выдержал и спешно юркнул в туалетную комнату.
   - Так пожрать у тебя чё-то есть? - повторил свой вопрос Виталий. Максим слышал, как он хлопает дверцами шкафчиков на кухне.
   - Тёща была вчера, - приоткрыл двери туалета Максим. - Готовила ужин. Посмотри: должны быть борщ и голубцы...
   - Борщ! - обрадовался Савченко. - Голубцы! Ну-ка, радимыя, где же вы? Тёща, говоришь? М-да, видать у тебя с супружиной серьёзный разлад, если тёща ужины зятю стряпает... Моя носа не кажет в наши дела.
   - Она редко готовит. Я тоже было удивился...
   Он вздрогнул, когда неожиданно приоткрылась дверь туалета и в образовавшийся проём влезла голова Виталия.
   - Ты, давай, не отвлекайся, - посоветовал тот. - Баночки должны быть полными. Я без приколов. Иначе Барсук из меня твои анализы сделает.
   Максим густо покраснел и потянул дверь на себя, но Виталий придержал её.
   - Ты попусту не красней, мужик, а тужься, как положено. В одну ёмкость говнеца наберёшь, а в другую - рыгалок. Я пока буду атаковать твой холодильник. Жрать хочу!
   Он наконец отпустил двери.
   Когда Максим через несколько минут зашёл на кухню, охватив руками живот, Виталий деловито суетился у плиты.
   - Ну, ты как? - обернулся он на товарища.
   - Успешно, - только и ответил Максим, медленно опускаясь на стул.
   - Отлично! Сейчас поем и поедем.
   От готовящейся стряпни шёл странный запах, пришлось встать и посмотреть в чём дело. Выпучив сочные оранжевые глаза, со сковороды на Максима смотрела яичница из десятка яиц. Между ними лежали грубо нарезанные куски нечищеной рыбы.
   - С рыбой?!
   - А чё не так? - замялся Виталий. - Жалко, да?
   - Да нет... Только ты дал мне всего две баночки... На себя прихватил? Или сразу своему Могиканину скажешь, что ел нечищеную рыбу!.. Она же в шелухе!
   - Не, - на лице Виталия расплылась улыбка. - Я её выпотрошил. А шелуха... Её я аккуратно выплюну.
   - Ну, ты, блин!..
   - Что - слишком оригинально? Тебе не предлагаю. У тебя сёдня жопа и так в переработках, а у меня в желудке и гвозди мнутся. Обещанных борща и тёщиных голубцов, друже, я не нашёл, хотя первый специалист по обыскам - будь спок! Вот, пришлось изобретать на ходу.
   Максим, медленно передвигаясь, сам осмотрел кухонную мебель, холодильник. От вчерашнего ужина не осталось и следа. Немало озадаченный он направился в спальню.
   - Пойду оденусь, - сказал он напоследок товарищу, который продолжал колдовать над сковородой со странным блюдом.
   - Не спеши... Приведи себя в порядочек, - неслись ему вслед слова Савченко. - А я поем. Десять минут, ок? Чему удивляться? Как рыбу в яйце на сковороду кидать - так нормалёк, а как жарить её с яйцами - так: тю, шо делаешь?!. Всё нормально! Проха знает свои способности и свой желудок! Ах, вкусно-то как!.. Странные вы, однако... Это ж шедевр! Ну-ка, иди сюда, рыбка моя!..
   Одеваться было трудно. Сильно кружилась голова, противная слабость тяжестью наливала руки и ноги. Сердце в груди колотилось с невероятной частотой, и даже самые простые движения вызывали одышку. Тошнило уже не так сильно, и боль в животе больше не скручивала кишки в узел - просто лежала там горячим камнем. Присев на кровать, чтобы передохнуть после одевания, Максим сунул руку под подушку и достал пистолет. Привычно проверил, стоит ли оружие на предохранителе, нет ли патрона в патроннике и все ли патроны в рукояти и запасной обойме.
   Когда достал обойму из бокового кармана "оперативки", замер, вспоминая, что уже сегодня он где-то видел точно такую же обойму... Медленно, словно из тумана, в памяти всплыла деталь сна. Именно там он видел такую же обойму с патронами. Подкинув на руке реальную, он сунул её обратно и пристегнул кобуру на плече, постоянно думая о недавнем сновидении... Воспоминание из сна о патронах было таким ярким и точным, что пришлось даже крепко зажмуриться, прогоняя наваждение.
   Тихо выругавшись, Максим прошёл к зеркалу трюмо, сразу замечая, что полированная поверхность тумбы перед зеркалом густо обсыпана пылью. Последнее, что помнил Максим из прошедшего дня, было то, как он, разбитый усталостью, едва нашёл силы, чтобы дойти до спальни. Ему не раз приходилось возвращаться после командировок в пустую квартиру, где никого не было и по неделе, и более, но он никогда не видел такого поразительного количества пыли. Странным казалось и то, что нею засыпала была именно спальня. Он провёл пальцем по тумбе, оставляя на ней косую черту и поднёс палец к глазам. Пыль тоже выглядела необычной. Пройдя по комнате и давя в себе нарастающий из ниоткуда приступ паники, Максим заметил, что пыль покрывала абсолютно всё: пол, постель, прикроватные тумбочки, трюмо. И везде она была алой, а если присмотреться - состояла из коротких ворсинок красной шерсти... Горло Максима стянул резкий спазм, мешая дышать и глотать. Он явно ощутил вкус этой пыли во рту. Это заставило припомнить ещё один фрагмент ночного кошмара, в котором шевелились, будто ожившие, какие-то шерстяные, пунцовые занавеси. Они обволакивали его, наваливались сверху, душили, забивали дыхание, лезли в рот...
   Не выдержав, Максим поставил стул, и, дотягиваясь рукой, стал спешно обшаривать поверхность шкафа. Под пальцами была та же самая мягкая пыль, и совершенно неожиданно, когда Максим уже собирался покончить с этим странным параноидальным исследованием, его рука попала на что-то твёрдое и холодное. От неожиданности он чуть не упал, когда отдёрнул руку, словно от удара током...
  
   - И что тут странного? - не понял Проха, сосредоточенно доставая изо рта рыбью чешую. - Так бывает: сунешь чё-нибудь куда-нибудь, потом забегаешься, заморочишься - забудешь, а ту раз - и приснилось. У меня также было. Сделал заначку, а где - выпало из головы. Через пару лет приснилось, что в тайничке, за вешалкой в прихожей куча бабла. Неделю ходил, боялся заглянуть - ну, типа, чего дурака кормить? А потом сунул руку и достал... Правда, сука, от денег осталась половина.
   Максим не выдержал и засмеялся.
   - Жена вычислила место?
   - Хуже, - отмахнулся Виталий. - Инфляция, маму её в Верховной раде видел среди папередников...
   - Ты понимаешь, - начал озадаченный случившимся Максим. - Жена требовала, чтобы я домой не приносил оружие. Боится она его.
   - У баб это бывает, - согласился Савченко, продолжая усердно вынимать изо рта рыбью чешую. - Моя тоже поначалу протестовала. Потом привыкла.
   - А моя ни в какую! Чтоб и духу не было... А куда денешься, когда поздно ночью возвращаешься после засады или задержания? А утром у оружейки кинулся, а целой обоймы нет...
   - Да, серьёзный расклад, - посочувствовал Проха, не отвлекаясь от своего дикого на рецепт блюда, уплетая его прямо со сковороды. - "Строгач" и заявка на внутреннее расследование гарантированы.
   - Я и полгода не прослужил после универа, а тут такая засада. Обыскал всё! Даже место, где сидел в засаде! А дома перевернул всё, что только смог, - Максим подкинул обойму на руке, - а патронов нет. Так и сказал нашему капитану оружейнику. Мужик он отличный. Тихонько записал и обойму, и маслята из своего неприкосновенного запаса.
   - Чё захотел за это?
   - В том-то и дело, что ничего, - вспоминал Максим. - Я потом принёс ему целый пакет всяких там ништяков. Не, не взял.
   - Честный мент?
   - Не знаю. Но выручил он меня - сам понимаешь.
   - С понятиями мужик.
   - Посоветовал учинить допрос жене.
   - Верно! Я б тоже так поступил...
   Максим покачал головой.
   - Я попытался поговорить с нею, но получился скандал.
   - Понятно, - произнёс Савченко, вставая из-за стола и поднимая уже пустую сковороду. - Я не я и хата не моя. Твои, муженёк, проблемы. Сама за сумки и к маме обидой торговать. Не сомневаюсь даже!
   Он вымыл сковороду и вытер руки о кухонное полотенце.
   - Бабы они мастерицы пакости лепить.
   - Так понимаешь, - Максим ещё раз посмотрел на обойму и сунул её в карман, - получается, оружейник был прав.
   - Не заморачивайся, - посоветовал Савченко. - Умнее стал - благодари бога и своего оружейника. По свободе завезёшь ему должок - ещё какого-нибудь простака выручит.
   Он осмотрел товарища и с печальным вздохом покачал головой.
   - Видок у тебя конечно... Выглядишь...
   - Знаю, - перебил его Максим, - как засранец.
   - То-то!.. Готов? Поехали. Кофейку попью из автомата в клинике, пока тебя клизмами будут потчевать. Барсук сказал, чтобы я, пока новое дело для меня не определят, присмотрел за тобой. Типа, в напарники определил. Но ты главный. Двинули, раз такое дело.
   - Как себя сейчас чувствуете? - поинтересовался врач, склонившись над лежащим на кушетке Григорьевым. Он оказался так близко, что Максим мог с удивлением рассматривать его совершенно мальчишеское лицо и отсутствие на нём хоть какого-нибудь намёка на растительность, присущую взрослым мужам.
   - Лучше, доктор, - ответил Максим и многозначительно кивнул на штатив стоящей рядом капельницы. - Долго мне так? Честно, у меня не очень много времени на такое вот лежание...
   - Извините, уважаемый Максим Фадеевич, но жизнь иногда вносит свои коррективы. - Врач посмотрел на остаток какой-то жидкости в пакете капельницы. - И советую вам, как специалист, с ними считаться. Ещё пять минут, и вы вольны вставать. Я выпишу вам направление на госпитализацию.
   - Что? - возмутился Максим. - Я не могу!
   - Что значит "не можете"? Я врач, и не в вашем состоянии обсуждать мои решения.
   - Но я действительно не могу!
   Максим решительно сел на кушетке и выдернул иглу капельницы из руки.
   - Я только второй день на новом месте службы, а вы меня на койку отправляете! Нет, это совершенно невозможно!
   Врач-мальчишка сокрушённо, как-то неестественно по-взрослому для своей внешности, покачал головой, недовольно кривя губы, и воткнул уже свободную иглу с трубочкой в почти пустой пакетик с раствором.
   - Вы не своевольничайте. Если для вас моё решение не кажется авторитетным, я сейчас же позвоню вашему начальнику, полковнику Босару, и мы однозначно решим эту проблему в пользу вашего здоровья.
   Он отошёл к столу и достал из кармана идеально отглаженного халата мобильный телефон. Максим пошёл за ним следом, с удовольствием чувствуя, что после капельницы может передвигаться без посторонней помощи. От недавних проблем остались лишь небольшая слабость в теле и гудящая без боли голова.
   - Можете звонить хоть самому министру! Уверен, они будут рады, если я останусь на службе. Вы только скажите, что это было?
   Врач, которого все называли Могиканиным, положил телефон, поднял руку к глазам Максима и пощёлкал пальцами.
   - Смотрите за пальцем. В ушах звенит?
   - Скорее шумит... кондиционер, - Макс указал вверх, на установленный в потолке раструб вентиляционного отверстия.
   Светлый просторный кабинет выходил окнами на солнечную сторону здания, и яркое солнце с чистого стерильно-голубого неба заливало вполне летним теплом помещение, с которым едва слышно и успешно справлялся кондиционер.
   - Да, кондиционер, - отрешённо произнёс Могиканин, опуская руку. - Есть небольшой нистагм... Вас привезли ко мне в состоянии средней тяжести. Ещё час, и вы бы уже лежали в реанимации. По каким причинам - пока сказать не могу. Исследуем пробы, что вы привезли, кровь. На похмелье страдаете?
   - Нет, - уверенно ответил Максим. - Не могу припомнить.
   - Молоды, - кивнул головой врач.
   Сравнивая озвученный вывод с внешним видом доктора, Максим невольно улыбнулся.
   - Чему вы радуетесь? - нахмурил брови врач.
   - Доктор, я себе хорошо чувствую. Правда.
   - У вас признаки тяжёлого отравления. После инъекций вам действительно лучше, но симптоматично и ненадолго. С неожиданным ухудшением вашего самочувствия следует детально разобраться, чтобы понять, что делать дальше и как эффективно вам помочь. На это понадобится пять-семь дней. Это время вы, для своего же блага, должны полежать в стационаре под нашим наблюдением. Проведём полное обследование. Кстати!..
   Он взял со стола большой бумажный конверт и вытянул из него рентгеновский снимок, сразу изучая его на свету из окна.
   - Я проконсультировался с травматологом по поводу гематомы в области поясницы. Говорите, что получили удар?
   - Да, нечаянно ударился о машину...
   Могиканин закивал головой, видимо, не совсем веря озвученному объяснению.
   - Разумеется. На осмотре, кажется, вы сказали, что о двери в метро... Ездите в метро или на машине?.. Неважно. Могу успокоить: ничего серьёзного. Правда, если не брать в расчёт, что гематома будет беспокоить вас недели две. А головой нигде не ударились? Вдруг, случайно?
   Максим поднял брови.
   - Так заметно?
   - Есть немного, если отказываетесь от помощи. Оказываетесь от госпитализации - что ж, неволить не буду. Но запрещаю три дня садиться за руль. В вашем состоянии это опасно. И... обещаю не звонить вашему начальству, если в залоге останутся ваши водительские права.
   Максим, дёрнув плечами, без раздумий достал карточку водительского удостоверения и положил на стол.
   - Всё?
   - Да это всё. С вашим благоразумием покончено. Можете идти. Через три дня жду вас у себя, Максим Фадеевич. Заодно заберёте права. К тому времени будут готовы предварительные результаты анализов.
   Сунув беленькую, тоненькую руку в карман халата, врач достал и протянул Максиму свою визитку.
   - Звоните, если что, в любое время.
   - Спасибо, доктор.
   Максим пулей выскочил из кабинета в коридор. В кресле рядом с дверью сладко спал Савченко, выпуская пузыри слюны на руку, которой подпирал подбородок.
   - Что?! - воскликнул он, когда его толкнули в плечо, и пару секунд ошалело крутил головой по сторонам, стараясь сообразить, что происходит и где находится. - Чего, а?
   - Я свободен.
   - А, - выдохнул Проха, ища обо что вытереть руку. Максим протянул ему носовой платок. - Я уже думал, что тебя вконец затыкали клизмами. Что говорят?
   - Ничего серьёзного. Отравление. Переживу. А почему его зовут Могиканиным?..
   Не дожидаясь ответа от едва проснувшегося товарища, он прочитал визитку, которую крутил в руке: "Александр Александрович Могиканин, врач высшей категории, кандидат медицинских наук". Не оставалось ничего, как удивлённо хмыкнуть: многое стоит воспринимать буквально, вместо того, чтобы морочить голову поиском ненужных объяснений.
   - Так просто.
   - Что так просто? - не понял Проха, комкая носовой платок.
   - Нужно съездить к потрохам, - сказал Максим, имея ввиду, что необходимо попасть в Киевское бюро судмедэкспертизы. - Отвезёшь? У меня есть пара вопросов к экспертам, что работали по делу Пучкиной.
   - Ведьмы?
   Савченко засопел, направляясь к выходу и комкая в руках влажный носовой платок, не зная, как с ним поступить.
   - Я его постираю. Потом отдам.
   - Можешь пользоваться нестиранным. Дарю! - с улыбкой ответил Максим. После капельницы стало действительно лучше, чтобы позволить себе немного бодрости и хорошего настроения. - А почему ведьмы?
   - Не знаю. Семченко и Якушин всегда говорили, что занимаются "делом ведьм".


   Широкие створчатые двери операционного зала распахнулись в заполненный трупным смрадом коридор Бюро судмедэкспертизы и из них широким шагом вышел огромный, как гора человек. Не обращая внимания на стоящих в ожидании Григорьева и Савченко, он устало и тяжело опустился на один из стульев, что рядком стояли у стены. Хлипкое сиденьице жалобно заскрипело расползающимися в стороны ножками под немалым весом большого человека, но устояло.
   - Кто к Девакину? - спросил великан, делая глоток из помятой пластиковой бутылки, которую небрежно за горлышко принёс с собой. На нём был длинный прорезиненный и мокрый передник, неприятно блестящий от свежей влаги, частыми каплями стекающей прямо на пол.
   - Следователь Григорьев.
   - Григорьев, - повторил сидевший, вытирая губы, потом ещё раз приложился к бутылке и прополоскал рот, и, наконец, замотал большой бритой головой, которая в свете холодных ламп выглядела бледно-синеватой. - Не знаю такого.
   - Работаю по делу Пучкиной. Новый следователь.
   - Пучкиной? - переспросил великан, застывая на мгновение, с прищуром в глазах пытаясь припомнить о чём идёт речь. - Так я уже и забыл, когда выслал заключение Семченко и Якушину.
   Он снова замолчал, прикусив губу, и кивнул, добавляя:
   - Извините... Да. Царство им небесное.
   Он встал и протянул Максиму свою огромную волосатую руку с небрежно закатанными выше мощного локтя рукавами. Другой рукой он небрежно стянул через голову петлю своего передника, и не глядя бросил его на стоящее у стены обшарпанное кресло.
   Максим с опаской ответил на рукопожатие, ожидая неминуемой боли от мёртвой хватки этого несомненно очень сильного человека. Но ничего такого не произошло. Рука громилы оказалась сухой, чистой, прохладной и на удивление неожиданно мягкой, если не нежной.
   - Девакин Сергей Андреевич. Судмедэксперт, - представился великан, и, оглядываясь на ряды давно не крашенных неказистых каталок с телами, что стояли вдоль стен на всём протяжении длинного коридора, добавил: - Вы извините, господа, у нас сегодня многолюдно. Сезон. Весна. "Водоканал" проводит плановый осмотр сети и находят вот такие "подснежники". Бомжи. Бродяги. Кто замёрз, кто отравился дешёвым самопалом, кого удавили, пырнули ножом, а кто по болезни загнулся - у этого контингента, как правило, довольно непростой способ попасть сюда. Работаем в три смены, чтобы обслужить очередь, пока она не рассыпалась в прах.
   Он снова глотнул из бутылки, оглядываясь на ряды трупов, большая часть которых была накрыта истёртыми, затасканными простынями, местами покрытыми влажными бурыми или зеленоватыми пятнами. В воздухе висел не сильный, но въедливый запах разложения.
   Девакин протянул бутылку Григорьеву.
   - Не хотите?
   - Нет, - отказался Максим, догадываясь о содержимом ёмкости и внутренне содрогаясь от одной мысли, что придётся что-то пить в окружении практически полностью истлевших тел, грязная одежда которых и гнилая плоть лохмотьями и лоскутами свисали с краёв каталок и носилок. - Нет, спасибо.
   - Нет? Зря. Выглядите плохо. - Эксперт потряс бутылкой, взбалтывая прозрачную жидкость. - Спирт. Ректификат. Натуральная эмпирическая формула! Без "П" - отвечаю!
   - Нет, спасибо.
   - А я глотну, - протянул руку Савченко.
   Эскулап не глядя протянул ему бутылку, но Максим перехватил её и забрал, с укоризной глядя на товарища, которому предстояло вести машину, а теперь - лишь судорожно сглотнуть вонь, которая, как казалось, забивала тошнотворной приторностью не только нос, но и рот.
   - Он за рулём, - пояснил Максим Девакину, возвращая бутылку.
   Дёрнув плечами, эксперт хмыкнул.
   - Дело ваше. А ты бы глотнул всё-таки. Выглядишь паршиво. Даже очень не очень - почти как свежак на моём столе. Может, сходишь к врачам? Знаю хороших специалистов.
   - Уже был.
   - У кого? - живо поинтересовался великан.
   - У Могиканина.
   - А-а, - довольно протянул он и авторитетно заключил: - Этот мальчик никого раньше времени сюда не отправляет. Ему можно доверять. У нас после него самая жиденькая клиентура.
   - Я насчёт Пучкиной, - напомнил Максим, опасаясь, как бы Девакин после выпитого спирта не потерял интерес ко всему происходящему.
   - Чем могу помочь? В заключении описано подробно: погибла от множественных огнестрельных ранений.
   - А ожоги?
   - М-да, ожоги... Конечно, с такими обширными поражениями кожного покрова она бы долго не протянула, но почти мгновенная смерть наступила именно от огнестрела. Все пули я извлёк и передал капитану Семченко. Кажется, они были из качественного серебра.
   - Да, экспертиза дала однозначное заключение - пули из ювелирного серебра.
   - Я был прав! - довольно воскликнул Девакин. - То-то! Чем же не угодила эта девица, если её нашпиговали почти тридцатью граммами драгметалла?
   - Вот, пытаюсь разобраться.
   - Удачи.
   - Спасибо, - ответил Максим. - Меня больше интересует другое.
   Он достал из кармана сделанную копию заключения.
   - Здесь вы пишите, что термические повреждения тканей были получены пострадавшей не в результате воздействия открытого огня... Но есть с десяток свидетелей, которые утверждают, что видели, как она горела...
   Судмедэксперт грубо выхватил листок с документом из руки Григорьева и пробежался глазами по тексту, морща лоб.
   - Да, всё верно написано.
   - Но, - хотел было возразить Максим, но его остановил врач.
   - Ступайте за мной...
   С отвратительно-сочными звуками, привычно и быстро одев перчатки, Девакин вытолкнул из камеры холодильника стеллаж с телом, и, как фокусник элегантно, снял с него простынь.
   - Вот, смотрите сами.
   Максим задержал дыхание и на пару секунд зажмурил глаза, чтобы остыл кошмар первого впечатления. Савченко выругался и отвернулся. Перед ними на стеллаже лежал обгоревший труп. Поверхность тела была похожа на сгоревшую, растрескавшуюся древесину. Местами кора лопнула очень глубоко и в трещины проглядывало розовато-белое мясо. На черепе и кистях плоть выгорела практически полностью, обнажая белые, закопчённые кости. Мошонка несчастного была раздута до невероятных размеров и лежала на плотно сдвинутых бёдрах мертвеца, как старый гандбольный мяч, притягивая к себе невольные взгляды и заставляя замирать, холодея от ужаса.
   - Так это же мужчина, - едва выдавил Григорьев, машинально прикрывая нос рукой, хотя никакого запаха от остывшего горельца не было.
   - Да, верно, - подтвердил Девакин. - Был. Обратите внимание: кожный покров выгорел полностью, подкожный жир вытек и сгорел, волос нигде нет, глубокое термическое поражение мышечных тканей - стейк на быстром огне!
   Эксперт застыл, глядя на посетителей, и, видимо, ожидая реакции.
   - Видите?
   - Вижу, - тихо сказал Максим. - Это не Пучкина.
   - Да, этот сгорел в машине во время аварии. Пока спасатели суетились, прожарился до толстой корочки. Мне пришлось вытаскивать из его спины и зада всё то железо, что осталось от кресла. Горел жарко и в открытом огне. Теперь, - он прошёл к соседней ячейке, открыл её и вытолкнул наружу стеллаж с ещё одним телом. Когда простынь была снята, врач объявил: - А это ваша Пучкина! Поражения кожи хотя и обширные, но не глубокие. Волосяной покров практически уцелел.
   Невозможно было не заметить, что у женщины сильно пострадало лицо. Кожа лоскутами слезла с щёк, оголяя почти полный оскал челюсти; вместо носа торчал острый носовой хрящ, а глаза были совершенно белыми, как у варёной рыбы. Ещё изучая в деле фотографии тела, он обратил внимание, на это обстоятельство и сейчас указал на это Девакину.
   - Да, - согласился эксперт. - В таких случаях страдают чаще всего именно руки и лицо, обычно не прикрытые одеждой. К тому же ваша Пучкина получила удар бутылкой прямо в лоб. Битое стекло повредило мягкие ткани носа, бровных дуг, скул щёк. Именно поэтому так много слезло кожи. Грудь, живот и бёдра, голени и стопы, как видите, просто обварены.
   - Не кислота?
   Девакин усмехнулся.
   - Жаль, что вы не пришли недельку назад. Я бы вам показал одну кислотницу. Плеснули подружки. Скажу только, что в том случае волос на девице не осталось вообще, и были обуглены кислотой шея, лицо и грудь. Поражения очень глубокие. Могу показать фотографии - оставил для коллекции...
   - Нет, спасибо. Чем же эту облили?
   - Вы о своей Пучкиной?
   - О ней...
   - Горячей водой. Очень крутым кипятком. Её именно обварили. Но, повторюсь, умерла она от пуль: три в сердце - в лохмотья, затем две в печень - в клочья, в почку и в горло - вплоть до шейных позвонков - застряла там. Все смертельные. Стрелок или незаурядный умелец, или ему исключительно повезло, как бывает с новичками.
   - Точно кипятком?
   Легко, не напрягаясь, Девакин затолкнул тела в камеры, затем открыл верхний отдел холодильника и достал большой пакет, из которого достал одежду, местами покрытую размытыми пятнами высохшей крови.
   - Это вещи пострадавшей. Как видите, они целы, если не считать дыр от пуль. Кислота и огонь от материи мало что оставляют.
   - Но свидетели, показывают, что видели большой столб пламени...
   - Это вы разбирайтесь со своими свидетелями, - заталкивая обратно в пакет одежду, прокомментировал эксперт. - Я говорю о фактах.
   - Остаётся ещё одно, - озадаченно протянул Максим. - И оно никак не согласуется с выводами экспертизы.
   - Да? И что? - Девакин стянул перчатки и бросил их прямо на кафельный пол. - Насколько я знаю, что всё как раз подтверждается. На месте преступления не было найдено горючих веществ или катализаторов горения как на теле пострадавшей, так и на её одежде. Кислот тоже нет. Вы хотите меня удивить?
   - Пытаюсь.
   - Ну-ка!
   - Подозреваемый был задержан на месте преступления. Его отпечатки были обнаружены на осколках бутылок. Как это объяснить? Если бы там был крутой кипяток...
   - Да, градусов девяносто. Никак не меньше!
   - ...его бы руки были сильно повреждены. А они у него без единого намёка на ожоги.
   Великан ухмыльнулся и развёл руками.
   - Моё дело простое: мне дают мясо, а я рассказываю, как оно и чем доведено до нежизнеспособного состояния. Больше добавить ничего не могу, кроме того, что дело вам досталось непростое.
   - Он работал из засады. Как он мог нагреть воду в кустах до такой температуры?
   - Это вопросы ко мне?
   - Нет, - мотнул головой Максим. - Не к вам, Сергей Андреевич, не к вам.
   - Не хочет говорить задержанный? Привезите его ко мне, я его раздену, помою, положу на стол, разложу инструменты, - Девакин с недобрым озорством прищурил глаза, - и через час он расскажет вам всё и в стихотворной форме - обещаю!
   - Не сомневаюсь, - едва слышно произнёс Савченко, всё это время тихо стоявший у входа в зал с холодильниками и нервно, время от времени, выглядывая в коридор, на ряды каталок с трупами.
   - Да, ладно вам! Вы мордуете в своих казематах гораздо грубо, - дёрнул огромными руками Девакин. - После вашего брата приходится иногда такой фарш разбирать!.. А здесь работают интеллигентные люди, профессионалы.
   - Спасибо, - поблагодарил Максим, надеясь, что это была всё-таки шутка, а не предложение. - Спасибо, Сергей Андреевич. Будем разбираться дальше. Я хотел лично пообщаться.
   - Обращайтесь. Одно дело делаем. Кстати, - спохватился великан, в готовности причаститься, взбалтывая жидкость в своей бутылке, - я покойному Семченко составил справочку...
   - Что за справка? - остановился Максим у выхода из зала.
   - Ваша Пучкина - не единственный экземпляр. За пять лет у меня было семь таких случаев.
   Максим повернулся к великану.
   - Я внимательно изучил реестр на подобные дела. Если считать подобными все случаи, где жертвы забрасывались "коктейлями Молотова"...
   - Нет, не коктейлями... Были именно обваренные жертвы. - Великан замялся и потрусил бутылкой, словно не решаясь, что делать дальше: или говорить, или выпить.
   - Вы не указали этого в заключении? - догадался Григорьев.
   Девакин медленно закивал головой, не глядя прямо в глаза собеседнику.
   - Я посчитал, что это поможет Диме, - я его неплохо знал. Понимаете, у меня есть свои проблемы: жена, дети, больные родители и начальство надо мной. Не хочу новых.
   - Понятно, - выдохнул Максим. - Можете подготовить для меня такую же справку?
   - Не проблема - вышлю на почту. Она у меня осталась с того самого времени.
   Они молча и коротко пожали друг другу руки перед тем как проститься, и в этот раз Максим заметил, что ладонь великана стала более жёсткой и влажной.


   - Что докладывать замминистра? - спросил полковник Босар, едва Максим переступил порог кабинета начальника управления, держа двумя руками короб с материалами порученного дела. - Игорь Борисович с утра уже интересовался и очень серьёзно.
   - Здравия желаю, товарищ полковник, - приветствовал его Григорьев, ставя короб на стол для совещаний. - Прошу простить меня за утренний звонок.
   Босар сидел за рабочим столом, разбирая какие-то документы, делая в них короткие заметки. Он не поднимал глаз на подчинённого.
   - Ничего. Всякое бывает. А в нашей работе - и того более. - Он наконец оторвал взгляд от бумаг и внимательно посмотрел на Максима. - Мне звонил из клиники Могиканин. Он обеспокоен тем, что ты отказался от госпитализации. Уверен, что помощь не нужна?
   Максим пожал плечами.
   - Не думаю, что всё так серьёзно. Чувствую себя хорошо.
   - У врач иного мнения. Пока ничего определённого сказать не может, но подозревает отравление.
   - Он мне говорил об этом...
   Босар жестом остановил его и встал с места.
   - Я не знаю, какие порядки у вас в Киевском главке, старший лейтенант, но здесь, позволь заметить, министерство - выше только Кабинет министров, аппарат Президента и боги. - Он прошёл к столу для совещаний и жестом велел Максиму сесть. - Соответственно, наши правила на несколько порядков строже. Здесь, - он положил руку на короб с документами, - и в других делах Управления находится то, за что преступники не будут считаться ни со средствами, ни с мерами, чтобы остановить расследование. Ты меня понимаешь?
   Максим сделал попытку встать, но был вновь остановлен жестом.
   - Так точно, товарищ полковник.
   - Поэтому, делаем так... Отныне ты ешь и пьёшь лишь то, что предлагают в нашем кафетерии или в столовой. Если не знаешь, я тебе напомню, что факт отравления твоих предшественников Семченко и Якушина был подтверждён официально. Правда, следствие ещё не закончено. Этим теперь занимаются наши коллеги из СБУ. Это я тебе говорю для того, чтобы ты осознал всю меру серьёзности моего распоряжения.
   - Понял, товарищ полковник.
   - И никаких пьянок! Все, кто вчера решил расслабиться, будут наказаны!
   - Но, товарищ полковник!.. Я был инициатором!
   - Оставь своё благородство! Ты мент! Все получат свою порцию взысканий. Кроме тебя. Ты новичок. С тебя спрос какой? Устный выговор! Ты отведал его ещё утром.
   - Так точно, - стушевался Максим, припоминая ситуацию, когда сидя на горшке пришлось хлебнуть этого самого "устного выговора".
   - А они были предупреждены не раз! Так, а теперь по делу... Что можешь сказать? Когда ждать результатов?
   Максим помедлил с ответом. Босар тем временем сел напротив.
   - Вчера и сегодня я ознакомился с имеющимися материалами дела, а именно о нанесении гражданке Пучкиной тяжких телесных повреждений...
   Его снова остановили.
   - Лить воду будешь на бубен своего Киевского Главка. Здесь давай по сути.
   - Так точно, - Максим кивнул на короб с документами. - Товарищ полковник... Лев Евгеньевич... Я не могу дать определённый ответ до тех пор, пока здесь не будут все документы дела, которое вели Семченко и Якушин - все эпизоды.
   - Так, - выдохнул начальник. - С чего ты взял, что получил не всё?
   Босар резким движением руки, не скрывая этим раздражения, сорвал пломбу с короба и снял крышку, под которой находился прикрепленый список материалов.
   - Вот, - щёлкнул он пальцем по пачке бумаг, - здесь всё. Я лично проверял. Ты чего носом крутишь, старлей?
   - Никак нет, не кручу.
   Максим достал конверт, в который загодя положил полученную справку от судмедэксперта Девакина и то, что передал ему капитан Савченко. Достав бумаги, развернул их и так передал полковнику.
   - Здесь список документов и дел, что были добавлены к делу Семченко и Якушиным. Это подтверждается и этой справкой.
   Вместо того, чтобы прочитать документы, Босар смял их, сжал их кулаке и размахнулся, намереваясь кинуть в угол, но опустил крепко сжатый кулак на стол.
   - Кто тебе это дал?
   Вопрос прозвучал довольно жёстко. Максим не мог отвести взгляда от кулака начальника, наблюдая, как от напряжения белеют пальцы Босара.
   - Я спрашиваю: кто тебе это дал?
   - Мне подбросили. Я проверял - список материалов дела, которые почему-то не переданы мне, составил лично Семченко.
   - Что ты хочешь сказать? - голос Босара стал набирать силу и через мгновение это был уже крик полный негодования. - Что я передал тебе неполное дело?
   Максим медленно встал со своего места.
   - Товарищ полковник, я хочу сказать, что не могу работать с некомплектным делом. Я не хочу выяснять, как и кем это было сделано. Но если с меня требуют конкретных результатов и сроков, я должен оперировать всеми материалами дела, а не тем, что осталось.
   В этот раз кулак без всяких стеснений обрушился на стол. Босар вскочил, багровея в лице.
   - Если Семченко и Якушин решили, что эти материалы имеют прямое отношение к расследованию - я обязан ознакомиться с ними, - стараясь быть спокойным, закончил Максим.
   - Молчать! От тебя что требуется, мент? Что, я тебя спрашиваю? Выяснить, кто организовал покушение на эту бабу и найти этого урода! Кто облил её бензином и подпалил? Кто всадил в неё семь пуль? Ты же мне какие песни поёшь? Два дня здесь, а уже права качать!
   Максим опустил взгляд и промолчал. Он не чувствовал за собой никакой вины.
   Молчал и Босар. Григорьев слышал его тяжёлое и частое дыхание.
   - Я здесь решаю, кто и что будет расследовать, - чередуя слова одышкой, выпалил полковник. - Я! И точка на этом! Ты понял?
   Максим поднял глаза и вздохнул.
   - Никак нет, товарищ полковник
   Босар отшвырнул скомканные листы и с силой оттолкнул короб с документами.
   - То есть ты отказываешься от дела?
   - Никак нет, товарищ полковник.
   - Так что ты здесь целочку передо мной ломаешь? А?
   - Во всех делах фигурирует ещё одно лицо. Кто-то его называет Инквизитором, кто-то Монахом, кто-то Святым Отцом, кто-то отцом Дмитрием, кто-то Димитром. Исходя из общих признаков собранных преступлений, Семченко предположил, что это одно и то же лицо. В письме к возможному преемнику он прямо указал на это.
   - Твой Семченко был ещё той занозой в жопе! Фантазии развёл!
   - Я не думаю, что перед смертью этот человек...
   - Всё, - махнул рукой Босар. - Всё это лишь слова. Мне нужны конкретные доказательства существования этого Инквизитора.
   - Да.
   - Так занимайся этим. Ты с фигурантами дела Пучкиной общался?
   - Нет ещё.
   - Чего же стоишь?
   - Разрешите идти?
   - Вали к такой матери!
   Максим, находясь в некотором замешательстве после такого крутого общения, дёрнулся было отдать честь, но вовремя остановился, вспомнив, что одет по-гражданке, и пошёл к дверям.
   - Максим Фадеевич! - окликнул его Босар, когда Григорьев уже открывал дверь.
   - Да, Лев Евгеньевич...
   Он обернулся. Начальник подходил к нему, крутя шеей и оттягивая расшитый серебром ворот форменной рубашки.
   - Хорошо, я тебе устрою знакомство с полным делом. Устрою. Мне на это нужно время. День, два.
   - Спасибо.
   - Что мне твоё спасибо? - снова повысил голос было уже успокоившийся Босар. - Мне тебя рекомендовал лично твой начальник майор Невада, как самого толкового и сообразительного из всех ему известных следователей Киевского Главка. Комедии ты ломать не будешь. Говоришь надо - значит, надо. Будет тебе весь комплект. Эх, Семченко!.. И оттуда достал!
   - Спасибо, - повторил Максим и осёкся, видя, как набухают жилы на шее начальника. - Извините...
   Босар махнул рукой, мол, не нужны твои извинения.
   - Ты не знаешь, в какой жар придётся лезть! В пекло, твою мать! В самое пекло! Ты даже не представляешь, под что нас подписали.
   - Не понимаю, Глеб Евгеньевич, - признался Максим.
   - То-то и оно! Держи язык за зубами так, как никто и никогда! Ни-кто, Максим!.. Делаю это ради дружбы с Невадой, и ради твоего отца... Да! Он мне когда-то очень сильно помог. Знаю я Фадея Петровича. Передай ему привет.
   - Обязательно.
   - Ступай. Работай. С замминистра я сам поговорю...
   Когда Максим повернулся обратно к дверям, почувствовал одобрительное, отеческое похлопывание на своей спине. В начале этого разговора он опасался, что запросил лишнего, затем нисколько не сомневался в том, что достаточно будет и того, что есть в коробе. Теперь же, оставив за спиной кабинет начальника, был полностью уверен в том, что все сомнения и опасения на самом деле пусты. Стало абсолютно очевидным, что полковник Босар за гневом прятал отчаяние.


   Офис участкового после недавнего ремонта выглядел свежим и нарядным. Очень сильно и парко пахло свежей краской, с которой едва мог справиться и свежий, уже по-настоящему весенний бриз, легко проникающий в помещение сквозь зарешечённые распахнутые окна. Хозяин, немолодой тучный капитан, заботливо расставлял различные безделушки и фотографии в рамочках по полочкам многочисленных новеньких застеклённых шкафов. Здесь были и детские игрушки, и фотографии самих детей, и других людей, которые, судя по всему, были очень дороги капитану Завальному. Делал он всё это с той неторопливостью и заботой, с которой обычно демонстрируют гостям свои радости и достижения нескромные, но успешные хозяева. Реликвий и родственников у Завального было во множестве.
   - Что сказать? Мой участок на Печерске самый спокойный, - то ли рассказывал, то ли размышлял вслух Завальный, стараясь примостить большую фотографию в массивной рамочке, на которой было запечатлено улыбающееся счастье какой-то толстушки, радующейся тому невероятному количеству золотых украшений висящих на ней, и едва умещавшихся в ограниченном пространстве фотографии. - Можно сказать, образцово-показательный! Грех жаловаться - честно скажу тебе, старлей.
   Стоило обратить внимание на то, с какой любовью и порядком была расставлена в объёмных и новых папках вся документация этого местного милицейского начальника. Также невозможно было не заметить, как плотно он заставлял архивы домашними реликвиями, видимо, не скоро намереваясь обращаться к ним в процессе исполнении служебных обязанностей. Это только подтверждало слова капитана о благополучности вверенного ему района.
   Толстушкой в золоте, наверняка, была женой участкового, и её фотография упорно не хотела становиться на выбранное место - не имея подпорки, она упрямо соскальзывала, падала.
   - Я здесь, считай, уже двадцать три года. Так, - продолжал Завальный, оглядывая кабинет - комнату однокомнатной квартиры выделенной под офис опорного пункта, - в поисках места, куда можно было бы пристроить строптивую фотографию. - даже не припомню, чтобы за это время произошло что-то серьёзное. Чужаков здесь мало. Есть несколько квартирантов, но они живут с нами лет по семь-десять. Сроднились уже. Все остальные - свои.
   - Ни грабежей, ни драк? - с намеренным сомнением спросил Максим.
   Валко и важно перенося свой весьма объёмный живот на кривых ногах, капитан подошёл к новенькому сейфу, на котором, расцветая свежей и сочной зеленью заботы, были плотно поставлены горшки с домашними растениями. Немного раздвинув вазоны, Завальный втиснул фотографию между ними. Теперь немолодая, немного обрюзгшая от очень сытой жизни толстушка едва просвечивала своим золотом густые заросли.
   - Какие драки?! Какие грабежи, на хрен?! Шутишь?
   - Нисколько! - подзадорил хозяина офиса Максим. - Вот, намедни, возле Кабмина машину угнали!
   - Так то ж возле Кабмина! - хохотнул капитан, потрясая своим выдающимся со всех сторон животом. - Свои у своих прут! Разберутся как-нибудь. Здесь только дурак или гастролёр решится на такую глупость! Родители, - царствие им небесное, - рассказывали мне, что даже после войны, когда ни пожрать у людей не было, ни чем срам прикрыть, и ворьё могло запросто загнать заточку кому-нибудь в печень за буханку хлеба, здесь люди квартиры на ключ не закрывали, уходя на работу. А ты - грабежи, драки!
   - Что ж особенного в этом районе?
   Вытерев потные ладони прямо о топорщащуюся на животе форменную рубашку, Завальный расстегнул галстук и ворот, отпуская на волю толстые складки широкой шеи.
   - Ты сам-то местный, киевский?
   - Сколько себя помню, - не без гордости заметил Максим. - И мои родители, и их родители, и дальше...
   - Коренной, значит. Так знать должен, что это местечко с давних времён именовалось Стрибожим Яром. Не знал? Нет!.. То-то! Мало, кто знает. Ручей когда-то протекал, глубокий овраг промыл. Вот ты, когда сюда ехал, в низинку по Сташевича спускался? Под поворотик такой уклончик есть?
   Утвердительный кивок был ему ответом.
   - Так это и есть Стрибожий Яр. То есть - когда ним был. Мне моя прабабка рассказывала. Жила в Белой Церкви, а Киев знала, старуха. Сейчас этот райончик старики называют Ведьминым Кутом.
   - Странное название, - хмыкнул Максим.
   - Кому как, - ответил участковый. - Контингент тут у, можно сказать, специфический.
   - Особенный район.
   - Вот и я говорю! - назидательно подняв толстый короткий палец, заключил толстяк, пытаясь впихнуть свой широкий зад в новенькое кожаное кресло, садясь за такой же новенький рабочий стол. - Кому хочется проблем? У меня тут в каждом доме, как не знахарь, так ведун или экстрасенс какой. Костоправы есть. Эзотерики разные. Энергетики. Видели, как чисто у нас?
   Да, так и было. Район отличался ухоженностью, аккуратностью и чистотой.
   - Дворники выгребают всё до последнего окурка, листика, чтобы вдруг чего не набрать беды на себя да на родственничков своих.
   - А что могут?
   Натужно кряхтя, Завальный полез под стол.
   - Может и могут, а проверять смельчаков нет, - простонал из-под стола капитан и выбрался с побагровевшим и вспотевшим лицом. В руках он держал два бокала и бутылку коньяка. - Тут недавно залётные работнички в одной из квартирок ремонт делали. Мусор из окон прямо на газон сбрасывали. А газоны у нас ухоженные, красивые, в цветах все, огорожены - цивилизация, как в хорошем парке! Так кто-то им коротенькую записочку на двери пришпилил, мол, если не уберут...
   - И?..
   - За ночь до последней крошки всё выгребли и вывезли! Правда, потом больше не появились. Других пришлось нанимать.
   Завальный легко вывернул плотную пробку из бутылочного горлышка.
   - Ты как? По паре капель? - предложил он угощение.
   - Не, не могу, капитан. Я с утра едва на ногах стою. Траванулся накануне.
   - То-то бледный.
   - Есть немного. У врача был. Анализы, капельницы - всё такое, но без толку.
   - Так будешь у Елизаветы Петровны, скажи ей о проблеме. Подсобит. Не из таких проблем женщина добрых людей вытаскивает.
   Участковый щедро налил в один бокал коньяка и одним пальцем запросто вдавил пробку обратно в бутылку.
   - Давление, мать его, замучило. Советуют коньяк, - пояснил он, облизываясь на бокал, держа его в руке. - С твоего позволения, старлей.
   - На здоровье!
   - Будьмо! - капитан легко опрокинул в рот всю немалую порцию алкоголя и вытер рукавом слюнявые толстые губы, авторитетно советуя: - Расскажи ей, не стесняйся. Елизавета Петровна никому не отказывает. За ней посылают большие люди. Уважают её.
   Он мгновение подумал и снова потянулся к бутылке.
   - Ты правильно сделал, что сразу ко мне пожаловал.
   - Как иначе? - попытался быть искренним Максим. Перед тем, как идти к участковому, они с Савченко условились, что Макс прямоходом направляется к участковому, а Виталий побродит по району и посмотрит, что к чему. - Кто лучше может знать район и его проблемы, как ни участковый?
   - Верно. Были тут по прошлом годе двое ваших. Лазили, людей дёргали расспросами всякими.
   - Семченко и Якушин? - догадался Григорьев.
   - Они, они, - закивал Завальный. - Ничего у них не вышло. Не с того конца начали. А ты правильный мент. Ко мне пришёл. Молодец.
   Он снова жестом предложил выпить, а когда получил вежливый отказ, снова наполнил бокал, нисколько не стесняясь присутствия министерского гостя, ни рабочего дня.
   - Как она сейчас? - спросил Максим, когда бокал был осушён в один глоток.
   - Как стрелял в неё тот урод, так вроде умерилась баба. Немолодая она, испугалась, осеклась. Тихая стала, осторожная.
   - Так не в неё стреляли, - заметил Максим.
   Завальный махнул рукой, пряча бутылку и бокалы.
   - Это мы так думаем. Ни меня, ни тебя там не было. А она говорит, что в неё метили - я ей больше верю.
   - Семь пуль попали в другую женщину.
   - Наташу Пучкину, - продемонстрировал неожиданную осведомлённость участковый. - Знал я её. Хорошая девочка была. Жаль человека. Родной муж спалил и расстрелял. Благодарите Тунангаеву, что задержала гада. Догнала и сбила с ног! Не всякий из нас сможет в её-то годы.
   - Это верно. Так после этого у неё проблем не было? Не жаловалась?
   - Какие проблемы? - колыхнул жиром на плечах Завальный и вытер губы, используя для этого, как и прежде, рукав. - Испугало это её всё.
   - Может, кто наезжал, требовал что-то?
   Участковый наклонился и положил руки на стол, который под его весом заскрипел.
   - Ты знаешь, старлей, я тут тоже немало голову поломал над этим делом. Невозможно такое дело провернуть с наскоку, так?
   Максим кивнул.
   - Всё надо обстоятельно подготовить - пистолет, серебряные пули, бутылки с бензином. И проследить, конечно, чтобы в нужном месте засаду устроить. Пучкина к Елизавете Петровне давно ходила. Та её приметила, своему ремеслу стала учить - кому вред, спрашиваю? Польза только! Девка-то погибла от муженька своего ни за что! Не думаю, что это всё это было устроено ради того, чтобы девку порешить - нечего ради! Тунангаева здесь, в Ведьмином Куте, самая толковая, сильная баба в своём деле... Мою жену подняла - бесплодная ходила двадцать лет! А теперь, - Завальный кивнул на фотографии на полочках в шкафах, - вон - каких пузанов мне нарожала. И мне всегда помогала - не буду жаловаться. И тебе поможет - не сомневайся.
   Было видно, капитан знает много, но не всё.
   - Завистники? - спросил Максим.
   - У тебя их нет? Вон, смотри, какой молодой, а в гусях в самом министерстве уже ходишь. По всему видать - хороший мент: и службу знаешь, и людей нужных.
   - Ну, хороший или плохой, будет видно, когда разберусь с этим делом, - резюмировал этот эпизод Максим.
   - Хороший, - уверил Завальный. - Я хорошего и нашего издаля вижу. А ты хороший. И вот этому хорошему и завидуют. И вредить готовы, и убить - человек он сволочь, когда завидки берут.
   - На кого-то конкретного думаешь?
   - Если кто местный науськал урода-Пучкина - я найду. Будь уверен. Но не думаю... Дальний кто-то здесь орудует.
   - Так есть проблемы? - ухватился за оговорку собеседника Григорьев. - Угрожают Тунангаевой?
   - Нет, - закачал головой участковый. - Она бы мне сразу сказала. Я это знаю. Так себе думаю, что не в одном Пучкине дело. Вы вон, скоро год топчетесь с этим делом, а ничего не смогли предъявить этому уроду... Спалил жену и отлёживает бока в СИЗО.
   - Я только за дело взялся, - проинформировал Максим. - Мои предшественники кто погиб, а кто умер.
   - Знаю я, - отмахнулся участковый. - Твои предшественники не дураки были. Давно могли раскрутить результат. Да, видно, крутили не там, где нужно. Или кто-то сверху не даёт копать, где надо... Я почти четвертак века в ментах хожу, и всегда одни и те же причины.
   - Но, кажется, не на этот раз, - произнёс Максим, вставая с места.
   - Что так? - удивился Завальный, оставаясь сидеть в кресле. Подняться он мог с гораздо большими усилиями, чем сесть.
   - Не знаю, но, кажется, что кому-то очень нужно знать, что произошло на самом деле.
   - Не первый уже случай? - догадался капитан.
   - Скорее всего, - ответил Максим. - Мне поручено разобраться с этим.
   - Понял, - кивнул Завальный. - Не буду приставать с расспросами, раз сказать не можешь. Понимаю.
   - Пойду к Тунангаевой, погляжу на вашу знаменитую Елизавету Петровну.
   - Сходи-сходи. Знатная ведьма. Не пожалеешь. Ты и о делах с нею побалакай, и о своём не забудь. Женат? Дети есть?
   - Женат. Но детей нет.
   - Не ладится, - понял участковый. - Расскажи ей. Она и по этим делам мастерица.
   - Спасибо, тебе капитан.
   - Давай, старлей, бывай. Заглядывай, когда здоровье наладишь - выпьем, посидим по-свойски.


   Выглядела она весьма обыкновенно. На втором десятке третьего тысячелетия в современной столице европейского государства встретить Злую ведьму с крючковатым носом, всклоченными волосами и огненным взглядом было бы, пожалуй, верхом настоящего безумия. И, тем более, ничего от Яги, Фреи, Гекаты или Сивы в ней не было. Просто женщина, просто в возрасте, не старуха, даже не урод. Конечно, Максим, изучая материалы дела, имел возможность видеть фотографию фигурантки, но фото это одно, а реальное представление о человеке - совершенно другое. То, что сейчас предстало перед его взором, выглядело довольно неплохо, если не сказать, что довольно симпатично. И совсем не сочеталось это благообразие с тем почитанием и уверенностью, с какими умудрённый жизнью и немалым опытом участковый Завальный называл эту женщину ведьмой.
   Зайдя в подъезд обыкновенного, далеко не пряничного, пятиэтажного дома постройки пятидесятых годов, на площадке первого этажа Григорьев увидел Тунангаеву. Немолодая женщина в поношенном халатике, сильно прихрамывая на левую ногу, мыла из ведра с мыльной водой входные двери квартиры. Заметив вошедшего, Тунангаева выпрямилась и улыбнулась, поправляя выбившийся из аккуратно уложенной причёски посеребрённый сединой локон.
   - Бог в помощь, - произнёс Максим.
   - Проходите, - ответила Тунангаева, улыбаясь щедрой полнозубой улыбкой. - Две минутки. Я закончу и смогу начать приём.
   - Извините, но я по другому поводу.
   Но женщина толкнула дверь, предлагая войти в квартиру.
   - Вы проходите в комнату, располагайтесь.
   - Спасибо.
   Уже войдя в квартиру, Максим подумал о том, что просто невероятно, как этой женщине удалось задержать опасного преступника. Хромала она заметно и сильно. Если она страдала на такие-же проблемы с костями, как и его тёщи, Арданова, что было не редкостью для женщин такого возраста, то догнать и вырубить молодого мужчину было ей едва ли под силу. О проблемах здоровья Тунангаевой в деле не говорилось ни слова. По-видимому, никому из следователей не пришло в голову обратить на это странное обстоятельство своё внимание.
   Ничем необычным квартира Тунангаевой не отличалась, если, конечно, не брать в расчёт такую деталь, как скромность. В комнате, в которую вежливо было предложено пройти, из мебели стояли лишь два кресла, топчан и низенький столик. На стенах висели простенькие, но писаные рукой картины - не репродукции, изображающие какие-то фантастические пейзажи. Там же, в рамочке, на видном месте висела лицензия на право заниматься частной предпринимательской деятельностью, номера которой и дату выдачи Максим записал сразу, руководствуясь профессиональной привычкой, чтобы затем сверить с имеющимися в деле документами, и много фотографий.
   На фотографиях счастливая Тунангаева была запечатлена в компании различных людей, большей частью довольно известных и знаменитых: телеведущих, политиков, бизнесменов и актёров. На всех фотографиях были одни и те же декорации, и не понадобилось много времени, чтобы, глядя на них, Максим вспомнил о популярном телепроекте "Охота на ведьм", проводимом на одном из популярных телеканалов. За несколько лет проект стал своеобразным брендом, который могли узнать даже те, кто предпочитал держаться от телевизоров подальше, трезво полагая, что всё современное телевидение - лишь зомбирование, промывка мозгов и сплошное оболванивание.
   На столе стояли две новые толстые чёрные стеариновые свечи, какие можно купить в любом супермаркете. Там же лежала неновая колода карт рубашками кверху и стояла наполненная водой эмалированная глубокая миска. Под столешницей, на полке, лежали пучки каких-то сухих трав и связанные бечёвкой церковные, тёмного воска, свечи: тонкие и толстые, подлиннее.
   Из того же "дела" Максиму стало известно, что Тунангаева была ненкой по национальности. Родилась она в городе Норильске. Внешне мало чем напоминала представителя северных народов соседней державы, если не принимать во внимание едва заметные широкость и плоскость лица. Всё-таки родительница у неё была украинкой. Детей у женщины не было - лишь племянница где-то за океаном. Замужем была, но давно, а по смерти мужа вернула себе девичью, отцовскую фамилию. Предпринимательством стала заниматься в начале девяностых годов прошлого века. Жалоб недовольных клиентов на неё не было. Лицензию обновляла или продлевала без проблем. Никаких противоправных действий за ней не числилось. В собственности имела две квартиры - эту, которую использовала в качестве офиса и ещё одну, где проживала, и которая досталась ей от покойного мужа.
   Она скоро зашла в комнату. Вместо видавшего виды халатика теперь на ней было простое серое платье с довольно низким декольте. Возраст начал только-только обживаться морщинами на лице женщины, но, как казалось, совершенно не тронул остального тела. Тунангаева знала об этом и охотно демонстрировала то, что можно было без всяких стеснений показать.
   - Здравствуйте, - она подошла ближе, также сильно хромая. Когда её левая нога опускалась на пол, отчётливо слышался глухой стук, как от плохо сделанного протеза. Тунангаева держала в руках небольшой стакан с чайного вида жидкостью. - Выпейте это, пожалуйста.
   Максим взял предложенный стакан и принюхался. Жидкость имела аромат и цвет самого обыкновенного не крепкого чая.
   - Выпейте, выпейте, - с доброй улыбкой настояла хозяйка офиса. - Травить вас никто не собирается.
   - Я совсем не по этому поводу, - попытался объяснить Максим, одновременно заливаясь жаром стыда, когда вспомнил утренние приключения - меньше всего хотелось, чтобы об этом узнал или догадался кто-то ещё.
   - Я понимаю. Но вы пейте. Вам сразу станет легче.
   - Откуда вы знаете?
   - От Кавуна.
   - Кого? - не понял Максим.
   - От участкового нашего. Его тут так все зовут. За глаза, конечно. Он мне звонил за пару минут до вашего прихода. Предупредил и просил помочь.
   Об этом можно было и самому догадаться. Не оставалось ничего, кроме как выпить предлагаемое угощение, которое и на вкус напоминало самый обыкновенный чай.
   - Присаживайтесь, - она указала на кресло и приняла пустой стакан. А когда гость сел, сказала: - Я вас слушаю, Максим Фадеевич. - Сама села в кресло напротив.
   - Я новый следователь, который занимается делом об убийстве гражданки Пучкиной.
   - Да, я знаю. Бедное дитя.
   - Вы задержали Пучкина, - глаза Максима нечаянно скользнули по ноге женщины. - Но...
   - Вы об этом! - она усмехнулась и неожиданно сняла с ноги туфель и стянула плотный гольф.
   Ниже колена голень была синеватой, с вздувшимися узлами вен, а ещё ниже... тёмно-коричневая кожа местами отслаивалась пластинками, чешуйками; кое-где проглядывали глубокие дыры, трещины, но без каких-либо выделений. Практически от половины голени и ниже - голеностоп, стопа выглядели сухими, безжизненными, как плоть мумии. На это невозможно было смотреть. Максим тактично отвёл взгляд.
   - Врачи говорят, сухая гангрена, - пояснила Тунангаева, надевая гольф и туфель. - Традиционные меры оказались бесполезными. На ампутацию не решилась. Вот, помогаю себе сама уже почти тридцать лет. Вы хотите знать, как мне удалось догнать этого Пучкина?
   - Простите...
   - Ничего, - мило улыбнулась она ему. - Я не знаю, что сказать. Когда всё это произошло, я просто побежала за ним.
   - Вам это удалось. Спасибо.
   - Не благодарите. Так случилось само собой.
   Максим достал из папки копию протокола допроса.
   - Ранее вы показывали, что никого, кроме Пучкина на месте преступления не видели.
   - Нет, не видела, - поспешила с ответом Тунангаева.
   - Несколько свидетелей уверяют, что нападавших было двое. Один бросил в жертву бутылки, другой стрелял.
   - Я не знаю, - замотала головой женщина. - Не видела других. Только Пучкина. Видела, как он выскочил из кустов, как побежал к Наташе, как бросил в неё что-то, как она загорелась от этого и закричала. Я слышала, как разбилось стекло. Видела, как она стояла и горела. Потом он побежал. Я сняла туфли и побежала за ним. Не помню, как догнала. Помню, что ударила его туфлями, которые держала в руке. Но больше, извините, никого не помню. - Она задумалась, не сводя своих бездонных тёмно-карих, почти чёрных глаз с Григорьева. - Нет, никого не помню больше. Возможно, что это произошло после того, как я погналась за этим человеком. Не знаю...
   - Простите, что интересуюсь, но работа такая, - извинился Максим. - Я внимательно изучил протоколы допросов и протокол очной ставки. Как вы думаете, всё-таки почему Пучкин не узнал вас?
   Тунангаева заметно удивилась.
   - А почему он должен был узнать меня?
   - Во время допросов он утверждал, что не знает вас. Сколько вы были знакомы с его супругой?
   - Наташей? - с прежним удивлением в голосе уточнила Тунангаева. - Примерно год. Не могу точно сказать.
   - И за это время вы ни разу не встречались с её мужем Василием Андреевичем?
   - Я видела его, конечно. Но мы не встречались.
   - При каких обстоятельствах вы его видели?
   Тунангаева потемнела в лице и откинулась в кресле. В чертах её лица больше не было прежней теплоты и открытой приветливости, с которыми она так хорошо встретила гостя.
   - Наташа мне показывала фотографии.
   - С какой целью она это сделала?
   - Мы просто общались. Она рассказывала о своей жизни, о своей семье - муже, сыне - обыкновенная бабья болтовня.
   - А как вы с ней познакомились?
   Женщина не торопилась с ответом. Она сжала губы и с нехорошим прищуром смотрела на гостя. Этот вопрос, видимо, оказался ей неудобен.
   - Как и с многими, кто ко мне приходит, просит помощи.
   - Какой помощи она просила у вас?
   - Она была несчастна.
   - Несчастна?.. Хорошо, - Максим подсел на край кресла. - Ещё раз простите моё профессиональное любопытство. Я, конечно, не совсем понимаю, в чём заключается ваша деятельность, но то, что я знаю о супруге Натальи, даёт о нём представление, как о примерном муже, отце, хорошем семьянине. Он везде характеризуется исключительно с положительной стороны. Исключительно положительно, - повторил он. - Я поясню, если можно, к чему веду.
   Он помолчал, внимательно глядя на неё. Тунангаева также сидела молча и неподвижно, просто глядя перед собой.
   - Наверняка вы знаете, что пострадавшая погибла от семи пулевых ранений, - продолжил Максим.
   - Я не слышала выстрелов и не видела стрелявшего, - повторила женщина.
   - Да, конечно. Но факт есть факт: из тела погибшей извлекли семь серебряных пуль. Все ранения смертельны. У меня, возможно, небольшой, но достаточный опыт, чтобы сделать определённый вывод: мотивом убийства была месть. Когда хотят убить - проламывают череп, бьют ножом в сердце, печень, дырявят почку, пробивают лёгкие... Или, если стреляют, делают всего несколько выстрелов - два-три, один из которых "контрольный". Но когда разряжают всю обойму - это уже выдаёт сильные эмоции, чаще всего месть или казнь, тем более, когда преступник - весьма опытный стрелок - повторюсь: все ранения смертельны. Не забудьте учесть и то, что её подожгли перед тем, как расстрелять. Вы меня понимаете?
   - Почему вы спрашиваете меня об этом? - спросила Тунангаева, и в её вопросе достаточно сильно звучало раздражение.
   - К месту своей гибели гражданка Пучкина пришла с вами. Что она делала на перекрёстке?
   - Ничего такого...
   Доставая из папки очередной документ, Максим поймал себя на том, что также едва сдерживает раздражение. Он не любил, когда ему лгали, особенно игнорируя очевидные, неопровержимые факты. По долгу службы он всякий раз сталкивался с неправдой. Чаще всего изворачивались подозреваемые, но когда пытались исказить факты свидетели, это сразу и обоснованно наводило на мысль, что и они немало в чём причастны к преступлению.
   Он достал из папки лист с фотографией.
   - Это место гибели Пучкиной, - протянул он документ Тунангаевой. - Перед гибелью она что-то рисовала мелом на асфальте перекрёстка. Можете пояснить, что она нарисовала? Я думаю, вы должны знать, что это.
   Та долго изучала фотографию. Любопытства или интереса в её глазах не было. Вне сомнений, Тунангаева напряжённо размышляла, что сказать.
   - Мне здесь плохо видно. Я вижу лишь какие-то чёрточки.
   Пришлось достать другую фотографию, над которой поработали специалисты из экспертного отдела, выделяя и уточняя начерченный на асфальте рисунок. Здесь он был выделен очень ярко и отчётливо.
   - Да, вы правы. Часть рисунка была смыта теми, кто тушил тело погибшей. Может быть, здесь будет видно лучше? - сказал Максим, предлагая женщине новый документ.
   Она приняла его, но рассматривать не стала. Вместо этого совершенно неожиданно поникла и заплакала.
   - Ко мне просто приходят люди. У всех свои проблемы. Я помогаю им, как могу, как умею. За что мне это? Я ведь только добра им хочу, - говорила она сквозь слёзы.
   - Давайте, вы не будете плакать, а ответите на мои вопросы. Волю слезам можно дать позже. У меня не так много времени.
   Глубоко вздохнув, Тунангаева вытерла слёзы и постаралась улыбнуться. Последнее ей удалось, на удивление, просто. Если бы не следы слёз на её щёках, вряд ли можно было подумать, что секунду назад она была сильно расстроена.
   - Простите, но я до сих пор не могу прийти в себя после всего случившегося. Я боюсь.
   - Чего вы боитесь? Или кого? Расскажите. Я постараюсь помочь.
   - Я не знаю.
   - Тогда вернёмся к этим фотографиям.
   По-прежнему не глядя на документы, женщина положила фотографии на столик.
   - Это просто ритуал. Ритуал, понимаете?
   - Нет, простите, - коротко ответил Максим и в его словах звучало больше искренности, чем в том, что говорила Тунангаева.
   - Проблемы могут быть у людей разными. Понимаете?
   - Нет людей без проблем. С этим я охотно соглашусь.
   - Они приходят ко мне, рассказывают. Одни хотят знать, что будет дальше в их жизни. Хотят знать, кто им желает зла. Как защититься от этого. Как вернуть всё плохое обидчику.
   - И вы им помогаете.
   - Да! Да! - воскликнула женщина, готовая снова расплакаться.
   - Успокойтесь, пожалуйста. Мне известно, что вы выбрали гражданку Пучкину себе в ученицы.
   - Да, - успокоилась Тунангаева. - Она была способной. Запоминала всё быстро, исполняла в точности. Она была рождена для этого. У неё был дар. Я её учила ритуалам.
   - И то, что нарисовала она - должно иметь отношение к какому-то ритуалу?
   - Да, - подтвердила женщина.
   - Этому ритуалу её научили вы?
   - Да, - со вздохом снова признала она. - Я.
   - Тогда вы должны знать, что она нарисовала перед гибелью.
   - Да, простите. Я знаю, что это.
   - Будьте добры.
   Встав с места, и стуча своей жуткой ногой, Тунангаева вышла из комнаты. Через полминуты она вернулась с какой-то большой толстой тетрадью, которая была раскрыта на одной из страниц.
   - Она делала это, - тетрадь была положена на колени Максиму.
   На странице была нарисована похожая схема и подробно описан ритуал, в котором она использовалась.
   - Это была тренировка, - добавила целительница. - Просто тренировка. Что-то вроде экзамена. Видите, там написано, что нужно разлить в центре тридцать шесть капель козьей крови. Крови не было. Мы её с собой просто не брали.
   В рукописном тексте действительно было указано, что в центре некого Амбла необходимо, читая саты, разлить тридцать шесть капель крови убитого на последнее новолуние козла. Схема была очень похожа на ту, которую восстановили эксперты. Тунангаева была права и в остальном: на месте преступления, кроме крови погибшей, иной обнаружено не было. Описание ритуала располагалось на двух страницах и было озаглавлено "Ритуал выделения силы".
   - Для чего нужен этот ритуал?
   Тунангаева протянула руку, желая забрать тетрадь.
   - Это обязательный ритуал для проведения любого другого. Ведьма должна набраться сил перед тем, как что-нибудь сделать. Часто своих сил может оказаться недостаточно.
   - Спасибо, что пояснили. Могу я на время взять эти записи? Ради вашего спокойствия, можем оформить изъятием. Сделаю копию и лично верну вам.
   - Это может быть опасным для непосвящённых.
   - Я не собираюсь проводить какие-либо ритуалы. Просто хочу изучить...
   - Простите, я не могу вам дать это.
   - Почему? В чём же заключается опасность?
   - Это сложно объяснить человеку непосвящённому.
   Довод был никаким, но настаивать Максим не мог. Пришлось отступить.
   - Секунду можно?
   Тунангаева осталась стоять рядом. После того, как на телефон была сделана фотография описанного ритуала, женщина забрала тетрадь и, прижав её к груди, как дорогую вещь, села обратно в своё кресло.
   - Вы не связываете убийство вашей ученицы с тем, что она делала?
   - Что такого она делала? - снова выдавая своё раздражение, спросила женщина. - Она училась помогать тем людям, кому это действительно нужно! Что пришло в голову её мужу, чтобы он выследил и убил её - выясняйте у него. Я не могу здесь ничем помочь, Максим Фадеевич. Довольно того, что я его задержала. Я сделала больше, чем могла.
   - Да, конечно. Спасибо. Вы сильная женщина. Можно задать ещё один вопрос?..
   В дверь позвонили. Ни сказав ни слова, Тунангаева встала и вышла из комнаты. Через минуту она вернулась.
   - Простите, у меня уже начался приём. Пришли люди, и я должна работать с ними.
   - Ещё одну минуту, - попросил Максим, намеренно демонстрируя спешку, когда доставал из папки очередную фотографию. Он протянул её женщине. - Этот предмет должен быть вам хорошо знаком.
   Это был коллаж из нескольких снимков, где в различных ракурсах был запечатлён тот самый кинжал, который так сильно привлёк внимание Максима, едва он начал знакомство с новым делом.
   Ведьма было протянула руку, чтобы взять фотографию, но когда увидела, что на ней, тут же отдёрнула, словно от раскалённого металла. Брезгливая гримаса исказила её лицо.
   - Да, этот нож я нашла здесь. Как он оказался у меня - не знаю.
   - Где вы его нашли? - спросил Максим, осматриваясь.
   Тунангаева подошла к столику и указала под нижнюю полку.
   - Здесь. Был прикреплён клейкой лентой. Я позвонила участковому Завальному. Он пришёл и составил протокол изъятия. Это всё, что я могу сказать.
   - Да, - согласился Максим. - Я знаком с этим документом. Как вы думаете: кто мог подложить вам этот, как вы говорите, нож? И с какой целью это могло быть сделано? Я могу сказать, что это ритуальный кинжал, атам. Посеребрённый.
   - Я не знаю, кто мог это сделать и для чего, - сдержанно ответила Тунангаева.
   - Но для того, чтобы прикрепить его там, - он посмотрел на полку, - необходимо было перевернуть столик. Для этого требуется немало времени. Скорее всего, это делалось в ваше отсутствие и с какой-то определённой целью. Ваш офис не вскрывали? Вы проверяли двери, замки? Окна?..
   Максим подошёл к окну и отодвинул плотную занавесь, через которую едва проникал солнечный свет первого по-настоящему погожего за эту весну дня. На внешней стороне окна, прямо на стекле, белой краской были нарисованы оливковая ветвь, крест и меч. Рисунок был выполнен в спешке. Рисовавший его щедро окунал кисть в краску, поэтому потёки прочертили густую решётку из тонких белых полос. Но в рисунке легко угадывалась Печать Инквизиции, её знак, более детально выбитый на клинке атама.
   - А... - хотел сказать, Максим, оборачиваясь к Тунангаевой, но успел лишь заметить, как она падает, закатив глаза и мгновенно бледнея.


   - Ты думаешь, что всё это комедия? - Савченко отправил в рот большой кусок сочного стейка и стал его энергично и с аппетитом жевать. Кажется, чувство голода для него было естественным состоянием. За пару минут его тарелка опустела, и он пододвинул к себе другую - с картофельным пюре и жареной рыбой, заказанными заранее.
   Максим тем временем перекладывал вилкой в своей тарелке бефстроганов, не зная с какого всё-таки куска начать свой обед, пока еда окончательно не остыла. После предложенного Тунангаевой чая действительно стало гораздо лучше. Живот успокоился, тошнота пропала, как и головокружение. Не было более в теле той неприятной вязкой слабости, с которой приходилось постоянно бороться, решая проблемы рабочего дня. Сейчас Максим чувствовал себя превосходно, полным сил и энергии, но есть ему при этом совершенно не хотелось.
   - Не думаю, - ответил он товарищу, решив всё-таки повременить с обедом в кафе и последовать совету начальника - поесть в столовой министерства. - Такой испуг не сыграешь. Грохнулась она так, что думал голова отлетит!
   - Я, когда увидел, что возле подъезда стоит "скорая", - прожевал полным ртом Виталий, - думал, что всё - укатала тебя ведьма!
   - Если б укатала - "скорую" бы не вызывала... Да и какая она ведьма! - отодвинул тарелку Максим и потянулся к нераспечатанной бутылке воды. - Шарлатанка. Втюхивает доверчивым дурачкам сушёный бурьян и дохлых жаб, да живёт себе с этого припеваючи. Ведьма... Скажешь тоже!..
   - Зря ты так, - уплетая рыбку, произнёс Савченко. - Если ты в это не веришь - это не означает, что этого нет.
   - А ты веришь?
   Товарищ усмехнулся.
   - Я много во что верю, друже мой. В светлое будущее, в регулярные дела и бескрайние просторы для комфортных манёвров разных сволочей.
   - И где в этом исключительном списке объектов веры есть место для Тунангаевой? Неужели среди сволочей?
   Тарелка Савченко опустела почти мгновенно, и сейчас он сидел и смотрел на этот факт с явной несытостью в глазах и заметным сожалением, что нельзя вылизать посуду - обеденное время было в самом разгаре и в кафе сидело много народа.
   - Здесь я с тобой полностью согласен! Она поёт, что делает всё ради добра людей, всё ради них дорогих и любимых, так?
   - Да, это я уже говорил.
   - А я тебе скажу, что нет ведьм плохих или хороших. Все они гадости делают.
   - Значит, всё-таки веришь?
   Максим заметил, как внимание напарника переключилось со своей пустой тарелки на его полную, с нетронутой порцией пюре с бефстроганов. Он молча подвинул свою тарелку товарищу.
   - Верю, Макс! - обрадовался угощению Савченко. - Верю и признаюсь в этом. Ещё с дошкольных лет верю.
   Он перекидывал вилку и нож из одной руки в другую, алчно глядя на новую порцию.
   - Ещё до первого класса моя матушка повела меня к какой-то гадалке. Я хорошо запомнил, что говорила мне и ей эта старушка. Конечно, старухой она не была, но... для меня тогдашнего пацана шести лет, все тётки старше тридцати казались бабушками.
   Ел он теперь не торопясь, получая удовольствие от самого состоянием сытости, чем от содержимого тарелки.
   - Так эта тётушка сказала, чтобы я по молодости берёгся удара в глаз, потом удара в живот и возможной смерти в двадцать девять лет. Ну, а в конце, так сказать, жизни - человека в белом или белой лошади. Матушке сказала, что почиет та ровно в пятьдесят лет и в полном одиночестве. Сбылось всё - вот, что я тебе скажу...
   - Что - и белая лошадь, и человек в белом?
   - Нет, - засмеялся Савченко. - Нет, конечно! Это на финиш припасено. Но, думаю, что всё будет так, как она сказала. Возможно, что попаду в аварию с белой машиной - лошадей тут у нас, сам понимаешь, не часто встретишь. Хотя, скажу тебе, чем чёрт не шутит!.. Отоварит копытом какая-нибудь кобыла, а врач откачать не сможет, или наоборот, скорее в землю упакует. С нашим уровнем медицины и медицинского образования сейчас землицы отведать можно и после простого визита к стоматологу.
   - Ты серьёзно? - удивился Максим.
   - Говорю, как есть, - оторвавшись от тарелки, быстро перекрестился Виталий. - Крест-те даю! Матушка с отцом развелась за год до смерти. А когда умерла, никого рядом не было. Я через неделю домой приехал и нашёл родимую. Такая вот история...
   - А с глазом как?
   - Тоже было! - закивал товарищ. - В классе пятом в школьном дворе в снежки по первому снегу с пацанами резвились. Сам помнишь, какие баталии были! Вот снежком и залепили в глаз. Полгода через него исключительно ночь видел. Все были уверены, что всё - ослеп на глаз. Не, помаленьку развиднелось. А два года назад, когда мне едва исполнилось двадцать девять, брали мы Мушина... Может, помнишь, такой авторитет из соседней Беларуси отсиживался у нас, - погоняла "Дергач", и дела свои, падла, мутил - девять эпизодов с мокрухой на него было доказано. Так пырнул меня в печень, гад! Пока в больницу меня через пробки продавили, уже остывать начал... Только через три месяца на службу вернулся. Думал, что комиссию не пройду. Прошёл.
   Он аккуратно собрал остатки пюре с тарелки на вилку, облизал её и вытер губы салфеткой.
   - Я тебе, друже, больше скажу. Женился, я. Ну, там разными делами, способами удалось квартирку вне очереди получить. Не очень-то хотелось хоронить первую серьёзную любовь в говне общаги. Провернулся, прогнулся, выкрутился - получил ордерок с ключами. Пришлось, конечно, многих в очереди подвинуть. Ты ж киевский?
   Максиму второй раз за день пришлось кивнуть, отвечая на этот вопрос.
   - Так, считай, тебе повезло! Нам, периферийным, приходится и за падлу быть, и падлой быть, чтобы свой придверный коврик урвать. Квартира-то у тебя своя?
   - Нет, родительская.
   - Беззаботный ты - скажу тебе прямо! Так, как-то утрецом встал, открыл дверь новой, значит, квартирки, чтобы со всех копыт на службу бежать, а на порожке так ровненько - бубочка к бубочке, зёрнышко к зёрнышку, гречкой всё засыпано... Конечно, на первый момент подумал, что кто-то мусор нечаянно просыпал и всё такое, но кто ж его так любовно рассыпать-то будет? Там добрых полведра было! Честно! Я это дерьмо своими руками убирал - знаю, что говорю! Всё ровно, один к одному. Видать, работали не один час - старательно, долго, со знанием и любовью к делу...
   - И что? - спросил Максим, заинтересованный рассказом.
   - А ничего, - махнул рукой Савченко. Он налил в стакан минеральной воды и выпил. - Через полгода меня едва не попёрли со службы - подставили некоторые умники. Потом Лизка ушла и забыла, как меня зовут.
   - Крупа здесь при чём? - не понял Максим.
   - Сделали мне на эту крупу и подсыпали. Много подбросили. Вот, отведать и пришлось дерьма по полной.
   - Всё равно не понимаю, - сказал Максим. - Фигня какая-то!
   - Тебе-то, может, и фигня, но согласись, что если однажды ты проснёшься, а на твоём пороге во-от такая куча какого-то-то говна старательно выложена, что будешь делать? О фигне думать?
   Невозможно было ответить на этот вопрос, тем более если начинаешь подозревать своего нового напарника в излишней словоохотливости.
   - Ладно, Виталий, что у тебя после обхода этого чёртового Ведьминого Кута?
   Достав из подставки зубочистку, Савченко стал чистить зубы.
   - Да, вроде бы ничего такого. Пообщался с парой-тройкой аборигенов. Все говорят, что райончик спокойный, тихий, чистый - всё такое. Вроде бы проблем нет. Всяких там парацельсев у них полно: что ни подъезд, так знахарь или шаман какой! Даже нашёл целый энергетический центр. "Слава Солнца" называется. Отстроили целый офисный центр под свои делишки. Проверить бы их всех через налоговую, а парочку - прессануть "маски-шоу"!
   - Думаю, что с налоговой у них всё в порядке. Необходимую часть они регулярно отстёгивают в органы. Ты бы видел участкового, - вспомнил Максим. - Полтора центнера ожиревшего счастья! Такого чистого веса в операх за всю жизнь не набегаешь.
   Савченко хмыкнул.
   - И среди них есть умельцы жирную жизнь себе устраивать.
   - Верно, - пришлось согласиться Максиму. - Тварей везде полно.
   - Ведьма что-нибудь новое напела?
   - Да, после того, как этот рисунок на окне увидела, поменяла показания полностью. Рассказала, что всё-таки видела стрелка. Плохо правда, без деталей - ночь, шок - это понятно. Я сначала думал, как это возможно с её-то ногой догнать подозреваемого? При том, что перед тем, как броситься в погоню, она сначала разулась - не бросила, а взяла туфли и побежала с ними. Это может, конечно, не иметь ровным счётом никакого значения, но похоже, что баба была готова к такому раскладу - на это я её и давил. Оказался прав. Сказала, что ей угрожают уже года три. Сначала звонили, потом стали обрисовывать стены разными знаками. Нож подбросили. Обещали на костёр отправить - с её слов, конечно.
   - Да, Дима Савченко тоже подозревал, что на неё давненько и прочно наезжали.
   - В том-то и дело, что не наезжали, - вздохнул Максим. - Даже не угрожали, а требовали прекратить, так сказать, практику. Она говорит, что этот нож, кинжал, и знаки эти на дверях, окнах, стенах рисуют для того, чтобы свести на ноль все её старания. То есть она проводит какой-то ритуал, заклинание делает, приворот или ещё что - а все эти вещи делают её старания пустыми. Ограничивают силу воздействия, как она сказала. Клиенты, соответственно, ничего не получают и остаются недовольны.
   - Так, может это и есть эти самые клиенты? Или всё-таки конкуренты?
   - Я тоже было так подумал, но Тунангаева уверяет, что подобные ей специалисты скорее бы её отравили, навели более сильную порчу, с которой она бы не смогла справиться. Таких доброжелателей среди их болота полно! Как пауки в банке. Но с графити они не балуются - мол, профиль не тот. Своему же бизнесу навредить можно.
   Савченко поднял руку, приглашая к столу официанта.
   - Аборигены жаловались, что их достаёт молодёжь, обрисовывая дома графити.
   - Участковый тоже об этом говорил, - подтвердил Максим. - Обещал нещадно бороться. Но с его брюхом и дозами коньяка, которые он вливает в себя - это вряд ли возможно. Тунангаева сказала не под протокол, что его заботит лишь то, что они ему наколдуют и какую подать поднесут.
   - Чёрт с ним, - сказал Виталий и достал из кармана свой смартфон. - Все художества в Куте закрашивают оперативно - все первые этажи аж блестят от новой краски!
   Максим мысленно согласился с этим наблюдением.
   - Но я для тебя кое-что нашёл, - продолжал Савченко, включив экран телефона и протягивая его товарищу. - Графити всякого я раньше насмотрелся до не хочу, но вот это мне показалось странным...
   На экране смартфона была фотография нарисованного на свежей бежевой краске стены знака: чёрным цветом овал, в нём звезда Давида с точками по кругу.
   - Не знаю, что это такое, но на хулиганку пацанвы не очень похоже, - сказал Савченко, забирая телефон. - У них обычно художества выглядят гораздо сложнее, с наворотами. А здесь просто и со вкусом, как наколки у авторитетов - явный смысл подразумевается. Я тебе на почту уже всё отправил - разберёшься.
   - Спасибо, - поблагодарил Максим, размышляя, что зафиксированный товарищем рисунок во всём отличался от того, что увидел он на окне офиса Тунангаевой. - Отдам экспертам. Может, какую толковую справку дадут.
   - Да, - согласился Савченко. - Я могу сказать, что просто так еврейскую звезду на доме рисовать не будут. Думаю, что если свежую краску отковырнуть, то и под ней такие-же художества будут. Если у твоей ведьмы то же самое нарисовано - тогда один художник самореализуется...
   - Нет, у Тунангаевой совершенно иное. Она, правда, двери перед моим приходом успела вымыть. При мне домывала. Я только кое-какие следы краски успел заметить. Но там была белая краска. Не думаю, что ночью на такие художества будут таскать банки с разными цветами.
   - И я так думаю...
   Подошёл официант и положил на стол счёт. Максим протянул руку, чтобы ознакомиться, но его остановил Савченко.
   - Не торопись, друже. Ты ничего не ел. Заплачу я. Водой я тебя, считай, угостил. А ты меня ещё завтраком накормил.
   - Как ты ел эту гадость? - засмеялся Григорьев, припоминая утреннюю стряпню товарища.
   - Просто пережёвывая, - подморгнул ему Виталий, рассчитываясь за обед. - Ну, что - поехали?
   Они встали из-за стола.
   - Жаль, что ты так и не поел. Впереди ещё полдня, а для голодного человека они самые тяжёлые. Бефстроганов превосходный! Был...
   - Ничего. Поем в министерстве.
   - Мы едем в контору? Баста?
   - Нет, Виталик. Нужно наведаться в "Катеньку" на Лукьяновку. Пора встречаться с главным фигурантом дела.


   По долгу службы Григорьеву, как и большинству служащих органов дознания и следствия, здесь приходилось бывать довольно часто. Тяжеловесный, мрачный и легендарный Лукьяновский тюремный замок, прочно обосновавшийся почти в центре города, хотя и прятался в дворах Лукьяновки, маскировался под нежными розовыми или бежевыми тонами краски, щедро, но небрежно наносимых торопливыми малярами, не мог ни скрывать, ни изменять своей сути. Это было место боли и страданий, основанное на безразличии, унижении и жестокости, как его обитателей, так и персонала. Редко кто из нечаянных или законных обитателей этого памятника архитектуры оставлял эти толстостенные строения с прежней твёрдостью духа и в здравостью ума, не говоря уже о проблемах физического здоровья. Не изменяло сути Лукьяновского СИЗО N13 и "новое время", так называемая Новая история. Боль и муки имеют свойство вживаться, впитываться в старинные стены, накапливаясь в них массой эпох, правителей и времён, ради которых те и были возведены, чтобы стирать в своём ненасытном молохе в труху всё новые и новые жертвы. Ни одно время, ни одна личность ничего не могли изменить в этом извечном механизме жестокого измельчения человеческих судеб. Избавить себя от мрачных и тесных палат тюрьмы мог лишь сам человек, следуя правилам социального сосуществования с себе подобными, но даже неуклонное следование Законам не гарантировало того, что в определённый момент, по стечению странных или жутких обстоятельств, политических моментов или проявления человеческой подлости, не сделает какого-нибудь несчастного обитателем этих мрачных, неласковых стен. По тюрьме и долгу зарока на давай...
   Максим и Виталий остановили свою машину на Дегтярёвской улице и нешироким проездом, пешком прошли к контрольно-пропускному пункту тюрьмы. На площадке перед широкими воротами было непривычно малолюдно. Обычно здесь толпились группы протестующих, неумело прикрывающие собственную расчётливость дешёвыми в исполнении и содержании транспарантами, требуя свободы какому-нибудь глупому политику, ушлому бизнесмену. Сейчас же здесь стояла только небольшая группа из растерянных, вогнанных в ступор шока родственников какого-нибудь задержанного или арестованного, с трудом пытаясь сообразить, как дошло до того, что они оказались здесь и что вообще с этим делать дальше?
   Едва следователи предъявили документы дежурному офицеру, как тот сразу же кому-то позвонил по мобильному телефону. Безо всяких комментариев он вернул документы и попросил обождать.
   - В чём дело? - попытался было узнать причину задержки Максим, впервые сталкиваясь с таким поведением служащих следственного изолятора. - Что-то с документами не так?
   Офицер, не глядя, безразлично указал рукой на выход.
   - Выйдите и ожидайте перед входом. К вам выйдут.
   - Ко мне никто не должен выходить. Я обязан зайти и встретиться со своим подследственным!
   Вместо ответа последовал прежний жест в направлении выхода. Правды и норм здесь добиваться можно было бесконечно долго. Выходя на площадку перед выложенным белым кафелем зданием, Максим уже искал в списке своего смартфона номера телефонов прокурора и следственного судьи. Подобные проблемы следовало решать немедленно.
   Не успел он набрать необходимый номер, как к нему подошёл коренастый, высокий, представительно и важно одетый в костюм "троечку" немолодой мужчина.
   - Капитан Григорьев? - спросил он, перекладывая из правой руки в левую модный "деловой" портфельчик, и предлагая правую руку для рукопожатия особым манером - ладонью вниз. Невозможно было не заметить, особенно опытному следователю, наколку на его среднем пальце - перстень с черепом на перекрещённых линиях. Татуировка была блеклой, давней, но вместе с длинной манжетой шёлковой рубашки, золотой запонкой и дорогим костюмом она смотрелась несколько нелепо.
   - Старший лейтенант Григорьев, - поправил подошедшего Максим и проигнорировал жест приветствия. Негласные тюремные правила требовали не "ручкаться" у ворот тюрьмы, тем более, если каталажка находилась в каких-то десяти шагах, рядом. К тому же не располагала к проявлению дружеских отношение и ранее замеченная на пальце адвоката наколка. - Кто будешь?
   Задержав на секунду в ожидании руку, холёный человек без тени смущения улыбнулся и поправил золотую или золочёную оправу очков на начавшем полнеть лице.
   - Митягин, - представился он. - Адвокат. Представляю интересы Пучкина. - И не к месту уточнил: - Василия Андреевича.
   Продолжая держать в руках телефон с выбранным для звонка абонентом, Максим слегка подался вперёд, демонстрируя, что готов слушать. Он вспомнил, что в деле не раз встречал эту фамилию. Адвокат был предоставлен задержанному Пучкину Центром бесплатной правовой помощи. Наверняка, это служака фемиды был одним из тех, кто больше заботился о продаже показаний своего подопечного, чем о действительной его защите.
   - Вы прибыли для допроса моего подзащитного? - спросил адвокат.
   - Оформили, как допрос. Я только начал изучать дело. Просто хотел познакомиться и пообщаться. Не на протокол, - уточнил Григорьев, этим поясняя, почему не поставил в известность о своих действиях адвоката.
   - Я всё прекрасно понимаю, - ещё шире улыбнулся Митягин
   - Тогда, Иосиф Саввович - если не ошибаюсь, можно покороче... Меня ожидает задержанный, а меня не допускают к нему. Мне необходимо сделать пару звонков.
   - Да, конечно, - осветился улыбкой адвокат. - Это ваше право, но в этом нет необходимости. Я, собственно, к вам именно по этому моменту.
   Он расстегнул портфель и достал несколько листов.
   - Здесь постановление суда об изменении меры пресечения задержанного Пучкина. - Он протянул один лист Григорьеву. - Он теперь не подстражный.
   - Кажется, я...
   - Да, - перебил его Митягин. - По моему хлопотанию заседание было проведено четыре дня назад. Судья пошёл нам навстречу. Всё очевидно. В нынешнем состоянии Василий Андреевич не представляет никакой угрозы и не имеет ни сил, ни возможности как-либо мешать следствию.
   Он лишь коротко пересказал то, что было чёрным по белому написано под гербом и заголовком "ПОСТАНОВЛЕНИЕ Именем Украины". Причиной освобождения из-под стражи задержанного гражданина Пучкина явилось резкое ухудшение состояния здоровья подследственного.
   После такой новости было трудно скрыть удивление.
   - Не переживайте, - вдруг успокоил Максима адвокат. - Предъявленных обвинений никто с него не снял, но, боюсь, Максим Фадеевич, что судить его будут не нашим судом...
   - ???
   - Василий Андреевич тяжело болен. При отсутствии следователя по делу, после безвременной кончины товарищей Семченко и Якушина, мы были вынуждены прийти к этому решению. Намучился мой подзащитный. Здесь, - Митягин указал на въездные ворота тюрьмы, - не очень торопятся оказывать даже минимальную медицинскую помощь - не мне вам рассказывать. Я уже подал необходимые протесты...
   Он снова открыл портфель и достал ещё несколько листов с документами.
   - Здесь заключение врачебной комиссии, копии моих хлопотаний, заявления к следователям и оригиналы заявлений самого задержанного, которые не были приняты к рассмотрению как положено...
   - Где он сейчас? - спросил Максим, забирая документы. Их необходимо было подшить к делу.
   Митягин элегантно, двумя пальцами другой руки, блестя полированными, ухоженными ногтями и уже натуральным, массивным перстнем с искрящимися брильянтами, протянул теснённую золотом визитную карточку.
   - На обратной стороне я черкнул адресок.
   Поблагодарив кивком, Максим рассовал документы по карманам. Необходимость в звонках отпала сразу и окончательно.
   - Минутку! Я сейчас, - произнёс стоявший рядом Савченко и скрылся за дверями пропускного пункта.
   - Я бы посоветовал вам, как можно скорее встретиться в подследственным, - произнёс адвокат, когда они с Григорьевым остались одни. - На своём присутствии при вашей встрече настаивать не буду. Василию Андреевичу теперь больше нужен священник, чем адвокат. Но, должен огорчить, моя роль, как адвоката в этом деле не завершена. В ваших кругах я известен, как весьма неприятный противник...
   - Мне без разницы, - ответил Максим. О таком "противнике", как адвокат Митягин, он никогда ничего не слышал. - Вы делаете свою работу, я - свою.
   - Это хорошо, что вы так правильно понимаете наши роли в защите прав и свобод граждан, - широко улыбнулся адвокат, демонстрируя вкрапления золотых пломб в своих зубах.
   - У вас ещё что-то ко мне? - как можно жёстче спросил Григорьев. Демонстративная любезность защитника стала напрягать.
   - Да, - вздохнул Митягин. - Вы правильно заметили: такова моя работа.
   - Давайте без мотивов.
   - Как угодно. Вы сегодня допрашивали гражданку Тунангаеву.
   - И? - удивился Максим. - Я допрашивал её, как свидетеля. Она решила изменить прежние показания.
   - Да, - кивнул адвокат. - Я мог бы ознакомиться с протоколом? Он при вас?
   Протокол допроса Тунангаевой лежал во внутреннем кармане ветровки Григорьева.
   - Да, при мне. Я оформлю его в деле и вышлю вам копию. Не ищите во мне противника, Иосиф Саввович.
   - Бог с вами! - снова заулыбался собеседник. - Отзывы о вас, пожалуй, лучшие, какие мне приходилось слышать об оперативниках и следователях в Киеве!
   Он снова полез в свой портфельчик и достал ещё один документ, но не поспешил передавать его.
   - Здесь, - он потряс сложенным листом, - заявление гражданки Тунангаевой о том, что показания она давала под давлением.
   - Какое отношение к этому имеете вы?
   - Ах, да! - Из портфеля была извлечена ещё одна бумажка. - Вот, договор. Теперь я также представляю интересы Елизаветы Петровны.
   Адвокат утомил удивлять.
   - Кажется, никто никаких обвинений ей не предъявлял, - произнёс Максим. - Я опрашивал её, как основного свидетеля убийства гражданки Пучкиной.
   Митягин кивнул и сделал жест рукой, останавливая Григорьева.
   - Ей предъявлять нечего. Женщина задержала преступника. Заметьте, на месте преступления. Он же подписал признательные показания. Экспертиза подтвердила его заявление.
   - Это не оспаривается! - не выдержал Максим. - К чему эта суета?
   - К тому, что после вашего визита несчастную женщину забрала "скорая". Она сейчас в больнице с сердечным приступом.
   - Помощь вызвал я.
   - Хотите сказать, что ваше благородство способно компенсировать ваше же вероломство?..
   - Вероломство?! Адвокат, ты в своём уме?
   Вместо ответа Митягин снова потряс сложенной бумажкой.
   - Я осматривал её офис, заметил рисунок на стекле, она увидела его и упала в обморок, - пояснил Максим.
   - То есть вы признаёте, что проводили незаконный обыск, так?
   Глубоко вздохнув, Максим заставил себя успокоиться.
   - Я не понимаю, куда ты клонишь, адвокат. Поэтому спрашиваю: что ты хочешь?
   - Это уже конструктивный разговор, - опять улыбнулся адвокат, после чего Максиму пришлось сдержаться, чтобы не приложиться кулаком к его озолочённым зубам. - Вы отдаёте мне протокол допроса Тунангаевой, а я вам - её заявление и мы вместе забываем об всём. Навсегда!
   - К чему всё это? - спросил Максим. - Судя по всему, для Пучкина уже не имеет никакого значения, предстанет он перед судом по обвинению в том, что он совершил преступление в сговоре с группой лиц или убивал один. Это же очевидно, адвокат! Что ты хочешь?..
   Митягин неопределённо покачал головой. Он по-прежнему держал в руках сложенный лист на уровне глаз Григорьева.
   - В интересах той же самой Пучкиной, чтобы был скорее задержан стрелок, так как она полагает, что хотели убить её, - добавил Максим.
   - Стрелял Пучкин, - перебил адвокат. - Он подписал признание.
   - Я хорошо знаком с его заявлением, но оно не соответствует обстоятельствам дела.
   - Всё же: не усложняйте себе жизнь, - с приторной доброжелательностью повторил адвокат. - Вы мне протокол, я вам заявление.
   - Кто тебя нанял?
   - Тунангаева.
   Максим засмеялся.
   - Ей это ни к чему!
   - Мне не досуг пояснять то, что вы упорно не хотите видеть, следователь. Ваша принципиальность привела вас в министерские кабинеты, но, согласитесь, в наше время это скорее досадное исключение, чем правило. Обычно это стремятся исправить, чтобы другим не повадно было.
   - Протокол - документ строгой отчётности, - жёстко напомнил Максим. - Так или иначе я введу его в дело. На этом точка. Также приложу все усилия, чтобы восстановить дело Семченко и Якушина в полном объёме. Кажется, адвокат, наши подходы к защите интересов граждан весьма разнятся. Для меня очевидно одно: то, что вы делаете, не имеет никакого отношения к ни к Пучкину, ни к Тунангаевой.
   - Как вам будет угодно, уважаемый, Максим Фадеевич, - теперь без улыбки произнёс адвокат. - Для меня же очевидно, что вы решили повторить путь тех, о ком осталась лишь память. Всего доброго!
   Он развернулся и, сунув под мышку свой портфель, пошёл к ряду автомашин на стоянке. На ходу он достал телефон и стал кому-то звонить. Подходя к чёрному блестящему prado, он демонстративно выбросил сложенный лист бумаги. Уже проезжая на машине мимо стоящего Григорьева он просигналил. Максим подошёл и подобрал листок, на котором отпечатались следы протектора колеса. Лист оказался девственно чистым.
   Из дверей КПП вышел Савченко.
   - Что за типок такой нарядный? - поинтересовался он, подходя.
   - Ты видел его синьку? - спросил Максим, имея ввиду наколку, которую приметил в первые моменты знакомства с адвокатом.
   - Да. Наш клиент. Сидел за разбой. Адвокат, - иронично хмыкнул товарищ. - Забавно!
   - Кажется, они начинают становиться теми, кем и есть на самом деле. Не стесняются, твари. Ты что-то узнал?
   - Ничего нового, - ответил Савченко. - Четыре дня назад родственники забрали твоего Пучкина из каменных палат. Своими ногами он не шёл, но вынесли через эти ворота головой вперёд. Говорят, доходяга полный.
   - Едем к нему. Адрес есть. Мне с ним необходимо поговорить.
   - Я тут навёл справки по нашему крестнику, Грыме, - произнёс Виталий, когда они шли к своей машине. - Не забыл?
   - Забудешь такое, - хмыкнул Максим, которого не отпускали мысли о последней встрече.
   - Нет уже мента, - заключил товарищ. - Вчера нашли повешенным в камере. Говорят, досадное самоубийство.
   После последней новости долго ехали в угрюмом молчании.
   - А что адвокатишка от тебя хотел? - спросил наконец Савченко. - Нарядный весь такой! Золотишком светится.
   - И тачка у него не отечественного производства, - добавил Максим.
   - Хорошо нынче зарабатывают бесплатные адвокаты, не находишь? Чего хотел?
   - Чтобы отвалил от дела.
   - Неужели?!
   - Красиво так намекнул, что не моего это ума дело, и как бы не пойти вслед за Якушиным и Семченко.
   - Так и сказал?
   - Нет, конечно. Говорю же, по-умному. Не смог на дохлый понт взять - решил на страх.
   - А ты?
   - Что я?


   На дверях палаты, к номеру, были прикреплены вырезанные из бумаги ладони, отпускающие бабочек - две раскрашенные цветными карандашами и фломастерами ладошки с двумя бабочками. Длинный сумрачный коридор паллиативного отделения упирался в окно, из которого по чисто вымытому полу разливалось нечёткое пятно отражения весеннего погожего дня.
   - Ему очень повезло, - рассказывала симпатичная, небольшого роста женщина в белоснежном аккуратно отглаженном халатике, стоя перед Максимом у дверей палаты. - У нас буквально за день до него освободилось место.
   На халатике женщины мелкими стежками розовых ниток было вышито "Доктор Васильева".
   - Мы принимаем людей и из России, и из Белоруссии. Как понимаете, особенность нашего отделения такова, что койки долго не пустуют, - продолжала рассказ она.
   - Неужели никаких шансов? - спросил Максим, для которого визит в хоспис стал открытием в жизни.
   В своей работе ему приходилось сталкиваться с самыми низменными проявлениями человеческой натуры. Но вот так, оказаться на территории края любой жизни - пришлось впервые. Для него это явилось пугающим, неприятным откровением. Он был одним из тех многих молодых людей, которые редко задумываются над тем, что всё в жизни имеет своё закономерное завершение - и хорошее, и плохое. Не смотря на то, что по роду деятельности часто оказывался свидетелем множества несчастий, он не допускал даже мысли, чтобы соотнести их хоть как-то с собой. Окажись он сейчас в доме престарелых, потрясение было бы не настолько сильным, как сейчас в хосписе. Там завершение жизни имело приметы старости и выглядело вполне закономерным. Здесь же больше всего хотелось проявления справедливости. Высшей справедливости.
   Несколько минут назад, ожидая доктора Васильеву, прохаживаясь по гулкому сумраку длинного коридора, он заглянул в открытую дверь одной из палат, на которой были прикреплены три ладошки с бабочками... Молодой мужчина, худой, изжелта-бледный, с вымученной улыбкой на лице сидел на койке и что-то тихо говорил плачущему ребёнку лет двух-трёх. Малыш был маленьким, каким-то потерянным в своей почти прозрачной бледности на стопке из мятых больничных подушек и под неуместно ярким цветастым одеялом. Плакал он тоже едва заметно, медленно кривя тонкие синие губки в немой гримасе страдания. Слышался только монотонный успокаивающий неразборчивый говор мужчины. Своей тонкой дистрофической рукой он гладил лысую головку малыша, а когда заметил, что за ними наблюдают, встал и молча закрыл дверь в палату. При этом он смотрел на нечаянного зрителя, как на пустое место. Его взгляд, не встречая препятствия, просто проникал насквозь, ни за что не цепляясь, ни на чём не останавливаясь. Это был мудрый взгляд того, кто уже научился смотреть в вечность.
   - Какие шансы? - переспросила Васильева. - Его едва привезли из тюрьмы в онкологию, как после осмотра позвонили мне и попросили принять. Я пришла, посмотрела сама, поговорила с ним и с его мамой.
   - Он знает об этом?
   - Да, - ответила она. - Обычно люди его положения знают гораздо больше, чем мы можем им рассказать. Неважно, старик это, взрослый человек или ребёнок. Когда мы облегчили его состояние, он подробно расспросил меня. Мы не можем ограничивать своих пациентов в праве знать о себе и о своей болезни всё.
   - Он не получает лечение?
   - Здесь мы облегчаем состояние наших пациентов. Если бы он обратился за помощью хотя бы полгода назад, возможно, что тогда можно было бы говорить о методах и прогнозах. Но в вашей организации, как я понимаю, такие решения принимаются далеко не в первую очередь. Всё безнадёжно упущено.
   Это было сказано с нескрываемым упрёком. Максим даже не решился ответить, что был назначен на дело лишь пару дней назад. Для Васильевой он был лишь представителем той самой бездушной организации, которую мало интересуют судьбы людей, а лишь раскрываемость преступлений. Возражать было нечем, а оправдываться глупо.
   - Валентина Андреевна, я могу встретиться с ним?
   - А я могу этому препятствовать? - в свою очередь спросила доктор.
   - В нашей работе мнения врачей часто является определяющими, - начал было Максим, но поспешно умолк, когда заметил, как смотрит на него Васильева. Во отражении взгляда мудрого и опытного человека он увидел себя не иначе, как законченным глупцом. - Простите...
   - У Василия Андреевича очень мало посетителей. За эти дни к нему лишь раз приходила мама. Она в больнице с внуком и у неё нет возможности. Мальчик тяжело болен, но, кажется, идёт на поправку. Василий Андреевич очень общительный человек и будет рад любому визиту.
   - Я новый следователь по делу, - напомнил Максим.
   - Ничего, - сдержанно улыбнулась доктор. - Входите смело и делайте свою работу. Это те жизненные дела, которые следует завершить. Он об этом знает - будьте спокойны и уверены. Если что - я буду рядом, и вы сможете меня позвать.
   Ещё раз кивком спросив о решении и получив утвердительный ответ, Васильева открыла дверь в палату.
   Тюрьма изменяет человека в корне. Попал ли он в неё случайно или по причине совершенных проступка или преступления, но она всё равно спешит оставить на его естестве отчётливый след, как оставляют раны шрамы на живом теле. Столкновение с машиной правосудия, с несправедливостью и унижениями настолько сокрушительны для людской воли и духа, что этот удар очень скоро находит своё отображение и во внешности человека, а не только в его характере и мировоззрении.
   Изучая материалы, Максим заочно познакомился со всеми известными фигурантами дела по данным им характеристикам и фотографиям. По своему же опыту общения с задержанными он знал, что после недели-двух нахождения в неволе и то, и другое уже нисколько не соответствует действительности. Эти изменения поначалу едва заметны, но за очень короткий период времени они оставляют от человека лишь его плохую копию - копию человека прежнего, свободного и во многом независимого. Но всё-таки Пучкина он не узнал. На фотокарточке в уголовном деле был запечатлён молодой человек, с сухим, худыми болезненным лицом, бледной кожей и отражением надежды в огромных испуганных, буквально распахнутых глазах. В анкетных данных указывалось, что подозреваемому не так давно исполнилось двадцать пять лет.
   В двухместной палате, на койке, изголовьем упирающейся в широкое окно, сидел, держась за живот, истощённый старик. Худоба его была настолько кричащей и выпирающей, что создавалось впечатление, что спортивный костюм, в который он был одет вместо больничной пижамы, свободно висел на какой-то угловатой конструкции из сучковатых палок и гнутой арматуры. И из этой всей нелепой конструкции, выпирал такой огромный живот, что можно было ожидать скорого момента, когда он отвалится от того, что почти уже ничем не напоминало человеческое тело. Седые, очень редкие волосы были прилежно придавлены, прилизаны к гладкой, блестящей коже черепа смертельно больного человека.
   Пучкин смотрел в окно и что-то пил мелкими частыми глотками из истрескавшейся эмалированной кружки, держа её большой костистой рукой. Другой рукой он бережно придерживал свой огромный выпирающий живот. Толстые вены рук узлами оплетали отчётливо заметные под тонкой кожей кости и жилы, и были больше похожи на ветви лиан, паразитирующих на изнемогающем, умирающем древе, чем на органы живого организма.
   Не менее сильно поражала зрителя кожа старика. Иссечённая длинными, тёмными морщинами, коричневая она, словно кора, покрывала тело старца. По какой-то необъяснимой причине ногти на руках этого почти человека были белыми, и нелепо выделялись на этой общей угловатой конструкции, словно пятна фосфоресцирующей краски.
   Когда он обернулся к вошедшим, его по-прежнему распахнутые, но уже глубоко ввалившиеся в огромные глазницы, глаза, казалось, больше реагировали на звук, чем на движение или предметы. Так смотрят слепые люди. И в этом взгляде при всём старании уже невозможно было прочитать никакой надежды. Лишь пустую отрешённость и безразличие.
   Вторая заправленная койка в палате пустовала, но по измятым подушкам и различной посуде на прикроватной тумбочке, можно было догадаться, что второй обитатель палаты на время отлучился.
   Пучкин улыбнулся. И от этой неожиданной приветливости почти мертвеца Григорьев вздрогнул.
   - Валентиночка! - воскликнул Пучкин вполне живым и ярким голосом молодого человека. - Вы сегодня зачастили ко мне. Вы прекрасны! Я не устану это утверждать до самой последней минуты.
   Васильева ответила ему приятной и тёплой улыбкой.
   - Спасибо, Василий Андреевич. Как вы себя чувствуете?
   - О! - кивнул безнадёжный больной и рассмеялся, растягивая угловатой костью челюсти рот в чёрную дыру с рядами белоснежных зубов. - До сих пор не верю, что это происходит со мной. Честно, Валентиночка! Мне гораздо лучше. Болит немного, - он подтянул к себе огромный живот, - но терпимо.
   - Да, я знаю, - ответила доктор. - Потерпите немного. Через часик сделаем укольчик, и вы хорошо поспите ночью.
   - Как мне вас благодарить?
   - Не стоит, Василий Андреевич. - Она обернулась к Григорьеву. - А я не одна к вам. Привела гостя. Ему очень нужно поговорить с вами.
   Пустые невидящие глаза Пучкина пошарили по пространству палаты и остановились на Максиме.
   - Я гостям всегда рад! Спасибо, Валентиночка! Вы волшебница!
   - Ладно, я пойду. Если понадоблюсь - позовёте. Я буду рядом, - сказала доктор Васильева и вышла из палаты, тихо закрыв за собой дверь.
   - А сосед где? - спросил Максим, когда они остались вдвоём.
   Пучкин кивнул головой в сторону окна.
   - Пошёл на улицу. День сегодня просто превосходный! Весна. Во-он - несколько одуванчиков. Расцвели. Первые. Обещал принести.
   Максим стоял посреди палаты и через окно видел больничный двор, успевший за какой-то погожий день зарасти плотным ковром молодой травы, в которой редкими жёлтыми огоньками горели ярче солнца весенние цветы.
   - Он курит, - сказал Пучкин, снова кивая головой на окно. - Думает, никто не знает. Но разве её обманешь?
   Речь, наверняка, шла о докторе Васильевой.
   - Присаживайтесь, - указав кивком на свою кровать, предложил Пучкин. - Чаю хотите? Пристрастился на тюрьме. Раньше этого не понимал, а теперь без крепкого не могу.
   Максим осторожно присел на край койки и ответил кивком на предложение угощения. Чай был горячим и очень крепким. Не чифирь тюремный, но крепости в нём было довольно. Горячая терпкость обволокла рот и горло, стянула их. Приятного мало, но хороший способ не обращать внимания на собственные растерянность и неловкость.
   - Спасибо, - крякнул Григорьев после первого глотка. - Я к вам по долгу службы.
   - Я понял, - снова улыбнулся Пучкин. - Вы новый следователь. Жаль Якушина. Капитан был добрым человеком, но тоже подневольный человек. Цену свободной жизни понимаешь только здесь, - отпустив живот, он погладил одеяло койки. - Не думайте, что жалею о чём-либо. Нисколько! Я должен был сделать то, что сделал. Жаль, что решился на это так поздно. Очень поздно. Вот об этом-то и жалею. Так, что... перед вами сидит нераскаявшийся и закоренелый преступник. Как вас зовут?
   - Старший лейтенант Григорьев. Максим Фадеевич. Можно просто Максим.
   - Хорошо, Максим. Правда, жалею ещё об одном.
   - О чём же?
   - О том, что не доживу до суда.
   Глаза Пучкина неожиданно обрели зрение и стали пытливо выискивать эмоции на лице собеседника. Под таким взглядом было крайне неуютно. Лгать было бесполезно и невозможно.
   - Я не думаю, что об этом действительно стоит сожалеть, - ответил Максим. - Ваша вина доказана полностью. Её меру и ответственность определит суд.
   - Я не отрицаю этого. Но мне всё-таки жаль. Это было бы хорошим опытом перед тем, что меня вскоре ожидает. Посмотрел бы со скамьи, как это выглядит. Конечно, людской суд наверняка отличается от Страшного, но подобие какое-то всё-таки наверняка есть. Как вы думаете?
   - Не знаю, Василий Андреевич, - признался Максим. - Я не верю во все эти вещи.
   - Вы говорите "вещи", - заметил Пучкин. - Слишком материальное определение для понятий. Этим вы отрицаете своё неверие. Противоречие в уверении.
   Не находя слов, Максим замотал головой.
   - Не переживайте, - неожиданно успокоил его Пучкин. - Я тоже во многое не верю. Например, в случайности. Всё закономерно. Я тоже, как и вы, не верил, и видите, куда это меня привело? Не отрицай я очевидного - всё бы случилось куда раньше и не так трагично. Дожил бы я до суда, отсидел свой срок и оставшуюся жизнь радовался бы тому, как живёт сын: его успехам, печалям, счастью, своим внукам, наконец. Поверьте, так оно бы и было. А я не верил.
   - То есть, вы не хотели бы ничего изменить, представься такая возможность?
   - Ничего, если бы всё пошло по такому же руслу! Я бы поступил так же! Но намного раньше.
   - Жаль, - вздохнул Максим.
   Пучкин с пониманием улыбнулся.
   - Я же предупреждал: перед вами закоренелый преступник. Раскаиваться мне перед вами не в чём.
   - У меня к вам несколько вопросов. А потом, вы можете обратиться ко мне с просьбами и ходатайствами, если таковые имеются.
   - Вы добры.
   - Это правила процесса.
   - Что вы хотите узнать? Я подробно всё рассказал покойным Семченко и Якушину. Общались мы часто.
   - Я читал протоколы и ваше признание. Тем не менее, у меня есть вопросы.
   - Ваше право, - произнёс Пучкин, подливая в свою кружку чай из фаянсового заварника. На тумбочке, кроме этого чайника, ярких, почти горячих от свежего цвета апельсин, лежал длинный распечатанный конверт. На конверте не было никаких надписей, кроме сургучовой печати, которая показалась Григорьеву очень знакомой. Он сидел далеко от тумбочки и не мог детально рассмотреть эту печать, но был уверен, что совсем недавно он её где-то видел.
   - Во время нападения вы использовали две бутылки.
   - Да, - быстро согласился Василий и поднял чайничек. - Ещё чаю?
   - Нет, спасибо. Я не привык к такому крепкому. Извините, - Максим поднял свою кружку, - этого мне вполне будет достаточно. Что было в бутылках?
   - Бензин.
   - Вы уверены?
   - Полностью. Я написал это в своём заявлении.
   - Да. Я его внимательно изучил. В нём же вы пишите, что сами готовили бутылки, наливали в них бензин, ставили тряпичные пробки, заворачивали их в пакеты, чтобы не было слышно запаха бензина. Где вы это делали?
   - Я работал в автомастерской. Вы забыли? В анкетных данных я всё подробно указал.
   - Нет, не забыл. Будьте добры ответить, Василий Андреевич.
   - Мне скрывать нечего, - сказал, отпивая из кружки, Пучкин. - В парке автосервиса, где обслуживал и ремонтировал тягачи. Там же взял немного бензина. Это не сложно.
   - Хорошо. Но... Понимаете... На месте преступления не было обнаружено никаких следов горючих веществ.
   - Это же бензин! Испарился.
   - Современная экспертиза не так примитивна, Василий Андреевич, как можно подумать. Что было в бутылках?
   - Бензин, - повторил подследственный.
   - Хорошо, - отступил Максим. - Не хотите говорить?
   - Я всё сказал и обо всём написал.
   - Да, но не всё. Я думаю, что вы не знаете, что было в бутылках.
   - Как?! - изумился Пучкин и придвинул к себе живот. По его изношенному долготерпимой мукой лицу волной пробежала гримаса боли. - Я своими глазами видел, как она загорелась, как кричала, как горела!.. Что вы вообще хотите сказать? То, что я не знаю, что было на самом деле в бутылках?
   - Именно, - кивнул Максим и повторил: - Именно. Вы всё правильно понимаете. Вы не знаете и не знали, что было в бутылках. Об этом знает тот, кто их вам передал, и тот, кто на самом деле убил вашу жену.
   Глаза больного человека снова обрели жизнь и с любопытством изучали следователя.
   - Вы хотите сказать, что её убил не я?
   - Правильно. Вы стреляли в свою жену?
   - Да, я бросил в неё бутылки с... бензином. Она загорелась. Чтобы она не мучилась, я выстрелил в неё несколько раз. Потом убежал.
   Коричневая кожа на лице Пучкина покрылась мелким бисером испарины, когда Максим презрительно скривил губы и замотал головой.
   - Сколько выстрелов вы сделали?
   Пучкин поставил кружку с недопитым чаем на тумбочку, вытер костистой ладонью пот со лба, но промолчал.
   - Из какого оружия вы стреляли?
   Ответом было упрямое молчание.
   - Куда делось оружие? Вас задержали недалеко от места преступления, Василий Андреевич. При вас не было никакого оружия. На ваших руках не было следов пороха. По пулям мы выяснили, из какого оружия стреляли в вашу жену. Это обрез очень старого ружья. У стрелявших из него обязательно остаются следы пороха на руках и одежде. Гражданка Тунангаева также изменила свои показания, и показала, что нападавших было двое. Вас она задержала. Кто был вторым?
   Пучкин молчал, но не отводил взгляда. Когда пауза немного затянулась, он вздохнул.
   - Это было не ружьё. Не обрез. Пистолет.
   - Да? И где он?
   - Я его выбросил.
   - Район был обыскан по сантиметру. Кто был вторым? Пистолет забрал с собой тот, кто стрелял.
   Сняв с изголовья кровати полотенце, Василий вытер лицо и нехорошо усмехнулся.
   - Вы хороший следователь, Максим. Вы заставили меня волноваться.
   - Ваше волнение не имеет смысла, - сказал Максим, вставая с кровати и подходя к тумбочке, чтобы поставить кружку с недопитым и уже остывшим чаем. Сделав это, он взял конверт. Быстро бросив полотенце, Пучкин сделал попытку выхватить его из рук Максима, но сил для этого оказалось не так много. Гость был проворнее. Пучкин лишь скривился от боли и досады, хватаясь руками за свой выпирающий живот.
   Повертев в руках конверт, узнав теснённый на печати знак, Максим вернул конверт Василию.
   - Что он вам пишет? Без вашего согласия я не хочу рыться в вашей корреспонденции, хотя имею полное право изъять любой предмет, который посчитаю причастным к расследуемому делу.
   Пучкин, осторожно, по очереди спустил ноги с кровати и стал на пол коричневыми иссушенными страшной хворью стопами.
   - Вы поможете мне выйти на улицу? Одного здесь не имеют права отпускать.
   - Наверное, надо спросить об этом доктора? - догадался Григорьев.
   - Будьте добры, - тяжело вздохнул Пучкин. - Стены меня угнетают. Их слишком много было в моей жизни в последнее время. Хочу весны и воздуха.
   - Я не думаю, что кто-то будет против, - ответил Максим, который к этому моменту чувствовал себя гораздо увереннее. Он вышел из палаты, чтобы разыскать доктора Васильеву.
   - Двадцать, - произнёс грудным, гудящим голосом толстый розовощёкий лифтёр, глядя на стоящего перед раскрытыми дверьми лифта Григорьева. Пучкин, обхватив своими узловатыми коричневыми руками выпадающий живот, терпеливо, скорчившись, сидел в кресле-каталке. - Иначе прыгай со своим негром по лестнице. Двадцать гривен.
   - Это больной человек, - Максим указал на своего спутника в каталке.
   - Мне то что? - пожевал пухлыми губами лифтёр. - Хоть мертвяк. - И надменно повторил: - Двадцать гривен.
   Вместо долгожданных купюр ему было предъявлено удостоверение. Молча отступив в сторону, лифтёр дал возможность пассажирам войти в лифт и нажал кнопку спуска вниз. На первом этаже он намеренно тряхнул кабину, дважды быстро нажав кнопку остановки. Пучкин навалился на живот и всхлипнул от боли.
   Выкатив каталку на спуск во двор, Григорьев хотел было вернуться назад к лифту, чтобы по-мужски разобраться с наглостью бездушного человека, но Пучкин, запинаясь от боли, остановил его, вцепившись ледяными костями своей руки в запястье спутника.
   - Не надо. Бедный человек. Не трогайте его.
   Что он имел ввиду под этим: бедность духовную или материальную - невозможно было понять.
   - Не будем портить прогулку. Сейчас всё пройдёт. Визите меня куда-нибудь отсюда.
   Быстро успокоившись одним глубоким вздохом, Максим покатил каталку по дорожке внутрь больничного двора. Жаркое солнце пыталось прогреть довольно прохладный воздух, землю, выпуская жизнь из разбухших почек на деревьях. Задорно щебетали пташки, шныряя меж ещё голых ветвей невысоких молодых деревьев.
   - Где будет удобнее? - спросил Максим, когда они оказались в центре небольшого скверика.
   - Давайте туда, - указал Пучкин костлявым пальцем в сторону ближайшей лавки, а когда они оказались на месте, попросил помощи, чтобы пересесть из каталки на скамейку. - Хочу посидеть, как человек. Спасибо вам. Вы курите?
   - Нет... Точнее, стараюсь не курить, - предпочёл признаться Максим.
   - Жаль, - вздохнул его спутник, жмуря глаза в блаженстве, подставляя лицо свежему холодному бризу. - Я тоже никогда не курил. А сейчас бы хотелось просто услышать запах сигаретного дыма.
   Осмотревшись, Максим заметил недалеко человека, который сидел на лавочке и курил, разговаривая с кем-то по телефону. Через минуту Пучкин сидел и держал за фильтр дымящуюся сигарету, с наслаждением вдыхая аромат дыма - не куря, просто обоняя.
   - Спасибо, - поблагодарил он. - Слабости и привычки - это не всегда плохо. Плохо, когда в маленькой камере курят сразу тридцать человек. Вы знаете, как это?
   Максим не знал. За несколько лет учёбы и службы он лишь раз был в камере тюрьмы - на практике. Допросы задержанных всегда проводились в специальных кабинетах, комнатах для допросов.
   - Кто был с вами в ту ночь? - спросил Максим. - Василий Андреевич, я не вижу никакого смысла в том, что вы не хотите называть этого человека. Если он угрожал вам - нет смысла и в его угрозах, если учитывать ваши нынешние положение и состояние.
   Пучкин тихо засмеялся.
   - Вы мне нравитесь, Максим. Вы правы. Смысла никакого. Но и не угрожал мне никто. И я никому ничего не обещал. Мне просто до чёртиков не хочется портить своё главное резюме предательством человека, который мне помог.
   - Помог убить жену?
   - Вы не понимаете, - зажмурившись от удовольствия обоняемого дыма, тихо произнёс Пучкин. - Помните, я говорил, что всё не случайно?
   Покрутив в пальцах дымящуюся сигарету, он сунул её фильтром в рот и осторожно втянул дым, затем выпустил, не вдохнув.
   - На вкус гораздо хуже, чем на запах, - сделал он вывод, облизывая почти фиолетовые губы. - Я не хочу вреда человеку, который избавил моего сына от ужаса, в котором, как видите, оказался я.
   - Действительно не понимаю, - с нескрываемым разочарованием признался Максим. - Этот человек убил вашу жену! И наверняка способствовал тому, чтобы вы оказались в тюрьме...
   - Она была не жена...
   - Как не жена? - усмехнулся Григорьев. - В деле есть копия брачного свидетельства.
   - Это бумажки.
   - Да, но это и факты, - возразил Максим.
   - Знаете, почему я решил продолжить разговор с вами? - бросив догоревшую сигарету, спросил подследственный.
   - Почему?
   - Потому, что я понял, что на самом деле было в бутылках.
   - И что?
   - Вода.
   - Да. Экспертиза показала, что это была именно вода. Простая вода. Я хотел поговорить об этом с вами немного позже, но раз вы начали об этом упомянули, обязан спросить: чем вы нагрели воду в кустах, прежде чем обварить свою жену? Никаких нагревательных приборов ни при вас, ни на месте преступления найдено не было.
   Придерживая руками свой живот, бережно, как беременная женщина на сносях, Пучкин осторожно, медленными и мелкими движениями удобнее умостился на лавке и положил голову на спинку, распахнув глаза навстречу небу.
   - А их и на самом деле не было, - сказал он, любуясь плывущими по голубому небу облаками. Максиму даже показалось, что тёмная кожа на лице больного человека стала светлеть. - Приборов этих, Максим. Но и вода была не простая.
   - Чем она не простая? - удивился Григорьев. - По составу минералов, микроэлементов, частиц грунта - самая обыкновенная, скорее - родниковая. Не водопроводная.
   - Да, - улыбался небу Пучкин. - Святая вода.
   - Какая, простите?
   - Освящённая. Святая вода.
   Блаженство размягчило тяжёлые складки на лице Пучкина, и он закрыл глаза.
   - Спасибо. Я об этом даже не догадывался. Действительно до сих пор думал, что это был бензин. Прав был Инквизитор. Тысячу раз с самого начала был прав, а я не верил. Даже сейчас сомневался. Я, как и вы, всё ждал доказательств, бумажек, документов, фактов. Дождался. Спасибо. Это была не моя жена.
   Костлявые руки, с выпирающими узлами раздувшихся суставов, с белыми, почти светящимися ногтями нежно гладили большой выпирающий живот. Пучкин открыл глаза и посмотрел на Максима. В этот раз во взгляде умирающего, обречённого человека было столько радости, столько надежды, что им мог позавидовать и вполне здоровый человек. Это был взгляд того, кто только что познал самую сокровенную тайну не только своей жизни, но всей жизни вообще.
   - Я расскажу вам всё, что знаю. Правда, не думаю, что это поможет вам. На мне эта история не закончится, так как с меня не начиналась. Но эта её часть будет завершена со мной. А ваша только началась. Будьте осторожны, Максим. Не всё объясняется мокрыми печатями, протоколами и инструкциями...
   Он ровно сел на скамейке. Его лицо по-прежнему светилось радостью.
   - Не сидите просто так. У меня не так много времени осталось, Максим. Давайте писать протокол, или, как там у вас полагается?
   Больше испугавшись странной перемены в поведении своего подследственного, чем нежданной удачи, Григорьев набрал номер капитана Савченко, который остался в машине, на стоянке перед больницей дожидаться напарника, и попросил товарища срочно принести папку с бланками протоколов и диктофон - на всякий случай.


   Насыщенный медью отсвет заката освещал просторный кабинет Первого замминистра. Тихо шумел в скрытых под подвесным потолком воздуховодах кондиционированный воздух. Приятная прохлада освежала помещение, успокаивая обитателей кабинета после всех пережитых за день хлопот и волнений, настраивая на спокойное деловое общение. Поглаживая ухоженной рукой тщательно выбритый череп, генерал-полковник читал протоколы, которые на доклад принёс Григорьев.
   Максим отметил то, как Москаль, не читая, отложил в сторону протокол допроса Тунангаевой. Зато показания Пучкина генерал читал с явным интересом и с удовольствием.
   - Вы к нашим экспертам по поводу этой воды обращались? - спросил он, не отрываясь от чтения.
   - Да, я оформил запрос на проведение дополнительной экспертизы.
   - Ждать, когда будут готовы выводы - некогда. Какие-нибудь предварительные оценки они дали?
   Разминая ложкой лимон в стакане с остывшим чаем, Максим неопределённо дёрнул плечами.
   - Обещают предоставить данные по тождественности вещества, но не обещают точности. Свидетели происшествия пытались тушить тело погибшей, поэтому там скорее будет вода по составу похожая на водопроводную.
   - Любопытно и странно, - хмыкнул замминистра, удобнее устраиваясь для продолжения чтения. - Человек загорается от того, что на него вылили воду. Хотелось бы знать, что по этому поводу скажут судья и прокурор.
   - Не думаю, что они примут это к сведению, как факт, - согласился Максим. - Но я был обязан записать эти показания.
   - Химики ничего не добавили?
   - Попросили достать для них такой водицы.
   Москаль приподнял очки и засмеялся, глядя на своего подчинённого.
   - Я первый в очереди. Если добудете образцы, сообразите для меня немного. Хочу проверить супругу и тёщу. - Он опустил очки на глаза, возвращаясь к чтению. - Есть сомнения. Я серьёзно, Максим Фадеевич. Кажется, в наших церквях вода просто из-под крана. Мне же нужна эта, настоящая.
   Он ещё раз бросил короткий взгляд на Григорьева, демонстрируя, что прозвучавшая просьба вполне серьёзна.
   - Я понял, товарищ генерал, - поторопился уверить Максим, не понимая, как можно верить в подобное.
   - Та-ак, - протянул Москаль, наконец откладывая листы протокола. - Что в итоге имеем?
   - Получается, что Пучкин в действительности не знает, каким образом на него вышел Инквизитор. У человека одно за другим стали случаться несчастья в семье. Заболел сын. На точное диагностирование не было денег. Заказов на перевозку грузов не было, а те немногие, что удалось получить и выполнить - не оплачивались. Василий Андреевич оказался, как единственный, кто обеспечивал родных, в очень тяжёлом положении. Всё стало ещё хуже, когда в одном из рейсов он попал в аварию, кстати, не по своей вине. Пришлось устроиться на работу автослесарем. К тому времени сын был в тяжёлом состоянии и не получал необходимого лечения. Знаете наших врачей - они собственный зад не чешут бесплатно. Здесь и появился наш неизвестный и предложил свои услуги. Просто встретил после работы.
   - Это понятно. Он должен был в таком положении обращаться к гадалкам, экстрасенсам или церковникам, чтобы на него вышел Инквизитор. Иначе получается такая же метафизика, как и с водой.
   Максим развёл руками.
   - Пучкин не верил во всё это. Чтобы хоть как-то решить проблемы, работал одновременно в двух автомастерских, но... Короче - этого было недостаточно. Сын умирал.
   - А жена?
   - Она отстранилась от проблем, пропадала вечерами, не ночевала дома. Ребёнком занималась свекровь.
   - Понятно. Двадцать три года. Молодая баба. Зачем ей все эти проблемы, когда можно попытаться гораздо выгоднее устроить муждуножье. Из материалов дела не понятно, каким образом нашему Инквизитору удалось убедить Пучкина совершить нападение на жену?
   - Он привёл Василия Андреевича в офис Тунангаевой ночью...
   - Незаконное проникновение.
   - Так точно, - согласился Максим. - Показал игрушки сына и его вещи со следами проведённых ритуалов, а потом - личные вещи самого обвиняемого, которые он считал утерянными.
   - Из аудиозаписи, из протокола следует, - уточнил Москаль, - что Пучкин далеко не глупый человек. Он мог сообразить, что всё это мог подбросить Тунангаевой сам Инквизитор.
   - Нет, - возразил Григорьев. - Тунангаева подтвердила, что помогала Пучкиной в проведении ритуалов. - Он указал на отложенный генералом протокол. - Там об этом подробно указано.
   - Разговор сейчас не о Тунангаевой, - остановил его Москаль, - а о том, что заставило взрослого, умного мужика поверить во всю эту хренотень.
   - Он увидел фотографии сына и свою с начертанными знаками ритуалов. Потом, ознакомился с самим заклятием и с тем, на что оно направлено. А когда через некоторое время и ему стало плохо, и поставленный диагноз совпал с диагнозом ребёнка - у него не осталось сомнений.
   - То есть, он был уже полностью уверен, что всё это делает жена?
   - Да, с помощью Тунангаевой.
   Генерал встал из-за стола, собрал протоколы и подошёл к Максиму, который сидел, как и в прошлый раз, за столом для совещаний.
   - Товарищ генерал, я советовался с нашими экспертами - продолжил Григорьев, вставая с места, - которые проводили с Пучкиным психиатрическую экспертизу. Они говорят, что в его состоянии человек готов поверить во что угодно.
   - Садитесь, - показал генерал на стул и сам сел напротив. - Я знаком с их заключением. Состояние Пучкина было неадекватным. Тем более, он принимал сильные болеутоляющие средства. Он даже потерял сознание после задержания от передозировки этими таблетками, как позже показал анализ крови. Но в этом же заключении они оставляют его подсудным, вменяемым на момент совершения преступления.
   - Он не убивал свою жену.
   На эти словах Москаль усмехнулся.
   - Сом... Извините, ваш прежний начальник, полковник Негода, предупреждал, что вы будете всё время пытаться класть шпалы поперёк.
   Теперь пришла очередь Максима улыбаться оговорке начальника.
   - Так вроде ж правильно кладу.
   - В общем-то - да, - согласился генерал. - Но не на том пути. Вы говорите, что Пучкин безнадёжен?
   - Так точно. Врачи дают ему всего несколько дней.
   - Воспользуемся возможностью. Дело будет закрыто, как раскрытое по смерти главного фигуранта. Ему всё равно, а наши показатели только выиграют. И в суде не будет необходимости пояснять все эти странности.
   - Память о человеке - это важно, товарищ генерал.
   - Я хорошо понимаю ваши моральные принципы, Максим Фадеевич. Но оставим всё, как есть. Есть чистосердечное признание Пучкина. Этого вполне достаточно и это прямое распоряжение. Понимаете меня?
   - Так точно, - пришлось согласиться Максиму. - Тогда не имеет смысла продолжать следственные действия по этому делу.
   - Не спешите, - остановил его Москаль. - Искать Инквизитора вы всё равно будете. Для этого мы будем проводить следствие по заявлению гражданки Тунангаевой.
   - Она не подавала никаких заявлений, - удивился Григорьев.
   - Подал его адвокат Митягин. Оно уже оформлено отдельным делом. Вы скоро с ним ознакомитесь. Вкратце скажу, что женщина уверена, покушение совершалось на неё. Тем более, это подтверждается её последними показаниями. Поспешите переоформить протокол, чтобы там не фигурировал Пучкин, и смело вводите его в новое дело. Ни Тунангаева, ни Митягин не против.
   - Я понял, - сказал Максим. Не оставалось ничего, как подчиниться.
   - Как работается с капитаном Савченко?
   - Спасибо. Он мне за этот день очень помог.
   - С коллективом проблем нет?
   - Никак нет, товарищ генерал.
   - И с Барсуком?
   - Полковник Босар обещал предоставить мне все документы, которые проходили по делу Пучкина, но...
   - Не беспокойтесь, - сказал генерал. - Я пообщаюсь с ним более серьёзно. У вас скоро будут все необходимые материалы. Но только для ознакомления, Максим Фадеевич - понимаете меня?
   - Прекрасно.
   - Тогда направляйте все свои усилия на розыск Инквизитора. Найти его следует немедленно, иначе... С завтрашнего дня у вас будет другой напарник, которым вы можете распоряжаться на своё усмотрение - вы главный. Работаете вы хорошо. Надеюсь, что так будет и дальше. Благодаря вам, мне есть, что докладывать министру.
   Эти слова можно было принимать, как завершение беседы. Максим встал со своего места.
   - Разрешите идти?
   - Не спешите, - остановил его Москаль. - Если есть минутка, конечно?
   - Так точно, - ответил Григорьев, опускаясь обратно в кресло. - Есть.
   Достав из кармана водительские права Максима, генерал положил их перед подчинённым.
   - Забрать их у Могиканина было непросто. Но я думаю, что вы должны иметь максимальную свободу в действиях по розыску особо опасного преступника. Также я получил заключение экспертизы по поводу состояния вашего здоровья. Кстати, как вы себя чувствуете?
   - Неплохо, - признался Максим.
   - Да, специалисты говорят, что вы получили незначительную дозу яда.
   - Яда?!
   - Именно. Не вы первый. Наверняка знаете, что ваших предшественников, Якушина и Семченко также пытались отравить. Тогда было гораздо серьёзнее, чем с вами. Но я думаю, что в вашем случае была ошибка отравителя. И это совпадение я не склонен считать случайностью.
   - Я не могу припомнить момента, когда меня могли отравить.
   - С этим будет разбираться специальная следственная группа, - уверил генерал. - А вы всё-таки подумайте. Яд, который был обнаружен в вашем организме немного отличается от того, каким были отравлены Якушин и Семченко, но эксперты уверены, что эта разница зависит от дозы - вы получили малую. Поэтому, Максим Фадеевич, подробно опишите вчерашний свой день, а утром лично передайте мне ваш отчёт и соображения, если таковые будут. Это тоже распоряжение.
   - Так точно, - кивнул Максим, мысленно мечась в догадках, что он может написать в завтрашней докладной. - Будет сделано.
   - Ваши планы на ближайшее время?
   - Через несколько дней будет готова почерковедческая экспертиза письма, которое получил Пучкин.
   - Что говорят эксперты?
   - Предварительно, что написано человеком, который превосходно владеет старинным способом письма. Каллиграфию он изучал серьёзно. Манера письма говорит о том, что, скорее всего, автор письма владеет одним из европейских языков: французским, испанским или итальянским. Возможно - румынским. Русский и украинский для него не родные, но знает он их досконально. И оттиск на конверте - печать Святой Инквизиции. В этом я уверен полностью.
   - То есть - он иностранец? - предположил Москаль.
   - Наверняка. Одно только имя в подписи наталкивает на этот вывод, если это, конечно, не сетевой псевдоним. Димитр - явно не русское или украинское имя. Когда будет готов портрет преступника по словам Пучкина - я направил к нему нашего художника, внимательно изучу иностранные религиозные миссии, а заодно и секты, которые отличаются реакцией на различного рода специалистов по психоэнергетике. Сделаю запрос в таможенную службу, и попрошу сделать выборку по священникам, которые имеют имя Димитр и въехали в Украину за последние пять-семь лет.
   - Вы думаете, что Инквизитор - священник?
   - Пока это единственное предположение. В протоколе Пучкин ясно указал, что вчера к нему приходил, чтобы исповедать, священник, которого я разыщу обязательно. Он-то и передал письмо от Димитра. Кроме того, бланк, на котором было написано послание из очень дорогой рисовой бумаги с водяными знаками и колонтитулами на библейские темы. А сегодня поеду в клинику к сыну Василия Андреевича. Он просил об этом.
   - Я не против, - сказал генерал, вставая с места. - Он вполне этого заслуживает. Сделайте одолжение. Не буду вас больше задерживать. Вы свободны.
   А когда Максим был уже у дверей, собираясь выйти из кабинета, Москаль добавил:
   - Хорошая работа, товарищ старший лейтенант. Я доволен.
   Поблагодарив коротким кивком, Григорьев вышел из кабинета.


   - Вы были у Васи? - спросила женщина. В её воспалённых от недосыпания и постоянных слёз глазах жила мольба. В жесте материнского отчаяния она положила на впалые щёки ладони, готовая вот-вот расплакаться. - Горе-то какое... Деня сиротка... Так, вы от Васи?
   Она была маленькой, беззащитной в своём не по размеру большом цветастом халатике. Неожиданно для себя Максим наклонился и поцеловал её в макушку, с лёгким разочарованием чувствуя вместо материнского запаха въевшийся в волосы больничный запах. Он передал коробку с игрушечной машинкой, которую догадался купить по дороге в детский онкологический центр и пакеты с фруктами и сладостями.
   - Это Денису, - добавил он. - Да, Лидия Леонидовна, я от вашего сына. Я виделся с ним несколько часов назад, и он просил заехать к сыну.
   - Спасибо вам, - всё-таки заплакала она и прильнула к нему, охватив своими уже начавшими стареть руками, роняя подарки. Через ветровку и больничный халат Максим чувствовал вместе с её дыханием толчки горя, которое давно и прочно поселилось в её миниатюрном теле. Невыносимо захотелось подхватить её на руки, унести куда-нибудь, где можно будет посадить в укромном защищённом месте и успокаивать, уговаривать, обещать и увещевать до тех пор, пока она не уснёт, уверенная в том, что всё сказанное правда, а жуткая реальность - лишь временное наваждение, которое вдруг удалось пережить.
   Спохватившись, мать Пучкина отстранилась и торопливо вытерла слёзы с лица.
   - Простите меня.
   - Я всё понимаю. - Максим погладил её по плечу и присел, чтобы поднять оброненные пакеты и коробку с игрушкой.
   - Что вы понимаете? - со вздохом спросила несчастная женщина. - Я по его доверенности продала квартиру. А он отказался от лечения.
   Как можно было объяснить матери, что её сын не захотел тратить деньги на то, что уже не имело никакого смысла? Её материнское сердце попросту откажется это понимать и принимать.
   - Велел, чтобы позаботилась о Денисе. Да, это мой внук. Но и он же мой сын!
   Подошла в розовом костюме медсестра.
   - Лидия Леонидовна, я не могу сладить с Денисом. Он слушает только вас. Уже поздно и ему пора ложиться спать.
   - Да, Светочка, - натянуто улыбнулась Пучкина. - Вот, товарищ приехал от Васи. С подарками для Дениса.
   Вместо приветливости Светочка одарила посетителя строгим взглядом.
   - Есть время для посещений, уважаемый. Вам пора идти. Как вас вообще пустили?
   - Это друг моего сына, Васи, - с нотками отчаяния в голосе попыталась пояснить растерявшаяся Пучкина. - Он тяжело болен и попросил товарища проведать сына.
   - Да, - кивнула медсестра. - Но есть правила, Лидия Леонидовна. Идите к внуку. Он в игровой комнате.
   - Хорошо, - тихо произнесла Пучкина, и пошла по коридору больничного отделения, таща тяжёлые пакеты.
   - Наверное, ей надо помочь? - спросил Максим Светочку, которая осталась стоять, уничтожая гневным взглядом внеурочного посетителя.
   - У меня здесь шестьдесят малышей и мамаш, - заявила медсестра. - Я не нянька. - Она указала на двери. - Уходите. Я закрываю отделение. Одиннадцатый час ночи. Что вы себе думаете, уважаемый?!
   Максим вздохнул и достал удостоверение.
   - Будьте добры помочь этой женщине, если не разрешаете мне. Её сын при смерти. Он умирает. Хочет знать, как его сын. Есть кто из врачей?
   Зло хмыкнув, виляя увесистым задом под натянутой тканью форменных розовых брюк, Светочка поспешила за Пучкиной, по пути толкнув, чтобы закрыть, одну из боковых дверей.
   - Тима! Тебя мент спрашивает.
   Из комнаты вышла высокая пожилая женщина в белой шапочке и халатике.
   - Вы ко мне? - спросила она, подходя.
   - И к вам тоже. Я вообще-то к Денису Пучкину.
   - Вы от его отца?
   - Да, следователь.
   - Что требуется от меня?
   - Я хочу увидеть Дениса. Как он?
   - Мальчик хороший. Правда, очень непослушный, гиперактивный.
   - Минутку! - воскликнул Максим, поймав себя на мысли, что всё это было бы неплохо зафиксировать. Он достал телефон и включил съёмку, пояснив: - Я потом покажу это Василию Андреевичу. Он просил.
   Несколькими движениями поправив только ей известные проблемы в причёске, врач улыбнулась и заново начала рассказ.
   - Денис очень хороший мальчик. Но непослушный и очень активный. Иногда приходится его ругать. Но это нормально для ребёнка, который очень долго был лежачим. Лечение проходит нормально. После успешной операции проводим курс химиотерапии. Без осложнений. Дениска выздоравливает. Десять дней назад сняли швы. Ранка сухая, чистая. Всё в порядке...
   Неожиданный звонкий детский крик зазвенел в коридоре отделения.
   - Папка!
   Худой, немного бледный мальчишка выбежал из каких-то дверей и во весь опор помчал к стоящим людям. Короткая маечка подпрыгивала на худых плечах, оголяя живот, открывая долгий бордовый шрам. Максим успел перевести камеру телефона на него и заснял радость бегущего навстречу малыша.
   - Вот, сами можете судить, - с наигранной суровостью вздохнула врач. - Это и есть наш Денис Пучкин. Будем выписывать дней через десять, как полностью выздоровевшего. Правда, Дениска?
   Не добежав несколько шагов, мальчик остановился, и, теребя свою майку, внимательно изучал ясными и живыми глазами высокого мужчину. Максим, продолжая снимать, присел.
   - Вы от моего папки? - тихо, почти шёпотом, спросил ребёнок.
   - Да, от твоего папки. Он очень за тебя переживает. Очень любит и просит быть послушным. Он передал тебе подарок.
   - Папа, - обращаясь на камеру сказал мальчишка, - я обещаю, что скоро буду всех слушаться. Я буду здоровым и сильным. Буду смотреть за бабушкой, когда она станет совсем старенькой. Я буду хорошо учиться и долго жить. Я уже выздоровел. Мне почти не делают уколов. Я тебя люблю.
   Маленькими шажками Денис подошёл ближе и поцеловал телефон прямо в камеру.
   Максим оторопел, окаменел, не смея сделать даже вдоха после увиденного. В его сознании набатом били слова, которые недавно услышал от доктора Васильевой о том, что такие люди понимают и знают гораздо больше остальных, независимо от возраста. Защемило в груди и невыносимо запекло в глазах.
   Пацан коснулся рукой волос на голове Максима, потом погладил свой лысый череп.
   - А я совсем лысый, как взрослый.
   - Ничего, через месяц-два у тебя будут настоящие волосы, как у мужчины, - уверила его врач.
   Денис улыбнулся.
   - Меня скоро выписывают. Буду готовиться к школе. Я очень хочу в школу. Буду учиться.
   Он подошёл и обнял Максима.
   - Обнимите моего папку также. Я знаю, что он умирает. Я его никогда не увижу больше, но всегда буду помнить. Попросите, чтобы он не боялся. Как вас зовут?
   - Меня Максимом. Максимом Фадеевичем.
   Отстранившись, мальчик протянул ладошку.
   - Будем знакомы, Максим? Денис.
   Почувствовав в своей руки прохладу детской ладошки, Максим уже не мог контролировать себя. Он схватил и прижал к себе ребёнка, давясь духотой и жаром собственных слёз, поднял мальца на руки.
   Врач, которую звали здесь Тимой, всё поняла. Она пошла впереди.
   - Идите за мной. Я покажу, где палата Дениса. Думаю, что он будет не против, если сегодня его уложит спать папин друг.
   Через несколько минут, уже засыпая на руке Григорьева, Денис Пучкин прошептал.
   - Когда вы увидите папку?
   - Я сразу поеду к нему. Сразу, как только ты заснёшь.
   - Я уже сплю. Обещайте, что ещё будете приезжать ко мне. Я хочу быть вашим другом.
   - Отвечаю! Это будет настоящая мужская дружба, - поцеловал его в лысую макушку Максим.
   Когда он вышел из палаты в коридор отделения, его встретила Лидия Леонидовна.
   - Простите меня старую, - произнесла она тихо, - но я совершенно забыла спросить вашего имени, добрый человек.
   - Зовут меня Максимом Фадеевичем. Старший лейтенант Григорьев. Следователь по делу вашего сына.
   - Вы?! - воскликнула женщина и тотчас зажала рот сразу двумя руками. Изумление исказило её лицо.
   - Простите, - сказал Максим и пошёл на выход.
   Он не видел, как женщина перекрестила его вслед.


   Поднявшись по гулкой и пустой лестнице паллиативного отделения больницы, Максим протянул руку, чтобы открыть дверь с матовым стеклом, на котором было написано красной, местами облупившейся краской "ХОСПИС 4 эт.", но она отворилась сама, и навстречу ему вышел в человек в чёрном костюме, с высоким белым воротничком. На шее вышедшего висел блестящий атласный сиреневый шарф, а в руках он держал небольшую толстенькую книжицу и чётки с распятием. После хорошо освещённого коридора отделения, попав в сумрак лестницы, человек не заметил стоящего Максима и столкнулся с ним, икнул от испуга и торопливо отступил к стене на пару шагов.
   - Господи Иисусе! - прошептал он, тараща глаза на Максима.
   - Извините, - ответил Григорьев.
   - Господь с вами! Это мне следует извиняться...
   Максим понял, что перед ним священник. Священнослужитель обошёл Максима и стал неторопливо спускаться по лестнице. На ходу он стянул свой красивый шарф, поцеловал его и стал аккуратно складывать, как какую-нибудь дорогую вещь, реликвию. Скоро его шаги стихли на нижних этажах, а Максим стоял и смотрел ему вслед, в сумрак, борясь с искушением догнать. Но что он мог предъявить этому человеку? Свою насторожённость ко всем священникам? Здесь, в хосписе, они были частыми гостями.
   Стараясь себя вести как можно тише, он открыл дверь и вошёл в коридор хосписа, сразу направляясь к палате, где должен был находиться подследственный. Сидящая за столом поста медсестра молча проводила его безразличным взглядом. Максим приветствовал её кивком. Она не ответила.
   Пучкин спал, сложив тонкие, костистые руки на груди. Поначалу, войдя в палату, в которой тускло горел ночник, Максим подумал, что подследственный мёртв. Через чуть прикрытые веки больного проглядывали белки ввалившихся неподвижных глаз. Угловатая челюсть на иссушенном болезнью лице отвисла, и из чёрной дыры широко открытого рта не было слышно даже звука дыхания. Василий лежал ровно и прямо, словно заранее был готов к тому, что должно было произойти с ним, и не хотел доставлять хлопот людям, которые будут готовить его к последнему пути.
   На соседней койке зашевелился сосед. Он сел на кровати и, протянув руку, коснулся Григорьева, который намеревался проверить пульс у Пучкина. От этого неожиданного касания Максим испуганно вздрогнул. В сумраке палаты он не заметил ещё одного человека.
   - Он спит. Ему сделали морфин, - пояснил сосед, изучая гостя единственным широко раскрытым глазом через толстую линзу очков. Второй глаз и ухо этого человека были залеплены промокшими марлевыми салфетками, прикреплёнными к бледной коже лица тонкими полосками пластыря. - Ему было очень больно. Сделали укол. Будет спать до завтра. Мучается человек. Слава богу, не долго ему...
   - Я от его сына, - зачем-то пояснил Максим.
   - Приходите завтра. Пораньше. Я скажу, и он будет ждать.
   Достав из кармана телефон, Максим секунду подумал, затем открыл крышку и извлёк из аппарата SIM-карту. Телефон он протянул соседу Василия.
   - Здесь я записал видео с Денисом. Умеете пользоваться?
   - Как ни как - умираю в компьютерный век! - тихо произнёс сосед, принимая передачу. - Спасибо. Обязательно передам.
   - Извините, - сказал Максим и, подумав, добавил. - И спокойной ночи.
   - Всего доброго, - тихо ответил сосед, осторожно ложась на кровать.
   У дверей палаты вышедшего Максима ждала та же медсестра. Она протянула ему конверт. Бросив на него взгляд, Максим без труда узнал конверт по печати на нём: крест с оливковым древом и мечом.
   - Это вам просили передать?
   - Кто?
   Она развела руками.
   - Не знаю. Положили на стол. Там подписано: следователю Григорьеву? Вы Григорьев? Вы сегодня уже приходили к Пучкину. Вы Григорьев?
   Максим захлопал себя по карманам, лихорадочно ища телефон, потом оглянулся на палату...
   - Дайте телефон, - вместо ответа попросил он женщину.
   - Что? - не поняла она.
   - Телефон! - требовательно воскликнул он, тут же досадуя на свою оплошность. - Быстро! Пожалуйста...
   Девушка вялым, словно нарочно, движением достала свой телефон и протянула Григорьеву. Он схватил его жадно и стал быстро набирать номер Савченко, который ждал его в машине на проходной больницы.
   - Виталий! Быстро! Мимо тебя сейчас пройдёт священник - задержи!..
   Сунув в руку оторопевшей медсестре её телефон, он побежал к выходу из отделения.
   За полминуты, запыхавшись, петляя в темноте больничного двора, он выбежал к ярко освещённой уличными фонарями проходной, и когда увидел, как за воротами стоят и мило о чём-то беседуют капитан Савченко и священник, перешёл на шаг, успокаивая дыхание.
   - Старший лейтенант Григорьев, - представился он, предъявляя озадаченному священно служителю удостоверение. - Простите, это я попросил своего товарища задержать вас.
   - Отец Джианни, - озадаченно кривя губы, представился служитель. Говорил он с небольшим акцентом, который выдавал в нём иностранца. - Чем могу быть вам полезным?
   - К кому вы сейчас приходили? В хоспис?
   Поправив на плече небольшую модную, молодёжную сумочку, пастырь ответил:
   - Меня пригласили соборовать нашу прихожанку, мадам Белицкую. Это моя служба. Мой долг.
   - Откуда вы?
   - О! - улыбнулся Джианни. - Я не так давно из Греции. Наш храм и покои на улице Пятихатской, - он указал куда-то в темноту, затем достал визитку и протянул её Максиму. - У меня есть ещё и документы. Всё в порядке, - заверил он.
   Расстегнув одну пуговицу чёрного, как смоль френча, он полез во внутренний карман. Достав красный паспорт, он протянул его офицерам.
   Документ взял Виталий.
   - Джианни Гостас, - прочитал он, листая книжицу. - Гражданин Греции.
   - Я служу в греко-католической миссии. Я недавно здесь, в Украине. Шесть... Да! Шесть месяц. Я плохо знаю ваши порядки, но хорошо пытаюсь быть аккуратным. Я уважаю законы. Я где-то был виноват?.. Я случайно не заметил вас на лестнице. Вы на меня обиделись? Простите, ради Христа...
   - Нет, всё в порядке, - сказал Максим, забирая у Савченко паспорт и возвращая его пастырю. - У меня к вам есть вопрос.
   Убирая на место документы, священник выразил на лице вежливую готовность слушать.
   - Вы ничего сегодня никому не передавали? - спросил Максим.
   - О, - вздохнул и задумался священник. - Я передавал привет своему брату. Он сейчас учится в университете в Германии. Мы давно с ним не виделись. Он что-то натворил?
   Савченко хмыкнул и с укоризной посмотрел на своего товарища.
   - Надеюсь, что ничего, - поспешил сказать Григорьев.
   - Да! Он очень хороший человек!
   - Мне вы ничего не передавали через пост медсестры этого хосписа?
   - Пост?! - изумился святоша. - Я не понимаю вас. Простите.
   Максим достал из кармана недавно полученный конверт и протянул его священнику.
   - Вот это, например?
   - Это?! - переспросил Джианни, а когда рассмотрел конверт, спросил с ещё большим изумлением. - Откуда это у вас?!
   - Я хотел об этом спросить вас.
   - Меня?! - от изумления отец Джианни даже отступил на шаг и замахал руками. - Я не имею права это держать в руках! Не должен!
   - Это не ваше?
   - Нет! Что вы! Это никогда не моё!
   - Что ты хочешь от попа? - не выдержал Савченко, ничего не понимая в происходящем, но видя, что священник выглядит очень испуганным.
   - Не ваше? - повторил Максим.
   - Нет, нет! - поторопился уверить священник. - Что вы! Это не моё...
   - Но вы знаете, что это такое?
   - Это очень серьёзно! У вас оно не случайно. Но я не могу об этом говорить, - мотал головой Джианни. - Это ваше. Я не имею на это прав.
   - Что это?
   - Я не могу говорить! Это для вас. Но я вам этого не давал. Я вижу вас только сейчас!
   Виталий положил руку на плечо товарищу.
   - Тебе есть что предъявить ему?
   - Я думал, что это он передал мне...
   Савченко взял конверт и покрутил в руках.
   - Старшему лейтенанту Григорьеву, - прочитал он подпись на конверте. - Это тебе, - и посмотрев на священника, который стоял дрожа, словно от холода, произнёс: - Простите нас, господин Гостас. Мы вас больше не задерживаем. Спасибо за помощь. Если потребуется, мы вас найдём.
   Гостас перекрестился и виновато посмотрел на задержавших его людей.
   - Я могу идти? Я свободен?
   - Да, да, - повторил Савченко, и сделал соответствующий жест. - Не ходите один так поздно. Это может быть опасно.
   Быстро развернувшись, Джианни побежал в темноту, даже не дослушав совет.
   - Я не знаю, что в этом конверте, - сказал, глядя ему вслед, Виталий, - но бумажка его явно напугала. Куда едем? Я так понимаю, что по домам нам ещё рано.
   - Едем в управление. По пути заедем в какой-нибудь салон - надо купить телефон, - сказал Максим.
   - С твоим что? - озадачился напарник, направляясь к машине.
   - Разбил случайно.
   - Ладно, поехали. Заедем на "Большевик". Поужинаем там?
   - Надо быстрее попасть в управление.
   - Как скажешь, друже. Но попа ты напугал! Что хоть в конверте?
   Максим достал бланк и протянул его товарищу, когда они уже сели в машину.
   - Да, - вздохнул тот, запуская двигатель. - Бумажка красивая. Дорогая. А что написано - не понять. Я вообще в языках дурак дураком, а тут ещё и цифры... Надо в управление. Но поп, кажется, не при делах...
   - Да, - согласился Максим. - Но он хорошо знает, что это такое.
   - Ничего. Разберёмся.


   - Экспертиза ещё не готова, - потирая воспалённые от недосыпа глаза, произнёс эксперт Воронин, затем достал из кармана телефон и посмотрел на экран, на часы. Шёл последний час суток. - Извините, товарищи, ничем не могу помочь. Мы работаем круглосуточно. Ваша заявка в очереди на обработку. Предварительная справка была передана ранее.
   Служащий отдела почерковедческой экспертизы собирался закрыть дверь перед стоящими в коридоре Григорьевым и Савченко, когда из глубины залитого ярким светом кабинета раздался голос:
   - Саша! Александр Вадимович! Кто там?
   - Пришли следователи, передавшие на экспертизу конверт Инквизитора, - отвернув голову, ответил Воронин.
   - Григорьев?
   Спросив подтверждения кивком, эксперт ответил:
   - Да, Григорьев.
   - Отлично! Пусть проходят.
   Едва следователи оказались в просторном кабинете, заставленном различной техникой, о назначении которой не специалисту можно лишь догадываться, как к ним вышел щуплый, лет пятидесяти, седой и густоволосый человек в белом лабораторном халате.
   - Вы Григорьев? - поинтересовался он, глядя на Максима.
   - Я, - ответил Максим. - Старший лейтенант Григорьев. Максим. Это, - хотел он было представить спутника, но эксперт тепло улыбнулся Савченко.
   - Привет, Виталий. Как дела?
   - Вот, не спится, Сергей Андреевич, - ответил на рукопожатие Савченко. - Вам, как вижу, тоже не до сна?
   - Да, - сказал седовласый, предлагая руку Максиму. - С этой волной рейдерства по стране нас завалили работой на месяцы вперёд. Надо проверить кучу подписей, печатей, обязательств, расписок. Кто кроме нас - как говорится.
   - Темченко Сергей Андреевич, - представил Максиму давнего знакомого Виталий. - Лучший человек по всяким бумажкам в нашем деле. Сергей Андреевич может определить по почерку дату рождения человека.
   - Эка задачка! - воскликнул Темченко. - Ну, не дату, конечно, но возраст с небольшой погрешностью - это мы можем.
   - Сергей Андреевич - начальник Отдела почерковедческой экспертизы, - добавил Савченко.
   - Вы теперь напарники? - поинтересовался Темченко.
   - Временно, - ответил Виталий. - Всего на пару дней. Завтра Макс получит другое пополнение в следственную группу.
   - Жаль, - сказал эксперт, разглядывая мужчин. - Смотритесь гармонично. Да! - спохватился он. - Я кстати, Максим, хотел завтра с вами встретиться, но раз сами пожаловали - сделали мне одолжение, не будем откладывать разговор. Кофе хотите?..
   - Мы как раз думали поужинать в столовой, - предложил Савченко. - Не составите компанию?
   - Нет, - закачал головой эксперт. - Не располагаю временем. А угостить вас кофе - без проблем. Заодно расскажу, что удалось уже узнать о вашем письме, Максим.
   - Мы тоже к вам не с пустыми руками, - сказал Максим, когда они шли за седовласым, петляя между столами, заставленными такими яркими лампами, что без боли нельзя было смотреть на них, и со столами, где на штативах были установлены такие огромные линзы, что величиной они были с таз. - Несколько часов назад получили ещё один конверт.
   - Любопытно! - воскликнул Темченко, обходя какую-то большую и громоздкую конструкцию, в стены которой впивались толстые кабели, а на панелях были наклеены значки, предупреждающие о радиации. - Вскрыли?
   - Да.
   - Жаль, - разочарованно вздохнул эксперт, указывая на небольшой столик, примостившийся с парой кресел в уголке, где было не так ослепительно светло, как в рабочем зале отдела. - Слабая надежда, но можно было бы отследить пальчики. Разрешите?
   Он достал из кармана матерчатые перчатки, торопливо надел их и аккуратно взял конверт из рук Максима, затем указал на столик, на котором стояли раскрытые и начатые коробки с печеньем, чашки и кофейная машина.
   - Угощайтесь! Я сейчас...
   Он ушёл, а Виталий, быстро склонившись над столом, работая двумя руками отправил в рот добрую половину печенья, что было в коробках, и видя, как покачал головой товарищ, подмигнул, не имея возможности произнести ни слова - рот был забит до отказа. Максим налил себе кофе.
   Через пару минут появился Темченко. Он сиял, словно только что сделал важнейшее открытие в своей жизни. В руках он нёс файлики, в которых раздельно лежали конверты и ранее вложенные в них листы бланков.
   - Как я и думал! Но, - поднял он чистый тонкий палец, - обо всех деталях по порядку.
   Он сел к столу и подвинул себе чашку с кофе, которую приготовил ему Максим. Савченко никого не стесняясь занимался содержимым коробок с печеньем, попросту собрав их со стола и поставив себе на колени.
   - Прежде хочу поздравить с тем, что вам попалось о-очень интересное дело! С таким произведением искусства мне давно не приходилось сталкиваться. Итак, конверты...
   Конверты были обыкновенными, кроме печати на них.
   - Это не просто печать, которую можно купить в любом ларьке канцтоваров. Это нечто напоминающее калибровочный оттиск, - пояснял Темченко, - которым ставят пломбы на груз, контейнеры, почту, но достаточно громоздкий, чтобы оставлять такую большую печать с таким глубоким оттиском. Вашему начальнику Барсуку я в докладной записке писал, что на оттиске изображён герб Святой Инквизиции. Он вам передавал?
   - Да, спасибо, - ответил Максим. Совсем недавно он использовал информацию из этой записки, делая доклад замминистра.
   Оказалось, что автор писем использовал оттиск в качестве подписи, делая так, чтобы оттиск, уже без чернил, отчётливо выбивался и на вложении конверта.
   - Так было модно в Средние века, когда необходимо было пометить целый ряд документов, - пояснял эксперт. - И если вам представится возможность попасть в обиталище корреспондента, обратите внимание на его рабочий стол. Там должно быть устройство с длинными ручками, похожее на щипцы для колки орехов, но несколько большего размера. Или нечто похожее на пресс. Он, кстати, с помощью него запечатывает письма и сургучом - на оттиске я обнаружил частицы киновари и воска. Это на заметку.
   Дальше оказалось, что бланк вложения сделан из рисовой бумаги.
   - Это дорогая бумага. Изготавливается, обычно, вручную из рисовых стеблей. Но эта! - Темченко приподнял лист и постукал по нему пальцем. - Эта очень дорогая! В её основе тончайшая сеть из серебряной нити. Во время изготовления она используется, чтобы скреплять частички размочаленных рисовых стеблей, а после затвердения остаётся, как одно из средств защиты, как на ценных бумагах или банковских билетах. Структура бумаги, её частицы, края обреза, фрагменты и нити, показывают, что готовят её серийно, машинным способом. Следуете за моей мыслью, Максим?
   Максиму оставалось только согласно кивнуть.
   - Рисунки, оформление выполнены способом глубокой печати, - сказал эксперт и сделал паузу, ожидая реакции слушателя. - Я хочу сказать, что подобное возможно сделать, например, на предприятии Держзнака, где печатают банкноты или особо ценные документы, но ни в коем случае не в домашних условиях, кустарным способом. Подтверждают это и водные знаки, которые видны на просвет, опять же, как на денежных знаках.
   Он поднял бланк на свет лампы, что стояла на соседнем столе. Отчётливо стал виден, как тень, герб Инквизиции.
   Оказалось, что отпечатанная надпись A.D.MMXIII означает 2013 год от Рождества Христова, а Deus Vult! - девиз Крестоносцев.
   - Все надписи на латыни. Некоторые специалисты склонны читать девиз иерусалимских рыцарей, как "Именем Бога!", но это не совсем верно. Дословный перевод "Бог того хочет!". Разница на первый взгляд не существенна, но это не так. В последнем случае, как по мне, серьёзности больше. Бланк даёт понять, что владеющий ними человек - исполняет волю бога. Понимаете меня?
   - Да, первый вариант можно расценивать, как попытку выступить от имени бога.
   - В принципе, верно, - согласился Темченко.
   - В качестве рисунка используется работа художника Пьетро Перуджино. Это один из знаменитых фрагментов на библейские темы, которые исполнили выдающиеся художники пятнадцатого века, расписывая Сикстинскую капеллу. Это фреска "Передача ключей апостолу Петру". Поинтересуйтесь. Будет полезно.
   - Это Италия?
   - Да, Ватикан. Это бывшая Домовая церковь. Знаменита теперь тем, что там проводятся конклавы, во время которых выбирают нового Папу. Наверное, недавно видели по телевидению: серый дым из трубы, белый?.. Зачастили они с этим в последнее время.
   - Да, кажется, припоминаю.
   - Анализ использованных красок я пока не сделал, но это, как я уже говорил, не офсетная печать, где используется всего четыре основных цвета. Но могу утверждать, что здесь тридцать шесть самостоятельных цветов - предварительный результат, конечно. Анализ покажет точную цифру. Но сути это не изменит. Каждый цвет накладывался отдельно от другого. Приходим к выводу, что документ выполнен на очень высоком фабричном уровне с соблюдением старинных технологий. Такое количество красок, нанесённое способом глубокой печати, передаёт рисунок мастера кисти с невероятной точностью и яркостью!
   Темченко покрутил файлик с бланком, не скрывая своего восхищения.
   - Любой коллекционер оторвёт у вас такую драгоценность с руками, не торгуясь! Теперь... Второе письмо лишь подтверждает, что бланки выполнены станочным способом, в серии, большими мастерами и с невероятным талантом. Писал на бланках человек, который очень долго изучал каллиграфию, наверняка был переписчиком древних книг или реставратором, в совершенстве владеющим перьевым письмом. Это искусство! Русский или украинский языки для него не родные. Он либо итальянец - что напрашивается из-за латыни, Сикстинской капеллы, либо румын, француз, но, может быть и испанцем. Точнее скажу, когда будет закончена полная экспертиза. Но, извините, не исключено, что этот человек просто долгое время жил в Европе, учился там.
   - Спасибо, большое, - искренне поблагодарил Максим. - А что означают выполненные записи?
   - Что означают? - хмыкнул и улыбнулся эксперт. - В первом случае то, что написано. Автор успокаивает адресата по причине, возможно, скорой смерти. Так могут писать только очень дорогому и важному человеку, который тяжело болен или смертельно пострадал.
   - Да, это так. А второе письмо?
   Максим, пока они с Савченко ехали в машине в Управление, немало поломал голову, размышляя над тремя строками из трёх слов и трёх групп цифр, выписанных чёрными чернилами очень красиво и старательно.
  
   Compelle intrate
   50.293377 30.37173 10.00
   Demetrio
  
   - Что это может означать?
   - Прежде всего, что адресант этих писем - одно и то же лицо. Во втором письме он назначает вам встречу завтра в десять ноль ноль, в чём и подписывается, как Димитр. На встрече очень настаивает - если так можно выразиться.
   - Где должна быть встреча? - изумился Максим, беря в руки файлик с бланком. - Там указан адрес? Где?
   - Всё гениальное просто! - с широкой улыбкой воскликнул Темченко. - Первые две группы цифр - координаты! Отрываете программы, которые умеют их читать и смотрите по карте место с точностью до метра. Я успел посмотреть - проверял собственное предположение. Место для свидания выбрано, конечно, неудачное, но я бы не отказывался от встречи с таким человеком.
   - Что это за место?
   - Южное кладбище. Это вам о чём-то говорит?
   Это не говорило ни о чём. Максим дёрнул плечами.
   - Максим, - эксперт отложил документы и подвинулся ближе. - Из того, что мне уже стало известно по этим письмам, я хочу вам сказать, что их автор очень сильный и влиятельный человек. Эти бланки, письма, как удостоверение. У них большая ценность и значение, чем, например, у вашего удостоверения или моего. Я говорю это к тому, что этому человеку можно доверять, но и не забывать об осторожности. Если вы допустите ошибку с ним... Я даже не знаю... В этом случае вам никто не позавидует.
   Темченко поднял чашу с кофе.
   - За удачу в безнадёжном деле? Надеюсь, что был вам полезным.
   - За удачу.
   Они чокнулись чашками и посмотрели на Савченко. Он спал, сидя в кресле. Его ветровка была усыпана крошками печенья. На столе лежали совершенно пустые и бесполезные коробки.
   - Кстати, - спохватился эксперт, - вы мне давали фотографию, которую вы сделали из тетради вашей ведьмы...
   - Гражданки Тунангаевой, - напомнил Максим.
   - Да, Тунангаевой. Погибшая Пучкина рисовала на асфальте нечто совершенно иное, но никак не показанный Тунангаевой "Ритуал Выделения Силы". Он очень похож, но не идентичен рисунку, который оставила пострадавшая на асфальте перекрёстка.
   - Что же тогда она рисовала?
   - Не знаю, - хмыкнул Темченко. - Я не специалист по оккультным наукам, если можно их так, конечно, назвать. Знаю только, что большинство из них похожи, так как часто складываются из одинаковых основ. Могу только с полной уверенностью сказать, что ведьма темнит, рассчитывая на вашу, и мою - конечно, неосведомлённость. Вам действительно это нужно знать?
   Максим потёр лоб.
   - Возможно, убийцей Пучкиной есть человек, против которого был направлен этот ритуал. Если буду знать, на что он направлен, мне будет проще искать и убийцу.
   - Резонно, - согласился эксперт. - Тогда вам нужен именно специалист по этим делам. В нашем управлении я таких не знаю. Ищите консультанта на стороне.
   - Надеюсь, что завтра с таким встречусь. Тем более, что приглашает сам.
   - Тогда помните, что я вам сказал, Максим: будьте с ним честны и откровенны, но не забывайте об осторожности.


   - Простите меня за столь поздний звонок, - сказала Тунангаева, с мольбой глядя в глаза Григорьеву. - Но мне необходимо серьёзно поговорить с вами.
   Максим видел, что женщина взволнована, но держалась она при этом хорошо. Когда она позвонила и попросила о встрече без свидетелей, он услышал в её голосе ту самую мольбу, которую сейчас наблюдал в её глазах, но приехал в частную клинику за город больше всё-таки из любопытства, так как сомневался, что получит от Тунангаевой какую-нибудь новую информацию. Приходилось больше надеяться на завтрашнюю встречу с Инквизитором, которая если не поставит точку в расследовании, так хотя бы многое прояснит.
   Частный кардиологический диспансер располагался в лесу под Киевом, на ухоженном бережку небольшого озера, на ровную и спокойную воду которого ложился сверкающий россыпью серебра отпечаток ясного ночного неба. Прошедший день прогрел воздух, и по воде скоро пополз косматый туман, ласково обволакивая стелющимися пушистыми облачками свисающие прямо в воду ещё безлистые тонкие ветви безмятежных ив. Выложенная камнем и освещённая парковыми фонарями тропинка обрамляла бережок по самому краю, предлагая пациентам клиники и их посетителям удобные лавочки для спокойного отдыха и встреч с родными людьми.
   - Если б я считал вас не серьёзным человеком - нашёл бы повод, чтобы отложить встречу.
   Они сидели на лавочке, подальше от фонарей, поближе к воде, глядя в её бездонное зеркало, отражающее щедрую звёздную россыпь загородного неба. Серая косматая полоса тумана была ещё далеко, но от спокойной воды веяло колючей прохладой. Тунангаева вышла в больничный двор в одном халатике, и у воды сидела, обхватив плечи руками. Максим снял ветровку и накинул на дрожащую женщину.
   - Спасибо, - сказала она, благодаря то ли за заботу, то ли за то, что встреча всё-таки состоялась.
   - Не за что благодарить, - ответил он. - Наверное, у вас серьёзные причины, если вы решили пригласить меня. С нетерпением жду, когда вы расскажете о них.
   - Помните, вы мне показывали кинжал, атам?
   - Да, помню. Вы сказали, что оружие подбросили.
   Тунангаева замотала головой.
   - Это не оружие. То есть, я хочу сказать, что эта штука только напоминает оружие, но это лишь ритуальное приспособление. Это мой атам. - Она сделала паузу и горько вздохнула. - Точнее - был моим.
   - Простите, но я не понимаю, - признался Максим. - В протоколе изъятия, который составил ваш участковый Завальный, чёрным по белому указано, что нож вам подбросили.
   - Это верно лишь отчасти. Я постараюсь пояснить, хотя чувствую, и хорошо понимаю, что ко всему этому вы относитесь с неверием.
   - Здоровый скептицизм никому не вредил. Особенно людям моей профессии.
   - Я всё-таки постараюсь пояснить. Но прежде должна сказать, что вижу и верю: в этих проблемах сможете разобраться именно вы.
   - Спасибо за такую обнадёживающую уверенность.
   Совсем рядом низко над водой бесшумно пролетела большая ночная птица. Серый, едва различимый в далёком свете фонарей силуэт мелькнул над водной гладью, над чёрным провалом озера, взбив космы медленно наползающего тумана.
   - Это не просто уверенность, а знание. Есть такие люди. Они просто знают.
   Женщина посмотрела Максима. В темноте ночи он не видел её глаз, но буквально чувствовал, как её взгляд касается его лица - словно мошки быстро переползали, перелетали с век на лоб, с носа на щёки. Ощущение было таким отчётливым, что Максим даже провёл руками по лицу, разгоняя несуществующих, надоедливых насекомых. Тунангаева отвернулась и стала смотреть в чёрную гладкую воду, бездонной пропастью обрезающую травяной бережок. Переползание невидимых, но ощутимых мошек прекратилось.
   - У каждой ведьмы есть обязательный набор инструментов, которые изготовлены, если можно так сказать, по специальной технологии. Ей необходимо провести ни один обряд, чтобы приручить эти вещи, и тогда они будут служить, исполняя её волю.
   - Ведьмы? - переспросил Максим.
   - Ведьмы, да. Если я скажу, что вы сейчас сидите рядом с настоящей ведьмой, вы поверите?
   Снова её невидимый взгляд заползал по его лицу. Максим предпочёл больше не повторять свой ответ, чтобы не обидеть человека, расположенного на откровенный разговор. Самоуверенность весьма чувствительна к сарказму.
   - Я так понимаю, что над этими предметами вы поработали очень серьёзно.
   - Да, они стали мне очень дороги. Люди моей профессии очень дорожат такими вещами. Именно благодаря им они могут делать то... что делают.
   - Что это за предметы?
   - Известный вам атам. Есть ещё чаша, курильница, книга с заклинаниями или тетрадь, которую вы видели. Есть специальный нож, с помощью которого собирают, срезают травы, ветви. Обычно его называют бурином.
   - Хорошо, - сказал Максим. - Я понял. Вы хотите сказать, что с ними что-то произошло?
   - И с ними, и со мной. Их кто-то изменил.
   - Каким образом?
   - На них поставили клейма, которые вы видели.
   - Инквизиторскую печать? - спросил Максим и почувствовал, как на этих словах вздрогнула и задрожала Тунангаева.
   - Да, - не сразу ответила она. - Кто-то забрал их из моего офиса...
   - Я знаком с вашим заявлением. Участковый Завальный считает, что не было проникновения на вашу собственность.
   Женщина грустно покачала головой.
   - Эта свинья умеет лишь требовать. Сделайте ему это, помогите в том. Но своё брюхо не перенесёт даже через порог своего подъезда.
   - Тем не менее... По его инициативе было открыто досудовое следствие, проведена экспертиза, которая не обнаружила следов взлома. Если кто-то и был у вас в офисе, он пользовался или вашими ключами, или качественно сделанными дубликатами.
   - Заявление я забрала. Почти год оно пролежало без каких-либо результатов.
   - Вы не захотели рассказывать о своих подозрениях. А завладеть ключами и сделать копии мог лишь очень близкий вам человек.
   Туман подполз к бережку и, раскачиваясь, словно живая масса, стал постепенно взбираться на сушу.
   - У меня нет близких людей. Есть двоюродная племянница где-то в Америке, но о ней я мало, что знаю, и мы никогда не общались. Тем более, я бы наверняка почувствовала, если бы моих вещей касался кто-то другой, чужой мне человек. Мне трудно объяснить, но для меня это не так сложно. Это сделал кто-то, кто гораздо сильнее меня. Это меня пугает. Он умеет скрывать себя от таких людей, как я.
   В этот раз её взгляд не просто щекотал лицо Максима, а вцепился в кожу, словно тоненькими коготками. Так могло цепляться только отчаяние молящего о помощи.
   - Вы считаете, что человек стрелявший в Наталью Пучкину, и тот, кто поработал над вашими реликвиями - одно и то же лицо? - спросил Максим.
   - Вы тоже так считаете, - озвучила Тунангаева его мысли.
   - И вы его никогда не видели?
   - Ко мне многие приходят, но ни в одном из них я не почувствовала враждебности или опасности. Тогда, ночью, когда сожгли и убили Наташу, я знала, что это он. Я видела его, но он был далеко и было темно, чтобы я смогла разглядеть детали. Но...
   Ледяной туман, опушая бережок, подполз к ногам сидящих на лавке людей. Пучкина поджала свои.
   - Я его не чувствовала. Он был словно из пустоты... Впервые я видела кого-то, но не могла его чувствовать. Это меня испугало. Сильно испугало.
   Неожиданно она замолчала и что-то быстро прошептала, а в конце сделала мягкий отталкивающий жест руками, и туман, при полном безветрии качнулся, поднялся лёгкой волной и бесшумно схлынул обратно в озеро, оголяя у берега неподвижную водную гладь и россыпь отражённых звёзд на ней.
   Тунангаева потёрла руки и сунула их обратно под куртку.
   - Это очень опасный человек. Очень сильный и могущественный. Он настолько могущественный, что силу его невозможно почувствовать, невозможно определить её.
   - Он может быть вашим конкурентом? В каждом деле есть соперники, и не все из них используют дозволенные методы.
   Ведьма медленно покачала головой.
   - Нет. Он не конкурент. Он пришёл уничтожить меня. Сначала прислал письмо с требованием прекратить колдовство. Затем лишил инструмента, жилья, помощницы. Если я не перестану заниматься тем, что делаю для людей - он убьёт меня. Именно это он хотел сказать, нарисовав эти значки на окне и дверях.
   - Именно их вы отмывали во время моего визита?
   Ответом было молчание.
   - Вы сказали, что он лишил вас жилья...
   - Моего офиса, - ответила Тунангаева. - Он окропил освящённой водой все стены и нарисовал на них запрещающие знаки. На всех стенах! Теперь, что бы я не делала, это ничего не значит. Он лишил меня всего. Я способна лишь на мелочь, на фокусы - если хотите! Придётся уезжать и искать новое место, тратить время на восстановление, на новые инструменты.
   Женщина крепко и неожиданно схватила Максима за руку и страстно, с жаром зашептала:
   - Но я такая родилась! Понимаете? Разве я в этом виновата? Как я могу быть виноватой в том, что такая родилась? Я ничего другого делать не умею... Это моё призвание! Моя жизнь! Понимаете?
   - Вы всё-таки погодите с переездом, - посоветовал Максим, поглаживая её дрожащие, вцепившиеся в него руки. - Мы занимаемся вашим делом. Это серьёзная работа. Обещаю, что Инквизитор и все причастные к убийству Натальи будут задержаны и наказаны. Всё наладится, Елизавета Петровна. Принимайте это, как обещание.
   - И меня?
   Снова крючки чужого отчаяния вцепились в его лицо. Ведьма часто дышала и не отрывала своего невидимого, но цепкого взгляда от Максима.
   - Что вас? - не понял он.
   Она тряхнула руку Максима.
   - Я причастна к смерти Наташи.
   - Вы?! - опешил он. - Каким образом? Вы не стреляли, вы не сжигали её. Вы даже задержали одного из нападавших.
   - Это я виновата, - отпустила она руку и заплакала. Её слёзы капали на бедро Максима, и через ткань джинсовых брюк он чувствовал их горячую искренность. - Я, Максим... От отчаяния. Я долго не могла понять, почему не могу ничего сделать. Все заговоры, наговоры, все ритуалы просто враз стали бесполезными, а когда догадалась, когда мне вернули... подкинули все испорченные вещи... А потом пришла Наташа, и я увидела, что она очень способная. Она очень точно исполняла мои инструкции. Всё у неё получалось легко и просто. Понимаете, она тоже родилась такой! Вот её руками я и продолжала работать.
   - Как вы с ней познакомились?
   - Как обычно. Девочка пришла и попросила помощи.
   - В чём?
   Тунангаева тяжело вздохнула.
   - Её жизнь пропадала с нелюбимым мужем, сыном. Понимаете, Максим, я всем рассказываю о последствиях, но никто не хочет слушать. Все верят лишь в то, что хотят получить, но никто не хочет думать о последствиях. Я рассказала ей, как и что сделать. Она сделала, а когда увидел, что всё начало работать, попросила научить и её. Я не могла отказать. Она была способной, и мы были нужны друг другу.
   - То, что она чертила, рисовала на перекрёстке, имело отношение к её мужу и сыну?
   - Это не имеет уже никакого значения.
   - Понятно, - тихо произнёс Максим, вспоминая мальчика Дениса и его обращение к умирающему отцу, а также то, что сказал ему эксперт-графолог Темченко. - Вы никогда не интересовались, что случилось с мужем Наташи...
   - Это не имеет никакого значения, - бесцветно, безразлично повторила Тунангаева. - Он умер несколько минут назад.
   - Сын выжил, - произнёс Максим, вставая. - Надеюсь, он выздоровеет. Хороший умный мальчик.
   - Пусть живёт, - с тем же холодным безразличием прокомментировала новость ведьма. - Мне он ничего плохого не сделал.
   Она тоже встала.
   - Проведёте меня обратно к корпусу?
   Максим молча взял её руку и положил себе на локоть.
   - Вы знаете, что Василий не убивал свою жену? Он здесь ни при чём.
   Женщина остановилась и развернула собеседника к себе.
   - О чём вы говорите?
   В этот раз Максим видел её лицо в свете фонаря. Искреннее изумление исказило её черты.
   - Он сам думал, что забросал жену бутылками с бензином.
   - Я сама видела столб огня!
   - Да, это видели все свидетели. Но, в бутылках бензина не было.
   Женщина с такой силой вцепилась в плечи Григорьева, что он почувствовал боль.
   - Вода. Святая вода, - ответил он на её кричащую в немоте мольбу.
   Она уронила голову на его грудь и протяжно застонала.
   - Святые мои свидетели, помилуйте...
   - Почему? - задал он вопрос.
   Закрыв рот руками, словно сдерживая вопль ужаса, ведьма замотала головой. Из её крепко зажмуренных глаз градом покатились слезы, когда она отстранилась от Максима. Гримаса ужаса, отчаяния и муки исказила её лицо.
   - Найдите его! - всхлипывая взмолилась она и снова вцепилась в его плечи, повисла на нём. - Молю, помогите! Максим! Вы это можете! Я знаю. Максим?..
   - Успокойтесь, - обнял он её и держал так до тех пор, пока она не перестала всхлипывать и дрожать, а когда успокоилась, повёл, увлекая к горящему светом окон зданию диспансера. - Идёмте...
   Но Тунангаева неожиданно остановилась.
   - Погодите. Я вам должна кое-что показать.
   Хромая на свою больную ногу, она за руку привела его обратно к бережку, к самой воде, которую уже успел оккупировать спокойный и холодный туман, который она так же успешно и просто отогнала обратно в озеро прежним удивительным способом.
   Женщина сняла с шеи на длинном шнурке кулон, который из-за темноты невозможно было рассмотреть и, держась за руку Максима, чтобы не упасть в холодную черноту озера, стала раскачивать его над самой водой.
   - Смотрите.
   Он не видел сначала ничего, кроме неясного отражения качающегося над водой кулона, но вскоре увидел какое-то красное пятно. Видение становилось с каждым мгновением всё отчётливее, яснее, и Максим скоро увидел какой-то дёргающийся моток ниток. Красный комок дрожал, подпрыгивал, словно стараясь выбраться из глубокой и прозрачной воды. Затем на водной глади, как в отражении возникли два лица, слабо подсвеченные светом невидимой свечи, на которую они смотрели. Образы были такими отчётливыми, что в них без труда можно было узнать лица жены и тёщи. Губы Риммы Михайловны шевелились, что-то шепча, и Максиму показалось, что он где-то их видел - точно такими же, что-то шепчущими. Это воспоминание ударило по сердцу тяжёлой волной плохо забытого, недавнего ужаса. Он хотел отпрянуть, отскочить в сторону, прочь от этого пугающего видения, но кулон коснулся воды, разбил её гладь кругами и изображение вмиг исчезло.
   - Вы видели? - спросила ведьма.
   Он с изумлением посмотрел на неё, не в силах произнести ни слова.
   - Они вам знакомы? Вы знаете этих людей?
   Вместо ответа он лишь судорожно сглотнул. Жёсткая сухость стянула рот.
   - Они хотят вашей смерти, - добавила Тунангаева, когда они отошли от чёрных ночных вод спящего озера. - Я бы вам помогла, но не могу... Не могу, Максим. Но когда вы найдёте его, я сделаю всё, как надо, и всё, что они делают вам - им вернётся. Я обещаю.
   Они молча прошли к крыльцу здания клиники.
   - Какое отношение имеет к вам адвокат Митягин? - спросил он, прежде, чем попрощаться.
   - Многие люди заинтересованы в том, чтобы я снова начала работать, - ответила Тунангаева. - Если этого не произойдёт в ближайшее время, и их, и многих из нас, Максим, ожидают большие проблемы. Вы даже не представляете, какие... Митягин их человек. Но он ничего не может сделать. Он пустой. Не переживайте. Вообще не принимайте его всерьёз. Звоните сразу мне. Прощайте.
   Через несколько секунд за ней закрылись двери диспансера.


  
  
  
   Молчаливый, привычно надменный, как и все киевские таксисты, водитель остановил машину на проспекте, где и было сказано. Приняв деньги, он помял их в пальцами, кривя от неудовольствия губы, но потом, так и не произнеся за всю поездку ни единого слова, протянул руку и открыл дверь, давая понять, что больше не намерен терпеть компанию столь скупого пассажира.
   Максим рассчитывал, что пройдётся по пустынным неосвещённым дворам к своему дому пешком, зайдёт дорогой в ночной магазин, чтобы прикупить чего-нибудь съестного по пути и сделает важный звонок. Лишь сейчас он почувствовал, что действительно голоден.
   Желадин ответил на втором гудке вызова, словно ожидал этого звонка, не смотря на столь поздний час.
   - Капитан Желадин? - намеренно строгим голосом спросил Максим, намереваясь разыграть старого коллегу. - Алексей Осипович? Вас спрашивают из министерства МВД.
   С ответом не торопились. В трубке застыла неловкая тишина.
   "Да, капитан Желадин, - ответили, наконец, на том конце. - Так точно! Я слушаю".
   - Лёша! - рассмеялся, не выдержав Максим. - Это Григорьев! Не узнал что ли?..
   "Ну, ты блин, - тяжело выдохнул Желадин. - Ну развёл же, гад!.."
   - Ничто так не бодрит перед сном, как хорошая подначка старого друга, - смеялся Максим.
   "Буду должен, - добродушно хохотнул товарищ. - Я тебе, кстати, звонил вечером. Ты не отвечал. Я стал волноваться: не случилось ли что?"
   - Всё в порядке. Телефон разбил. Пока купил, зарядил - был без связи.
   "Как дела?"
   - Работаю. Ты где сейчас?
   "Дома уже. В Полтаве справились быстро. Нашли разбойников, которые хотели подставить тебя на трассе. Разобрались, как положено".
   - Все целы?
   "Наши все. А кое-кому без обид придётся примерять гипс. Ничего, наукой станет. Своих трогать нельзя. Заносы нужно сразу исправлять".
   - Ты сделал то, что я просил?
   "Именно поэтому и звонил. Вытащил двух бедолаг. Стервятники нашпиговали их на дороге порошком, а потом затащили в клетки. Отмудохали - ты бы видел! Нормальных людей превратили в синих китайцев. Признания, подельники - выдавили из них даже то, что те не ели и не знали, как пишется! Короче, пришлось мужиков вызволять уже из СИЗО. Они так и не поняли, что с ними произошло. На периферии, доложу тебе, закон заканчивается на погонах".
   - Спасибо, - сказал Максим, заходя в ярко-освещённый павильон небольшого магазинчика, на фронтоне которого была яркая вывеска с загадочной надписью "Гиперминимаркет". - У меня к тебе серьёзное дело...
   "Давай, трави, - с готовностью ответил товарищ. - Я так понимаю, что твои новые коллеги не очень-то торопятся уважать твой талант следака".
   Не прекращая разговора, Максим показывал полноватой, приветливой продавщице на то, что хотел купить, а она молча, с пониманием и аккуратно складывала всё в новенький пакет.
   - Нет, с этим всё в порядке. У меня на завтра серьёзный расклад и разобрать его мне бы хотелось с теми людьми, которых я хорошо знаю и могу доверять.
   "О! - удовлетворённо воскликнул Желадин. - Хочешь заказать мордобой?"
   - Нужна наружка, спецоопределение и, возможно, захват по моему сигналу.
   "Нужны гоблины, - понял Желадин и предупредил: - Если серьёзная работа, Макс, нужно всё оформить - сам понимаешь".
   - Проблем не будет, - уверил Максим. - Заявка уже в Главке. Просто времени очень мало, а место такое, что нужно хорошо и предварительно подготовиться.
   "Майора Шевчука ты должен знать - Сан-Петрович, который. Толковый мужик. Никогда не подводил со своими ребятами. Я с ними Полтаву отработал и пару других гадюшников. Давай, кидай координаты, а я звоню ему. От хорошей работы они не отказываются. У тебя проблем не будет? Делаешь запрос, как понимаю, через голову..."
   - Разберусь как-нибудь, Лёша. Спасибо. И ещё?..
   "Что?"
   - О Наде ничего не знаешь?
   "Щемит?"
   - Есть немного. Она с тобой не связывалась?
   "Нет, - ответил Желадин. - Я сам только-только домой попал. То Полтава, то Сом со своими проблемами - везде Лёша!"
   - Ладно. Ещё раз спасибо и до завтра.
   "Давай, до завтра".
   Через несколько минут Максим подошёл к своему дому. По привычке глянул на этаж своей квартиры. Во всех окнах горел свет, заставляя поторопиться - после долгой отлучки могла вернуться хозяйка. К ступеням парадного входа пришлось проходить через плотный ряд больших микроавтобусов. Уже нажимая кнопки кода на замке дверей подъезда, он поймал себя на мысли, что обычно в такое время машин возле входа в подъезд почти не было. Соседи старались ставить свои машины на платной автостоянке, которую предоставлял отель неподалёку. Стоящие же сейчас машины были дорогими, большими, и все тёмного цвета. Соседи-автовладельцы таким пресным однообразием в выборе моделей и цвета своих авто не отличались. Среди стоящих у подъезда машин особо выделялся самый вместительный микроавтобус.
   Максим развернулся и хотел было спуститься, чтобы внимательнее рассмотреть машины и запомнить на всякий случай их номера, но успел сделать только несколько шагов к ступеням, как широкая боковая дверца микроавтобуса отъехала в сторону и из тёмного салона машины вышли четыре рослых, крепких телосложением человека, которые тут же встали на пути Григорьева. Медленно поставив пакет на бетон крыльца, Максим попытался их обойти, но открылись дверцы соседних машин, и ещё несколько человек стали на его пути. Чувствуя в сердце неприятный и едкий холод недоброго предчувствия, Максим впервые пожалел, что так не вовремя оказался без оружия. Правда, израсходовать обойму "форта" на дюжину "добрых молодцев" он вряд ли бы успел, но всё равно это выглядело гораздо лучше, чем ничего.
   Напряжённо ожидая страшной развязки, он отметил, что все машины стояли без номеров. Это обстоятельство только добавило безнадёжности в сложившуюся ситуацию.
   От стоящих на его пути людей вышел вперёд один. Он неторопливо поднялся по ступеням, поднял оставленный пакет, обошёл окаменевшего в ожидании трагической развязки Максима, быстро набрал код на замке и открыл дверь подъезда, застыв в ожидании. Не оставалось ничего кроме, как покорно подчиниться.
   Когда они поднимались на этаж в скрипящем и стонущем от старости лифте, в свете тусклой лампы Максим пытался рассмотреть своего сопровождающего. Под коротким тёмным плащом без труда угадывалась сила и мощь тренированного и опытного человека. Григорьеву не раз приходилось сталкиваться со специалистами агентурного управления. Но таких людей там ему встречать не доводилось. Топтуны выглядели более обычно и естественно, чем этот человек, так как старались ничем не выделяться из толпы. Единственным предположением оставалось, что в одной лифтовой кабине с Максимом ехал служащий какого-то особого спецподразделения. Вот только, какому ведомству он служил - оставалось лишь гадать.
   - На документы можно глянуть? - тихо, без какой-либо надежды спросил Максим.
   Сопровождающий никак не отреагировал на вопрос и остался стоять молча и неподвижно, держа в руках пакет с покупками. Он явно был не расположен вести какие-либо разговоры. Когда приехал лифт, он также молча, но сильно подтолкнул свободной рукой Максима к выходу, а выйдя следом, стал так, чтобы отрезать путь к ступеням лестничного пролёта. Григорьев остановился перед ним, демонстрируя, что не намерен входить в свою квартиру, но за спиной неожиданно щёлкнул дверной замок его же квартиры...
   - Максим Фадеевич! - раздался позади него голос. - Мы уже думали, что вы сегодня решили не ночевать дома?
   Обернувшись, Максим увидел в открытых дверях свой квартиры ещё одного "спеца", который отошёл в сторону, предлагая войти.
   - Проходите. У вас очень мало времени, и есть вопросы, которые мы должны обсудить.
   Вздохнув, Максим вошёл в квартиру, чувствуя, как где-то в животе накапливается неприятный холод и деревенеют ноги. Сопровождающий в квартиру заходить не стал. Он лишь занёс пакет с покупками и сразу вышел вон. Прежде чем закрылась дверь, Максим успел заметить, что "спец" остался на площадке. Крышка захлопнулась.
   Тот, что закрыл дверь и остался в квартире с Максимом, сдержанно улыбнулся и потёр короткопалой рукой по-бандитски стриженную почти под "ноль" голову.
   - Где вам будет удобнее - на кухне или в комнате?
   - На кухне, - ответил Максим, продавливая слова через спазм горла. - Я бы хотел поужинать.
   - Вы хозяин, - снова вежливо улыбнулся "гость". - На кухне, так на кухне. Так даже лучше. По-свойски, можно сказать. Если чем угостите - не откажусь и буду благодарен. На кухню?
   Через несколько минут, поставив поднос с бутербродами на стол, Максим разлил горячий чай по чашкам. До этого он успел переодеться и умыться, заодно изучив квартиру. Кроме него и тихого незнакомца на кухне в помещении не было больше никого. От внимательного взгляда Григорьева не ускользнуло то, что в квартире провели негласный и очень профессиональный обыск. Угол шторы в спальне оказался закинутым за решётку радиатора, а края простыни на кровати заправлены под матрас, чего никто и никогда в доме Максима не делал. Изучали даже пол под ковром, который теперь лежал ворсом в обратную сторону, став темнее обычного под светом потолочных светильников.
   - Бутерброды с сыром и колбасой употребляете? - спросил он своего нежданного и незваного гостя. - Времени на разносолы нет, а есть после работы очень хочется.
   Гость, сидя за столом в плаще, небрежно качал ногой, забросив её на другую. Едва прозвучало предложение, он безо всякой ложной скромности взял с подноса бутерброд и сразу откусил половину.
   - Не беспокойтесь. Мы тоже люди не балованные. Всё понимаем. А жена не заботится об уюте?
   - Жена? Жена как бы есть, но её и нету.
   - Серьёзные проблемы?
   - Немалые, - неопределённо ответил Максим. - Пока даже не знаю, где она.
   - Молодая озорная? - внимательно изучая Григорьева суровым и колючим взглядом, спросил незнакомец и отправил вторую половину бутерброда в рот.
   - Стараюсь выяснить.
   - Помочь?
   - В чём?
   - С женой. Мы можем. Не проблема, - уверил собеседник, облизывая масло с ухоженных пальцев.
   - Кто это мы? - не преминул поинтересоваться Максим. - Наверное, пора познакомиться. Вы у меня в квартире, меня знаете, а...
   - Простите, первая совместная ночь - не повод для знакомства.
   - СБУ?
   Ответом была презрительная ухмылка, тотчас съеденная с ещё одним бутербродом.
   - Не стоит гадать, Максим Фадеевич. Мы приехали к вам, выполняя вашу же просьбу.
   - Мою?! - изумился Григорьев. - Простите, но...
   Незнакомец пинком вытолкнул из-под стола большой зелёный короб - точно такой же, в каком было дело об убийстве Пучкиной.
   - Здесь недостающие материалы, о которых вы спрашивали Босара. Вы об этом просили?
   Максим вздохнул и потянулся к коробке, но человек поставил на неё свою ногу в дорогом, идеально начищенном туфле. Штанина брюк при этом поднялась выше и стала видна закреплённая на щиколотке кобура с револьвером. Таким оружием ни один "спец", как знал Максим, не пользовался. Спецподразделения МВД, СБУ и армии предпочитали автоматическое или полуавтоматическое. Также не в ходу был такой "голливудский" способ носки оружия.
   - Одна просьба, - склонился к нему "гость". - Вы ознакомитесь со всем, что вам нужно... до утра. Я потом зайду и заберу.
   - Я имею полное право!.. - возмутился было Максим, но его перебили.
   - С нами бесполезно говорить о правах, - сказал "спец" таким тяжёлым тоном, что все остальные вопросы отпали сами собой. Убрав ногу с короба, человек встал. - У меня будет к вам одна простая просьба - одолжение, если можно. Разрешите?
   - Кажется, только что мне дали понять, что прав у меня сейчас не больше, чем...
   - Не в таких мелочах, - одарил его сдержанной, холодной улыбкой ночной гость. Он указал на холодильник. - Разрешите, я сделаю несколько бутербродов для своих ребят. Нам сегодня тоже не повезло с питанием. Мы голодны и злы, как псы!
   - Если станете добрее - пожалуйста.
   На его колкость никак не отреагировали, а стали заниматься приготовлением закусок.
   Максим поднял короб и, чувствуя его тяжесть, встал.
   - Здесь всё? - встряхнул он ношу.
   - До последней бумажки, - сухо уверил "спец", быстрыми движениями, не очень аккуратно намазывая масло на неровно нарезанные ломти батона. - У вас есть список. Можете свериться. Если что - самое больше через час всё необходимое будет доставлено. Достаточно одного вашего слова.
   Забрав коробку, Максим вышел из кухни и пошёл в комнату, где опустился прямо на ковёр. Он размял пальцы, покрутил головой, снимая напряжение с шеи и открыл коробку. Поспать сегодня явно не суждено, но он нисколько об этом не сожалел. Предоставленные возможности необходимо использовать сразу, а заниматься выяснением причин можно позже.
   Разбирая документы в том порядке, в каком они были зарегистрированы в списке Семченко и Якушина, она даже не заметил, как остался один в квартире. Непрошенный гость, нагрузив пакет бутербродами и забрав с собой чайник с чаем, тихо вышел из квартиры.
   Киевлянин Юрий Степанов ушёл утром перед работой в лес. Обычный поход в осенний лес по грибы. В некоторых районах столицы, на окраинах лесные массивы подступают к самым микрорайонам, и многие местные жители не против утро перед работой посвятить любимому занятию - тихой охоте. Быстро обойдя ранее примеченные урожайные полянки, Юрий набрал целую корзину грибов и возвращался домой. Дорогой он встретил ещё одного грибника, старого деда, который, как оказалось, также жил неподалёку от леса. Они приятно пообщались и разошлись возле автобусной остановки, каждый пойдя своей дорогой. Вернувшись домой, открыв дверь своим ключом, Степанов зашёл на кухню. Там сидела его жена. Увидев мужа, женщина упала в обморок. Пришлось вызвать службу 103. Как позже выяснилось, Юрия Степанова не было дома ровно три года. За грибами он ушёл осенью две тысячи девятого года, а вернулся в две тысячи двенадцатом. За это время его объявили пропавшим без вести. Сейчас следственные органы пытаются выяснить, где пропадал всё это время тридцатилетний киевлянин. Медики сделали однозначное заключение, что Юрий полностью здоров. Объяснить проблемы с его памятью они не могут.
   Уважаемые радиослушатели радио "Судьба", наш коллектив напоминает, что прежде, чем отправляться куда-либо, будьте добры предупреждать об этом своих родных и близких, а если всё-таки случилось заблудиться, постарайтесь успокоиться и собраться мыслями, чтобы благополучно вернуться домой к своим любимым людям. В эфире нашего радио для вас группа "Пилот" с композицией "Рок".
  
   Пересекая магистрали страны,
   Запоминая номера дорог,
   Мы, считая столбы,
   Не заметили, как пришёл срок...


   Приглушенное радио шелестело словами непонятной песни, холодный и низкий туман выползал из леса на затихающее в серости раннего вечера село. От недавнего почти знойного дня поздней весны не осталось и следа. Холод дремучего леса спешил заполнить ближайшие дворы, запотевая густой росой на окнах нетопленных хат.
   Зоряна, сухой, избитой чёрными трещинами от тяжкой работы морщин, ладонью стёрла росу с окошка веранды. Она видела, как густой серый вечер наполнял сумраком село и сползал дальше - в колхозные поля, втягивая за собой в посёлок смоляную темень из застывшего в черноте близкого леса. Дёрнув озябшими плечами, Зоряна задумчиво покатала по клеёнке стола пустую кружку. Глядя через протёртое от росы оконце на скупые огни рано засыпающего села, она особенно остро почувствовала всю тугу своей одинокой и нелёгкой бабьей жизни.
   Ещё на рассвете, после утренней дойки и кормления скотины, поняв, что наконец-то запоздалая весна решила одарить мир настоящим теплом, Зоряна наметила себе план работы на день. Всего-то понемногу, в недужую бабью силу и на седьмой десяток годков. Но в селе за работу только возьмись, а новая в очереди станет, не спрашивая ни о возрасте, ни о здоровье, ни о беспомощном одиночестве.
   Первым делом сняла вторые рамы в хате, вычистила печь, затем перемазала её свежей глиной, которую натоптала во дворе, и побелила. После чего, остатком гашеной извести подкрасила стволы всех фруктовых деревьях в небольшом саду; прибрала в птичьем загоне, в который после долгой зимы без слёз от едкого аммиачного духа невозможно было зайти; вывезла на скрипящей тачке добрую четверть из кучи накопившегося за зиму гноя на непаханый огород; выгребла прошлогодний отцвет из палисадника; прорыхлила грядки с тюльпанами; подлатала, а кое-где и заменила выбитые сельскими беглыми собаками штакетины в заборе и до темноты ещё успела железной щёткой отчистить отставшую за зиму краску и ржавчину с половины ворот и калитки, готовя их к завтрашней покраске. Все эти дела, не считая обязательных хлопот по кормлению и дойке скотины (которой у Зоряны было не много не мало, а трёхлетняя тёлочка, два годовалых телка, купленный под Рождество молодой свин, с три десятка кур, гусей, индюков и четырёх коз с одним старым, вонючим, но невероятно умным цапом), она успела закончить к вечерней зорьке, и после дойки, вернулась в хату, вдруг поняв, что снимать рамы и проветривать хату всё-таки поспешила.
   Захватившись первыми, по-настоящему весенними хлопотами по хозяйству, она слишком увлеклась, позабыв, что весна - всё-таки не лето. Она хоть и ласкает мир теплом, но с холодом не борется, а лишь украшает цветом сады. Мазаную и белёную печь теперь топить было нельзя, и Зоряне предстояла долгая ночь наедине с холодом и собственной одинокой неустроенностью. Через одинарные окна, пришедший из леса холод быстро студил хату.
   Роса снова облепила оконце, а кое-где заморозок невидимой кистью набросал ледяных кружевных перьев. Протерев его, Зоряна налила в кружку холодного молока и отломила от чёрствой хлебины кусок. Молоко она кое-как глотнула, почувствовав, какой стылой тяжестью оно стекло в желудок, но кусок хлеба ни прожевать, ни проглотить не смогла. Тихие слёзы затянули ей глаза. Мир за протёртым оконцем расплылся от переживаемого горя.
   Долго плакать и сетовать она была не привычна, даже если на эти чувства оставались пустые и долгие ночи. По молодости, в первые годы, когда осталась вдовой с двумя малолетними детьми на руках, жалеть себя за судьбу было некогда - работа в колхозе и детишки не оставляли времени. По мужу не скучала и не тосковала. Он пьяным упал в молотилку на току, и завершение его жизни представлялось ей полностью закономерным. Чего жалеть дураков?
   Горевала о другом.
   В густеющей ночи, через оконце веранды она видела межу своего непаханого огорода, а за ней - гладко расчёсанную рылю соседского, вспаханного, а за ним белокаменный дом под красной профильной, под черепицу, крышей, в которой праздником богатой на общение жизни светились все окна. Это была не просто соседская хата. В ней жила, с семьёй в пяток детей да мужем, дочь Зоряны. Жили мать и дочь, считай, межа в межу, а виделись лишь по праздникам. Вечерами Зоряне оставалось только примоститься на веранде и через окна наблюдать за светом этих тёплых окон. Делала она это украдкой, не зажигая света в своей хате, и не сводила глаз с уютных огней порой до тех пор, пока в доме дочери не гасили последнюю лампу.
   В этот раз, как и не однажды раньше, Зоряна решила не нести свою тугу в холодную постель. Несчастье одинокой старости требовало выхода, компенсации. Завернув в чистый рушник оставшуюся половину чёрствой хлебины, она убрала её со стола, смахнула крошки. После перевязав на голове платок, Зоряна облокотилась о стол, прикрыла глаза и несколько раз подряд сотворила молитву, после чего, сбившись со счёта, скороговоркой про запас наговорила, как в трансе: "Господи помилуй, Господи помилуй", неистово и широко при этом крестясь, и отбивая мелкие поклоны прямо холодной ночи за окном.
   Придя в себя после усердной молитвы, она вошла в горницу, уверенно передвигаясь в полной темноте по многолетней привычке родного закута, прошла к красному углу и, борясь с острой болью в старческих суставах, потянулась и достала из-за вышитых рушников, развешенных по иконам, тряпичный свёрток, с которым вернулась на веранду.
   Нащупав на подоконнике коробок со спичками, Зоряна зажгла огарок толстой церковной свечи. Пошипев нечистым воском, огонёк на фитильке подёргался, покачался, но в конце концов удлинился и угомонился после того, как растолкал по тёмным углам и кухонным мебели ожившую, шевелящуюся темень. Более или менее был освещён только стол, застеленный затёртой и изношенной клеёнкой.
   Из тряпицы, не торопясь, словно смакуя каждый этап действа, Зоряна достала игральную карту, на рубашке которой, корявым почерком были записаны слова наговора, дощечку, залитую застывшими каплями воска так густо, что под ним едва проглядывала фотография человека. Но Зоряна и без того прекрасно знала, кто там был изображён - её зять. Она поднесла к огню свечи дощечку, покрутила её, силясь рассмотреть фотографию, затем плюнула на неё и растёрла плевок кривыми, с грязными ногтями пальцами. После чего положила дощечку на стол подле свечи, достала из тряпицы всё остальное, что там оставалось: пучок сухих листьев белой ржанки, длинную цыганскую иглу с синим от частого прокаливания жалом, и грубо сшитую из мешковины маленькую куклу.
   Положив куклу на дощечку, Зоряна взяла длинную иглу и поднесла её остриё к огню свечи. Она долго и старательно накаляла иглу, ожидая пока жало не наберётся ярко-жёлтым свечением, после чего воткнула раскалённый металл в куклу. Втыкала она всякий раз в одно и то же место, от чего в кукле образовалась большая прожжённая дыра. Вверх поднялось витое облачко дыма и веранда наполнилась сладковатым запахом горелой шерсти, которой была набита кукла. Придавливая иглу одним пальцем, поводя ним из стороны в сторону, расковыривая дыру, Зоряна другой рукой поднесла карту с наговором к огню свечи и стала неторопливо читать, стараясь не пропустить ни единого слова.


   Когда они подъехали, невидимое из-за леса солнце уже заливало село фальшивым золотом плавленой меди, вытягивая длинные тени от строений, в которых таяла, блестя седым серебром инея, недавняя холодная ночь. Выйдя из машины, участковый Чепурной попросил полноватого, угрюмого водителя старой и ржавой "шестёрки" остаться на месте.
   - Я не скоро справлюсь - дело такое, сам понимаешь. Можешь поспать, если отгонишь машину вон туда - в тенёчек, - указал он на деревья подступившего к самой дороге леса. - Не ходи за мной - без тебя, гляди, народу налезло.
   Водителем "шестёрки" был сосед Чепурного, который на оплатно-добровольных началах редко когда отказывал единственному на всю округу милиционеру в транспортных услугах. Старая служебная "нива" уже три года стояла под брезентом во дворе дома Чепурного, после аварии трёхлетней давности, мело чем напоминая транспортное средство. Отправить её на металлолом начальство не позволяло, но регулярно списывало на практически не существующую машину причитающийся бензин, расходуя топливо на личные нужды.
   В распахнутых воротах во двор, в лужах грязной воды стояла пожарная машина. Село было большим, как и местное агрохозяйство, чтобы не скупиться на содержание собственной команды огнеборцев. Лесные пожары последних жарких лет да возгорания во время уборочной страды лишь подтверждали правильный выбор местного руководства. И агрохозяйство, и местные обособленные фермеры охотно оплачивали все расходы по содержанию команды, рассчитывая, что она быстрее справится с огнём, чем выездная пожарная бригада из райцентра. Одна беда - все машины были стары и изношены.
   - Разойдитесь, граждане! - крикнул Чепурной, подойдя к воротам двора, запруженного толпой односельчан до отказа. Пожары в частных дворах случались, слава Богу, не часто. - Ну, чего тут лазить-глазеть? По домам, товарищи фермеры! По домам, уважаемые! Нечего нам мешать!
   Народ во дворе зашевелился и нехотя потянулся к воротам, на дорогу.
   - Семён Андреевич! - обратился Чепурной, заметив среди людей директора агрофирмы. - Будь добр обеспечь чистоту и порядок. Ну, смотри сам - затоптали всё!.. Как теперь разобрать, что к чему, а?
   Они сухо и сдержанно поздоровались, пожав друг другу руки.
   - Кто? - спросил участковый.
   - Гаркавая.
   - Зоряна?!
   - Её двор. На ночь дело стало, - стал рассказывать директор. - Никто сразу не заметил, а когда окна вынесло, огонь уже крышу прожигал. Набежали с вёдрами, баграми, пожарники прикатили, а дом и провалился внутрях.
   - Чего? - привычно коротким вопросом осведомился Чепурной.
   - А кто знает? - затряс плечами директор. - Я прибежал, так пар ещё стоял.
   - Разберёмся, - снял фуражку участковый. - Сама-то где?..
   - Внутрях, говорят, - отвёл в сторону глаза директор. - Я не видел, но кажут.
   - Точно?
   - Говорю же: кажут... А там сам иди гляди.
   - Пойду, - нерешительно перемялся с ноги на ногу участковый. - А ты не в службу, а в дружбу - прогони народ. Нечего двор в грязь перетаптывать.
   От хаты мало что осталось. Вокруг размоченных и закопчённых стен дома валялись куски горелого дерева и битого шифера. Горящую крышу растянули баграми по балкам и тушили дерево на земле. Все заборчики, штакетник, палисадник были изломаны, повалены и затоптаны. Весь двор был залит водой, которую толпа перемесила в липкую грязь. Где-то за полуобвалившейся горелой хатой, в сарае визжала и мычала некормленая скотина.
   - Андреич! - окликнул участковый уже уходящего директора. - Иван Сновида не её зять ли?
   - Её. А шо?
   - Он здесь где?
   - Его огород межой в тёщин.
   - Пусть за скотиной приглядит. Он хоть на пожаре был?
   - Не может он. По "скорой" его поздно вечером забрали в район.
   - Снова спина? - припомнил беду крепкого по виду мужика Сновиды участковый. - Давно он нею мается.
   - Она самая. В этот раз прихватила так, что без памяти так и увезли. Людка, дочка Зоряны, с ним поехала. Детей на куму оставила.
   - Да, беда, - вздохнул Чепурной. - Ты всё-таки за скотиной уход организуй. Чего мучается животина?
   - Сделаю, Юра, сделаю, - пообещал директор и неожиданно заорал, словно заполошный: - Ну, чего, товарищи, толпу собираете? А ну по домам! По домам, говорю! Ну! Чего по утру делать нечего? Черниченко! Да, ты! Иди-ка сюда!.. Да, худко давай!
   Стены веранды сгоревшего дома были сильно закопчены, но сама веранда, её убранство от огня не пострадали. Скрипя отсыревшими от воды и нанесённой грязи половицами, участковый прошёл в комнаты. Крыши не было. Утреннее солнце уже вышло из-за леса и заливало лучами неприятную картину пожарища. Покрытые копотью и пропитанные водой стены, смятые, размокшие остатки половиков, черные ребристые угли дверных коробов, обгоревшие останки простой мебели, хрустящие под ногами битое стекло и куски шифера. Всё дополняло горько-солёное зловоние затушенного пожара.
   Сразу от входа стояла уцелевшая, почти нетронутая печь. Среди разрушений, копоти, черноты и сажи она выделялась свежей побелкой. Заглянув в зев печи, участковый увидел лишь тщательно выметенные от золы кирпичи. Печь не топили.
   К нему подошёл небольшого роста человек с отвисшими седыми усами на одутловатом и красном лице. Выцветшая от частой стирки роба, обыкновенный войсковой шлем на голове, кожа рук и лица подошедшего были щедро измазаны сажей.
   - Приветствую законников! - зычно поздоровался человек. - Я думал, что тебя долго будут звать.
   - Позвали быстро, - сказал Чепурной, осматривая то, что осталось от когда-то уютного дома. Милиционер был здесь лишь однажды, притом давно, когда привёз одинокой женщине вместе с военкомом весть о сыне, который погиб через три месяца после призыва на срочную службу. Молчаливый и работящий пацан по официальной версии военкомата погиб по причине несчастного случая. По другой - был убит сослуживцами. Дедовщина. - А приехать было не на чём. Пока нашли бензину, пока завели старую развалюху... У вас, Степаныч, хоть какие-то машины есть, а мы, как дети неродные для ведомства. Может, тоже на подряд фермерам пойти - урожай сторожевать? Как думаешь?
   - Не грусти, - посоветовал пожарный. - На пенсии всё справится.
   - Одна надежда, - с досадой в голосе согласился участковый. - Рассказывай! Что здесь?
   - Загорелось в том углу, сверху, - указал Степаныч на полностью выгоревший и выпавший угол светлицы.
   - Почему, как думаешь?
   - Я думаю, что Зоряна руки на себя наложила, - пригладил усы пожарный.
   - Да?! - изумился участковый. - Во дворе прибрала, ворота от краски почистила, деревца побелила, печь перемазала да побелила - и костёр среди хаты развела? Не больно ли мудрено для самоубийцы, Андрей Степанович? Не задумался ли ты уж слишком крепко?
   Степаныч смущённо крякнул и снова занялся своими усами.
   - Следствие веду...
   Чепурной закивал головой.
   - У нас как обычно бывает, если кому жизнь наскучила: бутыль самогонки, а после в горячке в петлю. Ну, кто охотник - тот стволы в рот. Но, чтобы вот так баба себя живцом запалила в хате... Эт, Степаныч, знаешь, смело даже для последнего идиота!
   Пожарный закряхтел сильнее. Краска стыда на его лице проступила даже через копоть.
   - Я тебе свою мысль изложил...
   - А я на неё положил... свою. Как думаешь, чего загорелось в углу-то?
   - Сам вот думаю, - снял каску пожарный и пригладил совершенно седые волосы. - У неё-то в этом углу, как помню, ничего не было.
   - Это и я помню. Горело-то что? Горело же!
   - Да, сверху начало, а потом по потолку пошло, на чердак кинулось.
   - Проводка?
   - Нету там проводов. Проверял. Нету.
   - Что ж тогда под потолком загореться могло?
   Чепурной подошёл к несуществующему углу и стал рассматривать куски угля, пепел и горелый хлам у себя под ногами, вороша их носком сапога. Его внимание привлёк слабый блеск. Взяв кусок обгоревшей палки, он разворошил кучу мусора больше, увидел в ней и поднял длинную цыганскую иглу, остриё которой было синим от старого накала. Там же он нашёл маленькую, промокшую куколку с прожжённой дырой в туловище. Ещё покопавшись, он достал дощечку, покрытую оплавленным воском и с обгоревшей фотографией. Сняв перочинным ножом воск он протянул дощечку с фотографией пожарному.
   - Обгорела, но глянь - может, признаешь кого?
   - И признавать нечего - зять её, Сновида, - тут же вернул находку Степаныч. - Примостила под образами, чтоб, значит, бог берёг.
   Выйдя через провал из дома, участковый снова поворошил ногой мусор, через секунду он держал в руках измятые огнём и местами оплавленные оклады икон.
   - Теперь всё понятно. Заполняем протокол?
   - Пиши, что надо, - нехотя согласился старый пожарный. - Ты у нас следователь. Я подпишу.
   - Хорошо, - сказал Чепурной, доставая из истёртой долгими годами службы папки бланк протокола. - Так и запишем: загорелось от лампадки. Видать, старая масла или перелила, или криво после подвесила - так и загорелось. Тело где? Сильно обгорела?
   - Не, - провёл пальцами по усам пожарный и указал на соседний дверной проём. - Огонь не добрался до неё. Угорела раньше. Глядеть нечего. Уснула старуха и не проснулась.


   Её дом стоял на окраине, самым последним на улице, примыкая к опушке тёмного леса. Высоченные и пушистые сосны нависали плотными кронами над островерхой крышей деревянного двухэтажного дома. Своей необычно архитектурой он выделялся из общего ряда сельских строений, больше каменных или мазаных. По фасаду мансардового типа крыша была оборудована просторным балконом, а часть первого этажа занимал гараж с аккуратно выложенной камнем колеёй короткой подъездной аллейки. Не смотря на то, что подворье было, как и все сельские дворы, большим, никакого приусадебного хозяйства, если не считать нескольких фруктовых деревьев и аккуратно стриженного травяного газона вокруг дома, здесь не было. Эмма Гольц, как знали все односельчане, хозяйством не занималась, но не бедствовала. Не смотря на то, что близкий лес укрывал тенью всё подворье, деревья этого двора цвели буйным цветом, зацветая как всегда первыми, словно весна в селе начиналась именно с этого двора.
   Войдя во двор, участковый пошёл по ровненькой и чисто выметенной каменной тропинке прямо к аккуратному простому крыльцу, подле которого ровной стенкой была сложена высокая поленница. В доме у Эммы, против сельского обыкновения центральной Украины, печи не было. Вместо неё, в просторной гостевой горнице, как знал капитан Чепурной, был сложен камин, которым хозяйка пользовалась часто и с удовольствием, предпочитая тепло открытого огня водяному отоплению от газового котла или разогретого камня печи. Мало какой дом района мог похвалиться канализацией, ванной комнатой и водопроводом, но у Эммы это имелось. В селе она обосновалась где-то лет пятнадцать назад, купив участок. По документам она приехала после того, как овдовела, откуда-то из Крыма. За какой-то год она снесла все старые постройки приобретённой собственности, построив своё, превратив свою землю если не в курортный уголок, так в дорогой и красивый дачный участок, раздражая многих односельчан нетруженным благополучием.
   Стоя возле крыльца можно было заглянуть за тыльную часть дома, где под белым цветом короткостволых и толстых яблонь, на молодой траве газона, ухоженности которого могли бы позавидовать райкомовские садовники, были расставлены разложенные шезлонги, стояли стол и мангал, от которого сейчас доносился остывающий аромат жареного шашлыка. Хозяйка любила доброту личной устроенности, комфорт, не стесняясь отдыхать в саду с бокалом коктейля в одном купальнике. Нередко, когда количество выпитых бокалов опрокидывалось далеко за норму, хозяйка могла лечь в шезлонг вообще без одежды, нисколько не стесняясь сторонних взглядов, за что злословые сельские бабы прозвали её Голой, ругая и поколачивая своих мужиков, которые под различными предлогами находили необходимость пройтись с работы именно мимо этого двора.
   От баб доставалось и участковому. Они требовали, чтобы он воздействовал своей властью на бесстыдницу. Он не единожды приходил, увещевал, просил, объясняя моральные принципы местных жителей, но встречал лишь беззаботный смех Гольц, не имея права на большее - это была её территория и на ней она могла вести себя как угодно на собственное усмотрение. Закон, как ни крути, стоял на её стороне, а стало быть - и на стороне капитана Чепурного. После таких визитов сельские бабы, Голой соседки соседи, начинали надоедать ему ещё больше, жалуясь, что уже вынуждены не выпускать даже детей из дому, а мужиков чуть ли не за руку водить на работы правильной дорогой. Дразня баб, Эмма Гольц устраивала себе воздушные ванны на балконе второго этажа своего дома, откуда обозревать её прекрасно сохранившееся и ухоженное тело могла почти вся подлесная улица. Соседки кудахтали, ворчали, кидались злобной бабьей руганью, обещая пустить под огонь дом развратницы, но дальше угроз идти не решались, опасаясь проблем, в которых не могли разобраться даже церковники, не то что милиция.
   Естественно, что от отсутствия мужского невнимания Эмма Голая не страдала. Сложно сказать, скольким сельским мужикам да парням посчастливилось порадоваться жизни с не по возрасту моложавой односельчанкой, но то, что они были готовы при первой же просьбе, не смотря на обещанные жёнами и матерями кары, помочь одинокой соседке во всём - было фактом. При этом они часто не брали привычной таксы за свои труды (стрижку обширных газонов, обрезку деревьев, распил и колку дров на камин, обслуживание машины и другие незатейливые хлопоты по скромному соседскому хозяйству) - литру дерзкой смелянской горилки, возвращаясь домой с подработки абсолютно трезвыми, но с той блестящей задумчивостью в глазах, от которой потом сходили с ума от ревности перетруженные домашней работой супружины.
   Вход в этот необычный дом также непривычно для села был оборудован кнопкой электрического звонка и дверью с кованой решёточкой на небольшом смотровом оконце. Едва капитан Чепурной протянул руку к кнопке звонка, как дверь бесшумно приоткрылась и в образовавшийся проём пролезла голова огромного пса. Светло-коричневые глаза зверя внимательно изучили гостя.
   - Чёрт! - отпрянул от дверей участковый, тут же коря себя за то, что сделал резкое движение - пёс, всхрапнув, выпер наружу, жадно облизнув влажным языком широкую пасть. Милиционеру пришлось взять себя в руки и успокоиться. Он не мог припомнить, чтобы в прошлые свои визиты к Гольц, он сталкивался с таким огромным чудовищем.
   Чёрная короткая лоснящаяся шерсть пса переливалась здоровым блеском на вздымающихся от возбуждённого дыхания боках. Медные подпалы охватывали подбородок собаки, мощную широкую грудь, лапы. Спокойно, с крыльца, она смотрела на застывшего на ступенях милиционера. В спокойном поведении огромного пса было больше угрозы, чем в захлёбывающемся лае любой другой сельской псины. На последних можно было топнуть и обругать, чтобы они, поджав хвост, отбежали в сторону. Этот же пёс, судя по всему, на такую простую угрозу мог запросто отреагировать молниеносным броском.
   - Рыжик! - раздался звонкий голос Гольц из приоткрытых в дом дверей. - Проведи гостя!
   Пёс мотнул головой, облизнулся, отошёл в сторону, уступая дорогу и сел. Его спокойно-угрожающее выражение морды сменилось на шаловливо-дурашливое. В довершение собака повернула свою огромную голову набок, словно говоря, мол, будет бояться - проходи, раз пригласили.
   Боком, под стеночкой, зачем-то прикрывая своей видавшей виды папочкой пах, капитан Чепурной прошёл к дверям, не спуская глаз с псины. Когда он вошёл в дом, собака, пружинно встав на сильные лапы, забежала вслед за ним и, толкнув широким задом, дверь, закрыла её, после потрусила в комнаты, оглядываясь на гостя, как бы приглашая следовать следом.
   Эмма сидела за круглым столом, спиной к камину, в котором весело горели дрова. Женщина была в распахнутом халатике и в цветастом купальнике, едва прикрывавшем срамные места. Пёс подбежал к хозяйке, поластился о её ноги и лёг поодаль, возле камина, на коврике из нестриженной овечьей шкуры.
   - Здравствуй, Юра! - не вставая, приветствовала хозяйка гостя, приглаживая руками тяжёлую и плотную скатерть на столе. - Давненько тебя не было. Я уже думала, не слёг ли с хворью какой? Если с делом - проходи, если в гости - заходи.
   Она указала на отставленный свободный стул у стола.
   - Я всё-таки по делу, Эмма, - сказал Чепурной, присаживаясь к столу и кладя на него свою папочку.
   - По важному, видать, раз такой серьёзный.
   - Да, верно. Гаркавая сегодня сгорела в своём доме. Поди слышала?
   - Зоряна? - переспросила Гольц.
   Участковый осмотрелся. Ничего не изменилось в этом доме. На полках шкафов, на многочисленных стеллажах рядами стояла различная посуда - в основном непрозрачные банки. На небольшом столике возле камина, переворачивая отображение огня, сверкая его горячим светом, на специальной подставке лежал большой хрустальный шар. Со стен смотрели чучельные головы косуль, рыси, кабанов, висели какие-то ножи, рамки с сушёными травами, цветами. Пряно пахло свежим сеном, почему-то - карамелью и сильно - горелым воском. От внимательного профессионального взгляда милиционера не ускользнуло то, что скатерть лежала на столе неровно, свисая одним краем почти до пола, а тяжёлая стеклянная вазочка стояла немного в стороне от прежнего своего отпечатка на скатерти, которую, видать, недавно и спешно набросили на стол.
   - Зоряна, Зоряна, - подтвердил Чепурной.
   - Я здесь при чём? Сгорела - то й сгорела. Срок пришёл. За зиму четыре хаты сгорело, ты не приходил.
   - Верно, не приходил. А сейчас пришёл. Извини...
   Подняв со стола свою папку, он резко скинул с него скатерть. Тяжёлая вазочка глухо ударилась о пол, тотчас вскочил и глухо рявкнул пёс.
   - Собаку успокой, - предупредил участковый, нависая над столом. - Я с оружием. Пристрелю псину прямо в доме.
   - Лежать, Рыжик, - не поворачиваясь к псу, тихо скомандовала хозяйка. - Ты, мент, не очень-то тут... расходись.
   Участковый смотрел на стол, на котором, на подстеленном головном платке были разложены гадальные карты, лежали потушенные церковные свечи, небольшая дощечка с фотографией какого-то молодого парня, закапанная застывшими восковыми каплями.
   - Кудесничаешь? - он взял фотографию и ногтём соскрёб воск. - Вовка, Мечаника сын. Чего от мальца надо?
   - С чего ты взял, что что-то надо? - низким голосом произнесла Гольц.
   - Одна в хате?
   - Тебе-то какое дело? Не много ли вольностей в чужом доме, Юрий Васильевич? Одна я. Одна.
   - Брешешь!
   Он встал и заглянул в смежную с гостиной комнату. Там никого не было. А когда хотел заглянуть на кухоньку, ему навстречу вышла молодая девица и стала, потупив глаза и заливаясь в лице пунцовым стыдом.
   - О, Наташка! - признал её участковый. - Ты-то что здесь делаешь? Не приворот ли на Мечаника налаживаешь?
   - Какое ваше дело? - опалила она его дерзким взглядом девица.
   - Не про твою стать, дура, парубок! Умный мальчишка, в университет поступил, а ты - двоечница да бесстыдница!.. А ну, пошла отсюда! - он грубо, но не сильно схватил её за шею и толкнул к дверям, на выход. - К отцу сегодня зайду. От задаст тебе батяня!.. Пятнадцать лет только, а уже по ведьмам бегаешь! Порота будешь - помяни моё слово!
   Девка, зачем-то прикрыв руками не по-детски широкий зад, тряся объёмной грудью под коротковатым платьицем, в один миг выскочила из дома.
   - Нам без свидетелей поговорить надо, - сказал Чепурной, возвращаясь к столу.
   - Не много ли вольностей, а, лягавый? - не скрывая злобы произнесла Гольц. - Какие претензии ко мне? Что - ко мне люди не имеют права ходить?
   - К тебе лучше, чтобы не ходили, - ответил он, выкладывая на стол найденные на пожарище предметы: куклу из мешковины, фотографию на дощечке и большую иглу. - Не твоё ли?
   - И чё?
   - Не узнаёшь? - указал он на фотографию. - Ванька Сновида, зять Зоряны. Странное совпадение получается, его на ночь скорая в город без памяти забирает - снова спина прихватила, а любимая тёща в доме сгорает с этими вот самыми цацками. Не твоя ли забота, ведьма?
   Он сел и подвинул к ней выложенные предметы, сгребая заодно в кучу карты и платок.
   - Она просила - я делала, научила. Пакостила она на зятя. Сама.
   - Чем же он не пригодился ей? Работящий, не пьющий, батька хороший детям своим и её внукам! Я хочу понять?
   - Зачем оно тебе? - усмехнулась ведьма, наваливаясь на стол так, чтобы на него легли её полноватые груди в тесноватом лифчике. - Не всё ли равно? Тебе-то какое дело? По закону ты ничего не сможешь сделать. А будешь дальше лезть - позвоню кому следует, враз на пенсию определят. Или порчу наведу...
   - Порчу? - засмеялся он. - Не в этот раз, Эмма. Не в этот. Я уже не тот глупый Юрка. Ты прибрала в аварии жену мою и сына, а я, как видишь, выжил.
   - Слабо сделала, - спокойно ответила Гольц, аккуратно собирая карты со стола.
   - Слабо? - грустно удивился он. - Осиротила меня, а говоришь - слабо... Ладно, уже никак не сделаешь.
   Она нехорошо улыбнулась.
   - Плохо ты меня знаешь, законник.
   Он резко ударил по столу. Оставшиеся карты подскочили, часть из них зашуршала, падая на пол.
   - Ты меня плохо знаешь, ведьма! Я тебе своего сыночка и жену не прощу. Никогда!
   - Ты своей сестры Людки столы круши, дурак! - крикнула в ответ ведьма. - Она просила, и она делала.
   - Не было бы тебя, - успокоился участковый, - не пошла б к тебе за советом. Будь моя воля, давно бы прикопал тебя где при болоте. Червей давно бы откормила.
   - А что - не можешь?
   - Не имею права, - не скрывая сожаления, ответил Чепурной.
   - Слаб? Я раньше тебя изведу. Достал ты меня. Надоел!
   - Ничего не сделаешь, - сказал он спокойно, и достал из старой папки продолговатый конверт, положив его на стол лицевой стороной вниз. - Тебе. Гляди.
   - Теперь ты за почтальона?..
   Обосновавшись в селе, Гольц устроилась работать почтальоном. Проработала десять лет, была на хорошем счету у начальства, успевая с почтой на три села. Пять лет назад, разъезжая с пенсией на велосипеде, упала со скользкого мостка через речушку прямо на лёд, пробив его. Не утонула - вовремя подоспели свидетели случившегося, но получила увечье - открытый перелом бедра. Два месяца в районной больнице ногу ей справно лечили. На память ей остался длинный шрам на бедре и лёгкая, едва заметная хромота.
   - Нет. Это особое письмо. Лично в руки, так сказать.
   Эмма взяла в руки конверт, едва глянула на него, как вскрикнула и бросила, выскакивая из-за стола. Она задрожала и запахнула халат, закрывая свою наготу.
   - Что, жжёт? - не без удовольствия заметил участковый, зная, что так испугало ведьму. - То-то!
   - Пошёл к чёрту! - рявкнула ведьма. Чёрная громадная псина поднялась и не спеша подошла к милиционеру.
   - Пса успокой, истеричка! Иначе присплю пулей. Ну!
   - Иди на двор, - тихо сказала псу ведьма. - Иди, Рыжик!
   Собака покорно поплелась к выходу, сама открыла двери, нехотя вышла вон.
   Чепурной взял брошенный конверт, на котором чётко был виден оттиск герба Инквизиции, и потрусил его в руке.
   - Я долго думал, что на тебя никакой управы не будет. Но, оказывается, есть добрые люди. Как видишь, связи тебе здесь никак не помогут. Я не знаю, что здесь. Меня просили лишь доставить тебе. Но думаю, это настоятельная рекомендация прекратить всякую чертовщину. Ты перешла все границы, ведьма. Люди гибнут. Пора с этим кончать.
   - Что ты хочешь? - продолжала дрожать Голая.
   - Бабы наши, знаешь, на Италию катают - подработка и всё такое. Вон, Малышина - знаешь, Светку? Так эта стерва там замуж за итальянца вышла, оставив мужа и двоих детей. Жизнь там, говорят, сладкая, простая да сытная. Не по твоему ли совету на эту Италию она завеялась? Ехала бы и ты туда, пока по-доброму просится?
   - Так всё брошу и поеду, - недовольно пробурчала ведьма, возвращаясь к столу.
   - Выбора у тебя нет. Как и у меня. Село у нас было спокойное, дружное, а с тобой все пересрались, убивают друг друга советами твоими. Пора вертать всё на добрую жизнь. И начать с тебя.
   - Я-то здесь при чём? Жизнь такая.
   - Не прикидывайся овцой, Эмма. Делай, как велят.
   - Дом куда дену?
   - Я присмотрю - особого труда не надо. Кто решится ведьме пакостить? Или в аренду сдай какому-нибудь городскому дельцу. Потом спокойно продашь. Но здесь тебе больше делать нечего. А то...
   - А то, что? В тюрьму меня засадишь?
   - В тюрьму? - недобро засмеялся Чепурной. - За что? Твои дружки-клиенты, так сказать, тебя из любого дерьма вытащат! Вон, какую колею к дому накатали своими джипами! Нет, Эмма... По-другому будет сделано. Если за две недели твой зад не будет на итальянских берегах, случится ещё один пожар. Дом у тебя деревянный, но горят, как знаешь, и каменные, как давеча Зоряны. Твой запалает так, что и выскочить не успеешь. Или в лесу где на костре сгоришь.
   Она слушала его, не сводя наполняющихся ужасом глаз.
   - Ты чего это, серьёзно?!
   - А то! - хмыкнул он. - Предупреждаю: сам дровец берёзовых подброшу. Лучших! За сына своего, за жену. А письмецо прочитай, раз такое дело.
   Он пружинно встал.
   - А чтобы не думала, что шутят с тобой, - начал он, доставая из кармана старого заношенного кителя небольшую бутылочку из мягкого пластика, - я сделаю вот это...
   Сжав пальцами маленькую ёмкость, он выдавил из неё тонкую струйку прозрачной жидкости, забрызгав нею всю горницу. Несколько капель попало на руки Гольц, когда ошарашенная ведьма, пыталась прикрыться от веера брызг. Попав на кожу, капли вспыхнули огоньками. Ведьма завизжала, сбивая их.
   - Пошёл к чёрту, сволочь!!!
   - Не вопи! - посоветовал участковый, с приятным удивлением рассматривая бутылочку в своих руках. - Мне сказали, что если окатить ведьму святой водой во время колдовства или недолго после него, она может загореться... Погляди ж, правду говорили!
   Сунув почти полную ёмкость в карман, он пошёл к выходу.
   - Ты не тяни, ведьма, а начинай собираться. Времени у тебя не много. Я пока водицы этой припасу, если вдруг надумаешь не слушаться совета.
   Открыв двери, он увидел на пороге прежнего чёрного пса. Дрожа своим огромным телом, скаля белые зубы, зверь готовился броситься на гостя, но не успел сделать и полшага, как его накрыл веер водяных брызг. Раздался тихий хлопок, и пёс исчез. Вместо него в вверх поднималось густое облачко зловонного пара.
   - Ха! - обрадовался участковый. - Был Рыжик, а стал шарик! Бах и нету!
   Охватив обожжённые руки ведьма сидела у стола, заливаясь тихими слезами. С обидой и страхом она слушала смех уходящего гостя.
   К нему часто обращались за помощью. Шли изо всех окрестных сёл, приезжали из Дрогобыча, бывали даже из Львова, совсем редко - из Киева. Кто посмелее и решительнее просили о серьёзных вещах, которые могли очень сильно изменить судьбу, как самих просителей, так и близких им людей. В основном же обращались за помощью в проблемах с телом. С начала войны в этих краях врача не оказалось, и Фандер остался единственным фельдшером, кто мог оказать хоть какую-то квалифицированную медицинскую помощь. Как ни странно, но чаще жаловались на бессонницу. Неспокойное время оккупации лишало людей уверенности в завтрашнем дне, пропитывая сознание страхом ожидания близких бед. Чаще других страдали старики. Лишь немногие из них в пустые ночные часы были способны спокойно коротать время в компании неподкупной памяти. Остальные просили помощи в желании получить спасительное забвение, чтобы не мучиться укорами совести, переживая из ночи в ночь муки за некогда совершённые проступки. Война и оккупация заставляли совершать многое из того, о чём потом приходилось горько сожалеть.
   За свою жизнь, успевшую как-то незаметно отсчитать немалый отрезок вечности, ему тоже было, что вспомнить. Но свои деяния он никогда не делил на хорошие и плохие, трезво полагая, что в жизни мало, что на самом деле зависит от человека, а больше - от высшей воли и приведённых нею обстоятельств. Ни в чём случившемся он не видел случайностей. Поэтому всегда спал крепко и спокойно, стараясь запоминать мельчайшие подробности ночных грёз, чтобы затем подробно исследовать их. Даже если сны выносили из памяти фрагменты прошлых лет, он принимал их, как попытку духов сообщить ему о чём-то неотвратимом, используя для этого примеры из богатого на опыт прошлого.
   Нередко приходили мертвецы... Одни - исполняя его волю, другие - тоже с просьбами: немыми, назойливыми, которые следовало понять и обязательно выполнить. Фандер являлся для них единственным, кто был способен разобраться в их проблемах и, разрешив их, отпустить неприкаянные души на покой.
   Проснувшись, он лежал в кровати, слушая громкое механическое шлёпанье ходиков на стене и монотонный шелест дождя за окном. Лежал неподвижно, не открывая глаз, прокручивая в памяти фрагменты недавнего сна. Горячее металлическое чудовище надвигалось на его дом. Образы всплывали в памяти так чётко и ярко, что он буквально слышал запах раскалённого металла и горячей нефти, которым дышал железный зверь. Хищно подмяв под себя ограду, ворота, он подкатил к дому, но вдруг застыл и осел на мокрую, развороченную и раскиданную железными лапами землю двора. Тварь застыла в своей необузданной мощи, готовая в любой момент вновь ожить, легко накатить на бревенчатый дом, раздавить его в мельчайший щепы, размолоть на опилки. Но вместо этого она оставалась недвижимой, и в этой немоте остывающего металла кричала её немая мольба. Чудовище что-то хотело, но не могло выразить свою просьбу, как загнанный и раненый зверь, приползший в последней надежде, что о ней позаботятся и обязательно помогут.
   Несколько раз прокрутив по памяти сон, Иван Фандер открыл глаза. В стылых пасмурных сумерках, вливающихся через небольшие оконца из внешнего дождливого мира, он увидел вокруг своей кровати около двадцати теней. Лишь двенадцать из них стояли спокойно, едва заметно шевелясь, качаясь, как на волнах, и переливая в своих непрочных силуэтах жидкую темень. Эти двенадцать - тёмные, безмолвные, отдалённо напоминающие людей, терпеливо и спокойно ждали его воли. Остальные дёргались, извиваясь в своих чёрных саванах, в безуспешных попытках разорвать тонкую, но невероятную прочную оболочку, отделяющую их от настоящего мира. От каждого их движения на Фандера накатывала волна пережитого кем-то смертного ужаса, отчаяния и безысходности. Зачастую так вели себя тени тех, кто умер недавно и насильственной смертью.
   Даже свои двенадцать теней редко, когда приходили все вместе, а если подобное случалось, это могло означать лишь одно - в скором будущем карпатского колдуна поджидала смертельная опасность. Недавний сон лишь намекал на неё, не неся прямого предупреждения. Иван смерти не боялся. Всякий раз вовремя предупреждённый, он старался вести себя крайне осмотрительно и осторожно. Опасность могла исходить только от людей, и иногда, получив предостережение, он торопился уйти в горы, на одну из своих тайных заимок, чтобы переждать опасное время.
   То, что приснившееся чудовище не напало на его дом, не уничтожило его, было хорошим знаком. Опасность была - сильная, страшная и беспощадная, но именно от колдуна зависело, выпустит она железные когти, чтобы испробовать его крови, или он догадается о её желании и даст требуемое. Всё должно было случиться очень скоро. Не потому ли так близко от входа в дом застыла разжаренная морда железного монстра? Времени было мало и его необходимо было употребить с умом, готовясь к тому, чтобы избежать самой худшей развязки.
   Там, за дождливой пеленой, в мире вокруг - всюду и везде, - шла война. Жестокая и беспощадная, и железных кровожадных чудовищ она плодила без меры - успевай только уворачиваться от их ненасытных пастей. И каждое из них, беспощадно убивая других, терзая и обескровливая души миллионов жертв, само страстно желало выжить... К колдуну оно могло прийти только за этим. Подготовиться следовало к тому, что не всякому из них высшими силами была предначертана долгая жизнь, а идти против высшей воли не всегда мог даже самый могущественный колдун. Кровавый голод часто заслонял разум чудовищ, и никакое самое полное объяснение не избавило бы Ивана от их мстительной безысходности.
   Решительно сбросив с себя лоскутное ватное одеяло и легко подняв своё почти шестидесятилетнее тело, Иван сел на топчане, сразу же делая простое отводящее движение рукой. Тени, как по команде, разом отступили и стали быстро таять в сумерках хаты. Ещё до того момента, как они растворились в ничто, он успел тихо прочитать умиротворяющее заклятье, на время провожая всех мертвецов на край этого мира, закончив всё молитвой "Отче наш".
   Лето в горах обычно редко дарило настоящие знойные дни. В этом году оно выдалось особенно дождливым. Недели непогоды пожаловали на погорье низкими плотными тучами и настоящим осенним холодом. Визит мертвецов окончательно выстудил хату. Во время чтения заклятья и молитвы, тихие ивановы слова срывались с губ тонкими облачками пара и таяли, растворяясь в стылом воздухе горенки.
   Выйдя во двор в исподнем, колдун Фандер прошёл под дождём к сараю, где бросил чёрному коню Воронцу и овцам по большой охапке душистого сена, подсыпал зерна домашней птице и полугодовалой свинье. Дал животине воды.
   Закончив с уходом за скотиной, он вышел из паркого и тёплого сарая обратно во двор, под дождь, где несколько раз облил себя дождевой водой из большой бочки, и, совершенно промокший, трясясь от холода, подхватил большую охапку дров из ровной поленницы, сложенной у стены дома, и вернулся в хату, где быстро разжёг огонь в печи и занялся уборкой: выскоблил большим, остро отточенным ножом стол, тщательно замёл и вымыл дощатый пол, перестелил везде - на лавках, сундуках и полу - рядна где на чистые, где на новые, припасённые к праздникам. Делал работу быстро и споро, чтобы тепло разгорячённого трудом тела, высушило промокшее на дожде нательное бельё.
   Когда с работой по дому было закончено, одел защитного цвета штаны, обул добротные сапоги из воловьей кожи, подпоясался широким жёстким чересом, на всякий случай сунув за пояс безотказный длинноствольный walther и три обоймы с патронами к нему, сверху накинул расшитый чёрным узором по краям серый сердак, нахлобучил шляпу с обвисшими полями и, подхватив из угла у дверей в сенцы двуствольное ружьё с патронташем, вышел из уже натопленной хаты.


   Витая дорога плавно петляла разлогом, ведя вниз, к окутанному серыми и тяжёлыми облаками селу. Отбивая неторопливый шаг по утоптанному камню, Фандер внимательно вглядывался в густой сумрак под подступившими к самой обочине смереками и тисами. Лёгким и осторожным шагом он отмерял путь, держа в руках наготове ружьё с взведёнными курками. Теней не было, но обострённое чувство самосохранения не позволяло оставаться беспечным.
   Месяц назад венгерские партизаны устроили набег на недальние Зубицы, действуя, как настоящие бандиты, насилуя и грабя сельчан. Больше всего досталось соседнему, через Зубицкий хребет, селу Багнотам, где были спалены с десяток хат и убито около десятка мужиков из тех газд, кто попытался с оружием в руках отстоять своё ничтожное добро. В Зубицах же лишь сожгли шинок и избили до полусмерти его владельцев, еврея Чмару с женой. Шинкарь через две недели поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы похоронить свою Махлю, которая, не смотря на все старания колдуна, не пережила позора насилия и полного разорения.
   Плотный, пропитанный нудным нескончаемым дождём, туман укрывал село. Вода, стекая с луговых склонов посёлка, с дворов и каменистых улиц, ручьями устремлялась в Рыбничку, прорезающую Зубицы по всей длине. В погожие дни речушка была говорливой и быстрой, перекидывая свои кристальные воды в узком русле. Сейчас же она гремела перекатами тяжёлой воды, от силы которой вибрировали каменистые обрывы берегов. Бывало, речка разбивала острые скальные уступы и катила огромные валуны, снося мосты, перекинутые через русло. Но это случалось лишь во время редких сильных весенних бурь или резких оттепелей, после особенно снежных затяжных зим.
   Перейдя через скользкий от влаги и дрожащий под напором воды мосток, Фандер вышел к церковному двору на краю села. Туман скрывал само строение, но Иван хорошо знал дорогу. Пройдя под аркой низких ворот, которые венчал прямой простой крест, он снял набухшую от дождя шляпу и, не сбавляя размеренного шага, привычно перекрестился.
   Из молочной мозглой пелены тумана церковь выплыла перед ним совершенно неожиданно. Почерневшее от времени и непогоды дерево стен поднималось вверх, в сочащуюся густым и мелким дождём мглу, скрывающую во влажной серости церковные шпили с крестами. Двери в храм были распахнуты. Недавно отслужили службу и из дверей пряно пахло горелым воском, старым тёсом, ладаном, кислым людским духом, слегка - винным перегаром и ароматом вишен. Сельчане, так и не дождавшись настоящего летнего тепла, торопливо собирали недоспелую, но уже опадающую кислую ягоду и спешили перегнать её на самогон, не стесняясь после доброго глотка вишнёвого первача прийти в дом божий.
   - Новак!
   Тяжёлый и властный голос Фандера ударил по влажной и гулкой пустоте церкви. Где-то в сумраке купола нервно заскреблась цепь паникадила. Разом дёрнулись огоньки свечей на подсвечниках, но тут же успокоились на кончиках фитилей.
   - Новак! - ещё громче позвал Иван, сминая в руках промокшую шляпу. - Ты где, хрестовец? Барто! - и тише добавил. - Как нужен, так нету...
   Осмотревшись, не входя на амвон, заглянул в отворённые алтарные ворота, Иван прошёл к канунному столу и бережно поправил покосившиеся свечи, закончив хлопоты тем, что быстро перекрестился.
   - Поминаешь кого? - раздался за его спиной голос священника.
   - Всех, - спокойно ответил Фандер, поворачиваясь к служителю. - Время такое, что поминать следует без устали и сна.
   Худенький, бледный священник с вызовом смотрел на огромного, в сравнении с ним, старика.
   - Я хотел было притворить вход, а подумал, что ещё не все ещё пришли. Вот, тебя дождался, - сказал он. - Здравствуй.
   - По делу я, - сказал Иван, стараясь не читать высокомерия в глазах попа. - Есть работа для тебя и для меня, Барто.
   - Не Барто я, - требовательно поправил служитель. - Отец Евген.
   - Я обращаюсь к твоему имени по рождению... Остальное не имеет значения. Идём, дело срочное есть.
   - Какие дела у меня могут быть с тобой?
   - Общие и прежние, - скупо ответил Фандер и, оттолкнув сильной рукой священника в сторону, пошёл к расплывчатому из-за тумана пятну света - выходу из церкви.
   - Что у меня может быть общее с тобой? - в конце фразы почему-то срываясь почти на вскрик, бросил вслед ему служитель.
   - По месту разберёмся, - остановился в атриуме Иван, и, обернувшись, бросил на стоящего неподвижно отца Евгена суровый взгляд. - Не заставляй меня тащить тебя на аркане. Ты же знаешь - я могу.
   Мелким нерешительным шагом священник подошёл к нему.
   - Что делать? Как и прежде?..
   - Да, как и прежде - мёртвых успокаивать. Прихвати, что надо для тризны - не мне рассказывать.
   - Сам не можешь?
   - Могу, но мне они не нужны. Для этих больше твои заботы нужны.
   - Сколько их?
   - Не знаю. Может, пять, может, семь. Прихвати лопаты и заступ. И одень, что попроще - в твоей рясе могилы копать неудобно.
   - Надо мужиков позвать, - предложил Барто.
   - Не пойдут они. Сами справимся.
   - Почему не пойдут?
   - Увидят, кого хоронить надо - вернутся без работы.
   - Самоубийцам служить не буду.
   - Успокойся, Барто - убитые они...
   - Ты их видел?
   - Да. Приходили сегодня. Просили, - спокойно ответил Фандер и вышел из храма, тут же нахлобучивая на голову шляпу. - Жду тебя. Поторопись. До темноты надо успеть справиться.
   Через несколько минут поп вышел за ворота церковного двора, где под дождём неподвижно в ожидании стоял колдун. Священник неуклюже держал в руках гремящие друг о дружку кирку и две лопаты. За спиной у него болтался худой вещмешок.
   - Куда идём?
   - За мной ступай. Они покажут.
   - Кто? - не понял Барто, а скоро догадавшись, быстро перекрестился.
   В туманной дождевой пелене теней почти не было видно. Ещё не освоившись в своих новых оболочках, они не могли долго держать нужное направление, то рывком улетая куда-то в сторону, то просто неожиданно пропадая. Теряя их из виду, колдун останавливался и терпеливо ждал, когда они вернутся и поведут дальше. Позади плёлся священник, задыхаясь от тяжести двух лопат, которые тащил, неумело прижимая к себе черенки. Острую и тяжёлую кирку Фандер предупредительно забрал себе и, накинув острым зубом на плечо, нёс, держа руки с оружием свободными. Дёргающиеся, едва различимые тени возвращались и снова отдалялись, показывая дорогу. За весь путь люди не обмолвились и словом. Едва выйдя из села, Барто, правда, сделал попытку, поговорить, но Иван незаметно наложил простое заклятье на его уста, и дальше поп шёл молча. Достаточно было того, что он тяжело сопел, гремел лопатами и громко стучал подбитыми каблуками о каменистую дорогу.


   Часа через два утомительного пути, ведущего путников постоянным подъёмом, они вышли к развилке. Спутник Фандера совершенно выбился из сил. Для гор поп был непривычным ходоком. Иван пожалел, что поддался нетерпению теней и повёл попа пешком. У Барто в собственности была подаренная приходом двуколка с молодой, но смирной кобылкой.
   С развилки одна дорога вела к давно заброшенным шахтам, другая, ещё более крутая и тяжёлая - к перевалу, а оттуда - к почти сожжённым бандитами Багнотам. Дёргающиеся тени, прыгая из стороны в сторону, стали перемещаться в сторону рудников.
   - Осталось немного, - сказал Фандер спутнику, движением руки снимая с его уст наложенное заклятие.
   - Сколько? - с хриплой одышкой выпалил вконец измотанный священник, в бессилии опускаясь прямо на дорогу.
   - Две версты будет. Надо идти. Времени нет.
   Священник замотал головой и стянул с плеч мешок, развязал его и достал флягу. Фандеру понравилось, что спутник сделал всего лишь один глоток. Хоть и слаб телом был этот человек, но далеко не глуп и совершенно не жаден.
   - Спасибо, - тихо поблагодарил Иван, принимая предложенную флягу. В ёмкости тихо плескалось сильно разбавленное водой сладкое вино - хорошее подспорье путнику в горах, когда нет времени на длительные привалы и необходимо чем-то восполнять быстро убывающие силы. Сделав также один глоток, он вернул флягу.
   - Откуда ты знаешь, куда идти? Который раз с тобой иду, а понять не могу, - спросил поп, наконец-то освободивши своё любопытство от пут заклятия.
   - Мёртвые приходят и просят помочь. Потом ведут, показывая дорогу.
   - Ты их сейчас видишь? Где?
   - Они вокруг нас.
   - Покажи! - не выдержал поп.
   - Не могу. Они неспокойны. Сделаем всё, как надо - покажу.
   - Я их увижу? - изумился поп.
   - Думаю, что да, - ответил Фандер. - Пора идти.
   Передохнувший священник тяжело поднялся на ноги и отряхнул штаны от сырой, налипшей глины. Путники стояли почти на горном хребте. Здесь дождя не было. Тяжёлые облака стелились где-то внизу, по межгорью, а на высоте висел только рыхлый туман, закрывающий солнце.
   Следующая часть пути оказалась самой лёгкой. Дорога, пробиваясь через осыпи и упавшие деревья, шла вперёд лёгким уклоном. Тени больше не сопровождали их, с концами пропав в тумане. Через час вышли к руднику. Площадка отвалов давно просела и сползла по склону, и пробираться ко входу к штольням предстояло по опасному оползню и бурелому.
   - Погоди здесь, - велел Фандер попу, высмотрев подходящий участок, где камни склона были перемешаны с землёй. - Освяти место, - добавил в конце, и полез по шатким камням осыпи.
   Он был здесь однажды, когда разыскивал вместе с односельчанами пропавшего ребёнка, и прекрасно знал, что из всех штолен, где не обвалился вход, была лишь одна - самая нижняя. Тела мертвецов могли находиться именно там. Когда до штольни оставалось совсем немного, он увидел перед её покосившимся входом дёргающиеся беспокойные тени. Они уже поджидали его.
   Входить глубоко в штольню, как тогда, за заблудившейся малышкой, не понадобилось. Трупы лежали недалеко от входа. Темнота заброшенной шахты тяжело пахла пылью и тленом. Подняв первое, самое дальнее от входа, тело и, забросив его на свои не по-стариковски могучие плечи, колдун вышел из шахты, возвращаясь к месту, где оставил попа, уже другим путём, который наметил ранее, поднимаясь осыпью.
   Тело глухо ударилось о землю возле неглубокой свежей ямы - поп не стал дожидаться возвращения спутника и принялся за работу. С рытьём ям дело у него обстояло лучше, чем с ходьбой по горам.
   - Господи! - приглушённо воскликнул священник, взглянув на труп в военной форме. - Это же венгр!.. Один из тех бандитов! Партизан!
   - Не думаю, - ответил Фандер, переводя дух - с тяжёлой, зловонной и неудобной ношей на плечах спускаться было ничуть не легче, чем просто карабкаться к штольне. В чём-то он бы согласился со священником. Мертвецы в штольне, своей униформой очень напоминали тех вояк, кто недавно разорил сёла в округе. Состояние разложения тел тоже подтверждало выводы. Тела пролежали в штольне не меньше месяца, почернели и частично высохли. - Этих забили ножами, - он указал попу на бурое пятно, пропитавшее форму на груди мертвеца. - Дезертиры. Видать, отказались разбойничать.
   - Ты уверен?
   - А если нет? - строго спросил Фандер, вперив в священника жёсткий взгляд.
   - Тогда они убийцы, - перекрестился поп.
   - Кто сейчас не убийца?
   От этого вопроса священник вскинул цепкий взгляд на колдуна.
   - Я на фронте был.
   - Это не имеет значения, - пренебрежительно бросил Фандер и снова пошёл к штольне. Он знал, что в начале войны Барто Новак служил капелланом в одном из словацких полков Вермахта и получил тяжёлое ранение в боях под Варшавой.
   Перенос тел к месту захоронения, рытьё могил и похороны заняли остаток дня. Пять холмиков с вырубленными из сухостоя крестами заняли почти всю небольшую полянку на склоне горы. Совершенно выбившись из сил, Фандер и Новак сидели рядом, разложив на чистой тряпице нехитрую снедь и флягу с разбавленным вином. Барто уже облачился в платье по сану и готов был служить необходимый ритуал.
   - Документов при них никаких. Жаль, что не знаем имён. Придётся поминать, как безвестных.
   - Почему? - спросил Иван и пересказал священнику имена погибших, которые ему нашептали тени.
   - Хорошо, будь по-твоему, - после долгого молчания согласился служитель. - Погоди немного. Отслужу и помянём, - сказал он, указывая на еду на тряпице.
   Отец Евген служил неторопливо и с тем усердием, которое присуще истинно верующим людям. Колдун сидел неподвижно и наблюдал за проводимым обрядом, видя, как одна за одной успокаиваются тени, обретая покой и уверенность в своих едва заметных оболочках, формы которых постепенно обретали очертания людских силуэтов.
   После службы священник и колдун сидели на краю поляны прямо на земле и молча ели принесённую Евгеном еду и пили разбавленное вино.
   - Ты обещал, - произнёс поп, в очередной раз передавая уже почти опустевшую флягу.
   - Что? - по началу не понял Фандер.
   - Показать тех, кто рассказал тебе о погибших людях...
   - Они же и показали. Пришли утром и просили помощи.
   - Покажи, - с неожиданным детским восхищением попросил священник.
   - Хорошо, - спокойно ответил колдун и протянул руку к лицу спутника. - Закрой глаза.
   Священник послушно подчинился и слегка вздрогнул, когда твёрдые и холодные пальцы Фандера коснулись век.
   - Смотри, - сказал Фандер, убирая руку, и глотнул вина.
   Поп с недоверием сначала глянул на Ивана, который вместо ответа на его немой вопрос кивнул в сторону поляны со свежими могилами, над которыми скорбно стояли, колыхая в своих оболочках спокойную темноту, безмолвные тени. Увидев их священник сдавленно вскрикнул, но потом, собравшись с духом, встал и пошёл на поляну, к могилам, где опустился на колени, сложил руки и долго, тихо творил какую-то молитву. Оставив могилы, тени подплыли к нему, окружили и склонились, словно прислушиваясь, а когда молитва была завершена, и поп широко трижды перекрестился, разом растаяли в лёгком тумане.
   - Их нет? - спросил священник, повернувшись к спутнику и не поднимаясь с колен.
   - Нет. Сам же видишь!
   Чему-то блаженно улыбнувшись, Евген встал с колен, поцеловал крест и снял с шеи епитрахиль.
   - Теперь всё правильно сделано.
   Вернувшись в долину, они снова попали под дождь. Вечерние сумерки обесцвечивали гряды пологих и тяжёлых гор. Темнело быстро. Вместе с наступающей темнотой росло в душе холодное чувство тревожного предчувствия. Фандер давно прошёл поворот дороги, когда мог свернуть к своему дому, но на всякий случай решил проводить священника до самого села. У мостка над бушующей рекой они остановились.
   - И долго я их буду видеть? - спросил Евген.
   - До сна, - коротко, но понятно ответил колдун.
   - Почему ты не приходишь на службы? Храм открыт для всех.
   - Сегодня я был у тебя, - прозвучал неопределённый ответ. - Приди я на службу, люди бы неправильно поняли тебя. Все знают, кто я такой.
   - Говорят, что ты могущественный колдун.
   - Много чего обо мне говорят.
   - Обычно ничего хорошего.
   - Это верно. Людские языки не щедры на доброту, а головы пусты на добрую память.
   Фандер видел, что за этим пустым разговором священник прячет собственную неуверенность, но знал, Новак смелый человек и необходимо просто немного подождать.
   - Ты предупреди людей в селе, чтобы уходили в горы, - заполняя ожидание, попросил он. - Я дам знать, когда можно будет вернуться.
   - Зачем? - удивился священник.
   - Ты предупреди. Скажи, что я просил. И ты, и они знаете, я ничего попусту говорить не буду.
   - Какая-то опасность есть? Какая?
   Ответа не последовало. Как можно было передать словами то, что дано почувствовать далеко не каждому?
   - Скажи, колдун, - неуверенно начал Новак. - Ты, говорят, видишь судьбу всякого человека?
   Фандер слабо кивнул.
   - Я переживу войну? - спросил священник.
   Даже сейчас, стоя в густых дождливых и туманных сумерках ранней ночи в горах, Фандер видел, как дрожит тень вокруг тела спутника. Она была уже на некотором расстоянии от своего обладателя. Она заметно отслаивалась от ещё живой оболочки, дрожала и искажалась.
   - Нет.
   Этот тихий, едва различимый за шумом бушующей в реке воды, уверенный ответ заставил Новака сильно вздрогнуть. Он тяжело вздохнул и огляделся по сторонам.
   - Когда?
   - Скоро.
   - Ты можешь исправить это?
   В этом вопросе неожиданно прозвучало больше мольбы, чем в той безмолвной молитве, которая была сотворена на далёкой лесной поляне в окружении внемлющих теней.
   - Могу. Но ты не согласишься принести такую жертву.
   - Почему? Что я должен сделать?
   Ничего не тая, но коротко Фандер рассказал всё, что касалось одного из самых мощных заклятий. Разглашения тайны не боялся. Перед ним стоял ещё живой мертвец.
   - Ты?! - воскликнул священник, хватая Фандера за плечи. - Ты это сделаешь? О, Господи мой Всевышний! Прости меня, слабого и грешного...
   Он задрожал. Стоящий молча и неподвижно рядом с ним колдун чувствовал весь ужас, который липким и густым холодом наполнял каждую жилу в теле священника, ещё больше отталкивая тень.
   - И ты это сделаешь?! - затряс его за плечи священник, потом оттолкнул и отвернулся.
   - Это сделаешь ты, когда меня об этом попросишь, - тихо ответил ему Фандер.
   - Нет, я тебя об этом просить не буду.
   - Я знаю. Просто предупреди людей. Прощай.
   Когда отец Евген привёл свои чувства в порядок и повернулся, чтобы ещё о чём-то спросить, но колдуна рядом уже не было. Где-то рядом грохотала и гремела на перекатах и порогах полноводная и свирепая Губничка. Дождливая темень плотно обступила дорогу, грозя сбросить одинокого путника с крутого берега в гремящую воду, но Евген уверенно пошёл к мосту, и дальше - по селу, чтобы выполнить срочное поручение колдуна, с которым ему пришлось за несколько лет не раз упокоевать погибших, которых война щедро разбрасывала не только на полях сражений, но и вдоль дорог. У него не было никаких поводов для недоверия колдуну. Он ни в чём не винил этого человека, планируя закончить свой последний день в молитвах и в одной из них обязательно попросить за Фандера. Идя по селу от хаты к хате, пугая своей просьбой сельчан, часто слыша в свой адрес сонную брань, остро, как никогда, чувствуя людские глупость и злобу, он думал, о чём же будет просить Бога. Прощения? Нет. Покоя? Нет. Долгих лет? Нет. Здоровья?..
   Обойдя каждый двор, оповестив всех, он, наконец, вернулся в церковь.
   Упав на колени перед алтарём, вскинув взор на скупо освещённый иконостас, он стал молить Бога о милости. Для всех.


   К рассвету дождь только усилился. Тяжёлые дождевые струи разогнали вязкий ленивый туман, почти неделю неподвижным серым покрывалом лежавший на долине в межгорье. Дождевая вода многоголосым журчанием стекала с крыши, монотонно шумела в обвисших лапах застывшего и промокшего елового леса, окружающего, словно крепостными стенами, одиноко стоявшую усадьбу Фандера. Справивши необходимые дела по хозяйству, Иван под дождём набил мотыгой канавки по двору, давая сток лужам, которые от затяжного ненастья застоялись, стали зеленеть и неприятно пахнуть.
   Пытаясь заглушить острое предчувствие беды, которое к этому дню стало совершенно невыносимым и разъедало душу липким и холодным страхом, Фандер занимал себя любой работой, которую мог найти во время непогоды. Тени больше не появлялись. Взятые в неволю души служили верно, но не упускали случая отыграться за принуждение на своём хозяине. Он мог призвать их насильно, заставить дать больше информации о грозящей беде, но проявление этой силы показало бы им, что их могущественный повелитель на самом деле слаб. Фандер не мог себе этого позволить. Смертные души должны трепетать перед его чарами, а не он перед ними, призывая без надобности. Нужно было уметь правильно понимать и пользоваться тем немногим, что они давали ему с первого раза.
   Несколько раз за бессонную ночь он порывался уйти на дальнюю заимку, где смог бы переждать опасность подальше от всех бед мира, но уверенность в своих силах и простое человеческое любопытство останавливали его. И сон, и тени в нём говорили ему, что придут очень сильные и могущественные люди, и их приведёт страх, который гораздо сильнее его собственного. Это воспринималось хоть каким-то преимуществом. Оставалось уповать на собственные выдержку и мудрость, которые могли решить исход скорой и опасной встречи в лучшую сторону.
   На всякий случай Фандер собрал и припрятал в тайниках, в близком и тёмном ельнике, все ценные вещи. Вполне могло оказаться так, что после этой встречи он надолго покинет свой обжитой одинокий мир, а когда появится возможность вернуться, он сможет восстановить своё нехитрое хозяйство на прежнем месте. Также, на всякий случай, собрал необходимые вещи в дорогу, сложив их в видавший виды вещмешок, который поставил в сенях перед дверьми, чтобы успеть прихватить, когда на сборы не останется времени.
   Сначала раздалось далёкое, едва различимый из-за дождя рокот, а вскоре он разделился на отчётливое рычание нескольких тяжёлых машин, на лязг гусениц, их тарахтение и протяжный скрежет металла о камни дороги.
   В широкий двор с бесцеремонной скоростью въехал мотоцикл с коляской. Выбрасывая колёсами воду из свежих канавок, он лихо проехал кругом по подворью и остановился в стороне от ворот. Мотоциклисты, блестя мокрыми плащ-накидками, медленно, словно нехотя, слезли со своего железного коня и стали приседать, разминая застывшие от долгого пути ноги и спины. Тот, что прежде сидел в коляске, обошёл машину вокруг, что-то сказал водителю, и опёршись задом о лаги ограждения, стянул по очереди сапоги, выливая из них воду, и демонстрируя белую, бледную кожу ног, которая проглядывала в дыры изношенных носок. Двигаясь, солдаты распахивали полы своих накидок, и можно было разглядеть пятнистую униформу, блестящий металл коротких автоматов, ремни амуниции, туго стягивающие кряжистые и сильные тела. Каски были затянуты матерчатой тканью.
   Приехавшие солдаты не спешили осматриваться, а остались возле работающего мотоцикла, время от времени выглядывая за ворота, поджидая, как видно, остальных. Скрежет и лязг тем временем нарастали. Сначала мимо двора, в тупичок, к небольшому оврагу у внешней стороны двора проворно и легко проскочил ещё один мотоцикл с коляской, с установленным на ней длинным пулемётом. Туда же, разжёвывая, разминая разогретыми, парующими гусеницами дорожный камень, проползло длинное тело бронетранспортёра. Тяжёлая машина со стоном уставшего металла остановилась и с высоких бортов, распахивая накидки, посыпались горохом солдаты, которые с короткими, лающими командами и подбадривающими криками, разбежались по двору, заглядывая во все углы и закоулки.
   Фандер отошёл от окна хаты, из которого наблюдал за прибывшими людьми, подбросил несколько поленьев в печь, и сел к столу, сложив перед собой руки. Кто-то тяжело извне ударил в двери хаты, потоптался в сенях, что-то перевернул, пнул, выругался на немецком языке, затем дважды ударил чем-то тяжёлым - ногой или прикладом - в двери горницы, а когда сообразил, что они открываются в другую сторону, потянул на себя и вошёл в светлицу, с глупым и растерянным выражением на смуглом, обветренном лице. С вошедшего, с его прорезиненной накидки ручьями стекала на чистый пол дождевая вода.
   Заметив хозяина, солдат прикрыл за собой дверь и неуверенно, с прежней растерянностью в глазах пролепетал:
   - Entschuldigen mich, bitte...
   А потом, словно опомнившись, выткнул из-под накидки короткий автоматный ствол на сидящего за столом человека.
   - Hande, nun! - уже привычным наглым тоном рявкнул он, меняя выражение лица на свирепое. - Herumsitz gemach! Ich ungezwungen kann dich morden! Du mich auffasst, ha?
   Иван приподнял руки с растопыренными пальцами, положил их обратно на стол, демонстрируя, что безоружен и готов выполнять все требования, и произнёс:
   - Ich verstehe dich ausgezeichnet, Soldat.
   - Aha! Das! - изумился вояка и оскалил зубы в неприятной улыбке. - Es scheint wohl in diesem Waldesdickicht ein gebildeter Untermensch zu sein. Aber mir ist es egal, wie viel Wissen in deinem Kopf schlecht. Meine Kugel wird sowieso ein großes Loch darin machen kЖnnen. Partizan, eh? Puff! - Дёрнул он оружием, демонстрируя намерение стрелять. - Kommunist, was? Puff! Oder vielleicht Jude? Puff! Puff! Verstehst du mich, ja?
   Гремя тяжёлыми короткими сапогами, хлюпая водой в них, солдат подошёл к столу, опёрся руками и наклонившись, внимательно всмотрелся в глаза Фандера, но через секунду отпрянул с перекошенным от страха лицом, когда пламя ужаса опалило его сознание.
   - Wer bist du denn?
   Солдат отскочил к дверям и, схватив автомат, попытался передёрнуть затвор, но оружие намертво заклинило. Не прекращая попыток, немец, хотел было уйти, но ноги словно приросли к полу и стали быстро неметь, наливаясь жгучим холодом.
   - Mist, wer bist du? - возопил он, когда прямо перед собой увидел ранее сидящего за столом старика. Тот в одно мгновение исчез со своего места и возник перед солдатом. Наполненные пламенем глаза старого человека сжигали сознание некогда уверенного в себе вояки.
   - Ich bin Hexenmeister. Bislang mußt du mich wohl gut verstanden haben, Soldat.
   Вкрадчивый, ледяной шёпот старика вливался в онемевшее сознание солдата, лишая его воли. Он побледнел и грузно осел на пол, наваливаясь спиной на двери, с изумлением глядя на бесчувственные, совершенно бесполезные ноги.
   - Oh, mein Gott! - прошептали его тонкие, посиневшие губы. Мир закачался в его глазах, поплыл, словно от хорошей порции шнапса, которого, кстати, он не видел больше трёх месяцев. Солдат поднял глаза и увидел, что старик спокойно, как и прежде, сидит за столом, мирно положив руки перед собой.
   В сенях послышались возня и шаги, двери отворились и в проём, под ноги вошедшему, выпал парализованный от ужаса и заклятия товарищ.
   - Er hat mir irgendwie geschadet, - едва слышно прошептал несчастный, обмякая безвольный куклой.
   - Halt!!! - что было мочи завопил его товарищ. - Hierher! GЭnter getЖtet!!!
   Одной рукой он схватил безвольного Гюнтера за шиворот и потянул к выходу, а другой направил автомат в горницу, где успел приметить сидящего за столом старика. Грохот выстрелов забил уши, приторный пороховой дым клубами заполнил горницу, пули гулко застучали по дереву стен, выбивая щепу и увязая в самане печи.


   Кутаясь в наброшенную на худые плечи, мягкую, подбитую густым волчьим мехом шинель, офицер сидел за столом, положив босые ноги на табурет, стопами к печи. Кожа на его ногах была сморщенной, размокшей, покрыта частыми белёсыми и бескровными язвами. Части пальцев на ногах не было, на оставшихся отсутствовали ногти - явные признаки перенесённого обморожения.
   - Вы должны извинить моих солдат. Их занятия, тюрьма и война сделали из них очень нервных людей, - говорил он, потягивая из стакана крепкую и сладкую вишнёвую наливку. - Это очень сильные и преданные воины, но затянувшаяся война, её лишения превратили их... как бы это сказать... в людей, которые не очень долго думают, прежде чем спустить курок. К счастью для многих из них, это единственный способ выжить в этой мясорубке.
   Он сбросил шинель и облегчённо вздохнул.
   - Тяжёлая дорога. Дрянная погода. Кажется, наконец-то я согрелся. Спасибо вам за гостеприимство.
   Выставляя на стол снедь, Фандер внимательно слушал гостя и изучал его.
   Большая голова с высоким лбом, с гладко зачёсанными назад редкими волосами, нервно дёргалась при каждом движении на сухой шее, что шаталась в провале воротника, в петлицах которого были нашиты двойные серебряные дубовые листья на чёрном фоне. Измождённое лишениями лицо с упрямо поджатыми губами, выдающимся носом и выпирающим тонким подбородком выдавали в нём неуёмную энергию, невероятный сгусток воли и жестокость. Густая сеть воспалённых усталостью красных венок скрадывала пытливый взор больших, слегка на выкате, глаз. Взгляд был цепким, внимательным и проникающим. Этот человек старался увидеть и запомнить каждую мелочь, делая это жадно и торопливо. Его глаза постоянно что-то искали, пытливо изучали, цепляясь взглядом то за тот или иной предмет. Иногда они застывали, расширялись, словно на какое-то мгновение в обыденности простых вещей жизни узревали некую тайну, но она, вдруг, ускользала и лихорадочное перебирание взглядом окружающей простоты начиналось снова.
   Тонкие музыкальные руки, с худыми, вспухшими от ревматизма запястьями выпирали из рукавов офицерской формы, постоянно подёргивались, словно пробуя наощупь пустоту пространства вокруг. На груди, на провисших накладных карманах потёртого кителя, тяжело висели "Железные кресты" в соседстве с боевыми значками. Там же одиноко горел золотом лучистый "Золотой крест", болталась короткая наградная планка, а на борту, перехватив пуговицу, красовалась лента "Германского ордена".
   Фандер молчаливым кивком поблагодарил гостя.
   - Вижу, что моих извинений вам явно недостаточно, - застыл со стаканом у рта гость. - Я могу приказать Гюнтеру извиниться перед вами публично.
   - Извинение по приказу? - переспросил Иван.
   - О! Я рад, что вы решили наконец-то говорить со мной!
   - Простите, генерал, но обрести дар речи после того, как в вас стреляли, не очень просто.
   - Я не генерал. В наших войсках приняты другие обращения. "Герр бригаденфюрер" - будет вполне уместным.
   Ожидаемым гостем оказался бригаденфюрер СС Фриц Шмедес со штабным взводом охраны. Он в который раз осмотрел помещение, цепляясь глазами за всколоченную пулями древесину, побитую печь.
   - Вам действительно повезло, Иван! Очень! Послушайте старого фронтовика: десять пуль от такого превосходного стрелка, как Гюнтер, и ни одного попадания - это невероятное везение!
   - В своей жизни я не полагаюсь на случай, - ответил Фандер, закончив накрывать на стол.
   - Да-а, вы не были на этой войне, - грустно усмехнулся эсесовский военачальник.
   - Я стар для неё, - сказал Фандер.
   - Неужели? - удивился собеседник. - А выглядите просто здорово! Любому из нас неделька отдыха в тылу, в родных краях пошла бы только на пользу. Хотя... Я знаю, что вы воевали в Первую мировую, как наш великий фюрер. Значит, вы - старый солдат и я не должен вести себя с вами столь высокомерно и неуважительно. Кем вы были?
   - Санитаром. Моё мастерство фельдшера оказалось тогда кстати.
   - Да? Вы врач?
   - Фельдшер, герр бригаденфюрер.
   Их беседа потекла дальше более доверительно. Фандер хотя и чувствовал некое предубеждение к себе со стороны эсэсовца, но прекрасно видел, что тот старается не выказывать презрения, не очень умело маскируя его сарказмом.
   - Нас отводят с фронта, - рассказывал Шмедес под очередной стаканчик креплёного вина. - Кажется, наконец-то, хоть что-то делается в Вермахте вовремя. Красная армия явно готовит нанести здесь свой новый удар. Осталось очень мало хороших воинов, чтобы выстоять перед этим ужасом. Многих, слишком многих уже забрала эта проклятая земля. Позавчера нас сменила дивизия СС "Галиция". Эти ребята становятся совершенными безумцами, когда сталкиваются с русскими. Теперь они будут воевать за свою землю. Драка будет отменной! Но нас это не волнует. Конечно, жаль, что мы не вернёмся домой в ближайшее время. Командование решило, что нашего умения вполне будет достаточно для Польши. Свою работу мы знаем хорошо, и это всяко лучше, чем залитые водой окопы передовой на фронте... Можно ещё стаканчик?
   Фриц протянул нервной рукой пустой стакан, который тотчас был наполнен новой порцией наливки.
   - У меня немалый запас доброго французского вина. Мы, браконьеры, знаем толк в настоящей охоте и хорошем вине. Но ваш напиток, Иван, представляется мне гораздо уместным по случаю. Невысокие горы, нудный дождь, тёплый дом, простой домашний ужин, немногословный, но серьёзный собеседник, и нет войны, хотя она где-то совсем рядом. Простой вкус вашей наливки отлично гармонирует со всем этим. Я знаю, о чём говорю, и умею это ценить.
   - Спасибо, - ответил Фандер.
   - О! Незачем благодарить! Это совершенно ни к чему! И почему вас зовут Иваном? Это ведь русское имя!
   - Это моё настоящее имя.
   - Да, я знаю. Вы говорите правду. Простите, но я ознакомился в местном комиссариате с вашим "делом". У вас была очень непростая жизнь! Вы, кажется, румын по национальности?
   - Нет. Я родился в семье оседлых чешских цыган.
   - Цыган? - задумчиво уточнил Шмедес, вытягивая губы. - Вы бежали из Рейха, зная политику фюрера по отношению к недочеловекам... Я не знаю: считать мне вас трусом или преступником?
   - Если действительно считаете, что право на жизнь есть только у избранных - смело делайте свой выбор. Для моей судьбы он будет однозначным.
   - О! - добродушно нахмурился эсэсовец. - Не надо так грустно! Прежде всего, перед вами фронтовик, который чертовски устал от войны. Я ведь тоже имею некоторое, совсем незначительное, право забывать, о чём бесконечно болтает наш уважаемый Доктор. Кроме войны, как видите, я ещё больше устал и от политики. Более того - у вас есть некоторые заслуги перед Рейхом. Вы воевали на нашей стороне! Пусть врачом, но это тоже было важно.
   - Как вам будет угодно, герр бригаденфюрер, - поспешил ответить Фандер.
   - К тому же, я не просто так здесь. Делать такой крюк по этой чёртовой горной дороге, бросать на марше преданные войска, опасаться обвинения в дезертирстве - слишком много проблем для того, чтобы далеко в горах разыскать беглого цыгана. Мне о вас рассказал мой командир, Дирлевангер. Помните его? Оскар очень хорошо отзывался о вас и вашем гостеприимстве. Считайте, что я приехал по его рекомендации.
   Конечно, Фандер прекрасно помнил заносчивого, несдержанного Дирлевангера, который застрял у него с небольшим отрядом на три дня, когда дороги забило тяжёлыми снегами из-за бурана. Но Оскар, в отличие от своего надменного подчинённого, справедливо относился к хозяину небольшой усадьбы на окраине села с некоторой предупредительной осторожностью. Преступник, насильник и, по своей сути, отчаянный человек - он благоразумно предпочёл не испытывать свою судьбу, будучи в гостях у колдуна.
   - Да, я хорошо помню господина Дирлевангера. При случае пожелайте ему скорейшего выздоровления и передайте ему моих гостинцев. Я подготовлю их к завтрашнему дню.
   - О! Вы знаете, что он ранен? Я поражён вашей осведомлённостью, Иван! - в этот раз более искренне изумился Шмедес. - Вы так добры! Он безусловно оценит ваш поступок. Ему наверняка польстит, что некий дикий цыган в горах помнит о встрече с ним.
   - Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит с теми, кто обращался ко мне за помощью. Он благородный человек, - произнёс Фандер.
   - Что?! - не выдержал бригаденфюрер. - Оскар - благородный человек? Да, вы шутите, Иван! Сын лавочника, бандит, разбойник, которого от петли палача не раз спасал сам рейхсфюрер СС! Он благороден? Вы в самом деле так думаете?
   - У нас благородство принято оценивать не по происхождению, а по поступкам.
   Шмедес утопил ухмылку в стакане с наливкой.
   - Да-а, - протянул он, сделав глоток. - Как видно, вы очень мало знаете о поступках уважаемого Оскара Дирлевангера. Но это простительно для такой дикой страны и этих неуютных гор.
   Шмедес задумался, ежесекундно прикладываясь к стакану со сладким напитком, делая маленькие глотки и не мигая глядя куда-то в глубину собственных воспоминаний или размышлений.
   - Да! - спохватился он. - Вы не были бы так любезны, мой дорогой Иван, расположить моих людей на ночлег и накормить их домашней пищей.
   - Да, я сделаю это. Думаю, что одной свиньи и пары овец будет вполне достаточно для их сытого ужина и запасов на дорогу. У меня есть овощи и травы. Из этого можно сделать прекрасные местные блюда.
   - Спасибо, - отрешённо ответил Шмедес, снова погружаясь в размышления. - Солдаты будут рады, в первую очередь, сытости и сухой подстилке. Найдите Мельнера. Он выделит вам в помощь нескольких бойцов. И напомните ему, чтобы не забывал об охранении. Я ночью проверю посты. Кто будет спать - расстреляю на месте. Так и передайте ему.
   - Это совершенно не нужно, герр группенфюрер, - тихо возразил Фандер. - Партизан нет. Последних дезертиров похоронили вчера. Из села сюда никто не придёт.
   - Вы думаете? - повернул к нему голову Фриц. - Хорошо. Я, конечно, доверюсь вам - моим людям нужен хороший отдых. Тем более, что доверять вам я всё-таки вынужден. Но я не могу пойти против Устава. Так что - извините... Я поужинаю за вашим щедрым столом и расположусь здесь, - он указал на убранную постель. - Вас это не стеснит?
   - Нисколько.
   - Хорошо. Спасибо вам большое, Иван. А к делам - цели моего визита, я позволю себе вернуться завтра, когда отдохну. Постарайтесь не пропасть ночью. Завтра вы мне будете очень нужны.
   Он замолчал и больше не реагировал ни на что, молча, механически ужиная и запивая еду крепким вином.
   Фандер вышел во двор и сразу у порога столкнулся с мордой железного зверя...
   Тяжёлый броневик, потрескивая остывающей под дождём бронёй, двигателем, стоял уткнувшись массивным бампером едва ли в двери дома. Сильно пахло удушливой гарью, разогретым железом, горячим маслом и бензином. Железный зверь замер в немой просьбе о помощи.


   С рассвета утро нового дня выдалось тихим и туманным. Тяжёлая косматая марь медленно и бесшумно продиралась через тёмный малахитовый ельник, раздирая собственное рыхлое полотно о сучья и понурые ветви высоких деревьев, обволакивая липкой влагой вековые стволы, струилась по мёртвому бурелому. В онемевшем в рассветный час лесу шептала лишь вялая капель из дождевой воды, скопившейся на поникших еловых лапах и нехотя опадающей на мягкую подстилку из промокших, опавших иголок. Непогода на время отступила, и густой лес был непривычно тих в своей зыбкой надежде на летнее тепло и солнце.
   Шмедес сидел на высоком пне в накинутом на острые плечи кителе. Его худое тело мелко тряслось то ли от скопившегося в лесу холода, то ли от потрясения после услышанного рассказа об одном из самых страшных и кровавых заклятий, о котором ему поведал Фандер.
   Фриц нервно мял пальцами не прикуренную, совершенно отсыревшую сигарету, уставившись неподвижным взглядом себе под ноги, где в сырой и серой подстилке лежали разбухшие от влаги старые еловые шишки. Он медленно покачал головой из стороны в сторону, словно пробуя на тяжесть полюсы возможных решений.
   - Знаете, Фандер, - начал он после долгого молчания, - однажды я два года провёл в Тибете - был в экспедиции. В числе немногих я искал пути к богам, дороги к великим знаниям, бессмертию, неограниченной власти. Не многим удалось вернуться из этого путешествия. Меня спас случай.
   Он вскинул на спутника воспалённые хронической усталостью глаза, в которых ярко горело озарение.
   - С небольшим отрядом мы начали подниматься на гору Кайлас. Нас застигла сильная буря. Я обморозил ноги и был вынужден вернуться. Остальным это не удалось. Меня долго лечили, ампутировали часть пальцев, спасая от гангрены, и, находясь в двух шагах от цели нашего поиска, я понял одну истину. Очень важную, Фандер. Очень.
   Он поднялся с пенька, подёргал острыми плечами, глубже кутаясь в китель от окружающих сырости и холода. Фандер заметил дрожание его подбородка, и то, как колеблется, то отслаиваясь, то снова прилипая к телу, его тень. Ничего постоянного не было в этом человеке. Он был словно соткан из сомнений до самой последней нити собственного существа. Голос Шмедеса звучал негромко, уверенно, но в его словах не было того убеждения, с которым увлекают на свою сторону слушателей.
   Эта перемена случилась с Фрицем, едва Фандер закончил свой рассказ о цене заклятия, которую обязано заплатить то самое "железное чудовище", что пожаловало из сна в реальную жизнь в образе бригаденфюрера СС Шмедеса. Получив долгожданный ценник на желанную услугу, оно теперь торговалось само с собой, стараясь убедить себя в необходимости выбора.
   - Вынужденно оказавшись у подножья горы, я понял о ней и её обитателях больше, чем те, кто ушёл на вершину. Я лечился, и мы долго ждали возвращения ушедших на Кайлас отрядов. Сначала одного, затем другого, потом третьего... Я общался с носильщиками, пекарями, погонщиками, скотоводами - со всем тем жутким отребьем, что обслуживало у подножья тех, кто стремился на гору. Среди них были и те, кто, как и я, вернулся с половины пути, потеряв не только пальцы ног, но и ноги, руки, получив другие увечья. Но больше было тех, кто был искалечен духовно - разочарованием! К увечьям можно привыкнуть, освоиться с ними, но с разочарованием - никогда!.. Каждый из этих людей проделал какую-то свою часть пути - кто дальше, кто ближе, но все вместе они складывали - каждый из своих обрывков - более достоверную картину тайны Кайлас. Они знали гораздо больше всех тех глупцов, что ушли к вершине, к её каменным зеркалам. Знаете почему?
   Нервно и торопливо похлопав себя по карманам, Шмедес снова достал сигарету, но не стал, как прежде, мять её в пальцах, а сразу прикурил, жадно делая глубокие затяжки.
   - Потому, что смельчаки не вернулись, - произнёс он после того, как медленно выдохнул табачный дым. - Каков смысл в поиске знаний, если ты не сможешь их передать? Обрести - да! Но не передать, Фандер! Не передать никому, так и оставив тайну неразгаданной. И как же обидно и горько, когда понимаешь, что весь этот сонм калек и уродов, полуграмотных и ничтожных, знает гораздо больше того, что в состоянии понять вообще! Лучше быть живым и знать хоть что-то, чем познать всё!.. и не вернуться.
   Он охватил собственные плечи и несколько раз нервно прошёлся между деревьями туда-сюда, и остановился перед Фандером, спешно, словно в последний раз, сделав затяжку из почти догоревшей сигареты.
   - Именно сидя в какой-то убогой и вонючей дыре, которую называли чайханой, там, у подножья священной горы, я впервые услышал о таких, как вы. Мне рассказали, что были и те, кто вернулся оттуда. Но это уходили одни люди, а возвращались совершенно иные. Гора их изменяла до неузнаваемости, и они спешили прочь, унося в люди порученную тайну - тайные знания о невероятных могуществе и силе, чтобы никогда и ни с кем ними не делиться. Понимаете меня, Фандер?
   Колдун стоял молча и безотрывно следил за своим собеседником, слушая его возбуждённый голос и ожидая его решения.
   - Говорят, таких вернувшихся было всего пятьдесят, - продолжал Шмедес. - На весь мир! Всего пятьдесят тех, на кого поделена сила одного бога. Там мне было указано, где можно найти одного из них. - Он снова стал шарить по карманам разыскивая сигареты. Прикурил дрожащими пальцами. - Признаюсь, что до последнего момента думал о своём визите сюда, как о наваждении, как о том низком безумии, которое впиталось в меня вместе с грязью и зловонием загаженных юрт, с их проклятым разочарованием! Так было до того самого момента, пока вы не сказали одной фразы, которая есть одной из истин - одним жалким осколком того скупого божественного знания, что скатывалось с калеками к подножью священной горы.
   - В своей жизни я не полагаюсь на случай, - повторил Фандер. - Это имеете ввиду?
   Подняв вверх палец, Шмедес застыл, даже перестав дышать.
   - Да! - наконец жарко, с нескрываемым волнением выдохнул он и задрожал пуще прежнего. - Именно! Меня там учили: "Случайностей не бывает". Я искал вас, чтобы добавить ещё что-нибудь к уже полученным знаниям. Но... раз случайностей не бывает, и всё закономерно, мне остаётся лишь исполнить начертание судьбы. Мне не нужны ваши знания, которые мне не удастся заполучить даже с помощью самых изощрённых пыток или всего имеющегося золота, Фандер. Это я знаю. Но я ведь могу воспользоваться вашими знаниями и силой! Чёрт, так тому и быть! Я готов принести необходимые жертвы!
   Он вымученно улыбнулся дрожащими губами и внимательно всмотрелся в Фандера, по-прежнему стоящего неподвижно.
   - Я не внятно произнёс? Да, Фандер, я согласен! Какова польза от жизни, если завтра предстоит умереть? Не через год, два, пять, а именно завтра!.. Лучше ещё раз не дойти до зеркал Кайлас, но жить долго и умереть своей смертью в собственной постели. За такую возможность я готов платить любую цену.
   - Будь по-вашему, герр бригаденфюрер, - тяжело, но внятно произнёс Фандер. Он хоть и ожидал этого ответа, но всё-таки надеялся на благоразумие "железного чудовища". - Считайте, что договор заключён. Отныне обратного хода нет.
   Он повернулся и пошёл обратно к своей усадьбе, ступая по едва заметной в опавшей хвое тропинке. Шмедес шагал следом.
   - Можно ещё пару вопросов, Фандер? Заранее простите ничтожное любопытство...
   Иван молчал, будучи уверенным, что вопрос всё равно прозвучит.
   - Почему я не могу принести в жертву тех, кого убил на фронте сам или в составе бригады?
   - Эти жертвы принадлежат не вам.
   - А кому же? Иначе эта бойня представляется абсолютно бессмысленной!
   - Они принесены на алтарь победы другими.
   - Вы мне снова напомнили Доктора, - хмыкнул за спиной Шмедес.
   - Возможно, он говорит далеко не глупости, как считают многие. Вы не задумывались над этим?
   - Неужели?! - изумился офицер. - Вы стали жертвой пропаганды? Два, три года и русские с Союзниками сомнут Германию. Сколько бы крови мы не лили на этот чёртов алтарь, обещанной победы и мирового господства немцам не видать никогда.
   Фандер остановился и медленно повернулся к Шмедесу.
   - Как всегда - всё зависит от цены. Значит, кто-то питает этот алтарь большей кровью. Вам остаётся в точности выполнить мои инструкции, герр Шмедес.
   - Вы не сказали главного, Фандер. Что вы хотите за эту услугу?
   - Я думал, что вы во всём прекрасно разбираетесь. Что ж... Скажу только, что я обязательно приду за долгом. Не скоро, но обязательно.
   - Что вы потребуете?
   - Сейчас я этого не знаю, но когда придёт время, все долги будут оплачены. Свою цену я беру всегда.
   Ужас страшной догадки расширил зрачки группенфюрера, и он не скоро сообразил, что остался на лесной тропинке совершенно один. Визит к могущественному карпатскому колдуну избавил его от страха неуверенности за собственную жизнь, но вместо него Шмедес получил неопределённость ожидания. Быть должным Шмедес не любил и всегда успешно решал подобные проблемы.
   Он снова нервно закурил и присел у дерева, чтобы собраться с мыслями. Они лихорадочно метались в его сознании, находя всё новые и новые доказательства простой истины - случайностей не бывает. Тело затрясло в неудержимом ознобе, как во время тяжкой лихорадки. Закусив сигарету и охватив плечи руками, как можно крепче, Шмедес изо всех сил постарался успокоиться, призывая всю свою накопленную за долгую войну волю. Перед солдатами в таком виде он не имел права появляться. Страх был липким и заразным. Он мог передаться подчинённым, и тогда все планы рухнут, а иной возможности более не представится - в этом группенфюрер СС Фриц Шмедес был полностью уверен.


   Против ожиданий непогода вернулась. Тяжёлый и плотный облачный покров повис над горами, просел над долиной в межгорье, и заморосил мелкий дождь. Холодный и частый он поливал чёрные срубы хат, что теснились на пресыщенных влагой горных склонах, в окружении мутных ручейков дождевой воды. В середине посёлка гневно гремела в узком и глубоком русле переполненная водами река.
   Шмедес приказал остановить свой практичный и выносливый kЭbelwagen на скате дороги прямо перед мостом через гремящую Губничку, оставив возле себя в качестве охранения один из броневиков с двумя пулемётчиками и командиром взвода, штурмбанфюрером Мельнером. С этого места Зубицы были прекрасно видны, как на ладони, не смотря на густую и серую дождевую взвесь. Пулемётчики на броне, кроме прочего, перекрывали с юга все отступы из села. Остальная зондеркоманда, проскочив на полном ходу мостик, быстро рассредоточилась по селу, беря его в непроницаемое кольцо. Всякий попытавшийся выйти из него был бы моментально схвачен, а при малейшем намёке на сопротивление - безжалостно расстрелян на месте.
   Когда услужливый водитель и, по традиционному совместительству трабант, предложил поднять брезентовый верх машины, чтобы укрыть своего командира от дождя, Шмедес вялым жестом руки в кожаной перчатке согласился и добавил:
   - Спасибо, Курт. И налей мне вина.
   Через залитое дождём лобовое стекло почти ничего не было видно, но то, что происходило в деревне внизу от дороги, Шмедес прекрасно знал, так как за войну не раз принимал участие в подобных операциях. Сейчас в посёлке хозяйничали солдаты охранного взвода - лучшие, самые опытные солдаты дивизии, которые превосходно знали свою работу. Оцепив поселение, они сейчас обыскивали хаты, вытаскивая под дождь всех, кого могли найти: стариков, детей, подростков, женщин. Мужчин, как правило, не было - всех здоровых и молодых забирала война. Солдаты дивизии набрались немалого и ценного опыта в борьбе с партизанами и бандами на оккупированных территориях. Их расторопностью, выучкой и мастерством можно было лишь любоваться не тратя сил на лишние на команды. Своих людей Шмедес искренне любил, как может любить командир своих преданных и опытных солдат, с которыми прошёл сотни смертельных преград и опасностей.
   За ночь в натопленной хате Фандера, подбитая мехом шинель не успела просохнуть, и, кутаясь в неё, Шмедес с неудовольствием чувствовал, как холодная сырость быстро забирает тепло из его измотанного лишениями тела. Несколько глотков крепкого вишнёвого вина согрели его, укрепили дух и уверенность в необходимости происходящего. Он нисколько не переживал по поводу того, что проводимая ним акция не была санкционирована высшим командованием СС. Через несколько недель здесь будет Красная армия, которая после жестоких схваток с дивизией "Галиция", озверев от потерь и крови своих товарищей, поспешит свалить всё на украинских добровольцев. Кроме этого, в здешних краях немало позверствовали банды, партизаны и дезертиры. Кому досуг будет разбираться, куда делось население какой-то деревни, если не оставить свидетелей? Свою работу солдаты Дирлевангера знали тонко. На их опыт и мастерство можно было положиться также полностью, как и на молчание.
   Самым большим домом в посёлке была местная полицейская комендатура. Подождав немного, допив предложенное Куртом вино, Шмедес велел водителю ехать к этому дому. Полицейскими там служили два брата. Старший молча вытянулся в струнку, когда в хату зашёл эсэсовский офицер, а младший попытался выйти во двор, но его не пустил Мельнер, просто и небрежно толкнув паренька обратно от дверей. На всякий случай опытный штурмбанфюрер забрал у дрожащих парней винтовки.
   - Выведи их вон, - велел ему Шмедес, - и посторожи, пока я не закончу.
   Оставшись один в пустой и грязной хате, он сразу приступил к тому, ради чего и была затеяна вся эта канитель. Сняв шинель и повесив её на один из простых гвоздей, что были вбиты в стену у входных дверей и служили в качестве вешалки, он первым делом затушил две закопчённые керосиновые лампы, чтобы с улицы, в сумерках помещения невозможно было разглядеть происходящего в доме. Затем пришлось сорвать со стен и бросить под ноги многочисленные листы с различными приказами, инструкциями и патриотическими плакатами, которыми заваливало полицейское управление своих подчинённых, проводя на местах политику Нового порядка.
   Достав из кармана шинели свёрток с гвоздями, большой моток бечёвки и небольшой молоток сапожника, Шмедес, постоянно сверяясь для точности с рисунком и инструкцией, которую утром ему передал Фандер, забил на половину в стены в нужных местах гвозди, после бечёвкой соединил их. Получилось что-то вроде паутины на всех четырёх стенах.
   Пришла очередь пола. Раскидав по углам пинками лавки, хлипкие стулья и шаткий стол, он освободил место для заключительного этапа инструкции. Правда, пришлось перед этим взяться за метлу, и, кривясь от переживаемого унижения и стыда, вымести затоптанный и заплёванный пол, иначе мел не хотел рисовать по накопившейся грязи. Не торопясь, старательно Фриц намалевал нечто отдалённо напоминающее пентаграмму, сдобрив её немалым количеством из странных знаков, которые чем-то напомнили ему руны, которые ему однажды довелось видеть во время посещения с Гиммлером Института рунического письма. Меловые линии каждого знака на полу должны были быть соединёнными с паутинами на стенах. Закончив с рисунками, Шмедес дважды проверил правильность исполнения, помня строгие наставления цыгана. В завершении он положил в центр комнаты переданные Фандером тонкие кованые металлические прутки. Назначения всех деталей и этапов проделанной работы он не знал, но в любом случае его больше интересовал конечный результат.
   Ещё раз оглядев схемы, сверив их с инструкциям, помня строгое поучение Фандера, он сжёг плотные листки бумаги с записанными и нарисованными подсказками, тщательно растерев руками в перчатках пепел и высыпав его на прутки. На этом моменте ему показалось, что в помещении резко упала температура. Его начало знобить. Сначала он подумал, что это игра воображения или начало болезни, но когда подошёл к вешалке, чтобы снять шинель, заметил, что угол комнаты и сырая шинель покрылись седой изморозью, которая заметно быстро распространялась по брёвнам сруба, не смотря на то, что в помещении была хорошо натопленная печь. При дыхании с носа и губ стал срываться густой парок. Пора было заканчивать со всем этим, но - опять же следуя совету цыгана, - схему заклятия перед запуском требовалось проверить на работоспособность.
   Выглянув из дверей полицейского участка, Шмедес сделал знак Мельнеру, приказывая, чтобы он привёл полицаев. Оружие им не отдали. Когда подошедший Мельнер попытался войти в дом, Фриц остановил подчинённого.
   - Останься. Ты здесь не нужен.
   За время ожидания братья совершенно вымокли, а теперь дрожали от холода.
   - Немецкий язык понимаете? - спросил их Шмедес, слабо надеясь, что в такой глуши всё-таки постарались выполнять распоряжения новой власти и брали в полицаи хоть одного, кто умел хотя бы как-то читать, писать и говорить на немецком языке.
   Вместо ответа младший из братьев судорожно задёргал головой.
   - Хорошо, - улыбнулся ему Шмедес. - Это очень хорошо. Я хочу, чтобы вы с братом стали во-от туда...
   Он указал на центр нарисованного мелом знака.
   Парни покорно выполнили его распоряжение, и стояли, обняв себя за плечи, с тревогой и любопытством разглядывая паутинки и загадочные знаки, нарисованные на стенах и полу.
   - Что мы должны делать? - цокая зубами, едва смог произнести младший из братьев.
   - Просто постойте там немного, - стараясь мило улыбаться ответил он и вышел из дома. - Скоро вы будете свободны.
   Выйдя во двор, он подошёл к Мельнеру, который со скучной миной на плохо выбритом лице курил, безразлично поглядывая на небольшую группу сельчан, которые стояли под дождём в окружении плотного кольца солдат.
   - Почему так мало людей? - спросил Фриц своего офицера, набрасывая на плечи ледяную шинель - хоть какую-то защиту от непогоды. - Или это все, кто остался?
   - Сказали, что накануне всех предупредил местный священник. Здесь те, кто не поверил ему.
   - Что?! - искренне изумился Шмедес. - Не поверили священнику? Да-а, Мельнер, у них большие проблемы с верой, не находишь? Священника допросили?
   Штурмбанфюрер лишь скривил уголок рта, выпуская дым, и таким способом показывая, что согласен с мнением своего командира.
   - Он ничего не сказал. Его застрелили.
   - Можете начинать, - после вздоха сожаления велел ему Шмедес. - Пора заканчивать. Мы слишком здесь задержались.
   Мельнер кивнул, выбросил окурок и пошёл к солдатам, которые окружали испуганных, бледных людей, а Шмедес, повернувшись к дому быстро прошептал фразу, которую его заставил выучить Фандер. Она состояла из непонятных звуков и не напоминала ни один из знакомых языков, хотя за свою эсэсовскую бытность Фрицу удалось объездить едва ли не полмира. Но только он закончил читать, как что-то в доме тихо хлопнуло и вместе с пылью из дверей, с выбитыми рамами и битым стеклом из окон полицейского участка вылетели красные и влажные куски, размазывая кровь по мокрой траве двора. От неожиданности случившегося Шмедес вздрогнул и едва не упал, по инстинкту бывалого фронтовика принимая хлопок за разрыв пехотной гранаты.
   Всё сложилось, как надо. Заклятие работало. Осталось дождаться главного. Шмедес вернулся к машине и велел водителю ехать на прежнее место, к мосту. Сидя в виляющей по размытой затяжными дождями дороге машине, он ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, как выполняется его последнее распоряжение. Кричащих, вопящих от ужаса людей пинками, прикладами загнали в здание участка, быстро забили досками окна и двери, после чего обдали упругими струями огня из ранцевых огнемётов. На удивление сырое строение загорелось очень быстро, а когда kЭbelwagen командира проехал мосток и остановился там, гудящий пожар полностью охватил дом. Тяжёлый бурлящий дым клубами поднимался к низким тучам. Возле горящего полицейского участка уже никого не было. Солдаты разошлись по хатам, ещё раз обыскивая их, а заодно занимаясь привычным грабежом.
   Дом сгорел необычайно быстро. Через десять минут провалилась крыша, а уже через полчаса рухнули внутрь все стены. Через час пустился настоящий ливень. И когда Шмедес велел отвезти себя ко двору сгоревшей комендатуры, он смог бродить по пожарищу, разгребая прихваченной тростью парующие угли и обгоревшие кости. Искать долго не пришлось. В середине почти потухшего кострища он нашёл свои прутки - точнее то, во что они превратились. Невыносимый жар скрутил, смял их и связал в единый узел, больше похожий на произведение талантливого ювелира, на массивный медальон, но выглядевший гораздо грубее. Сунув ещё горячий металл во внутренний карман шинели, Шмедес даже прикрыл глаза от удовольствия и блаженства, когда живое тепло сначала коснулось его тела, а затем, впитываясь, разлилось по нему. Теперь он нисколько не сомневался в том, что проделал весь этот путь не зря. Кажется, затея удалась.
   - Я не понимаю тебя, старина Оскар, - выходя из облаков пара погасшего кострища, тихо сам себе сказал Фриц. - Ты так глупо отказался от великого дара.
   Он поднял руку и сделал круговой жест, подавая команду преданному Мельнеру.
   - Мельнер! Поехали отсюда!
   Офицер кивнул и указал рукой в сторону нового пожара, что разгорался в густом ельнике, выше за селом. Чёрный и жирный дым поднимался к серому облачному покрову.
   - Что делать с цыганом? - и, вопросительно дёрнув головой, провёл двумя пальцами по своему горлу.
   - Не надо пачкаться, друг мой, - добродушно ответил ему Шмедес. - Обработайте его, как следует, и киньте в машину. Сдадим его на ближайшем сборном пункте. Я думаю, что несколько недель в Дахау ему будет вполне достаточно, чтобы проверить теорию случайностей... Он слишком стар, чтобы пережить это испытание. - Он отряхнул с перчаток пепел, оставшийся после медальона. - По крайней мере, ещё одним цыганом станет меньше. Заканчиваем, Мельнер. Нам пора.
   Подойдя к жёлтому зданию роддома на Печерске, он почувствовал за собой слежку. Просто неожиданно возникло ощущение того, словно кто-то внезапно охватил его невесомыми руками со спины, намереваясь сковать движения. Не смотря на солнечный, по-настоящему тёплый весенний день, он отчётливо почувствовал холод этого невесомого прикосновения. Он всегда чувствовал на себе чьи-нибудь взгляды. Высокий рост, белоснежная седина густой копны волос, строгость немолодого, сурового, но симпатичного, не смотря на внушительный возраст, лица, мощь тренированного тела - всё это несомненно привлекало внимание. Эти взгляды воспринимались, как нечто ничего не значащее, как лёгкий порыв ветра - мгновение и его нет. Но сейчас за ним наблюдали внимательно и неотступно.
   Поднимаясь по ступеням к парадному входу больницы, Сафон быстро и привычно наложил на себя простое и сильное заклятие невидимости. Он не терял своей привычной материальной оболочки, не становился прозрачным, просто все окружающие переставали его замечать, теряя всякий интерес. В большом городе от этого заклятия была одна беда. Приходилось постоянно уступать дорогу, чтобы не сталкиваться с идущими навстречу людьми. Натолкнувшись на невидимую преграду, прохожие останавливались и озадаченно осматривались, пытаясь найти причину неожиданной остановки, но затем, удивлённо хмыкнув, спешили прочь, так и не заметив идущего дальше старика.
   Но после заклятия чувство охвата нисколько не ослабло. За ним явно наблюдали, и весьма пристально - Сафон был теперь в этом полностью уверен. Даже стал засомневаться в правильности сотворённого заклятия. Очередное столкновение с проходящей мимо женщиной, и её испуганный вскрик вернул прежнюю уверенность. Нет, ни память, ни мастерство его ещё не подводили. За ним следил тот, на кого чары опытного колдуна не действовали.
   Молодцевато взбежав по широким ступеням парадного входа и оказавшись в холле роддома, Сафон ступил в тень и стал внимательно изучать улицу... Мимо спешили прохожие, проезжали автомобили, но никого подозрительного он не заметил, хотя превосходно умел видеть не только настроение всех людей, не только их интересы или чаяния, но и их тени. Последние могли рассказать колдуну о человеке гораздо больше, чем видимая внешняя оболочка, тело. Цветные, нередко праздничные в своей яркости, самых невероятных форм оболочки окружали людей, разбрасывая во все стороны искры жизненной энергии. Лишь один или двое прошли с почти уже бесцветными тенями, готовыми в скором времени оставить своё единственное пристанище на этой земле - человеческое тело. Но ни одна из этих нарядных или почти обесцвеченных теней не направляла в сторону укрывшегося в тени колдуна тонкие и напряжённые нити внимания, прикосновение которых воспринималось Сафоном, как холодный охват.
   В какой-то момент он даже испытал растерянность: где-то рядом находился некто, кто не уступал ему в мастерстве! И был этот человек совсем близко, но его невозможно было заметить, увидеть, определить - лишь чувствовать. Однажды - очень давно, верные тени порабощённых мертвецов предупреждали, что придёт некто могущественный со стороны захода солнца, чтобы лишить колдуна тени. Но это случилось лишь раз, а после минуло много лет. Предупреждений больше не было. И сейчас, стоя в холле больницы, Сафон понял почему. Неизвестный, невидимый наблюдатель обладал такой силой, что мог управлять собственной тенью. Он велел ей затаиться, стать невидимой. Против колдуна использовали такое же заклинание невидимости.
   Оставив наблюдение и сняв теперь совершенно бесполезное заклятие, Сафон стал подниматься ступенями лестничных пролётов на один из этажей роддома, к кабинету главного врача, где должна была состояться намеченная и важная встреча. Оставалось ещё немного времени, и он неспешно шёл, размышляя о случившемся. Ещё в самом начале своей жизни, едва осознав собственное предназначение и робко испробовав способности, и, затем, увлечённо осваивая их, он встретился с человеком, который рассказал ему историю о могущественном ангеле, сошедшем на землю с загадочных и неведомых Западных Небес, чтобы сразиться с могущественным колдуном. Сейчас Сафон едва мог припомнить деталей того захватывающего повествования, но на всю жизнь запомнил, что колдун всё-таки победил ангела, полностью утратив при этом собственные силу и способности. Сейчас, думая об этом рассказе и его рассказчике, вспоминая его наставления, колдун испытал потрясение от мысли, что и ему судьба уготовила подобную участь. Вместе с горькой повестью воспоминания пришли и образы старика... Нищета, болезни, мука и одиночество - из такого ничтожного набора состояла почти уже отслоившаяся тень некогда великого колдуна. Чтобы не оказаться в плену отчаяния этого человека, Сафон, будучи молодым, поспешил отстраниться, отойти подальше и оставить старца наедине со своими бедами. Теперь пришло время сожалеть: всё-таки стоило прислушаться и внимательно запомнить рассказ того, кто всё-таки сумел победить непобедимого.
   В кабинете главврача роддома его ждали. Высокого роста, отменного телосложения в свои неполные пятьдесят лет, женщина нервно отмеряла время шагами, прохаживаясь кабинетом и держа руки со сцепленными в крепкий замок пальцами перед собой. Сшитый на заказ, намеренно слегка тесноватый врачебный халат, плотно сидел на её ладной фигуре. Тонкая ткань позволяла внимательному мужскому взгляду заметить, что под халатиком оставалось не так много одежды. Натянутые высокими тонкими каблучками привлекательной формы ноги, при ходьбе выгодно выделяли широкие округлые ягодицы.
   - Наконец-то, Григорий Андреевич! - в тревожном нетерпении воскликнула она, едва Сафон переступил порог кабинета.
   - Что-то случилось? - обеспокоенно поинтересовался он.
   - Нет-нет, - потрясла она великолепно уложенной причёской. - Но может случиться в любой момент! Ты понимаешь, я очень рискую, оказывая тебе эту услугу...
   - Ты не представляешь, Тамара, как рискую я.
   - Да-да, конечно, - поторопилась она согласиться, для убедительности выставив перед собой белые, тонкокожие ладошки ухоженных рук. - Но это просто невыносимо!.. Пожалели бы ты меня.
   - Прости, но условия нашего уговора я не имею права изменять, - сказал он и успокоил: - Тебе нечего волноваться - поверьте мне. С других я беру куда больше.
   - Как же мне не волноваться? У нас одна за одной проверки то из министерства, то из ведомства, - принялась за старое Стерягина. - От рожениц одни жалобы!.. Комиссии заглядывают в каждую щель. Просто чудо, что они ещё не добрались до этого...
   Повернувшись к сейфу, главврач наклонилась, и, отставив весьма выгодную часть своего тела - превосходный зад, привычно пробежала крашенными ноготками по клавиатуре замка на дверце сейфа.
   - Во-от! - поставила она на стол сумку. - Собрала всё, что смогла... Правда, не уверена, что все образцы хорошо сохранились. Сейф - всё-таки не холодильник.
   - А что - холодильника нет? - сухо осведомился Сафон, придвигая к себе сумку и расстёгивая её.
   - Как нет? - возмутилась врач. - Есть, конечно! Но холодильником пользуются все врачи и сёстры отделения. Как я могу поставить это туда?
   - Купи холодильник себе в кабинет, - хмыкнул он, бросив на женщину короткий укоряющий взгляд. - Он нам ещё не раз пригодится.
   - Бюджет роддома этого не позволяет...
   - Купи за свои деньги, - посоветовал он, в который раз испытывая сожаление, что ни одно из известных ему заклятий и проклятий не добавляли людям ни знаний, ни мудрости. Можно лишь или лишить божественных милостей, или перехватить их, перенаправив на другого, но никак не добавить. Как говорится, если ума нет - уже не пришьёшь. - Оформишь, как дар и проблем не будет. Кажется, это ты себе можешь позволить? Я сделал всё, чтобы ты ни в чём не нуждалась. Отплати мне тем же - ни больше, ни меньше.
   Вместо ответа женщина драматично вздохнула и поднесла руку ко лбу, покачивая весьма аппетитной, объёмной грудью, формы которой без труда читались под тонкой, туго натянутой тканью халатика.
   В сумке, в ячейках лабораторного пластикового стеллажа, закрытые пластиковыми пробками, стояли длинные колбы пробирок с кровью. Доставая их по одной, поднося к глазам, Сафон внимательно их изучал, стараясь заметить тонкую вуаль едва сформировавшейся вокруг тени. К сожалению, большая часть проб была уже негодной. Из оставшихся пробирок лишь несколько были подвижны и красочны, как букеты луговых цветов, выдавая яркостью цветов оболочки наличие одарённостей и определённых способностей.
   Негодные образцы Сафон сложил обратно в сумку. Пяток пробирок положил во внутренний карман короткой куртки, поближе к сердцу, с удовольствием чувствуя, как тонкие ауры, проникая под кожу груди, наполняют жизнью и энергией его уже далеко не молодое сердце.
   - Этого мало, - не скрывая огорчения, вздохнул он.
   - Что я могу сделать? - взмолилась Стерягина, устало опускаясь на стул и охватывая голову руками. - Брать кровь могу лишь я одна, понимаешь?
   Такой подход можно было понимать двояко. Главврач или не хотела делиться, приобщая подчинённых, или опасалась огласки, совершенно позабыв о наставлениях.
   - Что я скажу, если найдут эту сумку, а в ней кровь младенцев? Как это объяснить?
   - Не найдут, - в который раз за последний год повторил Сафон. - Сумка заговорённая. Её просто так никто не увидит.
   - Это только слова, - возмутительно выдала женщина. - Я-то её вижу!
   Отодвинув сумку в сторону, Сафон сел за стол напротив врачихи.
   - Тамара, когда ты пришла ко мне за помощью, ты же не спрашивала, как и что я сделаю для этого. Тебе даже в голову не пришла мысль поинтересоваться, чего это будет стоить мне?
   - Но я ведь принесла жертвы! - рывком приблизила она к нему искажённое злобой, но всё ещё красивое лицо. Она была так близко, что он заметил тонкие едва заметные ворсинки возмущения на её толстой и упитанной сытой жизнью тени. Так на самом деле выглядел страх людей. Ещё он прекрасно наблюдал тёмный, воронкообразный, сосущий провал на оболочке тени в районе левой груди женщины - то самое место, где заклятие жадно питалось энергией упомянутых жертв. - Я ведь сделала это!
   - Да, - кивнул он. - Но это ты сделала для себя. Теперь должна мне. От этого никуда не деться. Кажется, я об этом предупреждаю всякого. В том числе и тебя.
   - Но не сказал, что потребуешь взамен! - теряя терпение, искажая злой досадой прекрасное лицо, выпалила Стерягина.
   - Таковы правила, - безучастно и спокойно ответил он. - Я не знаю, когда и что мне понадобится.
   - И сколько это будет продолжаться?
   - Столько, сколько будет нужно.
   - Я не буду больше этого делать! - ещё больше ощетинивши страхом свою тень, воскликнула Стерягина.
   Он молча протянул руку и схватил её за грудь, а вместе с нею и сосущую воронку, закрывая её и медленно скручивая, одновременно медленно вставая со своего места и приближая своё окаменевшее, словно неживое, лицо к лицу женщины.
   - Пока долг не выплачен, Тамара Павловна, - говорил он спокойно и внятно, продолжая скручивать воронку, - я вправе забрать заклятие. - И что от тебя останется? Бездарный врач, который за свою карьеру мог разобраться лишь в количестве поломоек больницы и командовать дворниками? Ты этого хочешь? А знаешь, что после этого ты вряд ли проживёшь больше года? Ты взяла то, что никогда не принадлежало тебе. Жертвы обязательно отомстят. Мертвецы злопамятны. Если я буду добр и оставлю тебе жизнь, тебе всё равно никуда не деться. Закончишь ты свою никчёмную жизнь с купленным дипломом в тюрьме, имея пожизненный срок. Детоубийцам на снисходительность суда рассчитывать не стоит.
   Под рукой он чувствовал сосущие судороги воронки. Он словно затыкал рукой кому-то невидимый рот, мешая дышать, лишая последней надежды на жизнь. Стерягина, серея в лице, судорожно впившись растопыренными пальцами в великолепные груди, попыталась отстраниться, но лишь заелозила ногами по полу, царапая безупречно вымытый ламинат тонкими каблучками. Её глаза, почти выкатившиеся из орбит, наполнились смертным ужасом, а вытянутый рот хватал посиневшими губами пустой воздух. Сердце в её груди быстро слабело, останавливая кровоток. Сафон с удовольствием от безграничности своих возможностей наблюдал, как быстро теряла цвет, затем стала чернела тень вокруг тела женщины, а когда она начала отслаиваться, отпустил сосущую воронку, с брезгливостью вытерев руку о халат врачихи.
   Получив неожиданную свободу, в последней судорожной попытке освободиться, Стерягина отшатнулась прочь, едва не свалившись вместе со стулом. Холодный пот покрыл её лицо, но кожа постепенно стала приобретать цвет жизни. Докторша тяжело дышала. Возвращающееся сознание и кое-какие медицинские знания позволили ей понять, что только-что она была на грани сердечного приступа.
   - Будь ты проклят, - борясь с одышкой, прошептала Стерягина.
   Сафон снисходительно улыбнулся.
   - Тамара, это на меня совершенно не действует. Я могу вернуть любое проклятие, удесятерив его силу. Могу показать для убедительности.
   - Нет! - воскликнула Стерягина, поднимаясь на непослушных ногах и отходя подальше от колдуна. - Прости...
   - Эти образцы, - он положил руку на куртку, где во внутреннем кармане, в пробирках находилась ещё живая кровь, - я заберу. Вечером принесёшь остальное.
   Он назвал адрес гостиницы, где остановился. Она торопливо закивала, ещё борясь с расстроенным дыханием.
   - Мы потом спустимся в ресторан, посидим немного, поужинаем. После поднимемся в номер, где наедине обсудим наши проблемы и подумаем, как их решить. Думаю, что при определённой разумности с твоей стороны, я смогу всё уладить.
   - Нет-нет, - почти паникуя, в ужасе прошептала Стерягина. - Мне больше ничего не надо. Нет. Больше ничего.
   - Не переживай ты так. Мы уладим дела в обычном порядке. У меня есть должники и в высших инстанциях.
   Ещё раз на последок глянув на великолепные формы женщины, предвкушая нескучный вечер, Сафон неторопливо вышел из кабинета.
   - Я не прощаюсь, Тамарочка.
   Оставшись одна, женщина, охая и охватив руками грудь, совершенно обессилев от пережитого потрясения, ужаса и боли, опустилась прямо на пол, где горько зарыдала от бессильной злобы и обиды.
   Предпочитая простые решения, Сафонов решил покинуть территорию роддома через хозяйственные выходы со двора, но для этого плохо знал закоулки Печерска, самонадеянно положившись на то, что там, где преобладает "старая добрая советская" застройка всегда найдутся какие-нибудь ходы, дыра или тропинка, позволяющие значительно сократить путь. Покинув здание он снова почувствовал на себе внимательный и цепкий взгляд наблюдателя. Тратить время и силы на приведение заклятия Невидимости не было надобности. Обругав себя за самоуверенность, Григорий быстрым шагом, едва не срываясь на бег, направился к худой сетчатой ограде, которая отделяла больничный двор от дворов многоэтажек. Пара охранников больницы, куря во дворе подальше от начальствующих глаз, даже опешили, когда мимо них довольно энергично прошёл рослый старик. Пробежав немного вдоль забора, игнорируя приближающихся охранников и их окрики, и, не найдя ожидаемой дыры или прохода, он легко преодолел препятствие, просто запрыгнув на более чем двухметровую ограду, услышав напоследок полные изумления крики преследователей.
   - Вот тебе и дедуган!.. Чё за хрень?! Давайте-ка в обход - быстро!.. Там обрыв к гаражам - не уйдёт!..
   Оказавшись за забором, среди ощетинившихся безлистыми ветвями кустах и многолетних куч мусора, Сафон снова выругался. Уходить от преследования и от слежки следовало хорошо знакомыми маршрутами, иначе с большой вероятностью можно было угодить в тупик, загнав себя в ловушку, что и произошло.
   Он побежал вдоль обратной стороны забора, слыша отдалённые, но уверенно приближающиеся тяжёлые шаги охранников, их дыхание и удушливую ругань, надеясь, что где-то поблизости будет путь или спуск с бетонного обрыва. Но среди кустов и мусора никаких тайных тропинок не нашлось. Зато спереди и сзади подступали разгорячённые погоней охранники. Он мог справиться с ними одним простым заклятием, заставив добровольно прыгнуть с шестиметровой, отвесной бетонной стены, что с тыльной стороны подпирала больничный двор. Мог и парализовать на время.
   - Эй, батя! Постой-ка!!!
   - Стой - тебе говорят! Блядь, стой, урод!
   - Сейчас милицию вызовем! Стой! Ну! Эй!!!
   Деваться было некуда: с двух сторон подступали упрямые дураки, а тело чуть заметно сдавливал упрямый взгляд невидимого наблюдателя. Сначала возникла короткая мысль сдаться преследователям, но как тогда объяснить наличие пробирок с кровью в кармане? Оставалось прибегнуть к одному из заклинаний превращения, которыми пользовался лишь в крайнем случае. Трансформация в летающее существо требовала времени, которого попросту не было. Оставалось прибегнуть к чему-нибудь попроще.
   Прыгнув с бетонного уступа, падая, Сафон успел привести самое простое в исполнении, короткое и привычное для себя заклинание.
   Опешившие от увиденного "подвига" охранники услышали, как далеко внизу, в кучах мусора и битых камней, жалобно заскулила собака.
   - Да он придурок полный! - с изумлением воскликнул кто-то из охранников. - Надо спуститься и вызвать наряд. Кажется, у нас труп...
   Как ни странно, но самые простые и быстрые заклятия отнимали больше всего сил. Опытный колдун прибегал к ним крайне редко. Ещё реже использовал их для изменения других. Согласившийся на это человек быстро терял интеллект. Если смельчака в ближайшее время не возвращали в божеский вид, он мог до конца своих дней остаться в теле собаки. Даже если такого бедолагу находили и превращали обратно в человека, умом он не отличался от обычной шавки.
   Падение с большой высоты оглушило тело сильной болью. Масса существа при приведении заклятия сразу не менялась, поэтому удар от падения оказался таким сильным. От тяжёлых травм Сафона спасло то, что приземлился он на все четыре лапы. Заскулив от боли, он пробежал гаражные ряды и, найдя укромное местечко, не мешкая вернул себе прежний облик. Время побега не заняло больше двух минут, но за этот короткий промежуток колдун совершенно выбился из сил. На куртке расплывалось кровавое пятно. Пришлось её снять и выбросить. От взятых из больницы образцов крови осталось только битое стекло.
   Немного передохнув, сидя на куче битого кирпича между гаражей, восстановив какую-то часть сил, он наложил на себя заклинание невидимости и вышел во двор многоэтажек, доставая из брюк чудом уцелевший телефон.
   На звонок ответили сразу.
   "Григорий Андреевич! Где вы пропадаете? Я утром звонил в гостиницу, но вы там не появлялись. Мы так не договаривались. Я за вас отвечаю головой, в конце концов!"
   - У меня были дела, Владислав Фёдорович, - стараясь сдерживать стоны от боли в ушибленных руках и ногах, ответил Сафон, и добавил: - За мной следили...
   "Что?!"
   Короткое возмущение собеседника прозвучало вполне искренне. Он почти вскрикнул.
   - За мной следили, - повторил Сафон.
   "Где? Кто?"
   - Не по телефону. Я возвращаюсь в гостиницу.
   "Я понял вас. - И прежде, чем связь отключили, Григорий услышал ещё один полный досады и злости приглушенный вскрик: - Чёрт!.."
   Возвращался он в гостиницу, в которую поселился накануне вечером, приехав рейсовым автобусом из Львова, долго, постоянно меняя такси, называя таксистам случайные адреса: автовокзал, ЖД-вокзал, Нивки, Софию, а перед тем, как покинуть такси накладывал на водителей недолгое и непрочное заклятие утраты памяти. Вместе с заклинанием невидимости, это вполне могло сработать - ошалелые "шашечники", придя в себя, вряд ли бы смогли вспомнить, что случилось с ними за последние несколько часов.
   К самой гостинице на окраине города добрался простыми маршрутками, сделав по пути несколько необходимых пересадок. За всё это время он больше не чувствовал преследователя. А когда совершенно разбитый пережитым приключением ввалился в свой номер, увидел сидящих в креслах и на кровати людей. Один из них - самый рослый, лет сорока, стриженный по-бандитски коротко, вскочив с кровати, где до этого полулежал, удобно расположившись и покачивая ногой, - вмиг вскочил и подбежал к хозяину номера. Все "гости", как на подбор, были одеты в короткие тёмные плащи и костюмы.
   - Вы не ранены? - нахмурился подскочивший, заметив несколько небольших пятен крови на рубашке старика. - Вызвать врача?..
   - Нет, не надо - не скупясь на злобу и досаду, процедил Сафонов. - Образцы уничтожены. За мной следили. Пришлось уходить дворами.
   - Как же теперь быть? - разочарованно развёл руками стриженый. - Через три часа мы должны быть у человека, а самого главного - образцов, нет. На завтра тоже назначены мероприятия. Что будем делать?
   - Я буду отдыхать и ждать новые образцы, - спокойно заявил Григорий, снимая пришедшую в негодность рубашку. - А вам, Владимир Фёдорович, если вы действительно отвечаете за мою безопасность, предстоит выяснить, кто и почему следил за мной...
   - Где?
   Коротко и сдержанно Сафонов рассказал о случившемся, опустив способы, с помощью которых удалось уйти от преследования и наблюдения.
   Выслушав рассказ, стриженый развернул на столе принесённую помощниками карту города.
   - Покажите, где это случилось, - по-деловому жёстко попросил он.
   Когда требуемая информация была получена, он сделал звонок.
   - Сашенька? Привет, дорогая! Да, я - Бережной!.. У меня к тебе срочное дело... Ничего не знаю. Всё очень просто: наша работа и наши задачи вне всяких очередей. Всех непонятливых посылай подальше за моей подписью... Да, так и говори! Слушай внимательно, Сашенька: посмотри по базе, где установлены камеры видеонаблюдения на улицах Арсенальной, Лескова, Кутузова и бульваре Украинки, а также во дворе дома номер девятнадцать. По адресам немедленно высылай бойцов изъять материалы и сразу же отправляй их экспертам. Да, да, я сейчас тебе перешлю фотографию объекта, который заподозрил слежку. Ройте так, как только умеете и даже глубже! Я на тебя надеюсь, моя красавица! С меня жирная шоколадка и сладкое игристое... Нет?! Не хочешь?.. Хорошо, хорошо! Будут тебе шашлыки в Межгорье в компании близких друзей! Как скажешь! Не проблема... Нет, не шучу - как всегда серьёзен. Докладывай каждые десять минут. Пока.
   Бережной опустил телефон и посмотрел на старика, который стоял перед ним, качая головой.
   - Что? - не понял Бережной. - Что не так?
   - Вы ничего не найдёте.
   - Вы, дорогой Григорий Андреевич, как говорится, не извольте беспокоиться, - самодовольно усмехнулся Бережной, - это студенты из СБУ могут пропустить детали, франты ментовские профукать, но от "дуси" никто ещё никогда не убегал и не скрывался.
   - Если я не смог его заметить - этого не сделает никто, - снова закачал головой Сафонов.
   - От всевидящего ока камеры видеонаблюдения не ускользают даже приведению! - улыбнулся агент.
   - Если только они сами не хотят, чтобы их видели...
   - Что вы думаете по этому поводу? - вернулся к прежней деловой строгости Бережной.
   - Я думаю, что он каким-то образом вышел на меня.
   - Он?
   - Да, именно он.
   - Инквизитор?
   - Не сомневаюсь.
   - Эта проблема тоже решаема, - скривил в улыбке уголок рта Бережной. - Он также недавно вышел на нашего "подшефного" опера из МВД. На завтра у них забита стрелка на Южном кладбище. Мы уже готовы к встрече.
   - Вы должны его взять живым! - въедаясь горящим от злобы взглядом в собеседника, напомнил старый уговор Сафонов.
   - Каждый раз напоминать об не стоит - я не из забывчивых. Сделаем всё возможное и даже больше. Инквизитор нужен не только вам. Как же он всё-таки вышел на вас? - задумался Бережной и усмехнулся. - Этот пройдоха начинает мне нравится! Мужик не простак!..
   - По-видимому он превосходно знаком с ритуалами, способами и заклинаниями, которыми владеют такие люди, как я. Он знает, что я собираюсь делать, где меня искать и где ждать.
   - Но в Киеве десятки роддомов?!
   - Но и мой выбор был не случайным.
   - Почему?
   - Я вас не спрашиваю о секретах вашей работы - вы о моих, - снова напомнил Сафонов.
   - Ваше право. Извините. Тем не менее, как ему это удаётся? Он практически лишил нас поддержки целого круга специалистов, сделав из них буквально запуганных придурков! Они ни на что более не способны, кроме как дрожать при одном лишь упоминании инквизиции.
   - Возьмёте его завтра - узнаем.
   - Поедете с нами?
   - Нет. Если он вычислил меня в городе, то легко определит засаду только по одному моему присутствию.
   - Да-а, - озадаченно выдохнул Бережной. - Как всё у вас тонко и зависимо! Я совершенно не разбираюсь в ваших "изотериях" и "тонких мирах"... Вы не будете против, если мы возьмём в обработку вашу подружку, Стерягину? - И видя, как удивлённо поднялись брови старика, добавил: - Не хочу упускать ни малейшей возможности. Объект крайне ненадёжный. А, вдруг, он вышел на вас через неё?
   - Делайте всё, что посчитаете нужным, но... завтра.
   Бережной широко улыбнулся.
   - Я вас понимаю! Даже завидую! В ваши-то годы!
   - Вы знаете мои годы?
   - Неважно, - неопределённо дёрнул плечами агент, тушуясь под тяжёлым взглядом старика. - Что будем делать со встречей, где ждут образцы?
   - Это ваши проблемы, - ответил Сафонов. - Отменяйте, переносите - что угодно, но сегодня их точно не будет. Пока нет образцов, я не готов проводить обряд.
   Бережной развёл руками.
   - Хорошо, постараюсь объяснить руководству, что и как - пусть решает. На всякий случай, я всё-таки оставлю с вами людей. Они не помешают, а я буду спокоен за вас. Всего доброго, Григорий Андреевич. - И, по-военному отдав честь, пошёл из номера, жестом приказав остальным следовать за ним.
   - Погодите, Владислав Фёдорович, - остановил его Сафонов. - У меня к вам есть ещё одна важная просьба.
   - Я внимательно слушаю, - вернулся Бережной, и с тихим изумлением спросил, выслушав старика: - Вы уверены, что это вам нужно?
   - Были бы сомнения - я бы вас ни о чём не просил.
   - Вы понимаете, что об этой просьбе я вынужден доложить руководству?
   - Это ничего не изменит. Вы делаете свою работу - я понимаю. Но эта вещь мне необходима.
   - Когда?
   - Завтра утром.


   Находясь в высоте, ближе к источнику света, очень трудно устроиться в тени. Десять лет неуклонного следования этому незамысловатому правилу сделали Бережного почти безупречным сотрудником ДУСи. Он никогда не бежал от работы, не отлынивал от службы, не переводил "стрелки", не "стучал" без надобности - свет высоты был слишком ярким, чтобы позволять себе лишнее и надеяться, что всё пройдёт незамеченным. С такими принципами жить оказалось совершенно не сложно: главное делать, что велят, казаться расторопным, производить впечатление "делового", а взамен утешаться собственной значимостью участия в решении важных и судьбоносных государственных проблем и довольствоваться немалым материальным вознаграждением за преданность и исполнительность.
   Размеренным и уверенным шагом он шёл по краю подъездной аллеи к видневшемуся неподалёку за ухоженным лесом особняку. Две аккуратные колеи, выложенные камнем - итальянским, горячим на вид, как вечерние берега Лампедузы, - бежали по усадьбе к дому. Идти приходилось по приятной, мягкой и хрустящей опавшими сосновыми иголочками обочине, так как тёплые на впечатление дорожки аллейки были впритык заставлены однотонными и однотипными в своей конвеерной роскоши "каенами", "меринами", "бентли" и "бимерами". Проходя вдоль машин, Бережной по привычке читал номера. Прибывшие сюда, в эту загородную богатую усадьбу в Конча Заспе, гости пожаловали со всех регионов страны. Как правило, на территорию этого ухоженного достатком рая пропускали лишь тех, кого знали лично. На пропускном пункте, который обслуживали раскормленные и угрюмые в своей примитивной буквальности "титановцы", Владислав Фёдорович показал служебное удостоверение чисто машинально. В этом не было никакой необходимости. Во всех "высоких" домах, усадьбах и дачах Межгорья и Конча Заспы Бережного прекрасно знали.
   От дома доносились звуки шумного праздника - смех и музыка забивали по-весеннему приятный перещебет лесных птиц. Через пару минут, слегка опьянев от дурмана смешанных с хвойным запахом ароматов первых лесных первоцветов, Бережной вышел к очень широкой, выложенной узорчатым камнем площадке перед огромным особняком. Здесь, журча звонкими голосами, звеня счастьем в своём веселье, резвились стайки празднично одетых детишек. Одни из них играли с большим добродушным псом, другие восхищались фокусами и комическими представлениями нанятых клоунов и мимов, третьи облепили стол со сладостями, за которым чародействовал добродушно-толстоватый кондитер, раздавая детишкам куски пирогов, тортов, красочные леденцы и фрукты, добавляя каждому по воздушному шарику, большая вязка которых играла праздничным многоцветием, привязанная прямо к столу.
   Важные безвозрастные матроны, любовницы и девицы из эскортных услуг, толпились у столов с винами и закусками, разбрызгивая концентрированный солнечный свет со своих брильянтовых украшений, золотых и платиновых побрякушек. Дамы жеманно перецеловывали своими инъекционными губами воздух у щёк своих колежанок, отвечая на поток коротких на смысл комплиментов.
   По периметру площадки, пуская лишь необходимые дозы дразнящего аппетит дыма, чтобы не раздражать важных гостей, стояло с пяток начищенных до жаркого блеска мангалов, возле которых, почти жонглируя своим мастерством, предлагали свой талант - горячие рыбные и мясные закуски, вышколенные повара. К горячему мясу, стоя у длинного, заставленного бочонками и бутылками, стола, олицетворяя собой утончённый вкус, высокий и тонкий сомелье предлагал вина и почти ледяные крюшоны, разливая их всегда по новым стаканам и бокалам. Использованные он небрежно бросал в картонный короб, смысл надписи на котором можно было понять, лишь услышав жалобный стон бьющегося стекла - "На счастье!"
   Самой важной, мужской, части гостей перед домом не было. Приехавшие политики, бизнесмены и чиновники, как знал Бережной, сейчас находились или в библиотеке, или в кабинете на втором этаже огромного особняка, где за дорогим коньяком, с покуриванием ароматных сигар, предложенных радушным хозяином, где обсуждали важные деловые и политические вопросы. Никакие поводы, никакие праздники не могли отвлечь их от важных судьбоносных проблем. Такой была нелёгкая обязанность тех, кого с покорным почтением причисляли к сонму сильных мира сего.
   Присоединяться к гостям во дворе Бережной не стал. Он был далеко не ровня всей этой напыщенной, расфуфыренной избыточным достатком публики, и не один из армии услужливой челяди. Но и подниматься в кабинет не стал, хотя пришёл сюда с поручением того, чьё влияние на это праздное сборище было абсолютным и решающим. Выше авторитета его патрона могла быть лишь международная политика и божественная воля, если таковая действительно существовала. Таким доверием, такими обязанностями требовалось распоряжаться взвешенно и мудро. В этом на Бережного можно было полностью положиться.
   Подойдя к двум стоящим в стороне, одетым в строгие костюмы охранникам, он вполголоса напомнил, что прибыл в назначенный час с неотложным поручением. Выслушав его, один из охранников отошёл на пару шагов и по рации сообщил кому-то о важном визитёре.
   Владельцем райской усадьбы и хозяином превращённого в сказку праздника был народный депутат Верховной Рады Украины Прилежный Юрий Афанасьевич. Всякий раз встречаясь с ним по делам службы, Бережной ловил себя на мысли, что при всём своём состоянии, положении и влиянии, в свои неполные тридцать восемь лет, Прилежный обладал внешностью подростка. Эта особенность не раз ставила народного избранника и крупного бизнесмена в неловкое положение. Мальчишеская внешность, угловатые и нервные движения тинэйджера, тонкий, совершенно не мужской голосок, привязанность к золотым украшениям и аксессуарам, привычка самостоятельно управлять своими роскошными автомобилями, делали из него в глазах коллег и партнёров очередного мажора. Когда-то это действительно соответствовало истине: в бизнес, а затем в политику он пришёл благодаря своим родителям, получив возможность распоряжаться невероятным капиталом отца, не так давно почившего в бозе. Но первое впечатление о Прилежном оказывалось, к опасному разочарованию многих, ошибочным. Делец слыл жёстким, порой жестоким бизнесменом и ушлым политиком, в собственности которого находился самый мощный медиа-холдинг страны, в который входили с десяток телеканалов, ещё больше журналов, газет, радиостанций и web-порталов, не считая дивизии послушных, прикормленных журналистов.
   Встречи с хозяином пришлось ждать ещё полчаса. За это время Бережной вдоволь натешил себя наблюдениями за праздником, с удовольствием находя почти в каждом фрагменте наблюдаемых событий соответствие мафиозным сюжетам своего любимого автора, Марио Пьюзо.
   Наконец, небрежно распахнув парадные двери дома, Прилежный быстро пересёк площадку с гостями, на ходу отвечая милой и лучезарной улыбкой на похвалы отдыхающих женщин, одновременно говоря по телефону. Подойдя к Бережному, он пошёл дальше по аллее от дома, сделав знак Владиславу следовать за ним.
   - Культура современного общества, - вещал он в платиновый слиток vertu своим совершенно детским голосочком, - состоит из элитарной культуры и массовой. Главным стержнем элитарной культуры является сохранение творческого начала художника, творца, его неординарности и пафоса в публичной подаче исследуемого творчеством материала. Массовая же культура основывается на стандартизации потребностей широких слоёв населения... Здесь используются простые, но понятные рычаги влияния на массовое общественное сознание: стили одежды, хобби, места отдыха, музыкальные вкусы - идеология, вплоть до пропагандируемых форм сексуальных отношений.
   Не отрывая телефона от уха, он оглянулся, чтобы проверить, следует ли за ним гость? Бережной терпеливо шёл следом, держась на почтительном расстоянии.
   - Массовая культура явилась главным инструментом создания выгодного общества потребления, - говорил в телефон Прилежный. - Хотя... Нет, так говорить не будем. Шо?.. Ладно, оставим. Современные продвинутые специалисты - психологи, социологи, характеризуют её, как некий вид коммерческой культуры, который является одновременно и предметом потребления, способным приносить прибыль, а при грамотном создании трендов, их регулярном обновлении, создании ажиотажа - приносить и сверхприбыль.
   Тем временем они отошли на достаточное расстояние, чтобы их разговор не подслушали присутствующие на празднике гости. За ними также неотступно следовали охранники. Заметив их, Прилежный сделал небрежный жест рукой, требуя отстать.
   - В последнее время чётко прослеживаются процессы практически полной колонизации массовой культуры всего мирового общества. Механизм этого явления напрямую связан с рыночными процессами, и в частности - с глобализацией. Да, здесь необходимо добавить какие-нибудь исторические даты... Шо?.. Посмотри сам!.. Например, возьми Британию и принятие Британским парламентом билля об обязательном общем образовании населения. Шо?.. Где-то середина позапрошлого века. В Интернете найдёшь - не маленький... После того, как массовая культура стала предметом производства, раздел между элитарной и массовой культурами стал ещё шире и глубже. Высший свет, высшее сословие, а также предприниматели, достигшие не только финансовой независимости, но и политической интерференции, приложили максимум усилий, чтобы ограничить себя и собственное близкое окружение от большинства влияний массовой культуры, обеспечив тем самым процветание элитарной культуры и создание новых высокоэстетичных образцов гениального творчества, а также закономерный и постоянный спрос на предметы истинного искусства. - Прилежный кивком показал следующему за ним Бережному, что осталось совсем немного, и он скоро будет свободен для разговора. - На этом пока закончим... У дел за горло, чтобы я ещё занимался диктантами? За что я вообще тебе плачу?.. Короче: у меня полно дел - справишься сам. Вышлешь на почту - я вычитаю. Завтра... Шо?.. Я сказал завтра... Как хочешь - должно быть утром. Всё!
   Он с немногим раздражением нажал на кнопку отбоя на телефоне, после чего развёл руками, обращаясь к Бережному.
   - Извини - работа. Шо у тебя? - спросил он, несуразно пытаясь придать своему голосу нотки усталости.
   - Есть некоторые проблемы...
   - Шо? - сразу насторожился депутат. - Мне тебя рекомендовали, как человека, который без лишних вопросов разруливает любые проблемы.
   - Всё зависящее от меня, я делаю.
   - И шо?..
   - Крестины придётся отложить.
   Жар гнева в секунду залил лицо Прилежного. Он сделал шаг к Бережному, замахиваясь рукой, словно для удара. Владислав даже не моргнул на этот резкий выпад. Он был достаточно опытным, чтобы достойно ответить любому спецу на службе, а тем более справиться с мальчишкой, который был едва ли не половину меньше ростом и гораздо слабее физически. Пара мгновений и нардеп бы уткнулся лицом в мягкую хвою леса, так и не сообразив, почему так и не сработала его депутатская неприкосновенность.
   - Знаешь шо я с тобой сделаю?! - скалясь от ярости и потрясая кулачком перед лицом Бережного, прошипел Прилежный. - Ты в своём уме? Шо несёшь, придурок?
   - Возникла непредвиденная ситуация. Все образцы уничтожены...
   - Да ты шо! - воскликнул депутат, тараща налитые злобой глаза. - Шо ты мне тут втираешь?
   - Делается всё возможное, чтобы получить новые образцы. День, самое больше - два, и можно будет провести крестины. Если нет возможности ждать, крестины можно провести в обычном порядке...
   - Шо?! - вереща подскочил Прилежный, едва контролируя себя. - Шо ты мне тут рассказываешь? А, придурок? На сегодня и церковь готова, люди, как видишь, приглашены, - он ткнул пальцем в сторону многолюдной площадки, посмотрел на плотный ряд машин, запрудивших аллейку. - Сам митрополит взялся служить таинство! Это ты своих щенков будешь в простой воде в битом тазу полоскать на крестинах - ты это понимаешь, придурок конченный?! Дебил!
   Опустив трясущиеся кулачки, он забегал между деревьев, ища выхода своей ярости.
   - Ресторан заказан, пацаны из Америки вот-вот подскочат - обещали, а тут... Шо за хрень такая, ты мне скажи? - Он захлопал себя по карманам костюма, разыскивая телефон, позабыв, что держит его в руке. - Не-е, таких уродов, как ты, сразу надо пороть в кишку. Жди меня здесь, сука! Охрана!
   Бережной услышал, как со спины подбегают люди.
   - Я непосредственно подчиняюсь, - начал он говорить, сохраняя ледяное спокойствие...
   - И шо?! - тут же подскочил к нему Прилежный, тем не менее, делая знак охранникам остановиться. - Шо ты мне этим хочешь сказать? Да вертел я твоего начальника на кочане вместе с тобой! Я в оппозиции, щоб ты знал!
   Владислав лишь слабо скривил губы в презрительной усмешке, прекрасно зная цену этим бурным угрозам. Депутат тем временем нашёл телефон в своей руке и застыл в размышлении, затем почти спокойно повернулся к Бережному.
   - Шо за проблемы?
   - Простите, но я не имею права...
   - Ты?! - начал было снова наращивать гнев Прилежный. - Мне?!
   - Извините, Юрий Афанасьевич, я приехал к вам по поручению и с просьбой найти возможность перенести крестины сына на другую дату. Так или иначе, их придётся отложить. На день-два - не больше. Или провести, как обычно.
   - Блядь! - в досаде воскликнул депутат. - Всё в этой долбаной стране через жопу! Даже мальца без проблем нельзя покрестить!
   - На то есть серьёзные причины. Они напрямую касаются безопасности вашего сына.
   - Шо ты понимаешь, солдафон? Сегодня и дата благоприятная, и планеты как надо стали, и шо-та там ещё - хрен разберёшь эти бабьи заморочки!.. Именно сегодня моего сыночка надо покрестить, чтобы всё у него в жизни сложилось, как надо! Это ты понять можешь? Следующего раза надо будет ждать двенадцать лет!.. Сука!
   Постояв немного против Бережного в безуспешной попытке найти в его лицо хотя бы намёк на понимание сути проблемы, Прилежный безнадёжно махнул рукой.
   - Вали-ка ты, пока цел, к своему хозяину, псина! Пшёл вон, придурок!
   Неторопливо уходя обратно по аллее, Бережной услышал, как депутат набрал кого-то на телефоне и произнёс, совершенно упавшим от отчаяния голосом:
   - Владыка...
   Огромная площадь Appellplatz была огорожена забором из колючей проволоки. Туго натянутые провода с острыми шипами пробегали от одного бетонного столба-гусака к другому, охватывая петлями белые керамические шишечки изоляторов, замыкая непролазным барьером всю бескрайнюю площадь. Внутри, стеная и глухо постанывая бродила неисчислимая толпа бледных и худых людей. Они шаркали деревянными башмаками по мелкому гравию площади, а сильный ветер трепал их изношенные полосатые робы. То тут, то там, между уныло бредущими в никуда полосатыми фигурами, вырисовывая плавные круги между ними, закладывая крутые виражи, ездили на скрипящих велосипедах эсэсовцы в чёрных мундирах. Держась руками за руль, они зажимали под мышками длинные деревянные палки. Если какая-нибудь полосатая фигура останавливалась и падала на колени или плашмя на шершавую поверхность площади, они налетали на неё на своих велосипедах чёрными коршунами и начинали остервенело охаживать жертву своими палками, намереваясь угодить именно по голове, чтобы сбить полосатую шапочку с угловатой, изуродованной голодом огромной головы. Несчастный пытался прикрыться костлявыми серыми руками от града ударов, но всё больше и больше сникал, припадая к земле, и в конце концов безжизненно распластывался там, становясь безучастным к избиению. "MЭtzen ab!!! MЭtzen ab!!! - орали, заходясь в ярости и неистовстве надсмотрщики и капо, без устали продолжая колошматить уже совершенно бесформенное тело. - Das schmutzige Schwein!" Их стараниями оно скоро превращалось в ничто, и ветер сносил куда-то в сторону измятую немилосердными ударами полосатую и пустую робу.
   За сотнями полосатых фигур, понуро бродящими в замкнутом пространстве, где-то на другой стороне площади, выпирая в серое пресное небо широкую кирпичную трубу, стояло здание крематория - единственное строение на всей огромной площади. Из его высокой и широкой трубы не валил и не клубился чёрный и жирный дым, но из распахнутых ворот доносился монотонные удары и лязг давно остывших и изголодавшихся печных створок. Ритмичный, однообразный звук набатом накатывал на однотонное шуршание деревянных башмаков по гравию и на шелест ветхих роб на стылом ветру.
   Закончив с очередным несчастным, надсмотрщики бросались к воротам, на которых был распят Фандер. Накрутив на руки концы колючей проволоки, чувствуя гудение проходящего по телу тока, он висел на воротах, изо всех сил стараясь удержать их закрытыми. Подскочив к нему, эсэсовцы и капо, били палками по доскам ворот, по проволоке, не смея коснуться самого Фандера. Каждый удар отдавался болью в его теле, но он лишь крепче сжимал и натягивал руками проволоку, терпя боль от впившихся глубоко в кожу стальных шипов.
   Разгорячённые недавней расправой, обезображенные злобой и яростью надсмотрщики продолжали колотить палками по воротам, выкрикивая широко раскрытыми ртами насыщенные болью и ненавистью фразы. Вместе с их словами Фандера обдавало нестерпимой вонью разложения и густой могильной прелостью.
   - Deine Nummer! Nenne die Nummer! Schnell!
   Вздрагивая на дёргающихся от ударов воротах он тоже начинал орать, раздельно выкрикивая цифры своего номера, который не смог бы забыть никогда и ни при каких условиях:
   - HДftling Nummer ein, fЭnf, neun, drei und drei, und sechs! - выпаливал он заученные насмерть цифры в какие-то пару секунд, зная, что лишь так можно хотя бы на время избавиться от остервенелых приказов.
   - Entlass mich! Du versprachst! - получив требуемый ответ, охранники начинали молить, вторя монотонному лязгу голодных печных заслонок. Чёрные дыры их ртов растягивались, выедая сознание Фандера ужасом глядящей на него пустоты. - Entlass mich!
   Они, как и все тени, не имели плоти - лишь тонкую серую оболочку, непрочной тканью покрывающей черноту бездонной пустоты.
   В ответ на их мольбы он лишь крепко зажмуривал глаза и отворачивался, каждую секунду ожидая, как длинные палки в конце концов ударами опадут на него, но снова крепче натягивал проволоку, удерживая ворота, продолжая висеть на них живым замком.
   Но тут в полосатой понурой толпе кто-то снова падал, растратив последние силы, и, подхватив свои противно и визгливо скрипящие велосипеды, надсмотрщики, лихо петляя между вяло бредущими фигурами, устремлялись к очередному несчастному для скорой расправы над ним.
   Когда из заклубившейся перед ним пыли материализовался недавно избитый HДftling, колдун вздрогнул. Никогда прежде тени заключённых не подходили к нему так близко, покорно влача своё горестное существование внутри ограды. Это могли себе позволить лишь охранники. Обретя из пыльного вихря плоть, мертвец медленно подошёл к Фандеру и молча вцепился в шею. Его ледяные пальцы имели твёрдость металла и силу постепенно и немилосердно сжимающихся тисков. Пустые, оголённые голодом и тоской глаза смотрели сквозь колдуна, пронзая невыносимым отчаянием. Сначала хрустнула гортань, не выдержав силы пальцев мертвеца, затем совсем немного сместились шейные позвонки и по телу распятого человека пробежала током холодная слабость. Давление не ослабевало. До того как, сломаются шейные позвонки оставалось совсем немного, и Фандер задёргался на проволоке в предсмертной агонии, по-прежнему не отпуская ворот. Он готов был умереть на них, но оставить закрытыми, иначе вся эта армия теней, получив выход, ринется вон, и тогда... Он натужно захрипел, остатками сознания стараясь успеть сотворить Заклятие Освобождения от мары.
   Вынырнув из тяжёлого кошмара, он подхватился на кровати и жадно втянул лёгкими несвежий после ночи воздух гостиничного номера и тут же зашёлся в приступе удушливого кашля.
   Размытая акварель раннего утра едва легла на окна тихого гостиничного номера. Мелкая роса на стёклах размывала очертания тёмных монолитов близкого города, а сами окна неохотно пропускали звон и жужжание рано просыпающегося мегаполиса. На столе в номере стояла недопитая бутылка вина, два пустых бокала и небрежно расставленные тарелки с остатками закусок.
   Потерев шею, на коже которой саднила, остывая, выхваченная из кошмара боль, он осмотрелся. Лежащая рядом вторая подушка ещё хранила тепло человеческого тела. Проведя рукой по свободной половине кровати, Сафон с тихой радостью вспомнил о вчерашнем визите к нему Тамары. Он никогда не задумывался над тем, чем были для женщины эти редкие встречи, но считал себя вполне довольным ситуацией. Он получал то, что хотел, а она в постели теряла голову, что можно было в какой-то мере принимать за искренность. Также устраивало и то, как почти покорно она выполняла его требования, никогда не докучая чисто женским нытьём, довольствуясь тем, что взяла лишь однажды. С её редкими, - как вчера - срывами он умел справляться, быстро возвращая контроль над должником.
   Как подтверждение этому, на углу стола стояла оставленная сумка с образцами крови из роддома. Вчера Фандер даже не стал проверять их качество, будучи уверенным, что Тамара не решится так скоро проявить своё неповиновение. Теперь это уже не имело никакого значения. Стерягиной наверняка уже плотно занимается вечно недовольный и всех подозревающий Бережной. Колдун превосходно знал, что жалости и милосердия в этом человеке было в разы меньше, чем в таком отъявленном головорезе, как бригаденфюрер СС Шмедес. Сафон имел огромный жизненный опыт, чтобы делать такие сравнения, и вынужден был терпеть этого жестокого служаку до той поры, когда будет в состоянии самостоятельно, на своё усмотрение подыскать собственного помощника. Безмерная и излишняя жестокость также была плоха, как и глупое милосердие. Должники должны испытывать трепетное уважение к кредитору, а не парализующий действия ужас.
   Поднявшись с кровати, Фандер прошёл в ванную комнату, с неудовольствием для себя чувствуя предательскую слабость в ногах. Пережитый во сне кошмар забрал слишком много сил для начала нового дня. А оказавшись перед зеркалом, сразу заметил синеватые и воспалённые полосы на коже шеи. Страшное осознание того, что в какой-то части сон стал реальностью, сковал холодом худого предчувствия сердце. Выходило, что у него осталось не там много силы, чтобы сдерживать и подчинять своей воле тени. Не получая обещанного освобождения из неволи, они постепенно обретали силу, и сегодня она вошла в реальный мир, едва не лишив жизни колдуна. Необходимо было срочно на время отойти от основных дел и заняться главной - тенями. Свою часть работы они выполнили. Теперь требовали этого же от него. Условия договора никто и ничто, кроме смерти, не могли изменить. Приобретая в реальном мире себе обязанных должников, Фандер в загробном мире сам становился заложником долга перед порабощёнными мертвецами. И если не дать того, чего требовали невольные души - рано или поздно они убьют его, обретя тем самым долгожданную свободу и начав долгожданный путь к Суду.
   Выйдя из ванной, он открыл замок на входных дверях и распахнул их. На пороге, занеся руку для того, чтобы постучаться, стоял Бережной - как всегда подтянутый, энергичный и безукоризненно одетый в свой тёмный костюм и короткий чёрный плащ.
   - Доброе утро, Григорий Андреевич, - слегка удивился Бережной, входя в номер и закрывая за собой дверь. - Как вы это делаете? Откуда вы знаете, что я пришёл? Мне никогда не удавалось постучаться вам в двери.
   - Ваша энергия так темна, что не заметить её на светлом фоне обстановки гостиницы просто невозможно.
   - Да? - тихо изумился агент. - Это плохо?
   - Какая разница? - хмыкнул колдун. - Если вы будете знать о собственной сути правду - это что-нибудь изменит или как-то повлияет на вас?
   - Пожалуй, нет, - поторопился небрежно ответить Бережной, подходя к столу на своих громко скрипящих и буквально отполированных до зеркального блеска туфлях. Он указал на сумку. - Здесь всё?
   - Этого вполне будет достаточно, - сказал Фандер.
   Удовлетворённо кивнув головой, утренний гость достал из-под плаща завёрнутый в полиэтиленовый пакет пластиковый контейнер.
   - Это то, что вы просили. Вот...
   Фандер достал и открыл контейнер. На рифлёной поролоновой подкладке лежал никелированный пистолет и полная патрон обойма.
   - Обязательно такой блестящий?
   Бережной развёл руками.
   - Это редкое оружие - коллекционное. Если бы вы дали немного больше времени, удалось бы подыскать более подходящий вариант. А так - извините... Только к утру закончили изготовление боеприпасов. Вы же такие хотели?
   Не оставалось ничего, как принять предложенное. Захлопнув контейнер, Фандер бросил его на незастланную кровать. Спросив кивком разрешение, агент осторожно взял в руки сумку с образцами крови.
   - Я вас жду в машине, - бросил он, направляясь к дверям.
   - Я не поеду, - ответил ему колдун и тут же пояснил: - Появились срочные дела.
   Круто развернувшись на каблуках скрипучих туфель, Бережной с удивлением выпятил губу.
   - Простите, но должен напомнить, что обо всём было давно договорено. Ваше...
   - В моём присутствии нет необходимости, - успел опередить его Фандер. - Обряд предельно прост и его может провести любая ведьма. Возьмите Полищук, Говоркян, МАшину или Тунангаеву - подойдёт любая из ведьм. Они обучены, опытны и без проблем сделают всё, как положено.
   Агент в демонстративном раздумии воздел глаза к потолку.
   - Полищук? Она вместе с Машиной участвует в записи шоу на телевидении. Говоркян занята в другом проекте - какое-то несчастье на шахте в Макеевке. Тунангаева в больнице.
   - Можете взять Берник, - предложил колдун. - Она молода и не так опытна, но вполне готова к самостоятельной практике. А лучше всё-таки - Тунангаеву. Или я могу заехать к ней в больницу и быстро помочь со скорым выздоровлением.
   - Хорошо, - согласился Бережной и направился дальше к дверям. - Я сейчас же заеду за Тунангаевой. Думаю, что Елизавета Петровна достаточно окрепла, чтобы скорее согласиться провести необходимый ритуал, чем ждать вашего визита.
   Он уже закрывал двери, когда его догнал вопрос колдуна:
   - Стерягина у вас?
   Агент застыл и скривил рот в улыбке.
   - Уже нет. Или я поторопился, и она осталась вам что-то должна?
   - Нет, - однозначно ответил Фандер, - ничего не должна. Она хоть не мучилась?
   - А какая разница? - ответил Бережной, захлопывая за собой дверь.


   Разбудил телефонный звонок. Пытаясь освободиться от мягких, но цепких пут сна, Максим некоторое время удивлённо осматривался вокруг, пытаясь сообразить, где находится и почему спит в одежде и сидя в кресле. Когда понимание того, что он находится у себя дома, в собственной квартире, ясно пришло в сознание, терпение звонившего иссякло, и назойливые телефонные трели прекратились. Из открытой балконной двери, вместе с зыбкой серостью утра в квартиру вливался холод недавней ночи. Потерев озябшие плечи, чувствуя в них напитанную холодом немоту, он посмотрел на телефон, лежащий рядом на столике. Светящийся экран показывал совершенно не знакомый номер входящего звонка и время - начало шестого утра. Идти в спальню и укладываться в постель уже не было никакого смысла. В семь часов необходимо было ехать на совещание по поводу предстоящей операции по захвату Инквизитора. Времени оставалось лишь на то, чтобы привести себя в порядок, сменить одежду на свежую, приготовить плотный завтра и поесть.
   Что же до звонившего - здесь Максим благоразумно рассудил, что если его решились беспокоить в столь ранний час, попытку обязательно повторят. Перезванивать не было нужды. Позвонят ещё раз. Поднимаясь из кресла он почувствовал, как заныло от усталости тело. Последние дни, включая командировку, не очень-то баловали его возможностью для простого и полноценного отдыха. Тихо чертыхаясь на усталость, он прошёл в ванную комнату, по пути проверив на домашнем телефоне наличие звонков от жены Нади. Осознание того, что ничего хорошего с супругой его в жизни больше не ожидает, и что, наверняка, вся эта история закончится разводом - окончательно испортили настроение. Раздеваясь, чтобы принять душ, от злости на собственное бессилие что-либо исправить в личной жизни, чтобы избежать закономерного завершения неудачного брака, он в раздражении оторвал несколько пуговиц от рубашки. Вещь была старая, ношеная, но комфортная и привычная. Жаль с такой расставаться, но он решительно выбросил её в корзину, находя в этом простом действии знак для себя. Как бы не было больно и жаль прощаться с несколькими годами сложной, но привычной личной жизни, это следовало всё-таки сделать. Книгу смысла жизни можно читать лишь перелистывая страницы. Нерешительность может бесконечно долго держать внимание на одном фрагменте, но оказывалась совершенно бессильной остановить течении самой жизни.
   Стоя под душем он вспомнил события прошедшего дня. Нежданные, странные и поздние гости оставили слишком мало времени, чтобы ознакомиться со всеми документами дела, которое ранее вели следователи Семченко и Якушин. Спохватившись, холодея сердцем от страшной догадки, он схватил мокрой рукой телефон, который лежал на полочке туалетного шкафчика. Зелёный пластиковый короб с делом он последний раз видел возле своих ног в заловой комнате, как и разложенные по ковру документы из него. Нагловатый и самоуверенный "спец", как и обещал, забрал документы. К радости Максима, на телефоне осталось несколько десятков файлов. Когда он понял, что никаких сил не хватит на то, чтобы до утра "переварить" такой объём информации, стал фотографировать на телефон все документы из короба.
   Теперь, выйдя из душа, он взял ноутбук и отнёс его на кухню, где одновременно стал готовить нехитрую холостяцкую снедь и копировать с телефона полученную информацию. Конечно, с полученными таким образом документами в суд и к прокурорам нечего было и соваться. Тем не менее, эта информация наконец-то дала более или менее полное представление о том, с чем же всё-таки приходится иметь дело.
   Пока варилась каша и рядом, на разделочной доске ждали своей очереди в кастрюле толстые и аппетитные сардельки, Максим бегло изучал с экрана компьютера документы. Семченко и Якушин, расследуя дело об убийстве Натальи Пучкиной, весьма основательно занимались и поиском подобных дел. Добыли они немало. Пять из них они безо всяких сомнений ввели в настоящее дело эпизодами, существенно увеличив себе объём работы. Убийства произошли в прошествии последних двух лет, и пострадавшими оказались лица, занимающиеся психоэнергетической практикой. Также, как и в случае с Тунангаевой, они получали письма с предупреждениями и требованиями о прекращении деятельности, а затем были убиты в моменты, когда проводили практические опыты. Причина смерти везде практически одна - или гибель на пожаре, или смерть от полученных ожогов. Экспертиза в детали не вдавалась. Максима это не удивило, когда он вспомнил эксперта Девакина, который знакомил его с выводами о причинах смерти Пучкиной. Везде фигурировали одни и те же детали: ножи - атамы, ритуальные надписи и знаки на стенах, как внутри помещений погибших, так и на внешних стенах домов и заборах, где такие были. Единственным, в чём не разобрались или не успели разобраться прежние следователи - оказался тот факт, что ритуальные атамы были не подброшены, как предметы угрозы, а тайно изъяты на время и возвращены после того, как с них, якобы, сняли некую энергетическую особенность. В деле имелся любопытный документ, который доказывал, что все пятеро погибших и ныне здравствующая Тунангаева, были ранее знакомы. Два года назад они вышли в финал конкурса, который проводил в прямом эфире один из ведущих телеканалов. Всего десять финалистов. Один приехал из другой страны. Как свидетельствовали ответы на сделанные запросы, он был жив и здоров. Из отечественных экстрасенсов-конкурсантов в живых осталась только Тунангаева. Ничего не было удивительного в том, что Якушин и Семченко сразу выделили её, как главную подозреваемую, имевшую мотив для устранения своих конкурентов. Но в эту версию никак не укладывалось убийство Пучкиной, которую, очевидно, убили, всё-таки приняв за Елизавету Петровну. И именно с этого момента в деле стал фигурировать Инквизитор, как субъект организации преступления и непосредственный его участник.
   В общем складывалась картина, приводящая к выводу, что всё в этой истории, так или иначе, связано с проводимым на телевидении конкурсом экстрасенсов. Якушин и Семченко даже представили схему, расположив по кругу украинских конкурсантов. По ней выходило, что Инквизитора следовало искать среди авторов, продюсеров и руководителей проекта. Дата составления Записки следователя с предварительными выводами совпадала с датой, когда все материалы дела оказались засекречены. Каждый лист, каждая бумажка, даже мятый клочок стикера с запиской неразборчивым торопливым почерком, каждый приложенный документ имели гриф высшей степени секретности.
   Такой же гриф связывал и остальные двенадцать дел о смерти различных "бабок", знахарей и местечковых гадалок с ведьмами, которые погибли в стране за последние пять лет при странных обстоятельствах или от рук разбойников и грабителей. К каждому из этих дел следователи приложили копии ходатайств в суды и прокуратуру о необходимости проведении повторного расследования или доследования. Семченко и Якушин отдельно выделили ещё один признак, прочно связывающий между собой эти дела. Все осуждённые по ним погибли в тюрьмах и лагерях, отбывая срок. Кто от несчастного случая, кто от скоротечного, традиционно в тюрьмах нелеченного, запущенного, туберкулёза, кто от пневмонии, а то и просто - от "сердечной недостаточности". Пенитенциарная машина государства оригинальностью никогда не отличалась, стараясь объяснять смерти своих "подопечных" естественным причинами. Примечательным было и то, что осуждённые не прожили в местах заключение и по году. Максим слишком хорошо знал своих радетельных коллег, которые в такой жуткий способ прятали собственные халатность, неумение или нежелание проводить расследование, как следует, разыскивая действительных преступников. Всегда проще оказывалось выбить признание из первого попавшегося лоха, осудить его, а затем, как можно скорее, сгноить на зоне, чтобы не осталось никаких поводов для возобновления дела. Нет человека - нет проблем. Против такой истины не попрёшь, как и против премий, досрочных званий и продвижений по службе.
   И всё-таки, особенно озадачивало то обстоятельство, что все привлечённые к делу Пучкиной материалы были строго засекречены, кроме и почему-то, дела самой Пучкиной. Максим, как ни старался, так и не сумел найти ни в одном из них ничего, что могло бы составить государственную тайну, тем более самого высшего уровня секретности. Получалось, что в деле всё-таки было что-то, что оправдывало гриф, а он этого не видел. Или было что-то, что от него всё-таки скрывали, и к чему его никто и никогда не подпустит.
   Когда были сварены сардельки и любовно положены к ровной горке рассыпчатой каши, и Максим собирался завтракать, раздавшийся телефонный звонок едва ли не буквально вырвал у него кусок из наполненного слюной рта. Забрав вилкой немного каши, он как раз изучал со стоящего на столе ноутбука материалы дела, где сосед, ранее судимый за расхищение коллективного имущества (в селе-то! кто этого не делает?!), ночью убил свою соседку - известную в районе гадалку-колдунью. Избив, он выволок её из дома во двор, подвесил за ногу на дереве и забил до смерти пастушьим кнутом - попросту запорол! К делу Якушиным была приложена справка из ИТК, где в течении четырёх лет отбывал наказание изверг-сосед. В ней сообщалось, что когда-то, находясь на вольном поселении, сей гражданин получил тяжелейшую травму спины, которая сделала его инвалидом, едва способного ходить. Необходимость лечения и тяжесть полученной травмы сделали для него возможным освобождение по УДО. Тут же Якушиным были приложены выводы экспертов, свидетельствовавшие, что потерпевшая была гораздо выше преступника ростом, в два раза его моложе, и, однозначно - крепче его здоровьем. Как едва передвигающий ноги калека смог справиться со здоровой молодой бабой - следователей и судью не интересовало. Не пытались они разобраться и в мотивах преступления, решив ограничиться чистосердечным признанием и неоспоримыми доказательствами того, что на верёвке, на которой была подвешена погибшая, имелось огромное количество крови, жира и эпидермиса подозреваемого, а также характерные раны на руках убийцы, который вешал жертву, буквально сдирая кожу с собственных рук. Не меньше улик было найдено на кнуте и в жилище убитой. Всё было обставлено, как публичная казнь, линчевание. При этом проведённая психиатрическая экспертиза признала его полностью подсудным. Такими же странностями отличалось почти каждое дело, на которое обратили внимание прежние следователи.
   Максим, отложил вилку с так и не проглоченной кашей и взял телефон.


   Пурпур зари медленно растекался по непрочной голубой поливе неба, предваряя скорое солнечное утро. Тёмный и близкий лес отражался вместе с безбурным небом в тихом зеркале спящего озера, заслоняя собой далёкое архитектурное однообразие окрайных спальных районов. Всю эту загородную безмятежность возглавлял стынущий в тонком утреннем сумраке храм, поднимающий золотые купола над кромкой леса на противоположном берегу. Максим хорошо знал это живописное место. За безмятежностью дремлющего в покое озера, за сенью ухоженного леса легко читались линии корпусов частной кардиологической клиники, в которой сейчас проходила лечение Тунангаева. Старый коряжный ствол ивы склонился к тихой воде, понуро свесив в неё тонкие и ещё совершенно безлистые ветви. Возле дерева, рядом со старой лавочкой стоял дутый серебристо-матовый bentley. Там же, почти у самой воды, застыла в неподвижном раздумии фигура высокого человека.
   Когда Максим подъехал на своём lanos'е, обернувшись на звук приближающегося автомобиля, стоящий у дерева человек приветливо помахал рукой. Выйдя из машины, Максим по профессиональной привычке запомнил номера bentley. Табличка имела приметные три "семёрки" и индекс столичной регистрации. Для многих обывателей стоимость таких номеров нередко составляла цену подержанной российской "девятки".
   - Как доехали? - спросил встречающий, одаривая Максима доброжелательной улыбкой и протягивая по-товарищески тепло сразу обе руки для приветствия. - Доброе утро.
   Езда по ещё не проснувшемуся городу могла принести лишь удовольствие. На ранний час широкие проспекты и улицы были свободны от пробок и спрессованной нервозности. Правда, за такую радость приходилось платить прерванным сном.
   - Спасибо, - ответил Максим, отвечая на рукопожатие, во время которого его рука утонула в приятной прохладе тонких ладоней встречающего. - Доброе утро. Вы...
   - Отец Константин, - поспешил представиться человек. - В миру - Костин Дмитрий Афанасьевич. Обращайтесь, как вам будет удобно.
   Костин выглядел достаточно молодо - лет тридцати-тридцати пяти, но от наблюдательного следователя не ускользнуло, что священник старательно добавлял себе возраст, нося очки без диоптрий и подкрашивая под седину с висков густые, уложенные волосы и аккуратно подстриженную голливудскую бородку. Впрочем, даже такая, ненатуральная, седина позволяла быстро располагать к себе людей. Рядом с ним было приятно находиться, чувствуя некоторые покой и защищённость. Авторитетности добавляла длинная - почти до пят, чёрная ряса, дорогой тканью облегающая ладную спортивную фигуру. Золотая цепь с крестом контрастно и выгодно выделялась на чёрном фоне. Когда Костин делал движения руками - например, протягивал для приветствия, из-под рукавов рясы выглядывали снежно-белые высокие манжеты сорочки, плотно закушенные золотыми запонками, украшенными драгоценными каменьями. От взгляда Максима не ускользнул и тонкий чёрный браслет с вплетёнными в него серебряными бусинами в виде нескольких черепов и стрелы, а также массивный чёрно-матовый корпус часов на запястьях священника. Часы выглядели очень дорого, стильно и вместе с тем просто и строго, выдавая руку талантливого дизайнера или известную часовую марку. Уверенности в беглой оценке собеседника добавлял стоящий рядом bentley. С такой машиной люди уделяли немало внимания своим аксессуарам и их значению. По всему выходило, что утренний собеседник не пытался выглядеть скромно, даже напротив - охотно демонстрировал собственный достаток, делая это с привычной естественностью.
   - Григорьев, - просто представился Максим, догадываясь, что в подробностях нет необходимости. О нём уже знают всё, что хотели знать.
   - Простите меня за ранний звонок. В качестве компенсации и к удовольствию будущей беседы, прошу разделить со мной утреннюю трапезу. - Костин элегантным жестом пригласил к лавочке, на которой стояла раскрытой небольшая сумка для пикника, ненавязчиво обращая на себя внимание текстурой кожи с золотыми логотипами Louis Vuitton. - Простой завтрак: кофе с бутербродами.
   Максим кивком ответил на приглашение и прошёл следом за отцом Константином к лавочке.
   - Наша встреча рано или поздно должна была состояться, - продолжил священник, наливая в чашки из термоса горячий ароматный кофе. - Я подумал, что будет очень здорово, если она произойдёт перед тем, как вы отправитесь на задержание Инквизитора.
   Приняв чашку с напитком, Максим поднял на собеседника глаза, не скрывая своего удивления.
   - Вы хорошо осведомлены о моей работе.
   - Такова специфика службы, - снисходительно улыбнулся поп. - Я являюсь председателем Тайной комиссии Священного Синода.
   - Простите, я плохо разбираюсь в делах Синода, - признался Максим. - Но, как мне казалось, Церковь - далеко не исполнительная власть. Она не обладает необходимыми полномочиями.
   - Начальник есть Божий слуга, тебе на добро, - процитировал служитель. - Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч свой: он Божий слуга, отмститель в наказание творящему зло. Это из Священного писания.
   - Не буду спорить. Знанием Библии похвастать не могу - простите великодушно, но хорошо разбираюсь в законах, - настоял на своём Максим. - Это моё ремесло, как государственного служащего. Свой меч я напрасно не ношу.
   - Об этом и речь! - широко улыбнулся отец Константин. - Не зря о вас говорят, как о ревностном служителе закона. За вашей карьерой пристально следят.
   - Слишком много наблюдателей. Беда, что помощников мало, - не удержался от ремарки Максим.
   - Именно для этого я и попросил вас о встрече, - без улыбки, серьёзно ответил отец Константин. - Вы можете всецело положиться на мои дружбу и участие.
   - Хорошо. Тогда для начала поясните непосвящённому, в чём заключается деятельность, как вы выразились, Тайной комиссии?
   - Секретная служба. Как ни странно это может выглядеть, но и в вашем ведомстве тоже есть подразделения, занимающиеся агентурной разработкой, сбором необходимой информации.
   - Вся работа МВД подробно и недвусмысленно урегулирована законом, в котором, кстати, о Тайной комиссии Синода нет ни слова.
   - Поверьте, Максим Фадеевич, мы тесно сотрудничаем с властью. Надеюсь, что это вы уже поняли? Немало острых государственных вопросов вынуждают нас иногда подниматься над мирскими законами.
   Церковник явно намекал на настоятельную просьбу, распоряжение Первого замминистра, прозвучавшее в первый же день службы на новом месте.
   - Власть обязана быть гибкой в принятии эффективных государственных решений, - продолжил священник. - Это веление времени. Как понимаете, в этом случае не остаётся места устоям. Но кто-то всё-так должен брать на себя ответственность за сохранение традиций. Этим занимается Церковь, как единственный институт православной воспитательной традиции. Кто, как не она, имеющая накопленный, больше чем за десять веков, опыт, способна помочь государству? В условиях повсеместной прагматизации жизни, пропаганды насилия, как способа развлечения или обогащения... Я уже не говорю о практически полном игнорировании моральных, правовых и социальных норм в обществе. В этих условиях деятельность Церкви в укреплении государственности вряд ли когда будет недооценена.
   - Тем не менее, правом заниматься разведкой и контрразведкой могут лишь имеющие на это законное право ведомства. Тем более, вы перечислили практически все задачи, которыми непосредственно занимаемся мы, - заметил Максим.
   - Конечно, - с лёгким вздохом сожаления согласился священник, доставая из сумки коробку с бутербродами. - Ваше дело - искать и наказывать уже совершившего преступление человека. Наше - удерживать паству дальше от границ, перейдя которые они попадут в поле зрения вашего ведомства.
   - Всё-таки это не оправдывает и не разрешает деятельность Тайной комиссии, в той мере, которая стала мне понятна.
   Отец Константин разложил бутерброды. Здесь были большие ломти свежего белого хлеба, щедро намазанные маслом, чёрной и красной икрой, с сыром, ветчиной и тонко нарезанными колбасами. Максим, взглянув на угощение, выбрал для себя привычные - с ветчиной и сыром.
   - Пройдёт не так много времени и деятельность Церкви будет урегулирована законом в должной мере, - пообещал священник, с удовольствием откусывая бутерброд с икрой. - А пока никакими мирскими законами не объяснить, почему загорается человек облитый водой.
   - С этим разбирается Бюро судебно-криминалистической экспертизы. С Пучкина же сняты подозрения в убийстве жены, - ответил Максим. - Надеюсь, что судом все факты будут рассмотрены объективно, и сын Василия Андреевича, когда вырастет сильным, здоровым и умным человеком, сможет гордиться честным именем своего отца. Сейчас я занимаюсь другим делом. Но мне не понятен ваш интерес ко всему этому.
   - Мне нравится ваша прямота, - улыбнулся отец Константин и заботливо долил горячего кофе в чашку Максима.
   - Спасибо, - поблагодарил Григорьев за любезность и намекнул, что у него не так много времени, чтобы тратить его на пространные беседы. - В моей работе она позволяет экономить уйму времени.
   - Вы разобрались, с чем имеете дело? - спросил поп, принимаясь за другой бутерброд.
   - Иллюзии меня мало интересуют - если вы об этом.
   - Я о том, что следует приложить больше усилий, чтобы защитить гражданку Тунангаеву. Выражаю надежду, что сегодняшняя операция по задержанию Инквизитора будет проведена успешно, и если при этом, вдруг, пострадает задержанный, никто и ни в чём вас винить не будет. Не буду делать секрета, что кроме вашего начальства, за этим делом внимательно наблюдает и моё.
   Максим едва не хмыкнул от изумления и вытянул изо рта так и не откушенный бутерброд.
   - Странно слышать это от служителя культа.
   - Что вас удивляет?
   - Если говорить не протокольным языком, вы защищаете...
   Максим сделал паузу, глядя на собеседника.
   - Ведьму? - продолжая жевать, спросил пресвитер, краем глаза наблюдая за Максимом, а когда заметил его лёгкое удивление, доброжелательно улыбнулся.
   - Мне почему-то казалось, - сказал Максим, - что церковь должна стоять по другую сторону баррикад. Мне сложно представить священника и ведьму на одной стороне.
   - А вы хотели бы видеть меня у костра с факелом? Как какого-то католического инквизитора в Средневековой Европе? В современном цивилизованном мире таких костров быть не должно. Тем не менее, как видите, они всё-таки горят - сегодня, у нас и сейчас. И у вас, Максим Фадеевич, уж простите меня, несколько превратное и обывательское понимание участия Церкви в подобных делах. Необходимо вас отвезти в Сергиеву лавру, чтобы вы своими глазами увидели наши немалые труды по борьбе с нечистым. Поверьте, вы бы оказались немало впечатлены - бесноватые могут напугать даже весьма укреплённых верой и жизненным опытом людей!
   - Тогда я что-то не вполне верно понимаю.
   Отец Константин, отложил бутерброд и аккуратно вытер ухоженные руки накрахмаленной салфеткой.
   - Всё в человеке есть от Бога. Каждому, каждому, - сделал ударение он, - Отец наш Всевышний дал частичку себя. Кому больше, кому меньше, но всем обязательно. Кто этими дарами вышел умом, кто нравственными, эстетическими чувствами, телесными особенностями, а кто - творческой способностью. А кто, как принято сейчас называть, паранормальными особенностями. Грешен тот, кто пренебрёг этими дарами и не развил их, не приумножил. Всё в человеке от Бога! В нём Его подобие! И мой, и ваш долг перед Господом нашим этого человека всячески защищать и оберегать. Убийство - грех великий и утрата невосполнимая, Максим Фадеевич. И обязанность честного человека приложить максимум усилий, чтобы остановить это. Я знаю, что вы меня понимаете.
   Священник достал из сумки коробку с сигариллами и предложил Максиму.
   - Спасибо, - отказался тот. - Стараюсь не увлекаться.
   - Тогда - с вашего позволения...
   - Пожалуйста, - дёрнул плечами Максим.
   Выпустив облако ароматного дыма, священник повернулся к нему.
   - Или всё-таки хотите видеть меня у костра с факелом?
   - Я, Дмитрий Афанасьевич, слишком мало осведомлён о средствах, которыми располагают церковники для борьбы с так называемыми паранормальными явлениями. И до недавнего времени я относился ко всему подобному, как к вымыслу, фокусам и мошенничеству. Теперь же вижу, что всё это может приносить куда более реальный вред и нести смертельную опасность. Не знаю, какими способами и с помощью чего, но с этим определённо необходимо что-то делать. И кому, как ни Церкви этим следует заниматься - например, с тех самых позиций традиций православного воспитания и просвещения, о которых вы так хорошо сказали.
   Священник поправил очки.
   - Вам бы доминиканца Торквемаду почитать, чтобы понимать, куда всё это может привести. Истопным делом он занимался весьма искусно и увлечённо...
   - Простите, никакого доминиканца я не знаю. Но в хосписе и детском раковом стационаре побывать довелось. Моя работа не оставляет мало времени на чтение. Но на то, чтобы увидеть многое из того, чего простому человеку видеть нельзя - возможностей полно.
   Он посмотрел на часы.
   - Простите, у меня, к сожалению, почти не осталось времени. То, что вы хотели мне сказать - я услышал, Дмитрий Афанасьевич. Спасибо за беседу и угощение. Извините, служба.
   - Да, пора, - тоже взглянул на часы священник и выбросил недокуренную сигариллу. - Действительно, времени почти нет. Но того, что осталось, вполне достаточно, чтобы успеть сделать одну важную вещь. - Он вопросительно глянул на Максима. - Не откажетесь - доверитесь?
   - В чём?
   Отец Константин посмотрел на собор на той стороне озера, где, встречая солнце, ослепительно горело золото на куполах.
   - Вас необходимо благословить. Дело, которым вы занимаетесь, близко сводит вас с нечестивцами. Вам нужна надёжная защита. Не отказывайтесь от этого великого дара. Праведный и честный служитель, как воин божий, должен иметь броню духовную. Это следует сделать обязательно и немедля. В церковь ходите?
   - Нет...
   - Вы ещё молоды. Понимаю. Всему своё время, - снисходительно улыбнулся священник. - Но сейчас у вас прекрасный повод! Храм новый, красивый - посмотрите. Обряд займёт несколько минут. Его можно провести в любом месте и в любое время, но в вашем случае - лучше в доме Господа нашего. А почему в церковь не ходите? Что мешает? Времени нет?
   - Проблема, видите ли, не в недостатке времени.
   - Что же тогда?
   - Золота много.
   Здравствуйте, дорогие радиослушатели. В эфире радио "Судьба" традиционная ежедневная рубрика "Ячейки Памяти".
   Сведущие люди говорят, что следует как можно чаще поминать ушедших от нас - добрым словом и с любовью. В памяти людской секрет нашей вечности. И не нужно для этого ждать или искать поводов. Просто вспомните дорогого вам человека, которого уже нет рядом и никогда не будет. Не обязательно родственника или друга.
   Он был взрывом! Самым настоящим, неудержимым и не признающим никаких границ и рамок ни в творчестве, ни в любви. По мнению коллег по цеху кино, лишь троим актёрам из советской эпохи удавалось стать абсолютно независимыми в своей профессии - Владимиру Высоцкому, Олегу Далю и Саше Соловьёву.
   Саша, Александр Иванович, за свою недолгую двадцатитрёхлетнюю карьеру сыграл в театре десятки ролей, которыми восхищались не только зрители, для которых он работал, выплёскивая в зал заряды своей неуёмной энергии. От него были в восторге и многие видные деятели кино. Это закономерно привело Александра на съёмочные площадки большого кино. Он сыграл почти в четырёх десятках кинокартин. Современным зрителям и зрителям прошлого быстро запомнились его по-настоящему мужские образы в "Зелёном фургоне", "Адам любит Еву", "По данным Уголовного розыска", "Борис Годунов", "Гу-га"... Наиболее запоминающимися получились такие его герои, как одесский бандит Красавчик, как сначала ослеплённый любовью, а затем по-мужски рассудительный Адам и принципиальный следователь Отдела по борьбе с бандитизмом МУРа, Сергей Белов.
   Умер Саша в возрасте сорока семи лет в Новогоднюю ночь двухтысячного года. В упавшем на улице человеке не узнали известного актёра. С травмой головы его доставили в больницу, где через несколько дней, не приходя в сознание, он ушёл из нашего мира. Лишь благодаря случайному вниманию следователя, занимающегося розыском пропавших людей, и Дмитрию Харатьяну, с которым Соловьёв снимался в "Зелёном Фургоне" и супруге Саши, Ирине Печерниковой, нашего любимого актёра похоронили не в общей могиле, как неизвестного.
   Примечательно, что после этого Ирина в течении нескольких дней потеряла отца и собаку. В один месяц судьба лишила человека всех, кто ему был дорог и любим.
   Эту короткую заметку из "Ячеек памяти" хочу завершить словами Анны Ахматовой:
  
   Когда человек умирает,
   Изменяются его портреты.
   По-другому глаза глядят, и губы
   Улыбаются другой улыбкой.
   Я заметила это, вернувшись
   С похорон одного поэта.
   И с тех пор проверяла часто,
   И моя догадка подтвердилась...


   Всего несколько по-настоящему весенних, тёплых дней и леса под Киевом успели густо опушиться свежей листвой. Нежная, почти прозрачная она невесомой салатовой дымкой висела на ветвях и стелилась травой по земле. Одариваемая щедрым солнцем, зелёная воздушная вуаль возрождённой жизни наполняла всё пространство Зайцевского леса. Бордовый, немного запылённый lanos медленно катил по сухой лесной дороге, и Максим, сидя за рулём и выставив в окно голову вслушивался в звонкий перещебет лесных птиц и мягкий хруст шишек и опавшей хвои под колёсами машины.
   Длинные чёрные sprinter'ы киевского "Беркута" с плотно тонированными окнами стояли на небольшой полянке. Поставив свой автомобиль так, чтобы не мешать проезду машинам спецназа, Максим пошёл к штабному автобусу, который выделялся от остальных наличием "шишки" кондиционера на крыше и длинными антеннами спецсвязи. Едва он подошёл, как тяжёлая чёрная дверь отъехала в сторону и навстречу, кряхтя и потирая затёкшие ноги, вышел Лёша Желадин. Выглядел он помятым и заспанным, что никак не соответствовало его устоявшемуся образу постоянно энергичного и бодрого человека.
   - Ну, Макс! - деланно возмутился он, одновременно сладко потягиваясь. - Тшёрт пабьери! Ты где лазишь? - Он постучал пальцем по наручным часам. - Ты цыгель-цыгель видел по чём нынче лю-лю?
   До назначенного времени оставался ещё почти целый час.
   - Привет, Лёша. Спасибо, что всё организовал.
   - Не, министерский чин, одним "спасибо" не отделаешься.
   Они тепло обменялись рукопожатиями.
   - Как скажешь, - ответил Максим. - Спасибо, спасибо, спасибо - вот тебе. И помни о моей щедрости.
   - О! - засмеялся Алексей. - Ты сегодня в добром расположении духа, как вижу.
   - Настраиваюсь, - коротко описал своё состояние Григорьев, на самом деле чувствуя, как с каждой минутой гудящему внутри телесной оболочки напряжению остаётся всё меньше и меньше места. Жилы буквально распирало горячей, насыщенной до предела адреналином кровью.
   Вместо ответа Лёха тяжело и сильно постучал по борту sprinter'а за своей спиной.
   - Сан-Петрович! Вставай! Заказчик прибыл.
   Через пару секунд из салона машины тяжёлым шагом вышел коренастый мужчина лет тридцати, затянутый в чёрную форму спецназовца - майор Шевчук. Быстро и привычно нахлобучив краповый берет на коротко стриженную голову, он протянул руку для приветствия.
   - Что-то вы больно замороченные? - озадачился Максим, отмечая отпечатки серой усталости на лицах окружающих людей.
   - Заметно? - спросил Шевчук и до хруста в костях, до натужного стона потянулся. - Небольшая физзарядка и всё будет в поряде.
   - Мужики ночью на задании в Фастове были, - пояснил Лёша, доставая сигареты. - С ними не было связи. Пришлось ехать.
   - Спасибо. Буду должен.
   - По ведру! - добавил Шевчук, закончив разминаться. - Теперь бы умыться и кофейку...
   Он заглянул в тёмный салон автобуса.
   - Эй, братишки! Кончай ночевать! Служба ждёт вашей искренней самоотверженности и отчаянного подвига! Подъём!!!
   И развернувшись к Максиму, сказал:
   - Макс, мы всегда с готовностью и радостью - сам знаешь, что...
   Максим остановил его, достав из кармана подписанные следственным судьёй и прокурором заявки и ордера.
   - Знаю, Александр Петрович. Держи - здесь всё, - отдал он документы офицеру.
   - Отлично! - читая их произнёс майор. - Под такими флагами теперь можно и пиратствовать. Скажи, как тебе удалось уломать Туманову? Стерва заточена только кровь сосать с вашего брата-следака...
   Спецназовец говорил о следственном судье, госпоже Тумановой. С начала работы над новым делом, Максим её ещё ни разу не видел, чему был рад несказанно, наслушавшись о женщине далеко не лестных отзывов.
   - Для меня припасено несколько уже подписанных бланков, - признался он. - Сложности были с прокурором. Поэтому задержался.
   - Ничего, - улыбнулся офицер, пряча документы в карман. - Времени полно. Сейчас тебя снарядим. Ты же идёшь?
   - Я...
   - Веселее! Ты нас знаешь - мы всегда рядом.
   Он повернулся к Желадину, который всё это время стоял и зевал до хруста в челюсти.
   - Лёша! А кофе где?.. Пока мы будем твоего товарища в снарягу затягивать - сообрази своим искусством литров надцать твоего бодрящего напитка - чтобы на всех хватило. Мастыгин! Давай сюда! Тяни всё, что надо!..
   - Так всегда, - пробубнил Желадин, уходя. - Кому война, а Лёхе - котелками греметь да поварёшкой стучать.
   - Удачно хоть в Фастове? - поинтересовался Максим, видя, как обычно молчаливый Шевчук, сейчас аж рассыпается от словоохотливости.
   Офицер нервно дёрнул щекой.
   - Фарт не выложился, Макс. Работали ОПГ Суздаля. Ублюдок засел в своём особняке с дружками. Обосрались мы, короче, по полной! Местной организации никакой. Информации ноль! Он и саданул нас пару раз из подствольника...
   - Все живы?
   Снова вместо ответа подёргивание щекой.
   - Пару ребят по месту в больничке остались. Звонил часа два назад - говорят, что всё нормально: в сознании и уже заштопаны.
   О судьбе известного вымогателя, бандита Суздаля и Ко не стоило даже спрашивать. "Беркут" никому, никогда не прощал своей крови.
   Двухметровый детина вынес из автобуса бронежилет и портативную аппаратуру связи.
   - Ствол давать?
   - У тебя что с собой? "Макарыч"? - поинтересовался майор у Григорьева.
   - Нет, "форт".
   - Нет, - ответил офицер подчинённому. - Со своим пойдёт. А ты, Макс, давай, пока я тебя одеваю, рассказывай.
   - Информации у меня, Александр Петрович, ещё меньше, чем у тебя было по Суздалю.
   - Ну, блядь, мужики! - тихо и зло выругался Шевчук, уставившись суровым взором на Григорьева. - Вы вообще уху ели?! Один ночью выдёргивает хрен знает откуда, другой теперь мычит телёнком! Снимай куртку!.. И рассказывай, что знаешь - не бросать же тебя здесь, как есть! Вот от кого-кого, а от тебя, Макс, я такого блядства не ожидал...
   После короткого, но максимально информативного рассказа, за время которого майор успел быстро и профессионально одеть "подопечного", он полез в автобус, жестом пригласив за собой Максима. Там они сели за небольшой столик с портативным компьютером. С кофе в салон влез Желадин.
   - Так, мужики, - начал майор, показывая на экране подробную аэрофотографию местности, - вот какая мысль у меня есть. То, что Инквизитор мне определённо нравится - признаюсь сразу и честно. Ни примет, ни ориентировок, и его территория игры. Похоже на то, что он придёт сюда не воевать. Надеюсь на это. Иначе ещё парочку моих гоблинов придётся списать на больничный лист. Смотрите, какая территория! К указанному месту, мы в открытую не подберёмся в своей снаряге... Придётся косить под персонал и скрыто перекрыть все выходы. Если он серийник, как думаешь ты - ему светит пожизненное, так?
   Максим кивнул.
   - Если что - драться будет отчаянно. И то, что он мне нравится - это, увы, не в нашу пользу, - продолжал майор. - Всё зависит от тебя, Макс. Когда будешь уверен, что это Инквизитор, трижды нажимаешь галетник связи - он у тебя в рукаве...
   Максим нащупав кнопку трижды нажал её. В установленных в салоне автобуса колонках тут же раздались усиленные аппаратурой щелчки.
   - Нам нужно будет две минуты, чтобы на рывке добраться к тебе из засад, - продолжил Шевчук. - Ты же заговариваешь ему зубы. А если он сразу... Ори в эфир благим матом и вслух молись снайперским богам. "Персонал", кстати, уже на позициях. Хорошо, что сегодня не очень многолюдно на кладбище. Нет, он мне определённо нравится! По расписанию на это время лишь одна похоронная процессия. Место захоронения совпадает с твоими координатами. Парень, как видно, неплохо разбирается в оперативной работе.
   Последняя фраза, по-видимому, относилась к Инквизитору.
   Когда планирование действий и инструктаж были закончены, Шевчук сам провёл Максима к машине.
   - Лёша сказал, что у тебя могут быть неприятности, что обратился напрямую к нам.
   - Разберусь, Александр Петрович. Это очень серьёзное дело, и мне позарез нужно отработать его с теми, кого знаю и кому могу полностью доверять.
   - Да, это стоит тех дюбелей, что огребёшь у своего министерского начальства. Хочу предупредить, что мы здесь не одни. Разведка по округе доложила, что на местности, кажется, работают "мастера" из СБУ... Детали пытаемся выяснить. Серьёзный, видать, тебе фрукт достался, Макс!
   Максим лишь грустно улыбнулся этой новости. В том, что находится "под колпаком" - он не сомневался с первого дня.
   - Мне нужен этот Инквизитор, Александр Петрович. Именно мне.
   - Раз нужен - будет, - уверил его офицер, одобрительно хлопнув на прощание по спине. - Удачи!
   - К чёрту... Всё к чёрту, Сан-Петрович!
  
   Дорогой читатель!
   На этом история молодого киевского следователя не заканчивается. Это только её половина, которой вполне достаточно, чтобы составить мнение и решить, стоит ли продолжать это путешествие. Книгу можно приобрести у автора.
  
   Спасибо. Ваш Автор.
  
   По "понятиям" преступного мира эта наколка означает, что человек имел судимость за разбой и является организатором, руководителем ОПГ.
   Compelle intrate (lat.) - обязаны быть, убеди прийти.
   Спецопределение - (мил. сленг) средства и специалисты для видеонаблюдения, прослушивания.
   Белая ржанка -- скорее всего - асфоделус белый.
   Извините меня, пожалуйста...
   Руки, ну! (или) Руки на виду!
   Сиди не двигайся! Я нечаянно могу убить тебя! Ты меня понимаешь, а?
   Я прекрасно понимаю тебя, солдат.
   Ого! Даже так!
   Кажется, я встретил в этой глуши образованного недочеловека. Но мне всё равно, сколько в твоей башке знаний. Моя пуля сделает в ней большую дыру в любом случае. Партизан, а? Стреляю!
   Коммунист, да? Стреляю! Или, быть может, еврей? Стреляю! Стреляю! Это тебе понятно, да?
   Ты кто такой?
   Чёрт, ты кто такой?
   Я колдун. До сих пор ты, кажется, меня неплохо понимал, солдат.
   О Боже! (нем.)
   Он как-то навредил мне. Он причинил мне какой-то вред. (нем.)
   Стоять!!! (нем.)
   Сюда! Гюнтер убит! (нем.)
   До своего образования 36-я гренадёрская дивизия СС "Дирлевангер" была браконьерской командой "Ораниенбург", состоявшей из осуждённых, но согласившихся выйти на свободу, взамен на службу в СС, браконьеров (1940).
   Доктор Геббельс, Пауль Йозеф, Рейхсминистр образования и пропаганды нацистской Германии (1933-1945), рейхсляйтер по вопросам пропаганды НСДАП (с 1930 г.), покончил жизнь самоубийством в мае 1945 г. в осаждённом Берлине.
   Дирлевангер, Оскар Пауль, оберфюрер СС, командир 36-й гренадёрской дивизии СС, отличившиюся во время II Мировой войны особой жестокостью при проведении карательных операций на территории СССР и в Европе - Хатынь и подавление Варшавского восстания.
   К описываемым события О.Дирлевангер находился на излечении в госпитале в Польше после полученного на Восточном фронте ранения.
   Имеется ввиду бульвар Л.Украинки в Киеве.
   Место для построений (нем.).
   Шапки снять!!! Шапки снять!!! (нем.)
   Грязная свинья! (нем.)
   Твой номер! Назови номер! Быстро! (нем.)
   Заключённый номер один, пять, девять, три, три, шесть! (нем.)
   Отпусти меня! Ты обещал! (нем.)
   Заключёный (нем.)
   Полива - син. глазурь
   Биб., Римлянам - 13:4.
   Краповый берет - форменный головной убор, предмет исключительной гордости спецназовца. Право на ношение крапового берета имеют военнослужащие и сотрудники подразделений специального назначения, обладающие достаточными профессиональными, физическими и моральными качествами и успешно прошедшие квалификационные испытания. Кроме того, краповый берет может быть вручен за мужество и отвагу, проявленные при исполнении служебного долга, а также за особые заслуги в деле развития подразделений и частей специального назначения.
   ОПГ - организованная преступная группировка.
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Р.Лерони / роман "Теменная кость"/ .

  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Жарова "Гипнотизер. Реальность невозможного"(Научная фантастика) К.Демина "Одинокий некромант желает познакомиться"(Любовное фэнтези) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Е.Райнеш "Кэп и две принцессы"(Научная фантастика) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) А.Минаева "Академия Алой короны. Обучение"(Боевое фэнтези) С.Панченко "Брат во Христе"(Постапокалипсис) LitaWolf "Любить нельзя забыть"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"