# Утро любви

Виктор Николаевич Рубцов

===============================

Я в черной дыре весь сжат до алмаза.

А может, до атомного ядра.

Но каждое слово, и каждая фраза -

Всего лишь игра, и не только игра.


УТРО ЛЮБВИ

(Историческая, романтическая и эротическая фантазия)

1.

Юрий Гаев, родившийся в небольшом заволжском городке, долгое время совершенно не подозревал, что в его жилах течет кровь известного всему миру любовника египетской царицы Клеопатры - Гая Юлия Цезаря. А доярка Елизавета, носившая фамилию достославного и безвременно ушедшего из жизни бригадира тракторной бригады Алексея Мордвинова, даже не догадывалась, хоть о каком - то, своем родстве с египетской бестией, в свое время без войн и кровавых сражений покорившей сердца многих и многих властителей древнего мира. Впрочем, отдаленные признаки такого родства иногда давали о себе знать. К примеру, Елизавете совсем не нравилось, как племенные быки прямо на глазах молодого зоотехника Юрия Гаева, с полгода, как пришедшего на ферму, покрывали ее подопечных. Даже не будучи девственницей, больше всего она недоумевала от того, почему быки так торжествуют и ревут в моменты совокуплений и возвышений над коровами. И с чего это последние, упираясь копытами в еще теплую от солнечных лучей землю зеленого луга, повернув шеи в сторону, словно от нахлынувшего на них стыда, мычат и мычат совсем другим, чем когда просят воды или дойки, мычанием, а с их иссиня-черных губ течет белоснежная пена. Зоотехник внимательно наблюдал за этим и, когда та или иная строптивая корова шарахалась от быка-производителя, заставлял скотников, а если их не было, то и молодых доярок, в том числе и Елизавету, подходить к покрываемой корове и успокаивать ее, придерживать, чтоб не убегала. Елизавета краснела от таких сцен и чувствовала себя неловко, особенно в присутствии Юрия. Слава Богу, он этого не замечал, так как был увлечен племенной работой и придавал ей самое серьезное значение. От этого зависело будущее молочного стада и производственные результаты, за которые строго спрашивал председатель кооператива.

И все бы ничего, если бы после таких сцен Елизавету по ночам не преследовали кошмары, в которых их племенные быки покрывали уже не коров, а ее саму.

В такие минуты она сама, как корова, мотала из стороны в сторону головой, оставляя крупные капли пота на подушке, и мычала, не давая покоя недавнему выпускнику академии сельского хозяйства, зоотехнику Юрию, снимавшему у Елизаветы и ее младшего брата "квартиру", и жившему с ней через фанерную стенку. Молодого человека от ночных звуков, доходивших из соседней комнаты, так забирало, что он бурно вздыхал и ощущал какой-то неуправляемый восторг, от которого хотелось закричать на весь мир. И он вскрикивал порой, не в силах подавить в себе спонтанного восторга. От чего Елизавета нечаянно просыпалась и дрожала. Но уже не от удовольствия, а от страха... Ведь ее только что настиг во сне разъяренный и похотливый племенной бык... А тут еще крик за стенкой... Успокоившись, она снова засыпала и видела уже совсем другие картины. Дальнюю, желтую и прожженную зноем страну, царский дворец, наполненный прохладой и покоем, убаюкивающими звуками арф и флейт, запахами фимиама, голубыми конусообразными и расширявшимися книзу столбами солнечного света, падавшими во внешних помещениях из редких осветительных окон. Эти окна были расположены под самою крышей рядом с каменными колоннами, покрытыми иероглифами и различными изображениями. Стены и потолки других сумрачных и полных тайн, внутренних залов и комнат (древние египтяне называли их гостиницами, а могилы - вечными домами) облизывали багровые языки отсветов, отбрасываемых зажженными и чадящими факелами. В главном зале на золотом троне с подлокотниками в виде золотых львов и ножками в виде золотых звериных лап - известный ей со школьных лет фараон Тутанхамон, рядом с ним его жена, опирающаяся на его плечо. Сбоку - музыкантши с арфами и флейтами, а перед троном - полуголые танцовщицы, повиливающие бедрами в каком-то древнем и неизвестном современникам танце. Потом ей снилась царица Клеопатра, возлежащая на своем белоснежном ложе под прозрачным сиреневым шатром алькова с пламенным любовником необыкновенной красоты. Он осыпал царицу множеством легких поцелуев с головы до пят и щекотал лебединым пером ее самые чувствительные места. Нашептывал чудесные слова о божественной красоте возлюбленной, не скупясь ни на какие комплименты, и превознося все ее прелести до небес:

- Как яхонты, наполненные живой водой или сладким вином, глаза твои. Взор так и льнет к ним, губы так и тянутся поцеловать и ощутить прикосновение к божественному, полному святой влаги и самого прекрасного света. Как нераскрывшиеся лотосы, груди твои, полные горячей страсти и ласки, нежности и аромата, спускающегося, словно свежий воздух, с гор. Радуют и согревают они мои руки и душу, их хочется целовать и целовать. Как нежная утренняя волна, согретая солнцем, тело твое. Я прикасаюсь к нему, и мое собственное тело наполняется светлой и священной музыкой самого огромного желания - взять тебя и навеки слиться с тобой. Я хочу стать с тобой одним существом, парящим от счастья над этой грешной землей в таком наслаждении и восторге, о котором знают только высочайшие Ра и Нейфе, Осирис и его супруга Исида.

Постепенно царица начинала все громче и громче шептать ответные слова, которые, по мере приближения к совокуплению, становились протяжнее и жарче и напоминали уже тихие стоны. Они усиливались и усиливались под горящими глазами любовника, уже соединившегося с ней и восхвалявшего всевышнего за это блаженство. В какую-то минуту Елизавете показалось, нет, она ощутила всем телом и всеми фибрами своей души, что это она сама лежит на том прекрасном ложе из слоновой кости и самшитового дерева. И это она испытывает восторг, постепенно нарастающий и доходящий до какого-то неповторимого безумия, экстаза, в котором уже ничего невозможно поделать с собой, и умирала от полностью забравшего ее удовольствия.

О своем возможном родстве с Клеопатрой Лиза и узнала от Юрия, который, кроме зоотехнии, очень любил историю, и много свободного времени посвящал изучению ее "белых" пятен, жизни великих людей, и хотел докопаться до своих корней. А еще он свято верил в идею реинкорнации и бессмертие человеческой души. Вот и внушил Елизавете мысль о том, что это не первая ее жизнь на грешной земле и, судя по чертам ее лица и формам тела, у нее есть что-то общее с египетской царицей. Правда, девушка в эту небылицу практически не верила, так как знала какого она роду-племени. К тому же волосы у нее были светлые, как лен, почти белокурые, а у Клеопатры совсем другого цвета. И поначалу считала, что Юрий "вешает ей лапшу" на уши. Но не подавала виду, что догадывается. Ведь все-таки такое возвышение ее в глазах их постояльца приятно ласкало самолюбие и прибавляло гордости. Ну, а уж когда стали сниться сладкие до безумия и такие красочные сны, переносившие ее в другую реальность, и дававшие столько удовольствий, она где-то даже поверила ему. Более того, уже с нетерпением ждала окончания работы, новой встречи и рассказов своего постояльца и друга. Юрий, расспрашивавший про ее предков, выяснил у старожилов, что о прадедах Елизаветы с достопамятных времен ходили целые легенды. Мол, были они не простыми волжскими казаками, соратниками донского казака и атамана Стеньки Разина, а имели более древние и благородные корни, пришли к Волге с запада России. И когда точно установил это, то и сам стал верить в свои догадки. Оснований хватало. Да и по мере углубления в историю своей родины, он видел, как его догадки все чаще превращались уже чуть - ли не в научные и, как ему казалось, неопровержимые выводы. Действительно, многое наводило на мысли об этом, и укрепляло его веру в правильности избранного пути. Любовь и дружба тем крепче, чем глубже у приглянувшихся друг другу молодых духовные и исторические начала. Вот и стал Юрий "рыть под собой землю", окунулся в ранее неведомый ему мир древних манускриптов и рукописей, а еще больше - в атмосферу реконструированных реалий и сюрреалий прошлого, созданных на основе изложенных в них сведений из книг и научных, а также художественных работ. Ценный исторический материал он откапывал для себя и Елизаветы, чтобы как можно ярче просветить их прошлое и сделать более-менее отчетливыми контуры генеалогических деревьев. Постепенно он выяснил, к примеру, что вместе с дружинами Аскольда какой-то отдаленный предок Елизаветы ходил еще по Днепру и Черному морю, по пути "из варяг в греки", на Константинополь. У любителя истории Юрия от таких сведений аж дух захватывало. Ведь первый поход Аскольда на Константинополь был еще в 866 году. А он в начале третьего тысячелетия от Рождества Христова только узнал о нем. Главное, о том, что к тем событиям имел отношение кто-то из рода его милой Елизаветы. ...Тогда, Рюрик, Синеус и Трувор, призванные княжить на Руси, расположились на главных центрах торговых путей: Аскольд и Дир, с согласия Рюрика, заняли Киев, освободив его от зависимости от хазар. А вскоре начались морские походы на Византию и Болгарию. Плавали за добычей, когда по доходившим до славян и руссов слухам, юго-западные соседи находились в затруднительном положении и с помощью похода и подвода войск, военного давления с ними можно было выгодно поторговаться или пограбить их. Византийский император Михаил 111 во время первого появления русских у стен Константинополя отсутствовал, он участвовал в собственном походе против агарян. В столице войск почти не было, и русский флот, состоявший из двухсот с лишним судов, явился для Константинополя грозной и внушительной силой. Константинопольский патриарх Фотий, отслужив молебен, погрузил в волны Босфора икону Влахернской Божией Матери и, по преданиям, совершилось чудо: началась страшная буря, в которой большая часть русских судов погибла в громадных волнах; с остальными Аскольд и Дир вернулись прежним путем к Киеву.

Второй поход тех же Аскольда и Дира и шедшего под их началом далекого предка Елизаветы совершен был в следующем, 867 году. Русские суда грабили берега Черного моря, но до Босфора не дошли: византийский император поторопился заключить мир, по которому Аскольду и Диру достались богатые дары - золото, серебро и шелковые ткани. Первые два похода послужили к обращению Аскольда и Дира и некоторых дружинников в христианство. И в память о той поре в роду Елизаветы по материнской линии остался древний византийский серебряный крест, передававшийся из поколения в поколение старшим сыновьям, как драгоценная реликвия. Именно этот крест, оставленный Елизавете в память о ее отце и его предках и придавал уверенности Юрию в его весьма непростых выводах. Он перечитал немало исторических летописей и церковных, а также научных книг, по которым знал так же и о том, что третий поход руссов, предпринятый в 907 году князем Олегом, совершен был на двух тысячах судов. Только конницу тогда отправили сухим путем. При появлении русского флота перед Константинополем греки завели перед гаванью боны, но Олег и с ним, возможно, все тот же предок Елизаветы или его сын обошли это препятствие: ладьи были поставлены на катки и перетащены берегом к гавани. Через много веков этим приемом воспользовался Петр Великий, сочинивший великую переволоку своих судов во время войны со шведами. И открыл-таки "окно в Европу". Так же действовали и казачки под командованием Степана Разина на реке Усе близ Самарской Луки, перетаскивавшие свои челны и внезапно появлявшиеся там, где их совсем не ждали, ловко грабившие купеческие суда. И Олегу все, задуманное тогда, удалось. Опасаясь разгрома столицы, греки согласились на невыгодный мир: Олег получил денежную дань, рассчитанную по двенадцать гривен на каждое русское судно и, кроме того, большую сумму на содержание княжеских воевод в Киеве, Чернигове, Полоцке и других русских городах. В знак победы и примирения с греками щит Олега был прибит к городским вратам Константинополя. " И кто знает, - как-то сидя за чаем у Елизаветы через одиннадцать с лишним веков, вслух размышлял Юрий,- может, этот самый легендарный щит прибивал твой далекий предок, на долю которого, а также его наследников выпало еще немало славных походов и событий".

- Да ну, тебя! - не поверила тогда своим ушам и рассмеялась, с восторгом смотревшая на вдохновенное лицо своего постояльца и друга Елизавета. Еще бы! Глаза молодого человека излучали какой-то колдовской и захватывающий свет, словно были наполнены пламенем давно минувших и таких загадочных лет. И вместе с его проникновенным голосом слышались таинственные отзвуки уже далекой эпохи. Но девушка думала совсем о другом и ждала его признаний и ласк.

- Нет, ты послушай, - не унимался увлеченный Юрий. - Я ведь не случайно обо всем этом рассказываю, сейчас ты поймешь. В июне 941 года уже князь Игорь, нарушив мир, заключенный его предком, явился перед Босфором с флотом из тысячи судов (некоторые историки, правда, определяют число судов в десять и даже пятнадцать тысяч, но эти цифры вероятнее отнести к следующему походу Игоря). Так вот, высаженные на берег воины принялись разорять и грабить окрестности. Суда же стояли у входа в Босфор по обе его стороны. Наскоро снаряженный греческий флот из 15 кораблей, вышедший к русским судам, обратил против них страшное по тем временам оружие - "греческий огонь" - зажигательный состав. Он выбрасывался из особых труб, по форме похожих на удлиненные цветы орхидеи или, точнее, красной наперстянки, с прилаженными сзади кузнечными мехами. Бороться с ним было очень сложно, так как средство имело свойство гореть на воде (скорее всего, это была нефть или ее продукты, отогнанные легкие фракции, а, возможно, и пищевой спирт). Греческий огонь оказался губительным для флота Игоря: множество русских судов сгорело, так как огонь был пущен по ветру. Как за тысячу лет до этого - легендарным римлянином Л. Кассием, спалившим флот Г.Цезаря. Погибли не только корабли, но и многие русские воины, которым пришлось искать спасения в водах Босфора. Лишь некоторым из них удалось благополучно доплыть до берега. Но вскоре они были схвачены и обращены в невольников. Ты представляешь себе всю эту картину?

- Не - ка! - улыбнулась и слегка смутилась от своей бесталанности Елизавета.

- А ты закрой глаза и вспомни, о чем я рассказывал только что!

- Елизавета прикрыла ладонями глаза и, действительно, словно во сне, увидела совсем иной, давно забытый ее современниками, мир с его опасностями и тревогами, столкновениями народов, сражениями и битвами, на суше и на море. Особенно отчетливо она видела легкие славянские корабли, охваченные пламенем и отражавшиеся в черной бездне моря так реально и жутко, что ей стало до боли жалко каких-то очень далеких ее предков в доспехах, много веков назад сгоравших в огне морского пожара. Она вдруг почувствовала, как из глаз ее выступили и потекли теплыми струйками по слегка просвеченным электрическим светом и оттого почти прозрачным ладоням слезы.

Юрий предполагал, что одним из тех, кто горел и спасся с русских кораблей, мог стать и предок Елизаветы, ведь в ее роду сохранилась давняя сказка о том, что кто-то из далеких прадедов, по имени Силантий, был в плену и рабстве не то у греков, не то у египтян. Там женился на красавице-гречанке, корни которой, как фантазировал Юрий, восходили к самой Клеопатре. А ближе к нам была ее рожденная вне закона дочь, на которую и была похожа Елизавета.

- А может быть, - развивал свою мысль Юрий, - Силантий жил несколько позднее и судьба свела его со своей возлюбленной на Крите или в Африке, где он побывал во время шестого похода уже князя Святослава в качестве союзника Византии против дунайских болгар. Тогда, в 967 году, уже князь Святослав - сын князя Игоря - с 60-тысячным войском отправился морем из Днепра в Дунай, завоевал Болгарию и прочно утвердился в городе Преславе. Известие об осаде Киева печенегами заставило Святослава оставить Болгарию и поспешить на защиту своей столицы, и хотя Киев был освобожден еще до прибытия Святослава, князю, по просьбе его матери. Св. Ольги - первой христианской княгини - пришлось остаться в Киеве, дабы не отдать город и ее саму со всем честным народом на поругание.

Седьмой поход Святослав со своим войском совершили уже после кончины Св. Ольги, в 970 году. Флот в числе около 250 судов явился снова к Дунаю, и Святославу вторично пришлось брать Преславу. Утверждение Святослава в Болгарии сильно обеспокоило Византию. Император Иоанн Цимисхий стал готовиться к войне, но, предупрежденный Святославом, двинувшимся со своими войсками к Адрианополю и Филиппополю и намеревавшемуся идти на Царьград (Константинополь - современный Стамбул), был вынужден откупиться богатою данью и заявить о своих мирных целях. В следующем, 971 году, вероломством Цимисхия Святослав был поставлен почти в безвыходное положение, когда на него, с малочисленной дружиной, при Доростоле (Силистрия) обрушился император. Осажденный в Доростоле русский отряд испытывал большую нужду в съестных припасах, и только помощь со стороны флота дала возможность временно справиться с этой нуждой. Русские суда с экипажем в две тысячи человек в бурную ночь вышли из Доростола и, несмотря на присутствие греческого флота, обошли окрестное побережье, произвели высадки своих воинов, захватили запасы хлеба в придунайских селениях. Они истребили множество греков и благополучно вернулись к Доростолу. 22 июля под стенами Доростола произошло решительное сражение Святослава с войсками Цимисхия. Неопределенный исход неравного боя привел к мирным переговорам, после которых было дано слово не воевать против Византии и Болгарии. Святослав со своими войсками направился на флоте к Днепру и вскоре же погиб в битве с печенегами. Но до этого были еще восьмой и девятый походы на Византию. Последний, кстати, относится к 1043 году. Тогда великий князь, извещенный об убийстве в Константинополе одного русского, отправил к Царьграду флот под начальством своего юного сына Владимира, удельного князя Новгородского. Доставленное особыми послами письмо императора Константина Мономаха, в котором тот просил не нарушать мира и обещал строго наказать убийц, не удовлетворило новгородского князя. Русский флот, в который уже раз явился перед Босфором и расположился в боевом порядке у Фара. Император сам вышел с греческим флотом против Владимира, снова предложил Владимиру мир. Но юный князь гордо отвечал: "Соглашаюсь, если вы, богатые греки, дадите по три фунта золота на каждого моего человека". Соглашение не состоялось, и по сигналу византийского императора завязался бой. Три неприятельские галеры врезались в середину русского флота и зажгли греческий огонь. Чтобы спастись от пламени, Владимир с флотом снялся с якоря, но разыгравшаяся в это время жестокая буря оказалась для русских губительнее огня: значительное число судов погибло. Пошло ко дну и княжеское судно. Причем сам Владимир был подобран из воды дружинниками. Большая часть русского флота высадилась на берег и была перебита и захвачена в плен греками.

Юрий предполагал, что в ту пору среди пленных мог оказаться и Силантий - предок Елизаветы. А чтобы она не думала о каком-то позоре, лежащем на их роде, рассказал и о том, что в итоге на море Владимир тогда все же одержал блестящую победу над греками. Оправившись от последствий бури и собрав сохранившиеся суда, он снова повел флот, который у северных берегов Черного моря атаковал 24 неприятельских галеры, стоявших в заливе под командою своего адмирала. Греки, конечно же, проспали это нападение, но оказали отчаянное сопротивление, когда русские пошли на абордаж. На захватываемых кораблях разгорелась рукопашная схватка не на жизнь, а на смерть. В результате греческий адмирал был убит, часть галер вместе с солдатами - истреблена, часть захвачена. С остатками своего флота и с богатой добычею, множеством пленных Владимир вернулся к Киеву, и этим закончился последний морской византийский поход. Хотя есть на этот счет и другие версии, и существует какая-то путаница с хронологией этих походов к Константинополю и насчет того, кто именно их возглавлял.

- Интересно, какими были наши предки? Наверное, очень смелыми и сильными, раз такие сражения выигрывали и на такие походы решались? - поинтересовалась Лиза.

- Да, этого у них было не отнять. С одним я, правда, не согласен.

- С чем? - не поняла Лиза.

- Да с тем, что их во всей нашей художественной литературе чаще всего уж очень добрыми и благородными, сугубо защитниками земли русской, выставляли.

- А что, разве не так все было?

- Жизнь всегда сложнее. А что до наших предков того периода, особенно князей, звери они были еще те. Сами на других, тех же греков, нападали. Даже между собой мира не находили. Вот послушай. У Святослава было три сына: Ярополк, Олег и Владимир. Тот самый - креститель Руси. Так вот. Когда мать Святослава - княгиня Ольга - первая русская христианка, запретившая сыну справлять по ней языческую тризну, - умерла от простуды, - Святослав сказал своим боярам: "Не любо мне жить в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае". Так он вскоре и сделал. А, чтобы не бросать управления русскими городами и землями, посадил князем в Киеве Ярополка, Олегу поручил править в землях древлян, а вот о Новгороде призадумался, сразу не решил, так как третий его сын Владимир еще очень молод был для княжения. Тогда пришел к Святославу богатырь земли Русской Добрыня Никитич, родной брат Малуши-ключницы, и сказал: "Посади в Новгороде сына своего Владимира, по моему наущению ждет его народ новгородский, а я князю стану защитой и опорой". Так Святослав и поступил. Но после его лютой смерти не было мира между братьями. Ярополк, науськанный своим воеводой, пошел войной на Олега, чтобы присоединить к Киевскому княжеству землю Древлянскую. Чем это закончилось известно. Олега убили и сбросили с моста, задавили толпой и лошадьми, как свидетельствуют старинные источники... А Владимир от такой междоусобной вражды вынужден был бежать к варягам (нынешним норвежцам, надо полагать) вместе со своим дядей Добрыней Никитичем, устрашась Ярополкова нашествия. И Новгородом после этого правили киевские посадники или, как позднее в России говорили, наместники. Только через три года возвратил себе Владимир данное ему отцом право и кресло. Как? Да собрал за это время на чужбине варяжскую дружину (наемников, как теперь говорят) и отвоевал свой город у брата. И вот тут настало время для мести. Дядька-воевода научил его: "Прежде чем отнять державу у брата, нужно заслать сватов в славный Полоцк, прося у варяжского князя Рогволда его дочь Рогнеду, уже сговоренную за Ярополка, которому одной жены мало стало". Но своенравная Рогнеда, как писал в своем историческом очерке Александр Казанцев, и свидетельствуют документы, ответила Владимиру отказом: "Не хочу разувать робичича!" (Рожденного рабыней, мол). Этот ответ уязвил сердце князя, а Добрыню Никитича из себя вывел, ведь его же сестра - покойная Малуша, судя по словам Рогнеды, была сочтена рабой!.. Такого унижения и оскорбления ни Добрыня Никитич, ни молодой князь простить не могли. Разъяренные, бросили они дружину на Полоцк и взяли его в упорном бою. Владимир вошел в город победителем. И вот тогда, чтобы отомстить злодейке и всему ее поганому и заносчивому роду, Добрыня Никитич подговорил юного князя, чтобы за унижение взять Рогнеду "пошибанием" (изнасилованием) на глазах плененных отца и братьев. Владимир согласился и прибавил: "Пусть знают нас. Кому над кем лежать должно". А когда утолил гнев и похоть, изнасиловал Рогнеду на глазах ее отца и братьев, которых слуги его на коленях да за волосы попридерживали, а саму Рогнеду на кровати за руки и ноги для князя распинали, то Добрыня полоцкого князя и княжат жизни лишил. Любили наши князья не только кровь вражескую, но и унижение великое врагов и обидчиков своих. Так что не все наши предки великодушными и благородными были. Хотя кое-кого из них позже и канонизировали, возвели в ранг святых. Бабка Владимира княгиня Ольга, мстя древлянам за убийство своего мужа князя Игоря, первых древлянских послов велела с почетом внести в город в ладьях. Как они гордились и радовались такой великой чести, глупые. И как орали истошно, когда из тех же ладей их вывалили в ямы с тлеющими углями, и еще живых закопали, землей засыпали. Не потому ли, словно генетически, аукнется эта расправа над единокровными братьями через несколько веков? Когда польская шляхта войдет в город Фастов под Киевом, и будет в отместку за восстание на Украине загонять в избы людей и сжигать. А тех, кто спасется от огня, сажать на колья, с живых кожу снимать, а живых казачьих младенцев на решетке, под которой были горячие угли, поджаривать и раздувать жаркий огонь панскими шляпами?

- О, господи, - не поверила своим ушам Лиза. - Да что они, нелюди какие или монстры, вот так с детьми! А ты откуда знаешь? Может, это просто выдумка чья-то?

- Если бы. На самом деле все было. - Стал уверять ее Гаев. - Ты про Стеньку Разина читала. Так вот, в книге Степана Павловича Злобина этот случай хорошо и подробно описан. Да и в народе, среди донских казаков сохранился пересказ тех трагических событий, о которых принесли вести в столицу казачьего Дона собратья запорожцы во главе с полковником Бобой, прося помощи и поддержки в их борьбе с польской шляхтой и для присоединения Украины к Российской империи. Не они ли заронили в сердце будущего предводителя крестьянского восстания Степана Разина лютую ненависть к панам и нашим боярам? Ведь при своей жизни примерно такие же расправы над казаками и крестьянами, как описанные выше, придется увидеть ему в той же Симбирской и других российских губерниях в семнадцатом веке. Но не буду заскакивать вперед. Вернусь ко времени мести княгини Ольги. Вторых послов от древлян она приняла в тереме, угостила, баню даже велела им истопить, а как начали хмельные послы мыться, велела припереть двери и баню поджечь. Потом сама в землю древлянскую отправилась, на могиле Игоря тризну устроила, перепоила на ней древлянских воинов и приказала сопровождавшим ее дружинникам посечь пьяных древлян, как траву мечами острыми.

- Эхма! - еще раз удивилась такому ужасу Лиза. - Да неужели она безбожница была, и креста на ней не было?

- Тогда еще не было. Но и христианкой став, бабка с гордостью о том вспоминала, в красоте и здравии до старости дожила, и посейчас ее мудрой зовут, великой, никакие боги не прогневались на нее. Вот такие мы русские. Вот такие у нас корни!..

- Страшно! Неужели все это так и было! - поразилась Лиза.- А мы привыкли только про зверства фашистов и чеченцев вспоминать. А наши русские, выходит, тоже отличались?

- Было, было! Куда ж от этого денешься. Я тебе, кстати, про князя Владимира и его нрав еще не досказал. Ты думаешь, раз изнасиловав Рогнеду на глазах ее отца и братьев, он успокоился? Да куда там! Вскоре после этого, услышав от гордой избранницы ее смелый ответ, что не по родным, единокровным братьям своим и по отцу она печалится и ему отомстить хочет, а за любовь свою растоптанную пыталась его спящего кинжалом заколоть, но вовремя он проснулся, почувствовал, что ярость обожгла все его нутро. Приказал он своему гусельнику Воробью песню созывальную запеть. И запел тот:


Собирайся люд честной,

На потеху поглядеть!

Открывайте шире рты,

Чтобы зубы напоказ!

Будет праздничек у нас!...

А когда собралось человек двенадцать у терема и в дверном проеме показалась Настасьюшка - слуга в исподнем и Рогнеда в брачном наряде, князь будто бы с радостью даже шагнул к ним навстречу. Но за руку подхватил не жену, насильно взятую накануне, а ее ядреную девку, да так вперед дернул, что пала она ему на грудь со стоном "Оюшки!"

- Я лаской отомщу тебе, Рогнеда, - сказал, усмехаясь, Владимир, - только ласкать буду не тебя! И видя, что готова варяжская чаровница метнуться назад, в терем, крикнул двум дюжим гридням (охранникам), чтоб держали ее:

- Пусть все зрит, все!

А сам тем временем задрал на Настасьюшке льняную рубаху, обнажил ее молодые полные ноги, белую, как Луна в полнолуние, задницу.

- Оюшки! - опять зашлась девка в стоне, поняв, что сейчас початие будет. А Словища Воробей - гусляр, которого князь накануне застал нагим с Настасьюшкой в углу клети сплетенными-, будто не осознавая ничего, вылупился на князя и Настасьюшку, и хоть петь уже не мог, задохнувшись, но перстами по струнам бряцал еще резво. Уронил гусли лишь тогда, когда Владимир, сдернув рубаху с ошалелой служанки, отвесил ей широкой ладонью звучный шлепок по крепкому заду.

- Не смей, князь, не смей - завопил гусляр.

Владимир только грозно взглянул на него, и слова не успел сказать, как двое других гридней схватили Словищу, повалили на землю, и один из них громадным сапогом растоптал гусли - с визгом полопались струны.

И крикнул князь своим меченосцам, освобождаясь из портов:

- За лохмы ему морду поднимайте - пусть зрит, кобель! Да сами отворотитесь, коли стыд есть!..

Но тут увидел, что впереди Рогнеды девчушка невеличка выскочила в рубашонке коротенькой: к ногам варяжской чаровницы жмется, будто ее собой заслонить хочет, глазищи нараспашку - в пол лица...

- Уйди, Любава, уйди! - кричит ей Рогнеда.

Озарило князя: так это дочь волхвы Ладиной, его прежней жены сиротинушка!.. Не зря, значит, люди баяли, что она в тереме на Лыбеди приют нашла!...

А следом подумал: "Будто сама Лада пытается мне помешать..." И мысль эта лишь обострила желание князя - подался он вперед на опрокинутую Настасьюшку... Вот такие у нас предки русские были! Кстати, и на Константинополь свое войско, как выясняется, князь Владимир не всегда только ради славы и богатств водил, а еще и ради того, чтобы завладеть красавицей Анной - дочерью византийского царя, равной по красоте которой не было. Вообще он большой женолюб был. У него по нескольким русским городам до восьмисот жен и наложниц до той поры насчитывалось. Самого царя Соломона переплюнул! А вот как после своего буйного язычества и распутства принял христианство, с одной Анной - этой самой константинопольской своей любовью - и жил, счастье увидел. А после, чтобы искупить свои множественные грехи, по всей Руси храмы строил. Не было бы сегодня Золотого Кольца вокруг Москвы, если бы не он и его грехи. Вот как все перепутано!

- Так уж и не было бы? - не поверила Лиза.

- Точно говорю, не было бы. Ни Успенского, ни Дмитриевского, ни других соборов, ни "Золотых" ворот. Не было бы ни Суздали, ни Ростова великого, с его звонницами.

- Ох, какой же ты у меня молодец, столько знаешь! - с восторгом похвалила Юрия Елизавета, когда он закончил свой рассказ.

Она радовалась, что ей выпала судьба познакомиться с таким интересным и начитанным человеком, к которому она чувствовала все большую и большую привязанность. Нет, простой привязанностью и приятным знакомством этого уже нельзя было назвать. Постепенно ее чувство к Юрию вырастало во что-то большее и, глядя на него, она уже чувствовала в груди прилив какого-то опьяняющего тепла. Казалось, все наполнялось невиданным ранее лучезарным светом, от которого тянуло в безграничные просторы голубого неба и хотелось парить, как птице над Волгой или ее притоком - Самарой, на берегу которой стояло ее село... Так легко и хорошо было на душе, словно от реального прикосновенья какого-то божества или настоящего счастья. Даже легкая дрожь невольно пробегала по коже. Уже второй час они сидели в ее горнице, и молодое тело изнывало от неподвижности. Так и подмывало встать и полететь. В то же время, словно какой-то магнит, удерживал ее подле ее друга, и она, как во сне, ощущала в каждой своей клеточке приятную истому, от которой хотелось вскрикнуть и слиться с молодым человеком в жарком и нерасторжимом объятии. Но ее удерживала девичья гордость, и она только изредка ерзала от нетерпения на мягком стуле и бросала огненные взоры на Юрия, продолжала с удивлением и восторгом слушать все новые и новые рассказы, почерпнутые Юрием из исторических журналов и книг. Впервые в жизни, несмотря на то, что ей уже было двадцать с лишним лет, и она три года, как закончила десятилетку, узнала, что русские люди и, возможно, кто-то из ее единокровных предков, плавал по Днепру и Дону, Волге, Каспию и Черному морю и задолго до того времени, о котором рассказал ее друг. Он установил, что, оказывается, до упомянутых выше походов, известных нашим историкам, и описанных в дореволюционной и советской исторической литературе и журналах, были и более ранние, отмеченные в других местах и другими исследователями, а также летописцами прошлого. Согласно записи, сделанной Феофаном под 774 годом, большой русский флот появился под стенами Константинополя. Этот флот состоял из двух тысяч легких и подвижных судов. Через четыре года после этого события, как отмечал в своих записках русский исследователь отечественной истории Сергей Марков, разыгралась известная битва в ущелье Ронсеваля в Наварре. Народная молва включила в число участников этого сражения руссов и славян.

В 949 году девять русских кораблей с 600 воинами помогали византийскому адмиралу в его походе к Криту. Остров Крит, захваченный сарацинами, угрожал безопасности Константинополя. Византия прибегала к помощи руссов и в 960-961 годах, когда полководцу Никифору Фока удалось, наконец, покорить Крит. Два года спустя, русы праздновали победы над сарацинами в Сицилии и Сирии.

Византийский император Константин Багрянородный около 950 года мог получить непосредственно из уст самих руссов сведения "о различных народах востока и севера" для своего сочинения "Об управлении империей". Константин Багрянородный, в частности, писал, что в 935 году, во времена князя Игоря, в просторах Средиземного моря действовало семь русских кораблей. Сопоставив свидетельства византийских и восточных историков, легко прийти к убеждению, что руссы V111-X веков являлись представителями славянских племен. Руссы плавали в Средиземном море, побывали в Африке и Андалузии, о чем свидетельствует целый ряд древних летописей. Еще раньше, в 927 году у берегов Африки появилось тридцать военных кораблей. Этим флотом командовал славянин по имени Сариб...

Когда Елизавета услышала это имя, то ее словно осенило: "Послушай, Юр, а у нас по материнской линии, кажется, бабушка или прабабушка носила фамилию Сарибова. Может, это имеет какое-то отношение к тому Сарибу?"

- Может быть, хотя в Поволжье такая фамилия и не редко встречается. - Заметил Юрий. Он с нежностью взглянул на нее и отметил про себя не только то, какая она хорошенькая, словно спелая ягода, но и любознательная, не "кусок мяса", как говорил про некоторых женщин его отец. - Но, скорее всего, кто-то из этой фамилии обязан ею своему отдаленному предку-мореходу.

- А почему, как ты думаешь? - Всерьез поинтересовалась, подтверждая его скрытые мысли, Елизавета.

- В древности, точнее в Х111 веке, в Сирии жил ученый Имад ад-Дин Исмаил Абу. Так вот он и записал эти сведения о славянах. Кстати, в истории есть и более ранние сведения о пребывании славян в странах арабского мира или халифата, калифата, как они тогда называли. К примеру, в 648 году пять тысяч славян поселились в области Аламее (Сирия) в городке Скаковал. В 675 году двадцать тысяч славянских воинов заключили союз с арабским полководцем Мухаммедом, воевавшим с византийцами. Тем самым мусульманским пророком, которого сегодня почитают и к слову которого до сих пор прислушиваются, как к божьему, исповедующие ислам. Мудрее были предки, чем мы. В союзниках ходили, а не джихады объявляли или антитеррористические операции. Еще тогда светлые головы поняли, что даже худой мир лучше самой хорошей войны.

- Ну, это само собой!..

- Конечно. В 678 году Гиат ибн-Гаут из Дамаска описывал "толпу славян русых". Славяне привозили для продажи при дворе Гарун аль-Рашида горностаевые и собольи меха. Русские меха доставлялись также в Северную Африку и Арабскую Испанию. Действительное пребывание славян в Африке дало повод составителю "Песни о Роланде" включить в число союзников египетского эмира Балигана лютичей, руссов, ляхов и представителей других славянских народов, имеющих к нам отношение. Есть и известия, оставленные в 950 году уроженцем Персии, ученым Абу-Исхаком ал-Истархи - автором "Книги путей государства". К книге было приложено несколько карт. Истархи имел представление о Каспии, Волге, Хорезмийском озере (Аральское море), Булгарии, где мы, собственно, сейчас живем, Хорезме. Он писал о богатом Киеве. О торговле русским льном в Дербенте и собольем рынке Булгара - столицы Булгарского царства (Современный Татарстан) -, откуда драгоценные меха расходились по всему миру. Кстати, еще тогда Ал-Истархи определял положение земли "Син" (Китай) между "Славонией" и Тибетом. Он знал о крайнем северо-востоке нашей страны - "земле Яджудж и Маджудж", лежащей в сорока днях пути от "Славонии". Древний географ высчитал расстояния от Руси до Константинополя и Сирии. Ал-Истархи встречался в свое время с багдадцем Ибн-Хаукалем, которому передал часть своих сочинений и карт. Багдадский писатель, в свою очередь, использовал сообщения ал-Истархи. Оба они вошли в историю науки, как создатели "Атласа Ислама". Ибн-Хаукалю, между прочим, принадлежит сообщение о существовании в Палермо (Это на Сицилии, если не забыла) славянского пригорода, более населенного, чем само Палермо. В славянской части находилась морская гавань. Ибн-Хаукаль говорил также о пребывании славян в земле франков. Современники Ибн-Хаукаля и ал-Истархи писали о славянах, посещавших на кораблях Африку и даже живших в ней. Это происходило в годы княжения на Руси Игоря. Думается, что походы и контакты руссов с представителями древних народов случались и задолго до этого. И как бы то ни было, твой предок мог побывать вместе с дружинами руссов даже в Египте, где судьба и свела его с возлюбленной гречанкой. Ведь греки еще раньше славян расселились повсеместно по побережью Средиземноморья и также в Египте. Были там и представители многих других народов. Не зря Александрию, основанную Великим Александром Македонским, называли вторым Вавилоном.... Еще до Киева ходили русские корабли по Днепру на Черное и Средиземное море из древней Ладоги. Она была значительным славянским (северорусским) поселением на скрещении водных путей из Балтики в Византию и арабские страны. А еще раньше наши предки плавали через Баренцево и Белое море из легендарной "Северной Атлантиды" или Гипербореи, которая, по сведениям ученых, располагалась на островах Северного Ледовитого океана и Кольском полуострове и осталась до сих пор достаточно не изученной и самой древней цивилизаций на северо-западе нашей страны. Наступление ледникового периода и повсеместное похолодание в северном полушарии земли вынудило людей уйти на юг. А высокие ледяные айсберги и торосы, надвигавшиеся с севера, стерли ее памятники и следы.

- Боже мой, как ты все это раскопал? - всплеснула руками Лиза.

- Да обыкновенно. - Поскромничал Юрий и продолжил свой рассказ. - О наших древних предках упоминал в своих трудах в конце первого тысячелетия от Рождества Христова знаменитый путешественник и ученый Востока Абур-Райхан ал-Бируни. Он в 995 году бежал в Джурджан, спасаясь от врагов, захвативших его родину - Хорезм.

Через Джурджан проходили торные пути, по которым славяне издревле, задолго до этого, водили свои торговые караваны в Багдад и другие города Востока.

Ал-Бируни описывал верования, обычаи, язык многих народов, показывал историю развития наук, в частности, астрономии и географии, у хорезмийцев, персов, греков, римлян.

Проведя в Джурджане около 15 лет, ал-Бируни возвратился на родину, но в 1017 году был взят в плен. Тринадцать лет провел он в ссылке в Афганистане и Индии. Как наши инакомыслящие в свое время. Помнишь диссидентов?

Про диссидентов - шестидесятников и семидесятников - Лиза читала и слышала. Понимала что это за люди. Их бы стало гораздо больше, если бы в Москве знали о настроениях в ее Бурьяновке. О том, как здесь простые мужики костерят федеральные власти за отсутствие какой бы то ни было внятной и эффективной аграрной политики, фактический развал в сельском хозяйстве. В эту минуту она подумала именно об этом и вспомнила родную ферму и свою Бурьяновку. Отвлеклась от Гаевского рассказа. А он все не унимался:

- Есть еще сведения, представляющие несомненный интерес. Около 1030 года ал-Бируни первым писал о море Саклабов (Северном море). Бессмертный хорезмиец знал о народах далекого севера - веси, югре, слышал о Байкале и Ангаре. Он упоминал об Арале и Иссык-Куле, Ташкенте, известном ему уже тогда под этим именем. В "Книге сводок для познания драгоценностей" ал-Бируни писал о янтарном Славянском (Балтийском) море, о хрустале гор Армении и самоцветах Бадахшана.

- А я недавно прочла в газете, что в междуречье Кинеля и Волги люди жили еще и три, и пять тысяч лет назад.

- Да, такие же выводы сделаны нашими археологами и после раскопок, проведенных в 2003-2004 годах и в ряде других мест нашей Поволжской области. Похоже, уже вполне цивилизованные люди жили здесь в одно время с древними египтянами, римлянами и греками. Они пряли и ткали, носили льняную и шерстяную одежду, золотые и серебряные украшения. А то, что обнаружено в скифских курганах, в том числе и на территории нашего района (это более поздний период истории), вообще потрясает. Оказывается, уже тогда были и художники, и великолепные ювелиры, занимавшиеся художественным литьем и чеканкой золота и бронзы. Видела в музее золотую пластину со стилизованным изображением горного козла? Это же из Андреевского кургана, что на территории нашего района.

- Который у Андреевки что ли?

- Вот именно. Его скифы соорудили. А ведь скифы это же наши предки и есть. Раньше все думали, гадали - что за народ и куда он исчез? А теперь ученые не сомневаются, что от них и пошли росы, руссы и некоторые другие россияне. Не зря же Александр Блок писал в своем знаменитом стихотворении "Скифы":

Да, скифы мы, да, россияне мы...


Что касается собственного генеалогического древа, то неутомимый исследователь практически восстановил его до пятидесятого колена, проведя несколько месяцев в библиотеках и архивах, читая записи в церковных книгах. По всему выходило, что один из отдаленных его предков, некто Сервилий, в восемнадцатом веке в качестве нанятого кем-то из вельмож гувернера в поисках счастья приехал в Россию из Италии, да так и остался, женился на русской красавице невысокого происхождения. От них пошли дети и внуки, правнуки и праправнуки, отпрыском одного из которых - фармацевта Петра Ивановича и далее Михаила Николаевича - и был Гаев.


2.

В свои тридцать лет он, как ему казалось, еще ничего не успел. Лишь закончил сельскохозяйственную Академию да отслужил в армии. А вон у спешившего жить Мавроди в такие годы за плечами уже были финансовый концерн, финансовая пирамида и миллионы долларов, заработанных при помощи околпаченных соотечественников. Правда, было уже и уголовное дело... Кто не рискует, тот не пьет шампанского. А высокие понятия, в угоду которым раньше приносили в жертвы не только годы своей молодости, но и судьбы, что? Долг перед Родиной, обществом, предками? Конечно, такие понятия для него еще многое значили, хотя говорить о них вслух в молодежной среде уже стало почти неприлично. Раскусила молодежь, что бывшие поводыри общества нередко прикрывали этими святыми словами и понятиями собственные не совсем благовидные, мягко говоря, цели и дурачили народ в который уже раз. Словно это было бессловесное стадо или такое послушное и удобное во все времена "пушечное мясо", которым можно было закрыть любую дыру в политике или выгодно продать, подставить, чтобы заработать на очередном межнациональном или ином конфликте собственные "очки" и деньги. Ведь, похоже, в верхах уже не гнушались ни чем. Даже оружие через "левых" посредников продавали врагам, чтобы они после этим же оружием убивали тех, кто стоял на страже безопасности страны и ее граждан. Да что говорить о такой мелочевке, если само правительство стало оказывать покровительство представителям иностранных, деловых кругов, в том числе и некоторым вчерашним "американским ястребам" из ВПК главного военного противника. По наивности и в эйфории сближения с ним названного партнером. Однако, как выяснилось, американцы совсем не спешат в наши объятья и не столь упрощенно, как российские политики, смотрят на взаимоотношения наших двух стран. И не только из деловых соображений приобретают предприятия стратегического значения и назначения. Вон и на местный металлургический комбинат с его алюминиевой катанкой и военными секретами замахнулись. Сам председатель Кабинета Министров помогает приобрести контрольный пакет акций предприятия, продукция которого идет на изготовление самолетов и космических ракет. А собственное самолетостроение и ракетостроение у него, похоже, в "бедных родственниках" числится. На ведущих предприятиях ВПК РФ премьер практически не бывает. О чьих же интересах он заботится? Трудно сразу понять. Но немало сомнений и подозрений возникает при внимательном взоре на его деятельность. Вот и последние льготы у пенсионеров отобрали, и в здравоохранении такого понаделали, что теперь лучше не болеть. Одним испугом от стоимости медицинских услуг многих вылечили. А что еще будет..! Говорят, скоро двухмиллионную численность врачей сразу на 300 тысяч сократят. И умелые "домашние врачи" заменят накладные услуги ученых и не очень ученых-диагностиков и других "узких" специалистов. Наверное, что-то придумали и, как в достопамятные времена, что-то держат в секрете. Японцы вон тоже не все сразу открывают. Так и наши. Есть у них в загашниках и карманные томографы, и рентген-аппараты, и эндоскопы, и компьютеры на новых жидких, а, возможно, и твердых кристаллах с памятью в миллионы Гигабайт. У нас ведь в России прогресс ни на минуту не останавливается, и "левшей", типа лесковского, всегда хватает. От размеров финансовых вложений в науку ничего не зависит. И так принесут в Дом Правительства свои изобретения в готовом виде и попросят для их запуска на поток денег из бюджета. И несут. Сколько таких штуковин по сейфам чиновников попрятано. А что делать? На все денег никогда не хватит. Их, как известно, много не бывает. А может, это все от злого умысла? - размышлял Юрий. - Заслали к нам в страну шпионов и диверсантов, попропихивали своих резидентов в наши министерства и администрацию президента и губят Россию потихоньку, переводят наш народ? Вон и территориальные уступки легко стали делать. Говорят, скоро Курильские острова японцам отдадут. И почему не поверить в такой слух? Крым и Измаильскую область - Украине, Нарву - Эстонии отдали. А сейчас там что? НАТО скоро у Смоленска и Курска стоять будет. Не зря же в свое время тот же предсовмина столько лет за границей проработал. Может, завербовали и используют на всю катушку. А мы должны отдуваться? Помнить о своем гражданском долге, призвании? О них как-то потихоньку позабыли, а если не забыли, то говорят только глупым. Вон некоторые его однокашники, с которыми он учился в академии, плюнули на призвание и занялись коммерцией, потому, как работа по полученной в академии профессии денег не приносила. Жить, едва сводя концы с концами, не пользуясь многими и многими благами цивилизации, было унизительно. Ведь на такую зарплату невозможно даже билеты на концерт какой-то московской звезды приобрести. Чтобы порадовать своих девушек. Или съездить с ними в областной центр и сводить в театр, не говоря уже о дорогих и недоступных для них ресторанах. А ведь ни он, Юрий Гаев, ни многие его сверстники, честно горбатившиеся теперь на фермах, не заслужили такого отношения к себе со стороны государства и общества. Они все делали, чтобы накормить его мясом и молоком - другими натуральными продуктами, по своему качеству превосходившими зарубежные аналоги. Да и до этого, во время службы в армии, от трудностей и опасностей не бегали, служили России честно и мужественно.

Юрию на его долю выпала Чечня, где он в составе взвода полковой разведки не раз участвовал в боевых стычках, облазил самые опасные участки Черных гор, поросшие буковым лесом. В бою под Сержень-Юртом (Подлесным) едва не погиб, вместе с другими разведчиками, нарвавшимися на засаду, выставленную неподалеку от бывших пионерских лагерей и туристической базы, превращенных боевиками в опорный пункт и место обучения и отдыха. Особенно жаркие боестолкновения произошли на Лысой горе и вблизи расположенной у ее подножия турбазы на выезде из Сержень-Юрта, занимавшей важное стратегическое положение. С одной стороны она примыкала к небольшой, но сильно разливавшейся в период дождей и бурной горной реке Хулхулау (Белке). С другой - к асфальтированной дороге, ведущей из Грозного, Аргуна, и Шали к Ведено и к озеру Кезеной Ам. Там в мирное время располагалась база олимпийской сборной страны по академической гребле. Далее дорога вела в дагестанский райцентр Ботлих. Все эти места хорошо известны были еще со времен первой Кавказской войны, имама Шамиля. Сюда пытались пройти за много веков до этого, но так и не прошли войска Тамерлана, полки Чингисхана и хазар, а также скифов. Чеченцы или вайнахи, как их называли раньше, поселились в этих местах много тысяч лет назад. (Историки и археологи говорят о 3-4 тысячах лет). Доказательств тому было немало. Раскопки, проведенные у села Бамут, Ведено, Сержень-Юрт, и сделанные там находки, датированные последним тысячелетием до нашей эры, подтвердили этот вывод ученых. Более того, у Бамута был найден самый древний в мире котел для приготовления горячей пищи. А, кроме того, как помнил Юрий, по рассказам отца, тот, будучи школьником и сыном нефтяника, отдыхал тут, в лагере "Дружба" вместе с детьми грозненских нефтяников и нефтепереработчиков и еще в ту пору познакомился со своей будущей женой - матерью Юрия. Через несколько лет они встретились на одном факультете в Грозненском нефтяном институте и уже по-настоящему сдружились и затем полюбили друг друга. Но это, как говорится, уже другая тема. Однако Юрий помнил, как задорно зажигались глаза отца и матери при воспоминании об их молодости и этих местах, в ту пору овеянных великой поэзией Пушкина и Лермонтова, любимых и посещаемых многими. Гаев-старший вместе со студентами своего курса (и с ним мать Юрия) ходил отсюда в семидневный поход к Голубым озерам по горной тропе, убегавшей над Веденским ущельем по гребню хребта, с обеих сторон поросшему реликтовыми чинарами и буками. Череда вначале изумрудных, потом постепенно синеющих от чистейшего горного воздуха, и в конце уже почти седых холмов доходила до отвесных и скалистых бастионов Главного Кавказского хребта. Казалось, громкое слово или эхо от вскрика, перекатываясь по пологим и крутым горам, добиралось до самых отдаленных селений и высоких скал, через которые не всегда переваливали проплывавшие, словно корабли, белоснежные облака. В горных ключах и ручьях, сбегающих к Хулхулау по лесным дебрям и глубоким ущельям, где водились кабаны и медведи, а выше в горах - благородные кавказские олени и туры, и даже завезенные сюда из Беловежской пущи зубры, отражались высокое голубое небо и ласковое солнце, счастливые лица людей. В ту пору они больше думали о дружбе и любви, нежели о войне. Рядом с чистейшими ключами на небольших, салатного цвета, полянах, облитых солнцем, было много земляники, в воздухе летом стоял ее пряный запах, так и манивший мальчишек и девчонок собрать полные пригоршни спелых и сочных ягод, и полакомиться ими, обрызгавшись соком раздавленных алых головок. То там, то тут они робко высовывались из под невысокой травы лесных опушек и пролысин. После таких забав губы у лагерной детворы становились, словно подкрашенными губной помадой. Ближе к лагерям и на их территории росли старинные и пышнолиственные, изумрудно-зеленые и отбрасывавшие ароматнейшую тень деревья грецких орехов. С правой стороны Хулхулау в ее пойме и местами повыше в горах давным-давно были высажены ореховые рощи. Воздух в ту пору здесь был целебным. Мать и отец уже перед самой отправкой Юрия в армию (а куда он попадет было уже известно) с таким восторгом рассказывали о чудной природе здешних мест и радушии горцев, друзьях, оставшихся у них в Чечне, даже о том, что там, под Сержень-Юртом, они любили друг друга и зачинали своего первенца, что все это, когда он полз на брюхе по склону со всех сторон неприкрытой от вражеских пуль и мин Лысой (оставшейся без леса, потому и лысой) горе, казалось ему совершенно неправдоподобным. И позже, когда он угодил в военный госпиталь с ранением в ногу, и читал от скуки книжки, более реальными показались воспоминания М.Чичаговой - современницы имама Шамиля. Она описывала его биографию и рассказывала о его тридцатилетнем сопротивлении русским войскам, пребывании в Дарго-Ведено (недалеко от Сержень-Юрта) и, в частности, пленении двух наших соотечественниц: княгини Анны Ильиничны Чавчавадзе, супруги князя Давида Александровича Чавчавадзе и сестры ее княгини Варвары Ильиничны Орбелиани. Чем привлекла Юрия эта история? Да, прежде всего тем, как правдиво передавала со слов очевидцев обстоятельства тех давних событий автор книги. И в этой правде, как в зеркале, можно было увидеть многое. А, сравнивая прошлое с настоящим, делать выводы. К примеру, о том, почему с тех пор так деградировали некоторые люди, претендующие на особое, лидирующее положение в окружающем их обществе. Как низко пала нравственность и, кажется, ничуть не подорожала человеческая жизнь. Юра знал, что именно Веденское и Аргунское ущелья и расположенные по обоим их краям горы и леса были настоящим оплотом для чеченцев. Во время любых нашествий кочевников в древние времена, первую Кавказскую войну, на Большой Чеченской равнине с плохо вооруженными вайнахами, хотя те и дрались отчаянно, рубились, как черти, быстро разбирались. А вот в горах удача чаще сопутствовала хорошо знавшим их горцам. Потому и были Черные (не только по цвету, особенно в зимнюю пору, когда опадала листва с деревьев, но и из-за многих скрываемых ими бед людских) горы оплотом независимости для вайнахов, отпугивали неприятелей. Знал также рядовой Юрий Гаев и о том, как боевики - потомки тех вайнахов - поступали с попавшими в плен русскими солдатами. Если в Х1Х веке их сажали в земляные тюрьмы - глубоко вырытые ямы - зиданы (читал "Кавказского пленника" Л.Толстого), то теперь к этому прибавилось много отрезанных кинжалами и чеченскими ножами русских голов или выпущенных кишок. Послушные пленные превращались в покорных рабов, выполнявших самую черную работу и живших (если это можно назвать жизнью) впроголодь, на одном хлебе и воде. А чего еще было ждать гяурам, как их презрительно звали чеченцы, после того, как они с оружием в руках пришли на их землю и столько всего натворили! Многие дома бомбами и снарядами разрушили, джигитов побили, деньги и золотые украшения во время зачисток забирали. Женщин и девушек насиловали! Война не щадила ни ту, ни другую стороны. На жестокость отвечали жестокостью, на кровь - кровью, на цинизм и нарушение всяких норм нравственности - тем же...

Хватало жестокости и раньше, но великодушия тогда, что у чеченцев, даже у абреков, что у русских воинов, было все-таки побольше. "Планка" человечности и религиозной терпимости в ХХ веке явно понизилась. Впрочем, у рядовых противников она и тогда была не на высоте. Вот что писала по этому поводу та же М.Чичагова или описывавший в своей книге этот же случай ее современник господин Вердеровский. Через полтора года после замужества княгиня Варвара Ильинична Орбелиани (она же дочь грузинского царевича и внучка последнего венчанного государя Грузии Георгия Х111) 20 декабря 1853 года схоронила мужа в одной могиле с сыном, первенцем, в Тифлисе (Тбилиси - совр.). После того, как ее муж восемь месяцев находился в плену у Шамиля и затем погиб геройской смертью в бою при Баш-Кадышляре. Через шесть месяцев после такой тяжкой утраты ей и ее сестре Анне Ильинишне пришлось пережить еще одно горе. В имении князя Чавчавадзе в Кахетии, в Цинандалахе (с. Цинандали - совр.) они были захвачены дикими горцами во время их нападения на это имение, позднее перешедшее в собственность самого российского государя-императора.

Шамиль строго приказал мюридам никого из пленниц не обижать и велел передать им, что если будет принесена жалоба на кого-нибудь из них "в нанесении им оскорблений", с того слетит голова с плеч. Но этой угрозе дикие горцы нисколько не внимали; они беспощадно обращались с княгинями во время всего путешествия до Дарго-Ведено. Да и как Шамиль мог узнать о безобразиях мюридов в отношении пленниц? Они даже не позволяли себе и подумать о том, чтобы пожаловаться на своих похитителей в такой ситуации. Жаловаться было просто некому. А жаловаться было на что.

Даже через полтора с лишним века после тех событий нельзя без содрогания сердца вспоминать об эпизодах из того несчастного путешествия сестер Чавчавадзе через горы и леса. Княгиня Анна Ильинична не только проделала опасный путь, но и попала в такие, говоря современным языком, переплеты, что и в наше жестокое время они не кажутся заурядными. Даже относительно глубокие и бурные реки, где не трудно было утонуть, с ребенком на руках, она переходила пешком в брод. Переходя, таким образом, через реку Кизисхев, где вода была по грудь, она потеряла равновесие и была унесена течением. Чеченцы, переправлявшиеся на лошадях, успели выхватить из ее рук ребенка, и она, увлекаемая мощным потоком воды, в ужасе уже почти распрощалась с ним. Фактически княгиня уже готова была к смерти, и лишь сознание того, что малыш остается в руках злодеев, заставляло ее бороться с потоком и пытаться выплыть. Она несколько раз ударилась коленями о встречавшиеся под водой валуны, но словно не чувствовала боли - то ли от ледяной воды, спускавшейся с ледника, то ли от охватившего ее ужаса. Течением ее отнесло к правому каменистому внизу, и глиняному чуть выше берегу реки, поросшему лещиной, где княгиня успела схватиться в судорожном движении за одну из веток куста, накренившегося над водой после того, как река подмыла некоторые из его корней. Подоспевшие горцы вытащили ее из воды - полуживую, мокрую, полураздетую и все еще не пришедшую в себя. Один из мюридов посадил княгиню позади себя на седло и, видя, что у нее нет сил держаться, засунул руку пленницы себе за ременный пояс и крепко стянул его. Чтобы та не упала с коня. В левую руку ей отдали ребенка, которого тоже было очень трудно держать. А чеченец поскакал по весь опор, не обращая внимания на несчастную и ее мольбы. Рука у княгини стала постепенно неметь и ныть от тупой боли, она уже не могла нормально удерживать ребенка. Он соскользнул с груди и та только успела поймать его за ножку. Так, вися некоторое время головой вниз, он раскачивался в ее руке из стороны в сторону, бился то о стремя, то о ноги скачущей лошади, потом вырвался и с криком упал на землю. Скакавшие следом горцы на лошадях невольно растоптали малыша. А везший княгиню мюрид не обращал ни на ее, ни на детские крики никакого внимания.

От случившегося на ее глазах Варвара Ильинична потеряла сознание и лишь временами приходила в себя. Но когда доехали вечером до привала, снова упала в обморок. В чувство ее привела сестра Анна. И только тогда к ней вернулись силы, желание жить - с радостью, перемешанной с горечью, когда она увидела подле себя и других своих детей - Салому шести лет, Марию - пяти и Тамару - трех. Вторую сестру Анну тоже ждало горе. Ее сына - младенца Александра - чеченцы имели жестокость или, как писала М.Чичагова, "варварство" разлучить с кормилицей. Княгиня Орбелиани взяла его к себе. Она сняла с себя все, что могла, чтобы прикрыть дрожавшую от холода и страха свою сестру. Один из провожатых сжалился было над бедной пленницей и приказал отдать ей ее платье, но его не послушали. Гувернантку детей, француженку М-Пе Дрансе, обогрели ударами плетей, а ругавшуюся на чеченцев няньку вообще изрубили ...

Не скоро пленницы пришли в себя по приезду в Ведено, не скоро оправились от трудного и опасного пути, нахлынувшего горя и всего, что им пришлось испытать в эти дни. Правда, как рассказывали очевидцы, здесь жизнь их была, по крайней мере, лишена всяких ужасающих картин. О женщинах проявил заботу сам Шамиль. Однажды по его приказанию в их комнате переделали камин, чтобы женщины и их дети не мерзли. По окончании этой работы имам, желая лично убедиться в том, что она выполнена хорошо, зашел в комнату, отведенную княгиням. Их на это время вывели оттуда, чтобы они не могли встретиться со священной особой. Осматривая камин, Шамиль нашел в нем котелок с водой, в котором плавало несколько тощих луковиц. Увидев готовящуюся скудную пищу для пленниц, Шамиль разразился гневом, потребовал вызвать свою жену Зайдат и сделал ей строгий выговор за такое отношение к пленницам. "Разве так надо кормить пленниц?" - сказал он, сурово нахмурив брови. Через пол часа другая его жена Шуанет принесла княгиням и детям чаю, масла, риса и всего, что можно было достать на скорую руку. "Ешьте, и благодарите Аллаха за то, что он послал вас к Шамилю, а то бы сдохли, как голодные собаки!" - недовольно бросила она русским пленницам.

Шамиль, как вычитал Юрий, больше никогда не заходил в комнату к пленницам. Да и они его не видели. Но он велел им передать, что лично к ним он ничего дурного не имеет. Целью их пленения была выручка его сына, находившегося в плену у русских. Имам дал обещание обходиться с ними как с родными, при условии, если те не будут писать к своим родным и просить их о помощи. В противном случае он угрожал им поступить с ними так, как с десятью русскими офицерами, находившимися в плену и наказанными им. За то, что пытались вести переписку с родными и знакомыми через подкупаемых ими мюридов или знакомых горцев. Вон даже получили записку, запеченную в хлеб... За вероломство или обман имам не жалел никого. Даже своих, - не у одного мюрида слетела голова с плеч после того, как он не сдержал данного Шамилю слова или обманул, а еще хуже, предал его.

Княгини пробыли в плену восемь месяцев. Как ни тяжело, а порою, казалось, невыносимо было им жить у горцев, их поддерживала надежда на освобождение. Они верили, что рано или поздно наступит час избавления от горькой участи, и власти примут все меры для их скорейшего возвращения на родину.

10 марта 1854 года это, наконец-то, свершилось.

По предварительному соглашению, Шамиль с войском, численностью от пяти до шести тысяч человек, при нескольких орудиях, в сопровождении Даниэль-Бека, двенадцати султанов, выехали на левый берег реки Мичика. На правом берегу напротив остановился русский отряд под командованием генерал-майора барона Николаи в сопровождении князя Давида Александровича Чавчавадзе. Оба они с Джемал-Эддином, бывшим в то время поручиком Уланского Его Императорского Высочества Великаго Князя Михаила Николаевича полка, с конвоем из тридцати человек и деньгами для выкупа спустились к реке Мичик. Из отряда Шамиля отделился сын его Кази-Магомед с тридцатью мюридами, сопровождавшими арбы, на которых находились пленницы. Отряд перешел Мичик, и пленницам позволили пересесть в подготовленные для них экипажи. Между тем сын Шамиля Джемал-Эддин, возвращаемый из русского плена, в сопровождении двух наших офицеров ехал в сторону чеченцев. Офицеры должны были передать его отцу. За ними следовала повозка с деньгами - суммой выкупа за княгинь. На Мичике Джемал-Эддину поднесли платье, которое он должен был одеть. Затем он поднялся с нашими офицерами на гору, где сидел его отец, окруженный мюридами. Над головой Шамиля горец держал большой синий зонтик. Имам был в белой чалме, зеленой чухе и желтых тавлинских сапогах, Сын его, сойдя с лошади, поцеловал ему руку. Шамиль обнял его и прослезился. Потом приветливо поклонился нашим офицерам и попросил их передать барону Николаи свою благодарность за его попечение о сыне и "ласки к нему". Наши офицеры распростились и уехали, а горцы открыли пальбу холостыми зарядами, приветствуя пленника и радуясь вместе с имамом его возвращению.

Сколько раз через полторы сотни лет в подобных обменах пленными приходилось участвовать и Юрию. Лежа в госпитале, он вспоминал эти эпизоды из своей службы в Чечне и задавался вопросом: "Неужели ничего за эти полтора века здесь не изменилось в отношении чеченцев к русским или в отношении русских к чеченцам?" Ведь, как ни вбивали офицеры солдатам в головы мысль о том, что это чеченцы начали войну против России и русских, они понимали, что пока война идет все-таки на земле Чечни. А не где-нибудь в Курской или Пермской областях, Подмосковье, наконец. Да и ведь Чечня - это часть России. Чеченцы в подавляющем большинстве своем свято верили в идею борьбы за свободу и независимость. Но в то же время хотели беспрепятственно ездить в Москву и другие крупные российские города. А в это же время в их новых зиданах сидели новые русские пленники. Слышал Юрий, что среди них были и его земляки - депутат Губернской Думы Татьяна Кузьмина и журналист Владимир Петров, приехавшие в Чечню в поисках пропавших солдат и, сами попавшие в ловушку. Были в плену у горцев даже русские православные священники из грозненской церкви и одного из сунженских казачьих храмов. Их морили голодом, избивали и издевались. А сами чеченцы, повторюсь, хотели свободно передвигаться по России, гулять по Москве, кутить в ее ресторанах, веселиться с русскими девушками... Что-то не сходилось. Во всем разобраться сразу было сложно. И потом, что, спрашивается, делают тут, за тысячи километров от своего дома, обученные в лагерях Хесболлы и Аль-Каиды арабы? Им бы со своими проблемами на Ближнем Востоке, в Ливане и Ираке разобраться, а туда же - воюют здесь с россиянами за деньги религиозных фанатиков. Объявили джихад. А того не ведают или не подают виду, что за всем этим стоят вечные враги России и православных, которых сами же и ненавидят. Как все неоднозначно и порой запутано в истории и современной жизни!.. С тех самых пор и появился у Юрия интерес к развязыванию различных исторических узелков и клубочков.

А еще он писал стихи. В том числе и на исторические темы. После своих раздумий об имаме Шамиле в нем как-то почти спонтанно родились такие строки:


ШАМИЛЬ

Вдалеке от Кавказа,

За тысячи миль,

У священного камня

Молился Шамиль.

Бритый череп

На солнце арабском блестел,

Прогибалась спина

И бешмет шелестел...

Что просил у Аллаха

В пустыне Шамиль,

Прошагавший паломником

Тысячи миль? -

Знают чёрный валун

И горячий песок

Да узнавший имама

Калужский лесок,

Где молился Аллаху

Мятежный имам,

Завещавший возмездие

Страшное нам,

За свободу, распятую

В Чёрных горах,

За бесчестие горцев

На вражьих пирах...

Но беззлобную песню

Поёт мне зурна...

Звук печали растёт,

Как росток из зерна.

Всё насквозь пробивает

Упрямый росток,

А пробьётся, и нежный

Раскроет листок.

Так и горец,

Судьбу одолевший душой,

Вдруг наполнится нежностью

Дружбы большой.

И откроет дорогу

Навстречу друзьям -

Без ухабов коварных

И мстительных ям...

Не напрасно в пустыне

Молился Шамиль,

От родного Кавказа

За тысячи миль!..

И недаром о братстве

Вещал Магомет

До того за суровую

Тысячу лет...

Сердцем друга и брата

Написан Коран,

А не кровью из старых,

Открывшихся ран.

Не отмщения просит

Бессмертный имам,

А прощения всем,

Заблудившимся нам.

Милосердны и Бог и Великий Аллах

В светлых мыслях, словах

И бессмертных делах!


Через несколько дней он написал еще одно стихотворение.


НОЧЬ В ГОРАХ

Вспыхнула ветка сирени

Молнией резкою в раме...

Встав, как ходжа на колени,

Кланялся гром над горами,

Бился о скалы с размаху,

И проклинал иноверцев,

Белого ливня рубаху

Рвал вместе с кожей и сердцем.

Стены качались от грома,

Стёкла дрожали от страха

В доме угрюмого гнома,

Стол освещался как плаха.

Было нервозно и жутко, -

Пахло слезами и кровью...

Горец ворочался чутко,

Бурку тянул к изголовью.

Верный кинжал под рукою

Трогал не спавшей ладонью,

Крепкой дышал аракою

Во тьму, словно в душу воронью...

Грозный хозяин за стенкой

Что-то шептал про расплату

С высохшей, древней чеченкой,

Стихшему вторя раскату...

В чётках старинного рода -

Каплей янтарной - обида

За униженье народа

И извиненье для вида...

Щурился в рамочке Сталин,

Равный, поди, только Богу,

Глядя с усмешкой, как Каин,

На грозовую дорогу.

Чёрная метка сирени

Вспыхнула молнией в раме, -

Страхом, пронзившим коренья

И облака над горами.


3.

Господи, когда же это все началось? Когда человек поднял камень или дубину на другого и, убив, воспользовался плодами его трудов? Несчастный двое суток бегал по горам, выматывая оленя. Наконец, загнал его в свою ловушку с острыми кольями, вырытую накануне. И когда убедился, что тот мертв, начал освежевывать, предварительно утолив жажду и голод кровью молодого и сильного животного. Неандерталец захмелел от этого. Он потрошил оленье брюхо и бормотал однообразную дикую песню, когда его пристукнул другой, более удачливый и осмотрительный охотник, давно позарившийся на эти благодатные места. И даже не задумавшийся о том, что эти земли принадлежали другому роду-племени. Он сам был голоден, как волк, да и жена с детьми, оставшиеся в находившейся за полтора десятка километров отсюда пещере, уже готовы были съесть друг друга. У него просто не было другого выхода, вот и нарушил табу, убил охотника из соседнего племени. Но кто об этом узнает? Сам он никому о своем воровском походе не расскажет, а неудачника унесут волны быстрой горной реки. Лишь бы лесное зверье не почуяло запах крови да не сбежалось к нему. А то не будет отбоя от волков или, того хуже, медведей, уже проснувшихся после долгой зимней спячки и страшно голодных и злых. Разорвут на части или наломают бока... Ану взвалил тяжелого и еще теплого оленя на могучие плечи и пошел вначале вдоль берега, чтобы прибывавшая в реке вода смыла его следы, потом через прогалину в тальнике вышел к знакомой лесной тропе и направился к перевалу, за которым находилась его родная долина, и где жили его сородичи. Северный склон горы, поросшей могучими соснами, был еще покрыт слежавшимся и уже почерневшим от времени и весеннего тепла снегом. У подножий деревьев, раньше других освободившихся от ледяной корки и покрытых осыпавшимися сверху иголками хвои и шелухой от очищаемых орехов, выбрасываемых из гнезд лесными белками, уже выскакивали первые подснежники и пролески, наполняя воздух ароматом пришедшего обновления и надежды на спасение от голодной смерти. Ану совершенно не думал об этой красоте и запахах, острым обонянием улавливая совсем другие, доносимые ветерком запахи леса, среди которых его больше всего занимали настораживавшие запахи зверей, скрытых в лесных чащобах, и расположенного под горой на реке небольшого стойбища, в котором жили люди из дружественного, но все-таки не его племени. Если они узнают о его проделке и преступлении, быть войне. Придут мстить за нарушение условной границы и убитого сородича. Да и свои люди, если узнают правду о его охоте, шкуру спустят. Ведь таким поступком он создал угрозу для всех остальных. Могут даже опозорить перед женой и детьми и изгнать из племени. А отшельником долго не проживешь: то ли зверь лесной задерет, то ли охотники из другого племени настигнут и прибьют.

Плечи, покрытые волчьей шкурой, уже взмокли, и ноги, уставшие от долгого и невыносимо трудного подъема в гору, стали, как каменные и бессильные. Ану на мгновение прижался спиной к широкому стволу сосны и, слушая, как шумит ветер в ее кроне и бешено колотится его сердце, засомневался, что поступает правильно. Но отступать было глупо. Если станет известно об убийстве охотника из соседнего племени, то принесет он оленя домой или не принесет, его все равно не пощадят. К тому же и оленя сами съедят, а его семья останется голодной, может погибнуть от голода. Так что уж, если погибать, то лучше сытым. Да и жена с детьми сумеют спастись от голода и выжить. А это главное. Род его должен продолжаться. Иначе духи не простят ему его мужского начала и покарают еще страшнее, чем сородичи из соседнего племени. Добытого оленя хватит для еды до самого лета. А там уже начнется совсем другая пора. К тому же ему теперь можно будет отоспаться вдоволь и отдохнуть от охоты, в сытости и тепле, женских ласках. И вообще спокойно пожить в родной пещере и даже порисовать в свободное время на каменной стене пережженной охрой сцены из его жизни. Обычно в такие минуты он рисовал незамысловатые сюжеты из опасного промысла, лесных зверей, на которых охотился с копьем и каменным ножом. И Эми - его жене - эти картины нравились, так как говорили о большом мужестве, силе и выносливости ее мужа, переносившего столько опасностей ради того, чтобы накормить их семью.

Разглядывая в отсветах поддерживаемого ею домашнего очага злых и разъяренных волков и львов, которых своим копьем поражал ее муж, она проникалась к нему чувством особой женской преданности и внутреннего, душевного тепла. Ее тянуло к нему - широкоплечему, пахнущему соленым потом и мускусом, игравшему ромбами мышц и такому близкому для нее. Она укладывала грудного ребенка на мягкое сооружение наподобие большого птичьего гнезда, выстланного мохом и покрытого шкурой горного козла, и осторожно подходила к Ану сзади, прикасаясь к нему теплыми и нежными ладонями, полными любви и горячего желания. Ану похохатывал от удовольствия, заканчивая свою очередную картину и чувствуя руки жены на своей полуобнаженной спине, медленно оборачивался к Эми, и они опускались на одну из шкур, служивших им брачным ложем. Через много веков и тысячелетий все эти картины, как наяву, представит себе Гай Юлий Цезарь, проходя со своим войском через Альпы, поросшие реликтовыми соснами. Его богатая фантазия и сны нередко переносили молодого и пылкого полководца царской фамилии в такие миры и местности, времена и эпохи, что он сам диву давался и свято верил в свое непростое, божественное происхождение, уже не первую жизнь на этой земле. Однажды он увидел во сне будущее человечества с его летающими и ползающими металлическими машинами-монстрами, грохотом артиллерийских орудий, мощными разрывами авиабомб и снарядов, и реками все такой же алой и горячей крови, казалось, пропитавшей все мировое пространство. Он увидел своих далеких потомков, воюющих друг с другом и все так же, как и в его эпоху, убивающих друг друга, вместо того, чтобы жить в мире и согласии и наслаждаться каждым днем жизни, отпущенной Богами. Говорят, с тех пор его стала мучить падучая болезнь и ночные кошмары, которые он старался забыть в своих собственных войнах и любовных пиршествах.


4.

Чтобы современный читатель понял, - писал в своем дневнике Юрий Гаев, мечтавший в будущем написать историческую книгу о далеком времени и великих людях, кровных связях с ними, - и оценил по достоинству масштаб человеческой личности, таланта и побудительных мотивов Гая Юлия Цезаря, его значение в истории не только Римского государства (развитии форм управления им), но и всего человечества, его интеллектуального подъема из тьмы невежества и необузданного корыстолюбия, замкнутости каждого отдельно взятого великого по своим временам или ничтожного человека в себе самом, не лишним будет хотя бы вкратце напомнить о государственном устройстве Древнего Рима и геополитическом пространстве, в котором находилась и существовала на протяжении целой эпохи эта империя. Юрий Гаев был убежден, что она оставила неизгладимый след не только в судьбе человечества и, в частности, Средиземноморья с прилегающими к нему странами, но и на военном искусстве, традициях и культуре, поступательном движении всей человеческой цивилизации к ее новым горизонтам, на человеческой мысли в ее чистом виде, наконец.

Сам молодой любитель-исследователь по прочтении "Записок Юлия Цезаря", "Пифолая" Авла Цецины со ссылками на письма Цезаря, других древних книг, не мог поверить, что еще за две с лишним тысячи лет до его появления на свет, оказывается, жили яркие мыслители, беллетристы, которые так ясно и глубоко не только мыслили, но и могли излагать свои мысли на бумаге, владели даром ораторов, полководцев, государственных деятелей, являлись отличными хронологами, историками, философами и писателями. Во многом тип их мышления, способы передачи мысли и информации при помощи данных человеку Богом инструментов свойственны и современным развитым людям. А основы и постулаты политики, принципы государственного устройства, управления и права, политические ценности и приобретения, божественные законы, по которым должны жить власть предержащие, актуальны и сегодня. Конечно, с течением времени, многое утратило свое прежнее значение для тех, кто правит в государствах, и тех, кто им подчиняется, но основные законы и условия мудрого управления странами и союзами стран, их благополучного существования и эволюции остались. Порой достаточно только оглянуться назад, чтобы, как в волшебном зеркале, увидеть не только то, что было до нас, но и понять самих себя, собственные достоинства и ошибки, найти ответы на мучительные вопросы современности. Но, как замечал Юрий Гаев, почему-то как раз такого вот желания жить в гармонии со своим прошлым, учиться на его опыте и ошибках, не повторять их и не спотыкаться на пути в будущее, не было у многих и многих современных политиков, в том числе и российских. А все от лени ума и от исторического невежества. - Делал он вывод и записывал его в дневник. - И еще - безответственности тех, кто взял на себя роль вершителей судеб других, но словно не понял, что нельзя успешно управлять страной и людьми в отрыве от громадного и такого важного для нас интеллектуального "багажа", накопленного и созданного нашими предками, имя которым земляне. Каждая страна и народ эволюционировали по-своему. Рождались, набивали шишки, учась ходить на двух ногах. Расцветали в атмосфере мира и любви. Угасали и гибли, не соизмерив своих шагов и поступков, устремлений с земной и звездной, общевселенской логикой благополучного существования и развития, испытывая тяжелые болезни политических, экономических, культурных и нравственных катаклизмов. В их основе уж в который и который раз оставались леность и эгоизм, нежелание подняться над суетным и обратить свои взоры к космосу, услышать голос невидимого, но всепроникающего Бога или чего-то высшего, не доступного и до конца не понятого, а потому и не оцененного нами. Как много теряют люди, порою ни разу в жизни не берущие в руки книг, не прислушивающиеся к голосу минувших эпох и сегодняшним стонам планеты, живущие не в информационном поле Земли, написанном многими и многими поколениями наших предшественников, а возможно, еще и теми, кто за всем этим наблюдает с горькой усмешкой на Небесах и дается диву от того, что люди так не практичны даже в вопросах самосохранения и спасения от настигающих их глобальных бед и катастроф. Юрий Гаев был почти уверен, что Гай Юлий Цезарь был одним из тех редких людей на планете, которые понимали значение исторического опыта и жили с глубоко осознанной потребностью передать свое знание другим. В том числе и тем, кто придет на эту землю через тысячелетия. В нем жил талант ответственного властителя, заботившегося не только о сиюминутных интересах своей державы, дорожившего жизнью каждого солдата и даже раба, но и будущим их потомков и наследников, всего человечества. И именно поэтому, считал Юрий Гаев, нужно изучать историю, учиться пониманию законов ее развития, принципов государственного устройства и существования древних стран, особенно такого феномена, как Древний Рим и его яркие личности. Центром римского государства было Средиземноморье, а пограничными окраинами - на севере Рейн и Дунай, где приходилось воевать с германцами, а на востоке Евфрат, где приходилось воевать с парфянами. Императорские наместники и другие должностные лица в этих провинциях назывались прокурорами и префектами, командиры легионов - легатами. Легионов при Августе было 25, приблизительно по 6 тыс. каждый (не считая вспомогательных войск). Кроме того, в Риме стояло около 10 тысяч человек преторианской гвардии под начальством "префекта претория" - как бы личная охрана императора. После удачных компаний на границах в Риме справлялся триумф - торжественное шествие полководца и войска через весь город к храму Юпитера Капитолийского. Везли добычу, вели пленников и т.д. Главным героем триумфа считался император, даже если он лично не участвовал в войне.

Управлять большой державой только с помощью такого лично подобранного штата было невозможно. Поэтому император опирался на государственный аппарат, оставленный ему республикой. Средоточием этого аппарата был сенат (совет старейшин) - около 600 человек. Считалось, что это потомки древнейших и знатнейших римских родов, но на практике он все время обновлялся и укреплялся "новыми людьми". Сенату принадлежал надзор за городом Римом, Италией и центральными провинциями государства. Сенат распоряжался основной государственной казной, издавал постановления и законы, сперва - по собственной инициативе, потом - все больше по указке императора.

Пополнялся сенат обычно отслужившими свой срок должностными лицами, как правило, из среды сенаторских же сыновей. Таких служб в сенаторской карьере сменялось несколько, каждая длилась год. Молодой человек служил год в какой-нибудь комиссии по городскому судопроизводству и благочинию. Через некоторое время становился одним из 20 квесторов, чиновников в Риме или провинции по финансовым делам. Еще через некоторое время одним из 10 трибунов или 4 эдилов, которые ведали благоустройством города и развлечениями народа. Затем - одним из 8 (или больше) преторов, занимавшихся преимущественно судебными делами. Наконец - одним из двух консулов, которые по республиканской традиции считались высшими правителями государства на текущий год. (Чтобы больше народу успело пройти через эту высокую должность, при императорах стали назначать "сменных консулов" - вторую, а то и третью пару в год.) Пределом карьеры считалось звание одного из двух цензоров - они вели списки граждан и занимались пополнением и сокращением состава сената. Это важное право имел пожизненно и сам император. Соответственно этой иерархии подавались голоса и на заседаниях сената: сперва опрашивались бывшие консулы, потом бывшие преторы и т.д. Отслужив свой год, консулы и преторы отправлялись наместниками в подведомственные сенату провинции в звании проконсулов и пропреторов.

Такова была гражданская карьера сенатора. Военная его карьера складывалась несколько по-иному. Простой солдат мог дослужиться до высшего унтер-офицерского чина - центуриона, исключения - редкость - на этих старослужащих воинах держалась сила армии. Но молодой человек из хорошего дома, минуя солдатскую участь, мог начать службу прямо центурионом, а затем пройти три должности в легионе - начальство над конницей, начальство над вспомогательными войсками и начальство над легионом в целом. Эта последняя должность называлась "войсковой трибун": их было шестеро в каждом легионе. При республике они командовали им посменно. При империи стали помощниками легата. Выслужившиеся таким образом кандидаты принимались в сенат по прямой рекомендации императора. Они могли притязать на должности преторов и консулов, требовавшие военного опыта. Разумеется, таким же образом император мог рекомендовать в сенат кого угодно, и это с благоговением принималось. Узнаете некоторые черты сходства и в современной российской или иной другой чиновничьей среде и иерархии?

Кроме гражданской и военной службы в политической жизни Рима играла свою роль жреческая служба: жрецы обеспечивали покровительство Богов римскому государству и могли при необходимости ускорить или задержать мероприятие, сославшись на небесные знаменья. Жреческие должности тоже были выборные, но не на год, а (обычно) пожизненно (Почти как в современной России или том же Ватикане у священнослужителей.). Верховная коллегия из 15 человек называлась понтификами (во главе с Великим понтификом). Жрецы Юпитера, Марса и Квирина назывались фламины. Жрецы Весты, поддерживавшие неугасимый огонь в ее храме, - девы-весталки, обязанные хранить целомудрие в течение 30 лет (Наша известная либералка и антикоммунистка их всех переплюнула, - думал Юрий Гаев.). Хранителями гадательных "сивиллиных книг", к которым государство обращалось в критические моменты, были квиндецермиры ("15 мужей"). Гадателями по полету птиц - авгуры, гадателями по внутренностям жертвенных животных - гаруспики... Организованный таким образом и сам себя пополняющий сенат образовывал высшее сословие римского общества - сенатское сословие (Ну, впрямь наш эстеблишмент). Для поддержания сенаторского достоинства сенатор должен был обладать большим состоянием (миллион сестерциев). Обедневшим потомкам древних родов иногда помогал деньгами сам император (Ни последнего, ни того, что он делал, у нас в России давно не наблюдается. - Сделал пометку на странице книги Юрий Гаев. - У нас олигархов бывший президент своими указами рождал или назначал и поддерживал. Напишет указ о передаче из госсобственности нефтяных месторождений или какого-то металлургического комбината, и готов новый олигарх или будущий сенатор).

Вторым, средним сословием римского общества были всадники (название это сохранилось с тех древнейших времен, когда член этого сословия должен был иметь средства на содержание боевого коня. Их имущественный ценз равнялся 400 тыс. сестерциев). (Однако! - тоже помечал на полях Юрий Гаев. - И сколько их было! Да с какими деньгами - этих средних, составлявших опору римского общества! У нас критерии насчет того, кто относится к высшему, кто к среднему классу, резко изменились в сторону их занижения по уровню доходов и общего благосостояния. Ведь на один сестерций тогда много чего можно было купить, не то, что на современный доллар, тем более рубль... Сестерций приравнивался к 400 граммам золота!).

Наконец, третьим и низшим сословием римского общества оставался народ - крестьяне- ремесленники, городская чернь. Многие из них, будучи неимущими, составляли как бы свиту сенаторов и богачей и кормились их подачками - они назывались "клиентами" своих патронов (Без комментариев! - написал на полях Юрий Гаев. - А то, так и напрашивается по отношению к России определение - "Страна клиентов".). Жители Рима периодически собирались на народные собрания (на Марсовом поле перед городской стеной). Здесь народ должен был выбирать голосованием всех должностных лиц, вплоть до консулов. Голосование велось "по трибам"; народ был расписан на 35 округов, триб, и каждая триба подавала свой отдельный голос. В эпоху республики народное собрание представляло собой реальную политическую силу, и народ немало наживался, получая взятки с кандидатов (Сейчас разучились, только "политтехнологи" пользуются... - пометил Юрий Гаев.). В эпоху империи роль его свелась на нет и он только подтверждал кандидатуры, назначенные императором и одобренные сенатом (А вот это точно, как у нас. - Снова не удержался Юрий Гаев).

Требованием обедневшего римского простонародья было "хлеба и зрелищ!"

Даровыми (или удешевленными) раздачами хлеба распоряжались часто сами императоры; поразить народ зрелищами или пышными постройками стремился каждый, кто искал популярности ради карьеры. Зрелища обычно бывали трех видов: в театре (под открытым небом, зрительские места полукольцом вокруг сцены) - комедии-фарсы, "мимы", сцены обычно из повседневной жизни. В амфитеатре ("двойной театр", тоже под открытым небом, зрительские места полным кольцом вокруг арены) - травля зверей и гладиаторские бои. В цирке (длинный стадион между двумя римскими холмами) - скачки колесниц. В порядке особой роскоши устраивались "навмахии", инсценировки морских сражений в специально вырытых прудах.

Молодой римлянин первые шесть лет своей жизни рос на попечении матери и нянек, а затем начинал учиться. Учение было трех ступеней и все сводились к тому, что в наших школах называется "развитие речи": как на родном латинском языке, так и на необходимом для культурного человека греческом. Сперва "литератор" (он же "грамматист") учил мальчика начаткам чтения, письма и счета. Эту школу проходили все, неграмотных в Риме почти не было (полуграмотных - сколько угодно) (Тоже, как у нас, - снова записал Юрий Гаев). Потом "грамматик" занимался объяснительным чтением классических авторов (из греческих - Гомера, из латинских - Энния, Теренция, потом Вергилия и др.). Здесь исследовались тонкости языка и стиля, а заодно - мифологии, астрономии, истории - всего, о чем хотя бы мимоходом упоминалось в читаемых текстах. Наконец, "ритор" переходил от обучения пассивному слову к обучению активному слову - к сочинению речей на вымышленные темы, сперва простые, потом сложные до вычурности. Тем, кто хотел сделать карьеру на штатском поприще, в суде и сенате, такие упражнения были драгоценны. (А наши тоже не спят, вон в "Новой цивилизации" тем же занялись, молодцы! Но все-таки не верным курсом идем, товарищи! - еще одна пометка на полях, сделанная Юрием Гаевым, за которую библиотекарь ЦБС настучала на него своей заведующей, а та, оставаясь тайным осведомителем органов безопасности, - патрону из райотдела ФСБ. А тот, как водится, занес Юрия Гаева в список неблагонадежных и не лояльно настроенных к власти, стало быть, потенциально опасных, и планировал в будущем создать ему немалые неприятности по службе. Благо, никакой замены для молодого зоотехника ни в его селе, ни в райцентре не было. Да и общался он только с книгами да с коровами, ну, еще - с колхозной дояркой Елизаветой). В возрасте около 16 лет для древнего римлянина отмечалось совершеннолетие: юноша менял отроческую тогу с цветной каймой на белую взрослую и отныне начинал всерьез готовиться к будущей государственной карьере. И не только для того, чтобы, таким образом, приобрести средства и даже богатства, но и принести пользу своей стране. Как были наши помыслы чисты, когда мы в жизни только начинали!..


5.

Рассказывают, когда-то в древности жили на земле Иштар и Таммуз. Возлюбила прекрасная Иштар юного красавца Таммуза. Не могла она жить без него ни дня, ни мгновенья, а если он отлучался, она находилась в великом волнении. Однажды отправился Таммуз в степь на охоту и не вернулся. От слуг, сопровождавших охотников, богиня узнала, что внезапно вихрь налетел и Таммуз упал, как надломанный тростник, и дух испустил.

Великая скорбь овладела богиней, Не могла она примириться со смертью того, кто был ей дороже жизни. Ничего другого бедняжке не оставалось, как обратить свои мысли и очи к стране без возврата, к обиталищу мрака, к Эрешкигаль, хозяйке подземного мира.

Облачилась Иштар в лучшие одеяния, запястья продела в кольца, перстнями украсила пальцы, уши - серьгами, подвесками - шею, обвила голову золотою тиарой и отправилась скорбной дорогой, которой спускаются тени умерших к Эрешкигаль. Труднее и опаснее этого пути для смертных и даже богов, считают мудрецы, нет. Дошла Иштар до ворот медных, которые лишь мертвым открыты, а живым недоступны.

- Откройте! Откройте! - кричала богиня, могучей рукой ударяя по меди, так что она, как бубен, гремела. - Откройте, а то обрушу я ваши ворота, сломаю ваши запоры и выпущу мертвых наружу. Привратники шум услыхали и удивленно вскинули брови. Бесшумны ведь тени мертвых. Беспокойства они не приносят.

Шум услышала сама Эрешкигаль, и яростью наполнилось ее сердце.

- Кто там ко мне стучится, словно пьяный в двери таверны? Кто дал ему выпить столько сикеры?

- Это не пьяный! - почтительно промолвил страж. - Это богиня Иштар, твоя сестрица, за Таммузом явилась. Сейчас опрокинет ворота. А кто поднять их сумеет?

- Впусти! - приказала хозяйка подземного мира.

Со скрипом отворились ворота. Предстала богиня Иштар во всей своей великой и несравненной скорби. Но наглый привратник не содрогнулся. Глаза его жадно блеснули, когда взгляд упал на золотую тиару. И сняв с головы тиару, богиня ему ее протянула.

И снова пред нею ворота, ворота вторые из меди. Богиня вручила второму стражу кольца и серьги.

А потом - еще и еще ворота. Когда же седьмые ворота за ее спиною остались, нагой она оказалась средь душ, шуршащих во мраке, словно летучие мыши. На ощупь она пробиралась и натыкалась на стены, скользские от крови и слез, натыкалась на камни, падала и поднималась.

Нет, не смогли сломить Иштар униженья. С головою, поднятой гордо, совершенно нагой и прекрасной в свете горящих масляных факелов она перед троном предстала и хозяйке подземного мира сказала:

- Таммуза возврати мне, сестрица. Нет без него мне жизни.

- Закона нет, чтобы мертвым жизнь возвращать ради чьих-то капризов, - оборвала Эрешкигаль богиню. - Мало ли юнцов в верхнем мире? Пусть Таммуза заменят.

- Таммуз один для меня на свете. - Иштар возразила. - Прекрасному нет замены.

И тут Эрешкигаль обернулась, слуге своему Намтару, болезней владыке, рукою махнула. Наслал на Иштар он язв шестьдесят, да шесть тысяч болячек.

И затихла земля без Иштар. Травы расти перестали. Опустели птичьи гнезда. Овцы ягнят не рожали. Семьи людские распались. Овладело землей равнодушье, предвещавшее жизни полную гибель и победу могильного мрака.

Боги, глядя на землю с небес, ее не узнали. И, всполошившись, послали гонцов из Верхнего мира в мир Нижний с приказом:

- Иштар возвратить немедля и с нею Таммуза.

Как ни кипела яростью Эрешкигаль, как по бедрам себя не колотила, как ни вопила, что нет возврата из царства ее, пришлось ей смириться.

В тот день, когда Иштар вместе с Таммузом возвратились на землю, весна наступила. Все на земле зацвело буйным цветеньем. Птицы запели в ветвях, любовь прославляя. Жены вернулись к мужьям на брачные ложа. В храмах Иштар настежь все двери открылись. Ликующий хор голосов провозгласил

- Таммуз возродился! К любви возвратился Таммуз!*

К большой, всепоглощающей, полной непередаваемых радостей любви возвратился Таммуз и дарил ее щедро не только Иштар, но и всему, что их окружало на этой земле. Рассказывают, еще до приближения к дому, в котором жили эти счастливые влюбленые, многих охватывало настоящее, и, тем не менее, сладкое, приятное волнение. В их воображении возникали необыкновенно сочные, и полные прекрасного, сцены страстной и безудержной любви. Им предшествовали божественные молитвы и славословия, наполненные теплом любящих сердец и сравнимые с возвышенным творчеством и фантазированием, магическими действами, в ходе которых они настраивали свои существа и души на новые и новые, доселе не испробованные способы и формы выражения своих чувств и наслаждений во время будущей близости друг с другом. Иштар готовила самые изысканные блюда и напитки для своего возлюбленного. И только из ее нежных, оголенных по плечи рук, облитых мягким розовым светом восходящего или заходящего солнца, нежно целовавшего каждую ее клеточку на гладкой и ароматной коже, он с наслаждением, доступным только необыкновенно любящим существам, принимал своими сочными и полными жизни губами божественную пищу. Вкушал ее и одновременно пожирал глазами полное прелести и живой игры, внутренней музыки и горячего чувства к нему, лицо возлюбленной. Оно в такие минуты и не только было для него настоящим светочем, яркой звездой в открытом и безграничном космосе, затмевавшим своим светом все остальное. Да ничего остального ему и не хотелось видеть. Он, словно в гипнозе, наслаждался только им, и благоговел только от него, все остальное для него утрачивало свое былое значение. Таммуз возгорался от любви и сам превращался в такой же могучий и всепроникающий свет, который соединялся и смешивался со светом любимой Иштар, и они, перейдя из физического состояния веществ в духовное, становились эфемерными и самыми счастливыми существами на земле. Все вокруг наполнялось светом их высочайшей любви. Искры этого света и жар любовного огня, наверное, попали и в сердце Гая Юлия Цезаря, рано узнавшего женскую власть, и в душу его далекого отпрыска - Юрия Гаева, многих и многих других землян, познавших это великое чувство.


-------------------------------

* Таммуз - бог умирающей и воскресающей природы


6.

Лиза в первый раз влюбилась в шестнадцать лет. Тайно и, как ей казалось, совершенно безнадежно. Ведь ее возлюбленный - преподаватель математики - был лет на десять старше ее. К тому же, как поговаривали, он без памяти любил дочь какого-то банкира из областного центра, но остался ни с чем. Банкир не позволил дочери выйти замуж за нищего учителя, у которого даже собственной крыши над головой не завелось. А когда Валерий Иванович Иванов появился на пороге их загородного "замка" с букетом роз, на который ухлопал чуть ли не всю свою зарплату, потенциальный тесть, смекнув в чем дело, приказал охране вышвырнуть молодого человека, осмелившегося попросить руки его дочери, за ворота и больше никогда не впускать. Два плотных амбала, одетых в кожаные куртки, брезгливо оглядели с ног до головы отчаянного влюбленного. Потом саркастически улыбнулись, переглянувшись, и поняв друг друга без слов. Подошли к обескураженному и побледневшему от негодования и возмущения жениху-неудачнику и, несколько раз пройдясь по его ребрам своими увесистыми и набитыми о тренировочные груши кулаками, тоном, не терпящим возражения, откровенно предупредили, что, если еще раз увидят его рядом с домом хозяина или его дочерью, то "замочат". "Ищи себе ровню, Наташа не для таких оборванцев, как ты, она дорогого стоит" ... - так и звенело в ушах и в душе бывшего ее однокашника (учились в одном институте) Валерия. Он немного раньше Наташи окончил университет с красным дипломом, и подавал, по словам преподавателей, большие надежды на будущем педагогическом поприще. Но кому нужны все эти способности, - думал про себя поставленный на место безрассудно влюбленный парень, - если я не в состоянии преодолеть "стену", внезапно разделившую меня с моей любимой? И все потому, что у меня нет денег, не научился их делать!.. Наплевать на свое призвание, наняться в какую-то преуспевающую инофирму, сделать карьеру и разбогатеть, чтобы стать равным Наташе и ее отцу-банкиру? Да на это уйдут годы. Она не будет столько ждать. Не посмеет ослушаться отца, который прочил ей блестящую партию с одним из своих еще молодых, но успевших поймать Жар-птицу удачи, партнеров - сыном заместителя губернатора. Одно родство с таким избранником и счастливчиком при новых реалиях определяло многое. В том числе и успех в бизнесе. К тому же этот его молодой зам., хотя и не блистал в вузе выдающимися знаниями, считался посредственностью в кругу своих однокашников, был, в общем-то, неплох собой и весьма коммуникабелен. Ну, прямая противоположность с Валеркой, которого банкир знал уже не первый год и вначале воспринимал лишь как очередную игрушку своей дочери. Даже поначалу в дом впускал. А когда увидел, какой он гордый и одержимый в своих чувствах, решил разом все пресечь. Вначале запретил им встречаться с дочерью, потом, когда настойчивый жених стал надоедать по телефону, распорядился насчет того, чтобы с ним никогда не соединяли этого нахала, а если заявится на порог, выгоняли. Вот Валерка, не солоно похлебавши, и вылетел за ворота неприветливого дома банкира. А после побоев, поразмыслив и помучавшись на досуге, уволился из городской школы и уехал в село, где надеялся забыть все, что с ним произошло накануне, успокоиться и, поостыв, решить, что делать дальше.

От потери любимой девушки, с которой планировал связать всю свою дальнейшую жизнь, он страдал безутешно. И чем больше они не виделись с момента расставания, тем больше любил ее, как самую желанную и недостижимую далекую звезду на черном небосклоне.

В сельской школе его приняли радушно, директриса обещала в будущем похлопотать перед волостью о выделении отдельной квартиры, чтобы он смог пустить здесь свои корни и остаться надолго. Мужчин - учителей, тем более таких одаренных, на селе явно не хватало. И он для нее был большой удачей. Да и местные незамужние "учителки" поглядывали на него не только с профессиональным, но и явно другим интересом. Стройный, хоть и немного угловатый, красивый, талантливый. Просто, но со вкусом, одетый, с каким-то внутренним огоньком в душе и грустью в глазах, бледным, то ли от городского воздуха, загазованного стадами автомашин, то ли от неудачной любви лицом. Почти как у Леши Карамазова или Макара Алексеевича из "Бедных людей" и белых ночей Ф.М.Достоевского... Короче говоря, интерес к новоиспеченному коллеге в женском педагогическом коллективе вспыхнул, как охапка сухого хвороста. Но Валерий Иванович не придавал этому никакого значения, и не чувствовал никакого тепла от любопытного и клонившегося в его сторону женского пламени. Лишь, словно механически, отвечал на расспросы, совершенно закономерные при появлении нового человека в селе и, тем более, сельской школе. К нему приглядывались, его оценивали. Как раба на невольничьем рынке, только на зубы не заглядывали... - промелькнула в его голове как-то неприятная мысль, но он быстро привык к этому. И даже бестактные вопросы воспринимал, как простое сельское любопытство, с которым необходимо смириться, словно с шумом сосен или с криками и гвалтом неугомонных грачей, облюбовавших близлежащие деревья и надоедавших по утрам и вечерам. Даже непривычная лесная тишина и свежий, настоянный на зеленой хвое, уже увлажненный мартовской оттепелью, воздух, совершенно невозможные в многолюдном городе, вместо комфорта и радости поначалу приносили ему чувство не уютности и какой-то внутренней настороженности. И все это, как ни странно, нисколько не утоляло его печали. Напротив, - только добавляло страдания от сознания того, что его возлюбленная с этих пор становилась еще более недоступной для него. Но никто из его коллег, несмотря на переполнявшее их любопытство, ничего не знал об этом, и думал, что во всем виновата весна и, возможно, безответная любовь их молодого сотрудника.

Ну, а коль эта любовь была безответной, есть шансы на то, что таковой она и останется. А вот, если взять парня в оборот, то и забудется, растает, словно тонкий мартовский лед. Поэтому заждавшиеся на селе своих интеллигентных женихов наиболее смелые коллеги стали оказывать Валерию Ивановичу явные и частые знаки внимания, провожали его из учительской неравнодушными взглядами. Весна действовала и на них, наполняла истомой тела и души, не дождавшиеся утонченных мужских признаний и ласк. Ухаживания обычных сельских парней - механизаторов и даже специалистов сельского хозяйства - они воспринимали без особого восторга, и замуж за грубоватых и, как им казалось, бездуховных "матершинников" и пьяниц не выходили, а, если и выходили, то, как бы по инерции или из необходимости произвести на свет потомство. Но вовсе не из любви, вспыхнувшей от духовной близости и физического притяжения. Реформирование сельского хозяйства, которое они наблюдали на примере своего села, привело к тому, что экономика ранее зажиточной Бурьяновки рухнула. Скот на ферме вырезали, поля толком не обрабатывали. Зарплату мужикам подолгу не выплачивали. Да к тому же так "секвестировали", что на нормальную, не то, что привольную, жизнь денег не оставалось. Содержать семьи, особенно молодые, было не на что. Шлюхи в городе за день больше зарабатывали, чем они за месяц. Вот и запили от безнадеги мужики, обозлились, чувствуя, как их унизили и лишили достоинства, не оплачивая, как надо, нелегкий и такой почетный в прошлые годы труд. Убивало и то, что даже местные, выросшие в одном селе девчата, больше не желали смотреть в их сторону. Они мечтали о суперменах и бизнесменах из западных и отечественных телефильмов, вздыхали не о героях - "стахановцах", а о бандитах, разъезжающих на черных мерседесах. Школьные учителки механизаторов и даже зоотехника тоже не воспринимали всерьез. Считали грубыми, неровней с ними. А других не было. Вот и образовалась на селе трещина в личной жизни многих молодых людей. Кто попроворнее да посметливее, долго здесь не задерживался, уезжал в город в поисках счастья. А остававшиеся, считали себя незаслуженно обиженными и обойденными жизнью, мрачнели и озлоблялись с каждым проведенным здесь годом все больше. А света в конце "туннеля" так и не видели. О том же нередко говорили и в семьях сельчан. Поэтому даже молодые девчонки, наученные опытом своих вечно стонущих и недовольных жизнью родителей, уже понимали, что к чему и, естественно, мечтали совсем о другой жизни и иных избранниках.

Лиза, насмотревшаяся латиноамериканских сериалов и начитавшаяся романов Габриэля Гарсия Маркеса и Жоржи Амаду, рано открыла для себя новый мир. Он был полон экзотики, красоты, социальных волнений, личных драм и трагедий, возвышающих человека чувств, мыслей, чаяний, идеалов, как она написала в школьном сочинении на свободную тему. А, кроме того, все это открыло ей глаза на ее собственную жизнь и жизнь ее родителей. Ей не хотелось повторить участи матери, всю жизнь гнувшей спину дояркой на ферме и ничего, по большому счету, не имевшей от этого, кроме женских болезней и унизительной бедности. Отец, как ни пахал в прямом и переносном смысле, по его словам, не мог обеспечить достойной жизни семьи. Да к тому же как-то по весне провалился под лед на своем тракторе, подвозя дрова из-за реки Самары. Машину и остававшегося в ней, промокшего до нитки тракториста долго не могли вытащить из ледяной воды. В итоге бывший ударник коммунистического труда Алексей Мордвинов схватил воспаление легких и умер. А когда мать пошла за материальной помощью в контору колхоза, ей дали какие-то копейки из оставшейся неполученной и не пропитой зарплаты мужа. Касса была пуста. Колхоз оказался на грани банкротства. Вскоре его движимое и недвижимое имущество начали описывать, назначили внешнего управляющего. Но тут помог район, подослал из города к председателю Могильному инвесторов - представителей одной самарской фирмы, которые хотели вложить порядка тридцати миллионов рублей в производство экологически чистой продукции и со временем поставить сыроваренный заводик, начать выпуск голландского или швейцарского сыра. Да и компания-партнер "Нестле", обживавшаяся в соседнем городке, охотно покупала молочные сливки. В сотрудничестве с ними появлялись не только перспективы, но и спасение для бурьяновского хозяйства. Инвесторы соглашались на погашение его долгов и техническое перевооружение, при условии, что старый колхоз ликвидируют, и на его месте будет создано ОАО или СПК, контрольный пакет акций которого городские фирмачи выкупят и, подкрепляя их, начнут вкладывать свои капиталы в бурьяновские земли и машинно-тракторный парк. Могильный на такое предложение готов был пойти, но тоже выдвинул свои условия: бурьяновские пахотные земли фирма возьмет в аренду и сразу же заплатит за нее, чтобы он, в свою очередь, смог заплатить сельчанам за аренду их паев. Ведь вся колхозная земля к тому времени в соответствии с новым законом "О земле", принятом Госдумой РФ, была поделена между крестьянами. Такая мера могла вселить в них, хоть какую-то надежду на лучшую жизнь, помочь уйти от безнадеги, перераставшей в последние годы чуть ли не в массовый психоз, поразивший основную часть болевших душой за землю и мучавшихся крестьян. Но была здесь для Могильного одна закавыка, которую он хотел ловко обойти и решить важнейший для себя вопрос - остаться у руля нового хозяйства после смены формы его собственности. Дело это было непростое. Убедить инвесторов в своей полезности после того, как экономика бурьяновского колхоза рухнула, означало не что иное, как перепрыгнуть через собственную голову. Без особой надежды он предлагал свою кандидатуру на пост председателя или управляющего СПК, как дополнительное условие к соглашению с городскими инвесторами. Они на это дали предварительное согласие, но, в свою очередь, потребовали, чтобы в будущем он все свои действия согласовывал с ними. Это Могильного устраивало. Главным для него было сохранить свое командное положение в хозяйстве и получить контроль над инвестициями, а то и право прямого распоряжения ими. Но пока все это было только на стадии переговоров и утрясок. А касса бурьяновского хозяйства походила на ту, в которой оставались одни мыши. Потому председатель с матерью Лизы, когда она обратилась к нему за помощью, сильно не церемонился, и без обиняков сказал: "Горилки надоть было помене твому казаку выпиваты, щоб от лиха убежаты. Мы туточки ни при чем. Сам пострадав та ще трактор утопыв. Кто теперь за ще уси ответ держаты будэ? А ты ще про гроши скулишь, хаешь мени, лаешься, губы раздула. Бери, що далы, пока ще не отнялы, и иды с Богим".

Мать пришла домой, как убитая, больше всего страдая от обиды и унижения за мужа, много лет честно проработавшего трактористом в одном хозяйстве... Не разуваясь и не раздеваясь, прошла в спаленку и, словно подрубленная, рухнула на кровать, забилась в горьких рыданиях. С тех пор и стала ее мучить гипертония, дополненная каким-то психозом. Мужа она пережила ненадолго. Умерла от инсульта прямо в коровнике во время дойки после того, как поругалась со скотником, не вычистившим загон и не задавшим сена коровам. Лиза в то время училась в девятом классе, младший брат - Митя - в пятом. Поначалу их хотели определить в максимовский приют или в детский дом. Ограничились установлением опеки, потому, что Лиза наотрез отказалась от того, чтобы ее и брата куда-то определяли. Она смело заявила председателю и директрисе школы, что уже не маленькая. Пенсии, назначенной за родителей, ей хватит, чтобы не умереть с голоду и продержаться до тех пор, пока сама не отучится и пойдет работать в колхоз. Впрочем, на каникулах она уже трудилась на ферме, подменяя заболевшую соседку - бывшую напарницу матери. Заработала себе денег на пару платьишек, да брату - на джинсы и ботинки. Все свободное время проводила на огороде. Митю полоть траву и рыхлить рядки картофеля не заставляла. Думала, мал еще, пусть, хоть он побегает с друзьями на улице или рыбу поудит на Самарке. А то, какие у него останутся воспоминания от детства? Но, когда узнала, что из-за баловства на реке, тот чуть не утонул, перевернув вместе со своим дружком Володькой постепенно раскачанную ими лодку, запретила ему ходить на реку. Придумывала всякие задания по дому, чтобы отвлечь от мальчишеской вольницы и держать его подле себя. Митька от этого страшно мучился, любое покушение на свою свободу воспринимал в штыки и становился таким несносным, что у Лизы едва хватало терпения, чтобы не поколотить его в моменты семейных баталий. Так что хлебнуть с ним, если не горюшка, то беспокойств и хлопот, Лизе пришлось вдосталь. Мать, когда та была жива, он побаивался и слушался. А вот Лизу - ничуть. И лишь только, когда после очередной сестринской выволочки увидел, как она горько и безутешно плакала тайком, уйдя с огорода в дом, почувствовал в горле ком, и осторожно приблизившись к ней на босых ногах, нежно погладил сестру по темным волосам. А потом, как ягненок занекал: "Не, Лиз, не плачь, не, я больше не буду баловаться..." Слезы накатились ему на щеки, а голос был таким жалобным, что сердце девушки дрогнуло. Она заключила брата в жаркое объятие и приласкала: "Да я не плачу, это я так, занозу в палец загнала, болит"! ... А потом они пили чай и смотрели телевизор, и снова чуть не поссорились. Лизе хотелось досмотреть очередную серию из латиноамериканского сериала про любовь. А Митя настаивал на том, чтобы включили российский канал, по которому транслировали матч "Крыльев Советов" с "Аланией". Ссора не состоялась только из-за того, что на огонек к ним заглянула соседка тетя Люба, снова прихворавшая и попросившая Лизу выйти вместо нее на ферму. "Ты чего это воюешь со старшей сестрой? - пристыдила она Митяя, - она же тебе сейчас за мать и отца. Вот выйдет замуж, или уедет учиться после окончания школы, что будешь делать?"

- Ничего! - насупился Митя. - Сам буду жить.

- Эх, ты какой лихой, с-а-м ж- и-ть, - закачав головой, почти нараспев протянула слова тетя Люба. И щи сам приготовишь, и штаны сам постираешь?

- А че, если надо будет, и постираю. - самоуверенно и недовольно пробурчал из под носа Митя, кося глазом в сторону не званной соседки.

- Ох, Митянь, Митянь, смотри, чтоб потом локти кусать не пришлось, береги сестру, она теперь твоя опора.

Митя и без соседки понимал это. Поэтому слова взрослой женщины его только раздражали, задевая за больное. Словно та лишний раз хотела напомнить о смерти родителей, насыпать соль на рану... За всяческие напоминания и нравоучения он и не любил тетю Любу. А еще за то, что та его как-то отхлестала крапивой, когда он вместе с друзьями забрался к ней на рядки клубники. Она подстерегла их за кустом в конце огорода. Когда они, налакомившись ягодами, озираясь, приблизились к тыну, внезапно выскочила из - за лозняка. И тут же принялась отхлестывать пацанов, приговаривая: "Вот вам за воровство, вот вам, разбойники"! И так далее, и в том же духе. Правда, сильно не злилась и отхлестывала легко, памятуя о том, что в детстве вместе с подружками и сельскими мальчишками занималась тем же, чем и эта детвора. Но Митяй тогда разозлился и решил, во что бы то ни стало, отомстить злой, как он думал, соседке.

- Надо шарика на ее кур натравить, чтоб больше не дралась! - омывая в реке малиново-багровые полосы-следы на плечах и спине, предложил он своим корешкам-мальчишкам.

- Не, надо ей бешеную лису подпустить! Так лучше будет. - Сделал вывод Сашок Иванов, живший через улицу напротив. - Вон в Самаре одну тетку такая зараза укусила, она сама с ума сошла, а потом сдохла.

- Что ты за лажу несешь! - удивился такой крайности друга Митя. - Где мы бешеную лису возьмем? И потом, что мы, убийцы что ли? Лучше - ведро воды над дверью повесить и веревку к ручке привязать. Будет выходить из дому, толкнет дверь, а ведро с водой ей на голову! Вот посмеемся!

- А мужик ее нас не побьет? - засомневался в разумности такого сговора Федька Сучков.

- Да откуда он узнает, что это мы ей "бомбочку" подстроили? - удивился Митька.

Так они и сделали. Когда родители заснули, потихоньку вышли из своих домов, собрались у Мордвиновых во дворе. Взяли, что нужно, для своей вылазки, и, крадучись, отправились к соседнему дому. Поставили на полке крылечка ведро с грязной водой из лужи, привязали к его дужке один конец веревки, а другой - к дверной ручке, а сами залезли на сеновал к Сучковым и решили всю ночь караулить обидчицу, которая поднималась ни свет, ни заря, чтобы подоить свою корову, а затем отправиться на ферму. Следили за ее домом в щели между досками. Но не выдержали до рассвета, постепенно уснули, прикорнув на духмяном и действующем, как снотворное, еще теплом июньском сене. Разбудил всех грохот металлического ведра, полетевшего с полка обидчицы-соседки, и ее крик в потемках, перемешанный с матом. Пацаны сразу сообразили, в чем дело, и, прильнув к щелям, хохотали, хватаясь за животы, наблюдая за разыгрывавшейся во дворе напротив сценой. Следом за женой на ее крик выскочил, в чем был, дядя Сергей с топором в руке. Он то ли спросонья, то ли спьяну, подумал, что во двор забрались грабители или насильники, выбежал, чтоб защитить жену и разобраться с ворами. На шум сбежались и соседи. А когда поняли, что к чему, все вначале дружно рассмеялись, глядя на замоченную и взъерошенную Любаву и ее полуголого мужика, а потом переругались, обижаясь на взаимные обвинения в такой злой шутке, сотворенной с Любой. И только дед Антон, быстро смекнувший чьих рук это дело, сразу выпалил им: да что вы лаетесь, дурачье, это же наверняка пацаны "бомбу" подстроили, ну кто еще на такую пакость, окромя них, стервецов, способен! Мне вон скамейку под яблоней дерьмом вымазали, присесть теперь негде. А все почему? Отматерил намедни Федьку за то, что через забор ко мне в полисад лазил. Цветы потоптал. Воздушный змей у него туда залетел. Ты, Любава, видать, тоже кому-то из сорванцов насолила?

- Да я их, разбойников, крапивой вчера отстегала, чтоб клубнику не воровали! Вот выродки! - не сдержалась и выругалась Люба.

И этого было достаточно, чтобы скандал между соседями разгорелся с новой силой.

- Это почему же они выродки? - возмутилась Екатерина Сучкова. - Ты по-своему - обо всех не суди. Мой Федька да и Митяй нормальные пацаны, нечего тень на плетень наводить. В колонию, как твой Лешка, не метят.

Любу это задело за самое живое. Стерпеть таких обидных, хотя и справедливых, слов она не могла. Обозвала соседку старой кошелкой (та была почти вдвое старше по возрасту, Федька-сынок был у нее, как говорили на селе, не запланированным), которая годится только для навоза. А еще что-то мнит о себе, считает себя самой умной. А сама дура - дурой, мужик ей рога наставляет.

- Врешь, стерва! Не наставляет. Брехня это. А если бы и наставлял, тебе то, что с того, завидуешь что ль кому? Своего мужика не хватает?

Скандал чуть не перерос в потасовку. Мужики тоже стали припоминать, и высказывать друг другу взаимные обиды. О том, как один другому забор помял, неловко разворачивая тракторный прицеп с зерном. Другой, будучи пьяным, перепутал свои двери с соседскими и сломал замок. Третий закрыл в сараюшке и прирезал чужую курицу, четвертый своровал доски. В общем, веселое получилось у всех утро. А когда разбрелись по домам и не нашли там своих мальчишек, вдоволь натешившихся над старшими на чердаке у Сучковых, то принялись их разыскивать. А закончилось все поркой Сашка и Федьки. Митяя пороть было некому.


7.

Сироту Лизу никто из соседей не ругал за проделки ее младшего брата. Девушку жалели. И лишь иногда советовали: "Ты будь с Митькой построже, он же пацан. "А пацаны они, знаешь, - говорил дед Антон, - как афганцы, разрази их гром, прижмешь - пищат, отпустишь - наглеют, и все норовят тебя за ухо ущипнуть. Или, хуже того, по лбу ударить. Тут уж не моргай, бей по заднице, не то на шею сядут!" От таких советов Лизе было не по себе. Митя, конечно, отбивался от рук. Она это чувствовала. Но ведь его друзья - соседские мальчишки - тоже не сахар - баловались так же, а то и покруче. Хворостины или палки, которые советовал почаще брать в руки дед Антон, при разговоре с нашкодившими пацанами, она, как инструменты воспитания, не воспринимала, считала средневековой дикостью. Да и как можно было поднимать руку на родного и рано потерявшего родителей, а вместе с ними и их ласку, брата-сироту? Тут нужен был другой метод. Чтобы найти его, она в свободное время стала захаживать в сельскую библиотеку, советоваться с учителями. Но больше всего доверяла не прямым советам, а чужому опыту, описанному в книгах. Перечитала педагогическую поэму Макаренко, книгу "Республика ШКИД", записки и письма Сухомлинского к сыну, книжки современных авторов с советами родителям и по детской педагогике. Кое-что они ей помогли понять и взять, как говорили учителя, на вооружение. Но сухая теория и даже живые и поучительные примеры из жизни других людей были ничто, как ей казалось, в сравнении с ее искренней сестринской любовью к брату. Как и в нем пробудить такое же чувство? - нередко спрашивала себя Лиза. - Ведь наверняка, если он меня сильно полюбит, то никогда не посмеет обидеть своим необдуманным поступком. Уверенности в этом придавал и еще небольшой, но все же реальный опыт воспитания младшего брата. В ней был какой-то прирожденный педагогический талант, опиравшийся на ее природное чутье и любовь к ближнему. За задумчивым и нежным взглядом глаз, подернутых поволокой какой-то невидимой, но вполне ощутимой и неподдельной печали по безвременно ушедшим родителям, таились сильные и горячие огни девичьего чувства. Поначалу она с лихвой выплескивала его на младшего брата. Часто перед сном обнимала Митю, гладила легкими и теплыми ладонями по уткнувшейся ей в грудь головке, от которой исходил какой-то неповторимый медовый запах. Прикасалась своей щекой к его щеке, чувствуя ее тепло, и шептала брату самые нежные и ласковые слова, которые приходили ей на ум: "Ты мой светленочек, ты мой козленочек, ты мое солнышко, мой огонек... " и целовала его в макушку нежными, как у мамы, губами. Нередко Митя так и засыпал у нее на груди, обласканный и осыпанный поцелуями, укачиваемый на коленях, как маленький. Она укладывала его на постель, уходила в другую комнату, где включала торшер, забиралась с ногами в мягкое кресло и начинала читать понравившийся и отложенный до свободного часа любовный роман. В этом возрасте ее увлекали книги Ги Де Мопассана, Виктора Гюго, Оноре Де Бальзака и других французских писателей позапрошлого и прошлого веков. Но особенно нравились, лишенные напускного ханжества, рассказывающие о не придуманных, как ей казалось, историях повести и романы Жоржи Амаду о Донне Флор и двух ее мужьях, "Пастыри ночи" и другие, полные натуральной жизни и самых откровенных любовных сцен. Некоторые из них она перечитывала по несколько раз, испытывая в душе и теле еще до конца не осознанное, но уже реально заполнявшее ее наслаждение. Особенно ей нравилась сцена первой брачной ночи доны Флор с ее вторым мужем - доктором Теодоро. "... Теодоро не стал шептать нежных, безумных слов, но попытался стянуть с нее простыню. Он положил свою голову с иссиня-черными волосами к ней на грудь и ласково поцеловал ее в щеку, а затем в губы тем самым поцелуем, какого она ждала. Пораженная дона Флор замерла и почувствовала, как рука мужа скользнула к краю батистовой рубашки. Все произошло быстро и очень целомудренно. Совсем не так, как представляла себе это дона Флор..." - эти слова из книги часто приходили на ум Лизе, погружая ее в мечтательные раздумья. Какого же поцелуя ждала дона Флор? - спрашивала себя девушка и чувствовала, что от такого бесстыдного вопроса самой себе у нее приливает кровь к щекам. Особенно часто такое происходило по весне. А еще чаще стало случаться после того, как на одном из уроков математики их классу был представлен молодой учитель, заменивший ушедшую в декретный отпуск беременную Марию Федоровну. Он понравился Лизе с первого взгляда. Скромно, но модно одетый, красивый, с вольной и развитой речью, полный удивительных знаний, умница, каких еще не было в их селе! К тому же, похоже, спортсмен - ловкий и быстрый в движениях, но не длиннохвостый сипак, как отметила для себя Лиза. С таким не умрешь со скуки, будешь открывать и открывать для себя новые звезды и плыть по океану жизни, словно в сказочном корабле. Какие у него утонченные, подбитые черным пушком, свежие губы! Какие глаза, похожие на синюю пропасть! Сорвешься в нее и не спасешься!

Поначалу она стыдилась своих мыслей о Валерии Ивановиче. Называла себя в душе форменной дурой. Но постепенно поняла, что первые впечатление и ассоциация от увиденного не только навсегда остаются в памяти, но и, как оказывается, самые точные. Им можно верить не только рассудку, но и сердцу. Ведь это дары, оставленные нам природой и нашими предками в результате многовекового естественного отбора важнейших для нас качеств и ценностей. Зря девичье сердце не екает!.. А у Лизы оно екнуло и после этого заныло какой-то слабой, но постепенно усиливавшейся сладкой болью. Девушка приходила на урок математики, как во сне, ничего, кроме учителя, не замечая более. А когда он поставил ей за такую задумчивость и неспособность хоть что-то вразумительное ответить на заданный вопрос "двойку", она вспыхнула, как пламя, и без спросу выпорхнула из класса, словно птица, которую застали врасплох. Ей вдруг стало страшно стыдно за свое незнание и убожество перед этим молодым преподавателем и одноклассниками. Она сгорала от стыда и неловкости, собираясь на следующий урок математики, хотя и хорошо подготовилась к нему, выучила домашнее задание на "отлично". Когда Валерий Иванович снова появился на пороге класса, лицо ее, как у неврастенички, покрылось розовыми и даже малиновыми пятнами, выдававшими настоящую бурю в душе девушки. А Валерий Иванович ничего и не заметил. Он был погружен в собственные раздумья, и не обратил на Лизу никакого внимания. Ее такое безразличие обидчика даже укололо. И, чтобы привлечь к себе внимание, она первой попросилась к доске.

- Ну с, сударыня, - манерно и старомодно обратился он к Лизе, еще не запомнив ее фамилию по списку и точке в голубом в клеточку журнале. - Чем Вы нас порадуете? Как правильно решить задачу?

Лиза взяла в руки мел и стала молча решать задачку по алгебре. Спиной она чувствовала взгляд молодого учителя и насмешливые взоры одноклассников. Переступая у доски с ноги на ногу, непроизвольно поиграла ягодицами, на которые, конечно же, обратил внимание молодой учитель. Но он сделал вид, что не заметил ничего и суховатым голосом приказал:

- Вы не молчите, объясняйте, что делаете, чтобы всем было понятно!

И Лиза стала объяснять. Сначала несмело и скованно, затем все вольнее и увереннее.

- Молодец! - подытожил ее пояснение и правильный ответ преподаватель.- Так держать! Глядишь, и отличницей станешь.

Кстати, "двойку" в журнал за прошлую заминку с ответом Валерий Иванович Лизе не поставил. Она осталась лишь в дневнике, который у нее никто не проверял. Валерий Иванович еще не знал, что проверять Лизин дневник совершенно некому.

Первую рабочую неделю он ездил в школу из областного центра - города-миллионника - и обратно. Но, когда понял, что это отнимает массу полезного времени, да к тому же весьма накладно при его небольшой учительской зарплате, то стал подыскивать себе комнату в селе. Директор школы, знавшая о том, что Лиза с братом живут одни в собственном доме, причем неподалеку от школы, посоветовала снять квартиру у Мордвиновых. Об отдельной квартире для молодого учителя, никак не проявившего себя, говорить с волостным главой она пока не решилась. Да он бы ее и не понял в такой ситуации. Пусть новичок, хоть с годик поработает в школе, проявит себя, а там можно будет и похлопотать! Да и присмотреться к нему получше не помешает.

- Как-то неудобно снимать учителю у ученицы. - Попытался вслух поразмышлять замявшийся по поводу предложения Марии Ивановны Валерий Иванович.

Но директор, зная, как непросто снять комнату в этом селе, поспешила настоять на своем: "Да что за предрассудки? Люди у нас понимающие, лишнего не скажут. К тому же Мордвиновым лишняя копейка за постой не помешает. Да и Вы за ними, как взрослый человек и педагог, присмотрите. Что же в этом плохого?

- Я даже не знаю, как тут и быть. - Пожал плечами Валерий Иванович. - Захотят ли они сами со мной, учителем, жить? Не хотелось бы ни в чем их притеснять, пользоваться своим положением.

- Да захотят, захотят. - Успокоила директор. - Я могу сама с Лизой поговорить, если Вы не против.

- Нет, я в принципе согласен. Лишь бы детей не стеснить.

- Ну, вот и ладненько. Людочка!- позвала она через приоткрытую дверь свою секретаршу. - Пригласите ко мне после уроков Лизу Мордвинову.

- Хорошо. - Ответила из-за двери Людочка. - как только прозвенит последний звонок, так и позову.


8.

Лиза предложению Марии Ивановны обрадовалась и одновременно испугалась. Надо было принимать квартиранта, да еще такого, как Валерий Иванович, а у нее в доме кавардак. Поэтому, дав согласие на подселение учителя, девушка попросила повременить с этим до завтра. Чтобы немного прибраться и подготовить для постояльца самую лучшую комнату.

- Да ты, Елизавета, сильно хвост перед ним не распускай. - Строго предупредила пышущую здоровьем и красотой старшеклассницу директор школы. - Будь с ним построже и посуше, чтобы не забывал, что он у тебя в гостях. Помни, он мужчина, тем более, молодой. - Продолжила она многозначительно. Если что не так, заходи ко мне, посоветуемся.- И вот, - протянула Мария Ивановна Лизе несколько сотенных бумажек, - это аванс за съем квартиры.

- Да что Вы, я не возьму со своего учителя.

- А это не с него. Школа за квартиру платит. Так что нечего стесняться, бери. Вам с братом деньги нужны. Купишь продуктов. И впредь ежемесячно будешь заходить ко мне за "квартирными". Не так много, но все - таки, какая ни какая, а помощь вам будет.

- Да что мы, нищие что ли! - вспыхнула Елизавета.

- Ну, что за глупости! Как тебе такое в голову могло прийти? Я же от чистого сердца хочу помочь. Не перечь, пожалуйста, а то рассержусь. - Сделала строгое лицо Мария Ивановна. И не дожидаясь, пока Лиза согласится, вложила деньги ей в ладонь правой руки.

По случаю такой "получки" и приема Валерия Ивановича Лиза решила устроить небольшое пиршество. Купила в магазине конфет и пирожных для вечернего торжественного чаепития. Покормила пришедшего из школы Митю вчерашними щами, и на десерт к обеденному чаю дала ему одно пирожное. Он быстро все умял и попросил еще сладкого.

- Хорошего понемногу. - Попыталась успокоить его Лиза.

- Еще хочу, ну что, тебе жалко, что ли?

- Не жалко, но у нас сегодня гость будет. Надо же чем-то его угостить.

- Ага, тебе гость дороже, чем я! - стал хитрить и ныть Митя.

- Ну, что ты такое говоришь? Как у тебя язык поворачивается? Возьми уж, только не лопни, сладкоежка! - достала она из холодильника еще одно заварное пирожное.

Валерий Иванович после урока сходил в колхозную столовую пообедать. А потом до вечера засиделся в школьной библиотеке: ознакомился с ее литературным фондом, поиграл в шахматы со старшеклассниками, предложившими ему поучаствовать в импровизированном блиц-турнире. И, похоже, заработал у ребят первые "очки" своими оригинальными и неожиданными, точно просчитанными наперед ходами, сплошными выигрышами.

- Математик! Разве у такого выиграешь! - сказал кто-то из ребят, когда они шли из школы и обменивались впечатлениями.

Уже смеркалось, когда Валерий Иванович появился на пороге мордвиновского дома. Лиза приветливо встретила своего учителя-постояльца. По случаю его вселения она оделась в свое лучшее праздничное платье, подаренное мамой на день рожденья, и переминалась с ноги на ногу, не зная с чего начать разговор с учителем-постояльцем, в которого она влюбилась по уши.

Валерий Иванович сам разрядил неловкое молчание, поздоровался с Лизой и Митей и, как положено, пожелав мира их дому, попросил разрешения войти.

- Ну, конечно же, - спохватилась по праву хозяйки Лиза, - что же это я? Входите, пожалуйста, Валерий Иванович, чувствуйте себя как дома. Мы с Митей рады, что Вы решили поселиться у нас.

С чего это она взяла, что я рад? - подумал настороженный Митя и с недоумением на лице покосился на сестру.

- Вы не подумайте, что я специально к вам напросился. - Как-то неловко пояснил свое появление на пороге мордвиновского дома молодой учитель. - Честно говоря, мне даже неудобно пользоваться гостеприимством своих учеников. Будем считать, что к учебе и школе это не имеет никакого отношения. Я для вас обычный квартирант. Деньги обязуюсь платить аккуратно, можете не сомневаться.

- Нет-нет, не беспокойтесь, за вас нам школа будет платить! - Поторопилась сообщить ему Лиза. - Проходите в дом. Я уже приготовила для Вас комнату...

Попав в типичный для нашего времени крестьянский дом, обставленный ширпотребовской мебелью в стиле восьмидесятых годов прошлого века, Валерий Иванович почувствовал какой-то давнишний, так близко знакомый ему, родной уют. А вот принять жертву - лучшую комнату - от молодой девушки, его ученицы, отказался.

- Да мне бы что-то попроще, небольшой уголок для сна и подготовки к урокам.

- Может, в мою комнату вселитесь? - радушно спросил Митя. - Там письменный стол и настольная лампа, радиоприемник.

- А ты где будешь спать и уроки готовить?

- Я в горнице расположусь, тут телевизор, мне даже лучше. - Схитрил Митя, которому Лиза не разрешала подолгу засиживаться у телеэкрана.

- Нет. Давайте я у вас в правой угловой комнате размещусь, - оглядев дом, предложил Валерий Иванович. - Там кровать и стол, полка для книг есть. Лампу найдем. А больше мне ничего и не надо.

- Ну, как же так? Вы же у нас гость, я старалась, чтобы Вам поуютнее у нас было. Вот зал для Вас приготовила. А Вы в угловую хотите. Да там же тесно и мебели почти никакой.

- Ты не беспокойся, я все-таки лучше в угловой комнате расположусь.- Успокоил девушку молодой учитель, заметив по ходу дела, что та как-то не по будничному одета, и накрутила на голове прическу, как у взрослых. Наверно, собралась на посиделки или на молодежную дискотеку в клуб.

Но Елизавета никуда не собиралась и предложила по случаю новоселья Валерия Ивановича попить чаю. Выставила свое угощенье на покрытый белоснежной скатертью стол в горнице. Рядом с фарфоровыми чашками из чайного сервиза, которым при живых родителях пользовались редко, разве что по праздникам, стояли вазочки с земляничным, смородиновым и малиновым вареньем (мать Лизы наварила его на пять лет вперед). Посередине стола - большая ваза с пирожными, купленными девушкой. В хрустальной, в виде ладьи, конфетнице - шоколадные конфеты "Мишка на севере" и "Каракумы", карамель - "Птичье молоко", которую учитель любил с детства. Но больше всего в сиротском доме его приятно поразили приборы для чаепития и салфетки рядом с ними, как будто эта сельская девушка всю жизнь только тем и занималась, что изучала правила хорошего тона и такой привычный ему городской этикет. В комнате не было ни пылинки, ни соринки. От чистоты и порядка, по которым он скучал в студенческом общежитии и позже в снимаемой им городской комнате, молодой человек всегда чувствовал особый уют и удовлетворение.

- А я вот колбасы на ужин прихватил в магазине. - Протянул он батончик докторской Лизе. - Нарежь, пожалуйста. - А это тебе. - Вытащил из желтой подорожной сумки шоколадку для Мити Валерий Иванович. - Ну, давай попьем чайку да познакомимся поближе.

- Давайте! - важно согласился с квартирантом-учителем Митя.

А Лиза пошла на кухню, чтобы нарезать колбасы, и торжествовала оттого, что все так ладно получилось. Теперь она сможет часами наблюдать и ухаживать за понравившимся ей молодым учителем. Жить с ним под одной крышей, дышать одним и тем же воздухом. Радость наполнила все ее существо и румянцем вылилась на щеки. Типично русская, статная поволжская красавица - вся в мать, как говорили соседки, - она теперь была особенно хороша, так как светилась вся еще до конца не осознанной, но такой уже ощущаемой внутренней радостью.

Валерий Иванович заметил это ее необыкновенное свечение и возбуждение. С чего бы вдруг? - подумал он, немного насторожившись. - Неужели мое появление здесь так обрадовало ее? Может, рассчитывает на пятерку по математике за год, она ведь, как говорили другие преподаватели, претендовала на серебряную медаль по окончании школы. Но ни о какой корысти, как он вскоре понял, не могло быть и речи. Девушка действительно, искренне радовалась тому, что он поселился у нее в доме. Значит... Да ладно, не поверив первой догадке, отмахнулся от несложного вывода молодой учитель. И, между прочим, заметил, что присутствие рядышком с ним этой стройной и такой милой школьницы и ее младшего брата вдруг избавили его, пусть и пока лишь на какие-то минуты, от любовной тоски и мучительных переживаний. Маленькая искорка из Елизаветиных глаз попала ему в душу и немного согрела ее. Почти час они сидели за чаем и разговаривали то об одном, то о другом. Валерий Иванович интересовался - какие из школьных предметов больше всего нравятся девушке и ее брату, вспоминал свои школьные годы. При этом он не проявлял ханжества и, словно забыв о том, что он учитель математики, хохотал над смешными историями из своей жизни, и как-то незаметно и быстро расположил к себе своей открытостью и кажущейся простотой не только Лизу, но и ее брата. Когда они нахохотались над особенно смешной историей про то, как Валерий Иванович, будучи мальчишкой, ловил в холодной уже реке раков и, как один из них ухватил своей клешней его за пописун под водой, отчего он чуть не потерял сознание и не захлебнулся. А когда смекнул, что к чему, то голый выскочил из омута и во всю прыть помчался к родному дому по заполненной людьми городской улице, им стало легче. Напряжение и скованность от первого знакомства в стенах мордвиновского дома растаяли, как лед. У всех стало теплее на душе. И казалось, что их приятный разговор затянется еще надолго. Однако Валерий Иванович вдруг посмотрел на часы и словно спохватился:

- Делу время, потехе час. Пора и за учебники. Нужно к завтрашним урокам подготовиться.

- А Вы что, тоже готовитесь? - не поверил ему Митя.

- А как же. Знания знаниями. Но повторение, как говорится, повторение, оно - мать учения. Помнишь Суворова?

- Это, какого, того, что турков бил что ли?

- Его самого, Александра Васильевича. - Подтвердил учитель. - Впрочем, еще и задолго до него Архимед говорил примерно то же самое. Так что не будем пренебрегать советами древних. Давайте уберем посуду со стола и займемся уроками.

- У, - недовольно скривил рожицу Митя, - я хотел телевизор посмотреть, там сейчас футбол начнут показывать. Уроки я еще раньше выучил.

- Ну, если выучил, то хозяин барин. - Не стал возражать против желания мальчика, высказав ему свое доверие, Валерий Иванович. - А я все-таки пойду, почитаю конспекты с лекциями и учебник.

Он встал из-за стола, поблагодарил хозяйку за угощение, и ушел в отведенную ему комнату. Но, полистав минут с пять конспекты и книгу, отодвинул их в сторону. Оставшись один, он снова со всей остротой почувствовал тоску по своей возлюбленной и нахлынувшее на него одиночество. Казалось, с этой душевной мукой не будет сладу. Что там в городе? Где и с кем в этот час его подруга? Думает ли она о нем или уже забыла его, подчинившись воле отца? Да нет, в такое трудно было поверить после всего, что у них было. После ее горящих и жаждущих глаз, горячих объятий и поцелуев, восторгов близости, наконец. Такое не забывается. И одним отцовским приказом не вырывается из души, словно куст цветущей черемухи из теплой почвы. Возможно, все еще поправится. Хотя в принципе, надежды на счастье с любимой почти ни какой.


9.

Митя устроился в мягком кресле рядом с торшером напротив телевизора и смотрел футбол, явно довольный тем, что чаепитие не затянулось допоздна, и никто ему теперь не мешает своими разговорами. Лиза, быстро и ловко прибралась, и прошла в родительскую, где она теперь жила. Здесь все напоминало об отце и маме - их портреты на стене, одежда в полированном платяном шкафу, запахи духов на трюмо и на подушках. Как будто еще вчера только родители встали с них, и ушли в свое далеко, из которого не было возврата. А может, они видят меня с небес, взглянув на икону в углу, и перекрестившись, подумала девушка. Говорила же мне мамочка, что она всегда будет рядом со мной. Как бы мне сейчас хотелось увидеться с ней и поболтать о своем, поделиться своей радостью! Как бы она ко всему этому отнеслась? Наверное, отругала бы меня за мое легкомыслие и раннюю влюбленность в молодого учителя? Отговорила от сближения с ним.

Лиза подошла поближе к иконе, встала перед ней на колени и помолилась за упокой души своих родителей. Потом попросила у Бога помощи и поддержки в ее вдруг вспыхнувшем чувстве к Валерию Ивановичу. Шептала молитвы про себя, чтобы учитель, не дай Бог, не услышал их и не подумал чего плохого. "Отче наш, сущий на небесах! - шептала Лиза. - Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе: Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; И прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого". Потом она взяла со столика под иконами Библию и стала читать эту толстую Святую Книгу, вновь и вновь удивляясь мудрости ее создателей. "Бог есть любовь! - что бы это значило"? - в который раз задавалась она вопросом, и искала в Библии ответ. Листала страницы, вчитывалась в статьи "Бытия". "И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей: она будет называться женою, ибо взята от мужа. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут двое одна плоть..."

- Как это - одна плоть?- тихо спросила сама себя Лиза.- Разве можно двум разным людям, тем более мужчине и женщине, стать одной плотью? И какой-то внутренний голос, словно змей в Раю, подсказывал: наверное, можно, раз пишут. Умные люди, тем более создатели Библии, не стали бы зря писать такое. Она скользнула взглядом по пожелтевшей от времени странице Святой Книги и прочла еще одну строфу: "И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у обоих, и узнали они, что наги."... Наги - повторилось в сознании Лизы. - Наги ... В этих словах есть какая-то магия. Вот бы на все такое посмотреть своими глазами. - Подумала она и снова перекрестилась своим грешным мыслям и желанию. - Точно, есть магия, как и лукавый на свете, не зря Бог проклял его пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми, положил ему ходить на чреве его, и есть прах во все дни жизни его. А вот по поводу того, что Господь решил положить вражду между Адамом и женою его, и "между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пятку" она, во-первых, не все поняла, а с тем, что поняла, не хотела соглашаться. "Ну, как же так? - задавалась Лиза вопросом. - Полюбят два человека друг друга, поженятся, а дети их будут поражать родителя в голову, а он своих чад в пятку? Как же тогда понимать сказку про одну плоть? Она еще несколько минут поразмышляла над этим, но так и не найдя ответов, стала листать Библию дальше. А когда дошла до "Песни песней" Соломона, то словно упилась ею, как сладким вином.

- Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.

От благовония мастей твоих имя твое - как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя. - С явным удовольствием и завистью читала девушка.

- Влеки меня, мы побежим за тобою; - царь ввел меня в чертоги свои, будет восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя!- Эти слова ласкали слух влюбленной девушке. Она с жадностью читала дальше. У нее на сей раз не только терпения хватило для чтения целых глав из Библии, но, к ее удивлению, появилось непреодолимое желание - читать ее дальше и дальше.

- Дщери Иерусалимские! черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы.

Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, - моего собственного виноградника я не стерегла.

При этих словах Лиза посмотрела на свои смугловатые еще от солнечного загара руки. Потом быстро разделась донага и стала перед зеркалом трюмо, разглядывая себя с головы до ног. Все у нее было свежим и нетронутым ни безжалостным временем, ни тяжелой работой (мама ее берегла и нежила), ни чьими - то похотливыми руками. Золотисто-пшеничные локоны большими и плотными волнами спускались с головки на округлые и слегка отсвечивающие, почти прозрачные, словно пчелиный воск, в электрическом свете, смугловатые плечи. Нежные руки, похожие на лебединые шеи, едва прикрывали белоснежные, не тронутые летним солнцем и чьими-то смелыми губами, упругие девичьи груди с торчащими призывными розовыми сосцами, еще не обсосанными младенцами и не обмякшими, как у ее матери. Лиза нежно погладила себя теплыми и чуть влажными ладонями по грудям, до сей поры не знавшим мужских ласк. Лишь однажды их общупал нахальный одноклассник после того, как они накупались на реке и валялись разморенные под солнцем на горячем и белесом песке. Тогда она, резво вскочив с песка, облапанная Петькой, отвесила ему хорошую оплеуху, которую он помнил до конца дней своих. Так как никакой другой близости и непосредственного физического ощущения нравившейся ему девушки больше никогда не испытал. А за груди схватил Лизку только потому, что видел - так поступали со своими подругами парни постарше, купавшиеся на реке в излюбленном молодежью месте неподалеку от упавшей в воду, но еще удерживаемой корнями, старой осины. Целые игрища устраивались вокруг этого дерева. На его стволе иногда любила посидеть в одиночестве и Лиза. Но такие минуты покоя и мира здесь выпадали редко. То мальчишки, то рыбаки занимали дерево для своих игр или рыбалки. И, чаще всего, в летнюю пору тут стоял настоящий ребячий гвалт, сопровождаемый частыми бултыханиями нырявших в воду односельчан. Теперь, спустя два года, Лизе самой вдруг захотелось, чтобы кто-то согрел своими ладонями ее белоснежные и полные желания груди. Поцеловал их своими горячими губами. Она не заметила, как стала ласкать себя сама, раскинувшись на освещенной почти абрикосовым светом родительской постели и продолжая читать "Песнь Песней".

- Скажи мне, ты, которого любит душа моя: где пасешь ты? где отдыхаешь в полдень? к чему мне быть скиталицею возле стад товарищей твоих?

- Если ты не знаешь этого, прекраснейшая из женщин, то иди себе по следам овец и паси козлят твоих подле шатров пастушеских.

- Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя.

Прекрасны ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях;

Золотые подвески мы сделаем тебе с серебряными блестками.

- Доколе царь был за столом своим, нард мой издавал благовоние свое.

Мирровый пучок - возлюбленный мой у меня, у грудей моих пребывает.

Как кисть кипера, возлюбленный мой у меня в виноградниках Енгедских.

- О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные.

- О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас - зелень;

- Кровли домов наших - кедры, потолки наши - кипарисы.

- Я нарцисс Саронский, лилия долин!

- Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.

- Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною - любовь.

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленных, доколе ей угодно.

- Голос возлюбленного моего! вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Друг мой похож на серну или на молодого оленя. Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку.

Лиза при этих словах сама взглянула в окно, выходящее в яблоневый сад - не подглядывает ли и за ней кто? С мальчишками такое сбудется. Любят по селу шастать да заглядывать в чужие окна, надеясь застать там какую-то фривольную сцену, увидеть обнаженных и занимающихся любовью молодых супругов или любовников. Она снова настроилась на чтение и, чувствуя в теле сладкую истому, полушепотом стала бормотать строки Святого Писания:

"Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей;

Смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! покажи мне лицо твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо твое приятно.

Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете.

- Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.

Доколе день дышит прохладою, и убегают тени. Возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор.

- На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его.

Встретили меня стражи, обходящие город: "не видали ли вы того, которого любит душа моя?"

Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его, доколе не привела его в дом матери моей и во внутренние комнаты родительницы моей.

Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно..."

Лиза дочитала до этих слов и попыталась представить себе любовную сцену в спальне своей матери. Нет, это не подходит. Лучше я перенесусь за тысячи лет и километров в древний Израиль и увижу желаемое там, решила она, и закрыла глаза. Девушка уснула и неоднократно перечитанная ею на досуге "Песнь Песней", словно ожила. Она увидела молодого и богатого царя Соломона с чуть бледным и влюбленным лицом Валерия Ивановича, его роскошную свиту, состоявшую из отборных и великолепно одетых воинов в латах с мечами на боку. Они сопровождали царя во время его прогулки по окрестностям, расположенным вокруг его дворца. Носильщики несли царя на одре, сделанном из дерев ливанских. Столпцы его были вылиты из серебра, локотники - из золота, седалище из пурпуровой ткани. Внутренность его убрана с любовью дщерями Иерусалимскими.

Откуда-то с небес или от гор доносился голос невидимого глазу, а только слышного сердцу, повелителя: "Пойдите и посмотрите, дщери Иерусалимские, на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать, в день, радостный для сердца его.

Елизавета заснула еще глубже. Этот сон был приятен ей и ожидаем ею. Она увидела себя во сне в образе юной восточной красавицы, которой добравшийся до нее царь уже нашептывал сладкие сердцу слова:

- О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои - как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;

Зубы твои - как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;

Шея твоя - как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем - все щиты сильных;

Два сосца твои - как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых!

Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!

Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

Запертый сад - сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник;

Рассадники твои - сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами.

Нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирро и алой со всякими лучшими ароматами;

Садовый источник - колодезь живых вод и потоки с Ливана.

Поднимись, ветер, с севера и принесись с юга, повей на сад мой, - и польются ароматы его! - пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

Пришел я в сад мой, сестра моя, невеста; набрал мирры моей с ароматами моими, поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим.

- Ешьте, друзья, пейте и насыщайтесь, возлюбленные!


10.

На следующее утро Лиза по привычке встала раньше всех. Ей нужно было до занятий в школе успеть с массой домашних дел: задать корма курам, собрать в курятнике яйца, отложенные в гнездах. Слава Богу, что поросят уже, как при родителях, не было - закололи перед поминками матери. А корову та еще раньше продала после похорон мужа, отца Лизы. Ведь на поминки пришло, почитай, все село. Нужно было накормить, напоить добрых людей. В селе по-прежнему - рождение, свадьба и похороны с поминками считались главными событиями в жизни его обитателей, а потому и самыми затратными, требовавшими немалых денег. А еще Лизе утречком нужно было прибраться по дому - гость поселился -, выгладить форму брата, накормить его завтраком, привести в порядок себя. Она нехотя подняла еще тяжелые от недосыпа веки и увидела через посветлевшее окно, что заря только занимается и подкрашивает малиновым светом бока низко плывущих с юго-запада туч. Снизу они были багрово-свинцовыми.

Похоже, к снегу или дождю. - Подумала девушка. - Как надоела зима. Март, солнце пригревает днем, тает снег, бегут ручьи по улицам, а по ночам столбик термометра опускается до десяти-четырнадцати градусов мороза. Все замерзает, дорога в школу покрывается наледью, становится скользко. Когда все это закончится и настанет настоящая весна? Чтобы можно было в одном легком и прозрачном платьишке выскочить во двор и не мерзнуть на пронизывающем ветру, не кутаться в мамину шаль или в тяжелый овчинный полушубок. Лиза потянулась, что было мочи, чувствуя, как ее кожа на теплом животе и все тело натягиваются, словно тетива лука. Еще пару минут понежилась, глядя в окно, помечтала о своем, и сама себе приказала:

- Ну, все, хорошенького понемногу. Подъем! Пора и делом заняться.

Быстро оделась. На цыпочках, чтобы не разбудить Митю и Валерия Ивановича, прошла в сени. Сунула белые ноженьки в материнские сапоги, натянула потяжелевший и такой постылый овчинный полушубок, вышла во двор. Куры уже во всю кудахтали и рылись в вольере, отыскивая хоть какую-то поживку или мелкие камешки, которые им были необходимы для нормальной работы желудков. Услышав скрип распахнувшейся двери и шаги своей кормилицы, подняли настоящий гвалт. Лиза быстренько прошла в сарай, набрала в большой черпак зерна, и уже через минуту насыпала его в желобок кормушки, отмахиваясь от налетавших на нее, словно обезумевших кур.

- Вот заразы, словно вас век не кормили. Цып - цып - цып, налетайте, пока я добрая. - Задавала она вдвое больше обычного пшеницы в кормушку, чтобы куры побыстрее угомонились и не шумели на весь двор, не мешали ее постояльцу спать.

Но он в чужом доме тоже проснулся рано. Вышел через пару минут после Лизы во двор в спортивном костюме и кроссовках, приветливо поздоровался с девушкой и занялся утренней зарядкой. Вообще-то поначалу он хотел выйти за ворота и сделать утреннюю пробежку. Но когда выглянул на улицу и увидел смерзшиеся за ночь колдобины и гладкий лед вокруг них, отсвечивавший розоватым светом, то передумал - недолго и ноги сломать на такой дороге к крепкому здоровью. Пока придется повременить с кроссом. А вот легкую зарядку во дворе сделать можно. И он начал с бега на месте. Но вскоре остановился, так как за забором громко забрехал наблюдавший за странным поведением незнакомца соседский Полкан - кобель серьезного нрава и с убедительным, могучим голосом, от которого Валерию Ивановичу стало как-то не по себе. Собачьего лая он явно не переносил. Особенно с тех пор, как был облаян бульдогом отца своей возлюбленной, когда все же самовольно и втихаря попытался перелезть через высокий кирпичный забор и пробраться к окну Наташи. Азиат - так звали рыжего, с черными подпалинами, кобеля - не купился на общепитовский пирожок, и зарычал угрожающе. А когда Валерий одним махом перемахнул через забор и оказался на улице, разразился таким громким и энергичным лаем, что молодой неудачник помнил его до сих пор. В vip-городке, обитатели которого не любили рано вставать, за такое беспокойство солидных и уважаемых хозяев их охранники могли и поколотить. А как они это делают, Валерию Ивановичу напоминать было излишне. Его бока и ребра еще помнили...

- Дикие люди, дикие нравы! - только и сказал тогда сам себе под нос расстроенный неудачник.

И теперь, глядя на озлобившегося и разлаявшегося кобеля, он подумал о том же: "Ну, зачем здесь такие заборы и такие свирепые псы? Боятся друг друга? Не уважают ближайших соседей, сами лаются и грызутся, как собаки, из-за пустяков? При случае обворовывают друг друга? Или городских воров опасаются? Да и то, и другое - Россия! То ли дело Англия или Германия, где он, будучи победителем городских школьных математических олимпиад, бывал еще старшеклассником по культурному обмену с этими цивилизованными странами. Ни воровства, по большому счету, ни бешеных псов! Там даже двери на замки много лет в домах и квартирах не закрывали. Говорят, только с приходом русских, точнее, советских стали прикручивать устройства и запоры понадежнее. Воруют всю жизнь, воруют наши люди! Разве с такими замашками можно в мировую цивилизацию входить! Вот уже на Западе вовсю и о русской мафии заговорили. А что бандиты и нувориши делают у нас в стране, здесь, в Поволжье! Что ни день, то заказное убийство. Черт бы их всех побрал"! - делая энергичные круги руками, возмущался Валерий Иванович. - "А еще в ВТО хотят вступать. Со свиным рылом да в торговый ряд! Припрутся в Европу российские толстосумы и бандиты, всех пообворуют и бульдогами позатравят, всем бока поотбивают - дикари! Ну почему я не родился, хоть в каком-нибудь Лихтенштейне или Андорре, на худой конец? Угораздило же родителей именно здесь, в заволжском городке, осесть после институтов. Что уж теперь их винить, ничего не поделаешь, нужно приспосабливаться к тому, что есть. Вот к этому убогому двору с его курами, собачьему лаю, сельской грязи, как только растают снег и лед на дороге и ее развезет от талой воды. Да это все ерунда. К хамству как привыкнуть? К непроходимому невежеству и мату? Ведь тут каждый школьник, как замусоленный сапожник матерится. Да еще такие словечки в полудикую речь вворачивает, что только диву даешься: и откуда он их берет! Вот намедни, перегоняет какой-то мальчишка лет двенадцати корову со двора на двор и орет на всю улицу, вытаращив обезумевшие глаза: "Ах, ты блядь бычья, паскуда недоштопанная, куда тебя прет, в заворот тебе до лопатки, кружина рыжая! А ну, поворачивай к воротам!" А поговори с ним о Пушкине или Лермонтове, двух слов не свяжет. Уткнется взглядом в потолок, набычится и будет что-то не человекообразное, нечленораздельное мямлить! Россия"!

Лиза покормила кур, выбрала яйца из гнезд, и, выйдя из курятника, любовалась стройным телом и спортивными, доведенными до автоматизма, красивыми движениями своего учителя, который продолжал делать утреннюю зарядку. Даже на расстоянии от него исходила какая-то необыкновенная и очень приятная девушке энергия. А вот отец никогда не делал утреннюю гимнастику. Говорил, что в кабине трактора такой заряд получает, аж спину ломит, и руки отрываются. И так всю жизнь! Не позавидуешь. Сухие мозоли, размером с большие бобы, были на шершавых ладонях отца. И как только он ими мать ласкал! Ой, о чем это я? - перекрестилась, спохватившись от собственных озорных мыслей, Лиза. - Про какие такие ласки подумала! Черте что в голову лезет. Она рассмеялась, и с веселостью на лице пошла к крыльцу.

- Как ты только управляешься одна со всем хозяйством! - то ли удивился, то ли выразил восторг в ее адрес учитель.- Я бы и то, наверное, не смог. Молодчина! Просто молодчина! Но неужели только этим и будешь всю жизнь заниматься? Не думала еще, кем станешь? - Взяв в руки скакалку и методично взлетая над ней, как-то неловко и почти обидно спросил девушку, подпрыгивающий, как резиновый мячик, Валерий Иванович.

- Да куда же деваться в таком положении? Вот выучусь, может, в город подамся, или за границу. Недавно в газете объявление видела, там молодых девушек на работу за рубежом приглашают.

- Да ты что, даже не думай об этом! - махнул рукой оторопевший от такого сообщения учитель. - Сплошное надувательство. Таких девушек обманывают и в рабынь превращают. Учиться нужно усерднее и в институт поступать.

- А что потом? Вон Валентина - соседка, через дом живет, поступила и закончила политехнический. А теперь дома сидит, работу в городе найти не смогла. А здесь с ее специальностью делать нечего.

- Да, проблем сейчас с трудоустройством много. Но учиться все равно нужно. Без специальности и диплома еще труднее будет найти место. И жить без образования не интересно.

- Это почему же?

- Ну, как тебе объяснить? Не содержательная жизнь без знаний получается, примитивная что ли, как у червяков. Только знания человеку глаза на прекрасное открывают и увлекают в такие горизонты, что дух захватывает.

- А откуда Вы все это знаете? Может, все и не так? Вы же, Валерий Иванович, всего несколько лет, как стали преподавать.

Валерий Иванович настороженно взглянул на Лизу чуть сузившимися глазами. Она это заметила и быстро поправилась:

- Ну, я имею в виду, что большого опыта у вас еще нет, а Вы так обо всем уверенно судите.

- Делать замечания старшим нехорошо! - заметил молодой учитель. - А большого опыта и не нужно, чтобы понять то, о чем я тебе говорил. Вот подрастешь, сама убедишься в этом. Если, конечно, учебу не бросишь раньше времени.

"Фу! Ну, совсем скучно заговорил. Непроходимая скука поперла из педагога. - Подумала Лиза. - Сейчас воспитывать и наставлять начнет. Надо поскорее заканчивать этот урок. А то на настоящие занятия опоздаю. Еще Митю поднять и собрать в школу нужно, завтраком накормить".

- Валерий Иванович, а вы яичницу любите? - перевела она разговор на другую тему. - Я вот свеженьких собрала. Поджарить или отварить?

- Вы не беспокойтесь. - Почему-то перешел на "Вы" учитель. - Я сам себе все приготовлю. У Вас и без меня много дел...

- Да какие тут дела - пожарить или отварить, пустяки!

- Тогда, если не трудно, лучше отварное яйцо.

- Вкрутую или всмятку? - как мать когда-то отца, переспросила Лиза своего милого постояльца.

- Лучше всмятку.

- Хорошо, я тоже так больше люблю. Сейчас, мигом сварю! - пообещала она, и, засмеявшись, вспорхнула, словно птица, на высокое крыльцо.

Самара по весне иногда разливалась, и вода подходила прямо к дому. Поэтому отец срубил крыльцо повыше. Да и завалинка или цоколь у дома были предусмотрительно приподняты на случай наводнения. Правда, Валерий Иванович о нем еще даже не подозревал и в село приехал в городской обуви - остроносых сапожках да с парой запасных полуботинок.

Вообще все село было построено неподалеку от реки на небольшом увале, переходящем в ровное и широкое поле, добегавшее до хвойного леса, стоявшего поодаль синей и мрачноватой стеной. Поближе, но за рекой, был расположен смешанный лес, состоявший в основном из осин и ольхи, редких берез и вязов. По осени они разрисовывали лес разноцветными вспышками ярко-желтой, оранжевой и багровой листвы. Особенно контрастно она разгоралась на фоне довольно частых темно - зеленых, изумрудных елей. Предки бурьяновцев, конечно же, ценили и любили эту красоту, и хотели быть к ней поближе. Ведь лес и река кормили их. Но в то же время представляли собой и немалые опасности. Оттуда можно было ждать не только зверья или поднимавшейся талой воды, но и врагов. Само основание сел в этих местах, как рассказывали Лизе и ее одноклассникам на уроках истории, было связано с необходимостью укрепления юго-восточных границ Московского государства. Не последнее значение играло и заселение ее края, создание целой цепи казачьих поселений и укреплений, крепостей, охранявших мирное население от набегов кочевников - башкир, казахов и ногайцев, а также татар и потомков чингизидов, обосновавшихся в Казанском царстве. Кстати, территория этого государства в те времена простиралась в пределах нынешних Самарской, Ульяновской областей и Татарстана. Но заселены эти места были в основном по берегам рек - от Верхней Волги до Камы. При правительстве Ивана 1У в 1586 году в устье реки Самара была построена одноименная крепость, а на реке Белой - крепость Уфа. Заселялась поначалу более защищенная крутым берегом правая сторона Волги. В конце ХУ11 века для дальнейшего заселения и закрепления края начали строить так называемую "Закамскую черту" (вал и ров), которая проходила от нынешней Ульяновской области на Казань. Примерно в 1730 году началось строительство другой заградительной черты со рвом и валом - от реки Кинель при впадении ее в Самару в направлении реки Сок и дальше на север в сторону Бугульмы и Казани. В конце она сливалась с "Закамской чертой". Назвали ее "Новой Закамской чертой". Отдельные ее фрагменты и следы сохранились и до сих пор. В 1738 году в устье реки Ори был заложен город Оренбург, а через пять лет он был перенесен на свое настоящее место. Освоение и расширение Оренбургского края за счет башкирских земель проходило в кровопролитной борьбе с народами, ранее заселявшими эти земли. Здесь, в основном по рекам Самара и Урал, решено было строить крепости, заселять близлежащие земли, основывая на них села, чтобы утвердить российские завоевания. Но поскольку не хватало людей для службы в данных укрепрайонах, из густонаселенных областей Украины стали вербовать казаков и переселять их в Заволжье. Подтверждением тому является Указ о поселении в крепостях переселенцев из Малой России от 20 августа 1739 года, подписанный рукой императрицы Екатерины-11 и посланный на имя начальника Оренбургского края генерал-лейтенанта Урусова. В октябре 1741 года до 1000 подвод с переселенцами из Малой России отправились в дальний путь. Часть их по дороге убежала, кто подался в разбойники, кто в вольные казаки. После смотра, проведенного по прибытии семей переселенцев в Оренбургский край, стало ясно, что до назначенных мест добрались лишь 618 семей. Возможно, среди них были и предки Лизы Мордвиновой.

Пустить корни на новой земле им было чрезвычайно трудно. Отстаивать новые пространства приходилось в частых и жестоких схватках с башкирами и другими кочевниками, которые из того же Западного Казахстана уже десятилетиями и столетиями перегоняли скот на летние пастбища с сочными травами, находившиеся в этих местах. Поэтому наметившаяся в те годы межэтническая вражда и нередко случавшаяся барымта (набеги и разбои с поджогами и угонами скота и людей в плен) имели чисто экономическую основу. Именно они стали причиной нового исхода и миграции казаков. За полтора года после переселения число их в этих местах значительно уменьшилось.

В 1741 году на престол вступила дочь Петра-1 Елизавета Петровна. В том же году скончался начальник Оренбургского края князь Урусов. Вместо него назначили И.И.Неплюева. Он провел смотр укреплений и не одобрил политику и практические шаги своего предшественника по переселению украинцев, которые уже открыто заявляли о желании вернуться на историческую родину. Неплюев в специальном донесении правительству высказал предложение о разрешении украинцам вернуться на родину. Сенат с доводами Неплюева согласился. Многие переселенцы потянулись в обратную дорогу. Но 46 семей, в основном из крепостей Рассыпная, Чернореченская и Татищевская, с разрешения Неплюева и Сената остались, перейдя на жительство вглубь края, на реки Самара и Большой Кинель. Примерно тогда же возникла и Бурьяновка. Почему казаки выбрали это место для жизни и службы государыне-императрице? Да потому, что это место было очень красивым и удобным. Рядом протекала полноводная река с поймой и лугами, на вспаханных полях оказалась урожайная почва. В лесах, богатых дичью и зверьем, водились медведи, волки, лисицы, зайцы, белки а также всевозможные птицы: тетерева, рябчики, куропатки. На озерах гнездились дикие гуси и утки, выхухоль и бекасы. Правда, волки создавали проблемы. С ними приходилось бороться не на жизнь, а на смерть. Ведь они часто нападали на домашний скот и людей, приносили немало бед. Но еще больше боялись набегов незваных гостей - башкир или татар, а также ногайцев и казахов. Их отдаленные предки только со временем поселились неподалеку от здешних мест, наконец-то примирившись и нередко породнившись с русскими.

Валерию Ивановичу это тоже было известно. Но многое еще предстояло узнать, чтобы не выглядеть в глазах местных преподавателей "белой вороной". Что касается Лизы, то перед ней он мог блеснуть своей эрудицией, в том числе и исторической. Именно это он и сделал за завтраком, вспоминая прошлое здешнего края и как бы невзначай интересуясь историей села. Девушка не ударила в грязь лицом и рассказала ему много такого, о чем он, как приходилось признать, и не догадывался. Впрочем, это было по большей части связано не с общеисторическими сведениями и хронологией значительных событий, а с местными преданиями и пересказами биографий первых бурьяновских поселенцев, некоторые из которых самолично кланялись прибывшей для осмотра края императрице Екатерине-11. Другие позднее видели самого А.С. Пушкина, путешествовавшего в здешних местах и собиравшего материалы для своей будущей "Капитанской дочери". А один из стариков рассказывал, что его не такие уж и далекие предки занимались извозом красной рыбы для царского двора. Возили с Урала и из-за него из Казахстана с Тюбкараганского полуострова, где была расположена рыбачья станица Николаевская, населенная выходцами из Оренбуржья и Поволжья. Возили двухметровых осетров и таких громадных белуг, обложенных сохраненным с весны льдом, что те еле помещались на просторных крестьянских телегах. Про стерлядь, которой и в Самарке было видимо-невидимо, а теперь почти перевелась, уж и не говорили. Одним словом: близкое - далекое. Было что вспомнить и чем похвалиться бурьяновцам. Больше всего Лизе нравились красивые старинные легенды, особенно те, в которых рассказывалось о любви и гибели красавицы по имени Кинель. Не послушалась она запрета отца, разлучившего ее с любимым, бросилась за ним в реку, и утонула. С тех пор и зовут реку, впадающую в Самару, Большой Кинель.

- Да, грустная и красивая история. - Согласился с Лизой, и глубоко вздохнул, думая о чем-то своем, с удовольствием выслушавший ее учитель. Настроение у него с утра, наперекор всякой логике, стало подниматься. Ведь в легенде, рассказанной хозяйкой, была не только история о жестокости и бессердечии отца влюбленной героини, но и намек на то, что за свою любовь нужно бороться, чего бы это ни стоило. К тому же у Лизы так озорно и увлеченно горели глаза, так рдели свежие щеки и бурно вздымалась нежная грудь под просвеченной косыми и яркими солнечными лучами уже высоко взошедшего солнца блузкой, так приятно звучал грудной девичий голос, что Валерий Иванович почувствовал какой-то прилив свежих физических и духовных сил, и понял, что для него в этой жизни еще не все потеряно. Да и на новом месте все складывалось неплохо. Он мог с удовольствием заниматься своим любимым делом - преподавать детям математику, готовиться к поступлению в аспирантуру, набрасывать эскиз будущей диссертации. У него была крыша над головой, уютная комната. Прекрасная молодая хозяйка окружила его своей заботой и вниманием. Чего еще желать!


11.

Учебный год шел к концу. Весенние дни пролетали, как перелетные птицы, возвращавшиеся с юга. Валерий Иванович и Лиза, с которой он подружился за полтора месяца после поселения в ее доме, и даже нередко вместе гулял у реки, начав такие прогулки с наблюдения за ледоходом, незаметно для себя постепенно сблизились, хотя чувства их друг к другу были разными. Лиза по уши влюбилась в молодого учителя и теперь только и думала о нем и их возможной совместной жизни. Горела этой идеей, но таила ее в душе, боясь выставить наружу. Она буквально не могла надышаться на предмет своего обожания. А молодой человек, отлично видевший все это, еще не забыл свою Наташу. Он втайне, хотя все реже, вздыхал о ней в минуты досуга и тянулся к ней душой через оттаявшие и вскрывшиеся своей чернотой, зеленью и синевой дали. Между тем он замечал, что внимание юной хозяйки дома ему не только льстило, но и было приятно. Иногда в его голову закрадывались даже грешные мысли, которые он, впрочем, старался тут же отогнать от себя. Выходил во двор или на огород и по-хозяйски наводил там порядок. Соседи Мордвиновых, заметив такие усердные занятия молодого учителя, одобрили их - слава Богу, не белоручка воспитывает детей в школе. Видно, что руки у него из нужного места растут. Да и голова имеется, не зря же математик! Но за своего его все - равно не принимали. Держались, хотя и с почтением, но на дистанции.

Так оно и должно быть. - Не обижался на них молодой учитель. - Они ведь простые крестьяне, а я все-таки преподаватель, учу их детей. К тому же горожанин, вместе в речке без штанов не купались...

Когда снег сошел полностью, и земля отогрелась и подсохла, Валерий Иванович с Лизой целое воскресенье провели на огороде. Вскапывали вилами почву, освобождали ее от прошлогодней ботвы и травы, готовили к посадке картофеля и овощей. Земля, сверху сухая и сероватая, вся, словно в оспинах от стоявшей и просачивавшейся к грунту талой воды, чуть глубже была влажной и тяжелой. Копать ее еще было нелегко. Молодой человек уже через час после такой копки почувствовал, что мышцы на ногах, поначалу приятно размявшись и разыгравшись, теперь подустали и наливались почти свинцовой тяжестью. А Лиза, выросшая в селе и с детства привыкшая к нелегкой крестьянской работе, словно не замечала этого. Она стремительно вгоняла поблескивавшие под солнцем отточенные зубья вил в податливую почву, и пласт за пластом открывала ее преисподнюю божьему свету. Неповторимый запах весенней земли втекал в ноздри и дурманил голову. Но девушка старалась не думать об этом. Она, как автомат, ритмично нажимала и нажимала левой ногой на плечико вил и постепенно уходила от своего постояльца вперед.

Валерий Иванович, чаще останавливавшийся, чтобы передохнуть с минутку, с нежностью смотрел ей вслед и любовался задорными движениями молодого девичьего тела. Как легко у Лизы прогибалась в наклонах спина с крепкой, как у лани, талией, когда девушка подхватывала с земли ботву и отшвыривала в сторону. Как играли у нее ягодицы, обтянутые старыми джинсами, когда она давила и давила ритмично поднимавшейся и опускавшейся стройной ногой на вилы! Ну, чем не сельская богиня! - подумал про себя молодой учитель. - И если такую раздеть, то...

У него от представленной картины даже дух захватило и пересохло в горле. Валерий Иванович воткнул вилы в землю и пошел по направлению к саду, немного прикрывавшему мордвиновский дом. Там на сколоченном из досок и посеревшем от времени столике стоял кувшин с водой. Нужно было пропустить глоток.

Валерий Иванович на ходу сообразил, что, наверное, и Лизу уже мучит жажда от такой горячей работы. Поэтому, еще раз взглянув на нее сзади, он окликнул:

- Лиза, я пойду, воды попью, тебе принести?

- Ага, принесите, если не трудно. Вы, Валерий Иванович, сильно не напрягайтесь, а то поломаетесь с непривычки. Завтра спину не разогнете и на ноги не встанете от такой пахоты.

- Ну да, ты что же, думаешь, если я городской, то никогда в земле не ковырялся? Да у нас же дача за городом была. Мы там с мамой цветы и овощи сажали. Тоже копались.

- Да какой там у вас участок был - наверно, шесть соток, с гулькин нос! - рассмеялась Лиза. - Для баловства только. А тут тридцать соток. Они нас кормят!

Вскоре Валерий Иванович сам попил водички и принес ее Лизе. Та пила, а он любовался ее влажными, словно спелые черешни, губами, светло-золотыми прядями русалочьих волос, развевавшимися под легкими порывами ветра. Нежными и полными прелести и неоткрытых тайн голубыми славянскими глазами. Красавица, одно слово красавица. И не ленивая. Какая трудолюбивая и заботливая! Вот кому-то повезет с такой после женитьбы.

- Спасибо! - протянула в миг опорожненную кружку девушка и тепло взглянула Валерию Ивановичу прямо в глаза.

Он на мгновение почувствовал, что этот взгляд, будто прожег его изнутри и наполнил тело теплом и истомой. Учитель протянул руку, чтобы взять кружку. На мгновение их ладони соприкоснулись. Словно разряд легкого тока прошелся от ладони через плечо к самому сердцу. Примерно то же почувствовала в тот момент и Лиза. Короткое божественное "замыкание" оставило озорные и настороженные искры в их глазах. Но нужно было копать землю и готовить ее к посадке картофеля и овощей. Митю они отпустили погулять на улицу. И с раннего утра часов шесть кряду копали и копали теплую и так дурманившую их весеннюю землю. Валерию Ивановичу вдруг показалось, что ничего прекраснее в жизни он не ощущал. Копал раньше почву на даче, но особенно не усердствовал, а тут неловко было отставать от молодой ученицы. "Напахался", как говорится, вдоволь. И запахов земли в себя втянул столько, что почувствовал такую близость и расположение к Лизе, которых никогда раньше не было. Но руки и ноги уже не слушались его. Спина ломила от такой весенне-огородной "пахоты". И постепенно он стал тускнеть, злясь на себя за свою слабость. Лиза заметила, что Валерий Иванович постепенно с непривычки сдает. И чтобы уж совсем не расстроить его, вдруг вскрикнула, с отчаяньем вонзив вилы в землю: "Да ну ее к лешему - эту работу! Вот замучила! И я вас замучила, Валерий Иванович, бросайте все, пойдемте, умоемся да пообедаем"!

Действительно, умыться после такой работы и пролитых потов, постоянно щекотавших ноздри и щипавших глаза, было очень даже кстати. Валерий Иванович воткнул вилы в землю и согласился с хозяйкой: "В самый раз, потом закончим. Отдохнем и еще покопаем".

- Может, Вам колонку включить, чтоб душ принять?

- Не помешало бы. - Еле передвигая ноги, направляясь к дому, согласился Валерий Иванович.

- Только ты, давай, первая искупайся, я посижу на скамеечке и передохну. - Присел он на лавку в садике за домом.

Лиза согласилась. Ведь ей нужно было не только освежиться, но еще наспех приготовить обед, сварить хоть "скорый" суп и картошечки. Она быстро, словно не было усталости, прошла в дом и прошлепала босиком через сени в ванную комнату, пристроенную и оборудованную отцом по настоянию матери, которая не хотела каждый раз, особенно зимой, идти для помывки в имевшуюся у них неподалеку от дома русскую баню. Там они парились и мылись по воскресеньям, зачинали детей. А ванная служила для ежедневных гигиены и туалетов. Поэтому отец поставил на чердаке бак для воды, подпитывавшийся через проложенный к нему резиновый шланг с насосом на конце, опущенным в колодец. Этот бак служил для хорошего напора воды, когда они включали газовую колонку и нагревали воду. В общем, все у них было, как у людей, не хуже, чем в городе. Но только теперь, оставшись без родителей, Лиза начинала это понимать, чувствуя тепло отцовских и материнских рук во всем, что создавало уют и удобства в их доме. Девушка вошла в ванную, пустила воду, зажгла колонку и на минутку присела на край чугунной ванны. Задумалась о своем. Потом словно спохватилась, вспомнив про свои обязанности, быстро разделась и залезла под душ. Теплая вода, выбивавшаяся упругими струйками из смесителя, щекотала груди, шевелившиеся в наплывах солнечного света, пробегая по телу, ласкала живот и бедра. Лиза взяла в руки мыло и, намыливая их нежной ладошкой, чувствовала все нараставшие в себе новые и новые желания. Весна наполнила ее своей весенней энергией и теплом, любовью и предчувствием уже близких мужских ласк, как прекрасный кувшин из тонкого фарфора, просвечивавшийся на солнце. Лизе стало душно, и она приоткрыла одну створку окна, чтоб впустить в ванную свежего воздуха. День был не по - майски жарким. Солнце нагрело южную сторону дома, где как раз и находилась ванная. Так что простыть от сквозняка девушка не боялась, с наслаждением продолжала купаться, поливая себя из никелированного смесителя.

Валерий Иванович с минуту посидел в тенечке на скамейке в садике. Но почувствовав, что тут не совсем тепло - спина начала остывать, - решил пройти через садик во дворик и устроиться для отдыха на бревнах, с южной стороны дома. Он прилег на паре широких и теплых бревен, с наслаждением втягивая через ноздри запах нагретой солнцем сосновой смолы, и прикрыл, словно уснув, глаза. Солнце просвечивало кожу век, перевитую мелкими кровеносными сосудами, и создавало какую-то полу фантастическую картину. Вспомнились уже отдаленное годами детство в небольшом заволжском городке до переезда в областной центр, родная улица, дом, рядом с которым он вот так же когда-то сидел по весне на почти таких же бревнах, привезенных для какого-то строительства. Рядом с ним тогда были друзья детства из семей рабочих и служащих (заводчан, врачей, учителей и т.д.), родители - инженеры-нефтяники, горячо любившие друг друга и его, как самый дорогой плод их любви. Удивительно, но и будучи уже пожилыми, они, как и в молодости, а, возможно, и больше, оставались нежными друг к другу. Продолжали, хоть и скрытно для него, целовать и ласкать друг друга. Перед мысленным взором Валерия Ивановича на оранжево-бежевом фоне, созданном веками, пронизанными солнечным светом, он, как наяву, увидел почти сексуальную картину близости двух людей, и почувствовал, что по его телу разливается приятное весеннее тепло.

Глаза он приоткрыл после того, как скрипнула рама окна и одна из его половинок, закрашенных голубой и успевшей полопаться краской, неожиданно распахнулась. В проеме окна, не видя его, боком к нему, стояла обнаженная и обливающаяся искрившейся в солнечных лучах водой Лиза. Валерий Иванович от этой картины остолбенел. У него перехватило дыхание. Шумом его он боялся спугнуть и поставить в неловкое положение эту прекрасную и действовавшую на него уже, как дорогое, хмельное вино, девушку. Он прикрыл ладонью глаза на случай, если Лиза обнаружит его, раздвинул пальцы, и продолжал любоваться обнаженной красавицей. О Наташе он словно забыл в эти минуты. Да он ее, собственно, вот в таком виде, моющейся, никогда и не видел. Валерий Иванович, как ему казалось, вовсе и не смотрел на Лизу, а буквально пил из ее сосуда, выпивая всю ее несказанную красоту капельку за капелькой. Неожиданно в нем возникло непреодолимое желание сблизиться и слиться с этой девушкой, стать одним целым с ней. Но он, как в далеком уже детском сне, когда ему снилось что-то пугающее и страшное, не мог даже пошевелиться, и едва дышал.

Неожиданно, словно почувствовав взгляд посторонних глаз на своем обнаженном теле, Лиза резко повернула мокрую головку по направлению к глухой стене соседнего дома, под которой лежали бревна, и чуть не вскрикнула, заметив взобравшегося на них и разлегшегося Валерия Ивановича. Хотела прикрыть окно, но остановила руку, подумав, что тот заснул, разомлев на солнышке. А он, продолжая любоваться ею, боялся хоть чем-то выдать себя и разубедить ее в этом. Оставался в том же положении, с прикрытым ладонью лицом. Наконец, девушка все же засомневалась в том, что он спит, и торопливо просунув мокрую руку в окошко, закрыла приоткрытую створку. "Кино" закончилось. А по телу Валерия Ивановича продолжали ползать бесы.

С тех пор он ждал повторения подобного "сеанса" и буквально мучился оттого, что не мог видеть обнаженную Лизу снова и снова. В один из теплых майских вечеров он вошел к ней в комнату под предлогом того, что хотел бы взять у нее книгу Жоржи Амаду, стоявшую в этой комнате на полке, да так там и остался на всю ночь. Девушка сама давно ждала его.

Вначале они поговорили о том, о сем. Он полистал расхваленный Лизой роман, почувствовал искру от одной из любовных сцен, на которые наткнулся в книге буквально сразу. Прочитал вслух несколько строк, описывавших момент любви доны Флор и Гуляки - ее первого мужа. Словно наяву увидел ту картину, наполненную безумной страстью, и не смог удержаться, отложил книгу и обнял Лизу. Девушка чуть не вскрикнула от такого приятного объятия, и вся затрепетала, прильнув к нему и еще неумело, чуть стыдливо, уклоняясь от его жарких поцелуев, которыми он обсыпал ее с головы до ног. Потом раздел и продолжая целовать, шептать горячие слова, осторожно склонил на кровать.

За окном стояла полная луна, наполнявшая все вокруг своим колдовским и всепроникающим светом. Рано расцветшие в этом году вишни заливали через приоткрытую форточку Лизину комнату каким-то чарующим ароматом нежнейших лепестков. В ожившем саду разливанно пел неутомимый соловей, которому бездарно, но постоянно вторили голоса влюбленных сверчков. Весь мир был наполнен любовью и лаской, божественным благоуханием. Ну, как тут было устоять!..

Они наслаждались друг другом до утра. Бледные от усталости, но счастливые, вместе направлялись на следующий день к школе. Встретив их на улице, соседка тетя Люба внимательно посмотрела им вслед и, словно что-то заподозрив, долго оставалась посреди дороги, как вкопанная, мучаясь от собственных догадок. Проходившая мимо Сучкова даже пошутила: "Что, смотришь? Забыла, как сама в девках ходила? Вспоминаешь?"

- Тьфу ты, дура! Напугала до смерти! - очнувшись, грубо ответила она насмешнице. - Кому же за девкой, как не мне, ближайшей соседке, посмотреть? Мне и Анна, ежели чего случится, наказывала, а ты насмехаешься! Смотри, чтоб собственной дочке парни подол не задрали, а то вся цветет и пахнет, так и завлекает ребят.

- Да ты что мелешь, стерва, у самой дочки нет, так выливаешь свою обиду на добрых людей. Иди лучше мужу пожалуйся, и не забудь спросить, почему он тебя такой же дочкой не наградил?

- Ну, дура, она и есть дура! Что тут еще скажешь. Иди уж своей дорогой, не задевай, а то тут и останешься, змея.

- Ой, ой, испугалась, дрожу вся! - передразнила моложавую Любу ее соседка Сучкова. Однако задерживаться не стала - знала горячий нрав своей односельчанки. Та могла и за волосы потаскать при случае, если, конечно, ее сильно достанут. Так что уж лучше подальше от греха - решила Сучкова -, и направилась к сельскому магазину за покупками.

А Лиза и Валерий Иванович тем временем приближались к школе. Девчонки-одноклассницы, заметившие их издалека, стоя возле школы, о чем-то нехорошо перешептывались. Наверное, завидуют мне, вот и перетирают наши кости. - Подумала, глядя на них, Лиза.

Но в то же время ей было как-то неловко от собственного, неожиданно пришедшего к ней, как весеннее тепло, счастья, ночной близости с учителем. Он быстро взглянул на отрешенное и расплывшееся в улыбке лицо Лизы, когда они приближались к школе, и вдруг как-то холодно сказал: "Лиза, проснись, ты уже не в постели. Смотри, не выдай подружкам нашей тайны, не проболтайся, а то у меня будут неприятности".

- Да что ты, вы, - поправилась девушка. - Я понимаю, никому ничего не скажу, не волнуйтесь.

Но в ее общем поведении и настроении появилось столько нового и непривычного, что совершенно скрыть от подруг и учителей ее запретных отношений с Валерием Ивановичем, и чувств к нему, казалось, просто невозможно. Вскоре это заметили и зашушукались вначале по углам школы, а потом и по всему селу.

Мария Ивановна, когда до нее дошли слухи об особых отношениях Валерия Ивановича с его молодой хозяйкой, вначале не поверила, подумала, что это обычные бабские сплетни, вызванные элементарной завистью или несбывшимися надеждами молодых и не очень молодых коллег молодого математика. Но потом, когда сама понаблюдала за Лизой и Валерием Ивановичем, поговорила с их соседками, поняла, что дело, похоже, зашло далеко. Но как теперь все исправить и спасти незапятнанную репутацию их педагогического коллектива и всей школы? Не дай Бог, забеременеет шельма, выкатит живот на улицу, тогда что?! - от одной этой мысли директору школы стало плохо. Она пригласила к себе в кабинет счастливую девушку, еще не зная, с чего начать с ней разговор, чтобы не ранить зря ее неопытное сердце.

- Вызывали, Мария Ивановна?

- Да, проходи, не стесняйся, присаживайся. - Без какого бы то ни было намека указала на стул перед письменным столом директор.

- Спасибо! - вежливо поблагодарила ее девушка, и вдруг покраснела, догадавшись, о чем дальше пойдет разговор.

Директор заметила это и поняла, что дальше расспрашивать Лизу бесполезно. Правды не скажет, будет отпираться. А, если пригрозишь, то разговора вообще не получится. Но, с минуту поразмыслив, отчего в кабинете воцарилась тяжелая тишина, Мария Ивановна все же спросила:

- Лиза, как поживаешь? Валерий Иванович не обижает?

Девушку, словно в огонь бросило от этих слов. Она вся покраснела и, пытаясь совладать с собой от того, что кто-то покушается на ее счастье и лезет в ее личную жизнь, с вызовом спросила:

- А что вы имеете в виду?

- Ну, знаешь, в жизни всякое случается. - Как-то туманно ответила Мария Ивановна. - Совместный быт иногда чреват осложнениями в отношениях проживающих под одной крышей. У тебя-то дома, голубушка, как?

- Все нормально, Мария Ивановна, что это вы вдруг спрашиваете об этом?

- Да такая должность у меня, чтоб спрашивать, интересоваться всем и за все отвечать, милочка. - Ну, не стесняйся, признайся, все у вас с Валерием Ивановичем ладно? Митя с ним не ссорится?

- Да что вы, душа в душу живут. - Поспешила успокоить Марию Ивановну Лиза. - И между нами мир, он ведь умный и культурный человек. Зря никого не обидит. К тому же очень чистоплотный, сам за собой комнату убирает, посуду моет. Беспокоиться не о чем.

- А посмотри-ка мне в глаза, Мордвинова, признайся, ты на него неровно дышешь? Ведь так?

- Да у нас в классе и в школе в него многие влюблены, ну и что с того?

- А то, что отношения с мужчиной, особенно таким интересным и молодым, знаний и ответственности требуют. Смотри, как бы беды не вышло, сильно не увлекайся! А то уже разное люди говорят про вас.

- Это вы о чем? - вскочила со стула и вспылила Лиза. - Спрашивайте, если хотите, что же вы стесняетесь: спишь с математиком или не спишь, да? - в момент разгорячилась девушка.- Вы это хотели узнать? Можете успокоиться, - не стала она выдавать учителя, - не сплю. А в мою личную жизнь, пожалуйста, не вмешивайтесь! Хочу - люблю. И что с того? Сердцу не прикажешь. - Сказала она с вызовом пожилой директрисе.

- Ты не дыми зря, и не вспыхивай, как пламя. Мое дело предупредить. Еще раз говорю, смотри, чтоб после этой любви беды не вышло! Тебе вообще еще рано о любви думать, учиться надо. А налюбиться и после школы успеешь.

- Да нужна мне ваша школа! Идите вы все, куда подальше со своими советами! Что вы ко мне в душу лезете? Сами в молодости не любили что ли, не знаете что это такое - нежданная любовь? - стала похожа на озлобленную и пойманную в петлю птицу, к которой приближалась чужая рука, Лиза.

- Знаю. Потому и советую быть осторожней, чтоб, как ночная бабочка, ты крыльев раньше времени не спалила. Им ведь, мужикам, что нужно? Думаешь, любовь и чувства? Да развлечения в постели на первом плане, а уж потом все остальное. Имей это в виду. Я тебе в бабки гожусь, зря говорить не стану. И дурь насчет того, чтобы школу бросить, припрячь, где-нибудь подальше, на огороде зарой. Тебе самой на себя надеяться надо, да брата тянуть, пока вырастет. А для этого учиться и учиться нужно, чтобы потом стать успешным человеком в жизни. Не обижайся на старуху. Я прямой человек, потому прямо и говорю.

Мария Ивановна встала со своего кресла и подошла к девушке. Затем нежно, по-матерински, обняла ее и погладила по голове, словно забыв, что она директор школы: "Дай-то Бог, чтобы у тебя и Мити все было хорошо! Дай-то Бог!"

О Валерии Ивановиче она больше не упоминала, но решила и с ним поговорить отдельно и строго.

Но разговора, на какой рассчитывала Мария Ивановна, с Ивановым не получилось. При первых же словах по поводу его неправильного поведения в селе, недопустимости интимных отношений со школьницей, Валерий Иванович спокойно и цинично, даже как-то нахально, почти с вызовом, спросил: "А вы что, меня за ноги держали? Видели, как я с ней спал?"

- Да как вам не совестно о таком меня спрашивать? В такой непозволительной для педагога форме.

- Бросьте вы про форму! К чему столько ханжества? Вам, очевидно, для кого-то понадобилось мое место, но вы не знали, как его освободить. Вот и придумали весь этот спектакль.

- Я?! - потеряла дар речи изумленная директриса. - Да как вы смеете, мальчишка, даже думать такое?

- Вы же смеете обо мне плохо думать. И не только думать, но и говорить, обвинять. А по какому праву, позвольте спросить? Какие у вас для этого основания?

- Я не слепая. И люди говорят...

- Люди говорят. Да они всегда рады окунуть кого-то в грязь и потоптаться на чужом счастье.

- Мне сама Лиза призналась...

- Лиза? Да не может этого быть, вы просто берете меня на мушку.

- Но ведь она же любит вас!

- И что с того? У нас теперь это запрещено? Меня многие любят...

- Но вы же понимаете, Валерий Иванович, о чем я...

- Не понимаю. Решительным образом, ничего не понимаю. Все это похоже на неудачный шантаж или сведение мелких счетов.

- Да побойтесь Бога! - перешла на высокие тона вскипевшая Мария Ивановна. - Как вам не совестно даже думать про такое! Педагоги и я обеспокоены вашими отношениями с Лизой Мордвиновой. Простите меня, но совершенно недопустимо, чтобы учитель и ученица заводили любовные шашни...

- Не смейте так называть наши чистые отношения. Вы из какой доисторической эпохи вынесли ваши пуританские представления? Посмотрите на телеэкран. Там каждый день такое показывают, что наши дружеские отношения с Лизой на этом фоне выглядят, как самые безобидные. И потом, кто дал вам право вообще вмешиваться в нашу жизнь? Мы, кажется, ничего дурного не сделали.

- Не сделали, так сделаете. До запретного плода - один шаг.

- Вот видите, привыкли вы во времена сплошных запретов жить, и маетесь, и в нашу жизнь свои правила и ханжество тащите. У вас ведь в Советском Союзе не было секса, и инвалидов не было. - Сказал с иронией Иванов. - Может, хватит кривить душой, Мария Ивановна, не пора ли на реальные вещи иными глазами посмотреть! У нас Россия вымирает, рождаемость падает, а вы все пуританство разводите.

- Да не пуританство, а нормальное поведение, элементарные приличия, которые должны быть в отношениях между мужчиной и женщиной, тем более несовершеннолетней девушкой. Вы меня, пожалуйста, молодой человек, в исторические динозавры и консерваторы не записывайте! Впрочем, если вы и добропорядочность, а также педагогическую этику считаете "атавизмами" или консерватизмом, пережитками прошлого, то я не обижусь, если меня будут считать консерватором. Дело не в определении и названии, а в самой сути педагогической этики и моего или вашего профессионального кредо.

- А мне кажется, что хорошо было вчера, не всегда хорошо сегодня. Надо шире смотреть на вещи и явления. Мы - не вы, в одном строю шагать не можем.

- Да при чем здесь строй? Человек он всегда - либо человек, либо скотина.

- Это вы про меня?

- Что про вас?

- Скотина!

- Да, я вижу никакого разговора у нас с вами не получится при таком понимании. - Словно почувствовав непробиваемую стену, уже спокойным и суховатым голосом заявила Мария Ивановна подчиненному.

- Чему удивляться? Конфликт поколений и только!

- Нет, я вижу, вы совсем не хотите меня понять. Так у нас с вами, Валерий Иванович, ничего не получится. Набедокурил и еще ерепенится! Не лучше ли честно признаться - так, мол, и так, бес попутал..!

- Э, нет. Такого признания, даже, если что-то и было, вы от меня не дождетесь. И требовать его не имеете права! - вышел из равновесия Валерий Иванович.

- Ишь ты, о правах заговорил! Да ты не забыл, где ты живешь? Был бы жив отец Лизы, он бы тебе популярно объяснил все про это и другие права, всю бурьяновскую конституцию на физиономии напечатал.

- Да чего вы от меня хотите? Сами же поселили в дом к Мордвиновым, а теперь очерняете.

- Далеко пойдете, Валерий Иванович, если так и дальше будете себя вести. Ну, это ваше дело - какой дорогой идти. А пока хочу предупредить, если узнаю, что вы с Лизой сожительствуете, отдам под суд за совращение малолетней. Мы никому не дадим сироту в обиду!

- Вам сразу заявление написать или потом, когда меня к расстрелу приговорят? - ехидно усмехнулся Иванов.

- Как хотите. - Холодно завершила разговор директор. - Идите!

"Дурдом, савок какой-то"! - подумал Иванов и неприятно поеживаясь, с искаженным от неприятности лицом вышел из кабинета. Секретарша Людочка, слышавшая сквозь плохо прикрытые двери отрывки прелюбопытнейшего для нее разговора, многозначительно и осуждающе посмотрела на провинившегося учителя и сгорала от нетерпения, когда он скроется с глаз, чтобы добежать до своей приятельницы - преподавательницы литературы Ксении Петровны, проявлявшей повышенный интерес к Валерию Ивановичу. Она уже была наслышана об особых отношениях учителя математики с его ученицей, и вынашивала планы мести. Впрочем, долго думать она не любила. На следующем же уроке литературы в классе, где училась Мордвинова, вызвала девушку к доске и попросила объяснить, как она понимает отношения Андрея Болконского и Наташи Ростовой, после их первой встречи?

- Что вы имеете в виду? - попыталась уточнить несколько туманный для нее вопрос Лиза.

- Надо же, непонятливая какая! Я хочу спросить, переводя на современный язык, что между ними было?

- В смысле - просто тусовались или любили друг друга?

- Что за слэнг - "тусовались"?.. Это ты так про Наташу Ростову - девочку-подростка - и умудренного опытом, боевого офицера, князя! Ты не чувствуешь разницы в этих словах и понятиях?

- Чувствую, конечно, даже очень!

- Вот то-то и оно, уже всем видно, как ты чувствуешь! - подколола, сбивая с толку покрасневшую от этих слов девушку, Ксения Петровна. - А вот урок не подготовила, на простой вопрос ответа у тебя нет, мямлишь, Бог знает что!

Лизу эти слова задели, но она решила не нарываться, понимая, что литераторша ее провоцирует на необдуманную дерзость. Просто завидует, что Валерий Иванович выбрал не ее - тридцатилетнюю старуху, а Лизу -. Видела какими глазами Ксения Петровна смотрит на Валерия Ивановича. Вот зараза! Но девушка сдержалась и попросила разрешения продолжить свой ответ по заданной теме.

Ксения Петровна довольно качнула головой в знак согласия.

- Мне кажется, что никакой любви между Наташей Ростовой и князем Андреем после первого их знакомства не было.

- Это почему же? - снова спросила Ксения Петровна. - Возможно, хотя бы платоническая любовь все-таки была? Ты слышала когда-нибудь про такую любовь, знаешь, что это такое?

- Читала. А по поводу первого вопроса думаю следующее: князь Андрей в ту пору еще не оправился после смерти жены...

- Так! - одобрительно кивая головой, но менторским тоном подтвердила правильность ответа учительница, и повернувшись на стуле, с ног до головы стала чуть ли не в упор рассматривать Лизу. И что он в ней только нашел? Ни ума, ни фантазии, одна задница!

- А во-вторых, продолжала Лиза, - Наташа была еще слишком мала для настоящей любви. В ней жила почти детская влюбленность... Ребенок - одним словом...

Во всех вас живет почти детская влюбленность, а потом почему-то дети появляются. - Съехидничала про себя и саркастически улыбнулась собственной мысли Ксения Петровна. Но ничего подобного не сказала вслух, а спросила, как запрограммированный робот:

- Значит, ты считаешь, что князь Андрей не мог в ту пору полюбить Наташу Ростову, потому, что она была девочкой-подростком?

- Нет, не поэтому. Я же сказала, что он еще не опомнился после смерти своей супруги. Хотя у них перед ее кончиной были сложные отношения, князь Андрей, как я думаю, в душе все-таки любил ее.

- А ты уверена, что мужчина может любить только одну женщину?

- Да, а как же еще?

Господи, да она еще совсем наивное дитя, чего это я придираюсь к ней, какая тут соперница! - укорила себя в душе Ксения Петровна и напомнила общеизвестный факт:

- А вот, говорят, великий русский поэт Тютчев мог любить сразу двух и даже трех женщин.

- А турецкий султан - целый гарем! - пошутил шустрый и смелый до нахальства Вовка Клишин.

После его слов весь класс грохнул от дружного смеха.

- Клишин! - прикрикнула на него Ксения Петровна. - Не умничай, сейчас к доске пойдешь.

- А что, и пойду, раз вызываете! - с вызовом ответил Вовка.

Он догадывался, куда клонит со своими вопросами к Мордвиновой учительница, и хотел вступиться или даже пострадать за свою одноклассницу, а еще больше - за справедливость. Ну, чего, спрашивается, она к Лизе придирается и пытается унизить ее?

- Хорошо, давай иди, только постой пока у доски, дай Мордвиновой своими знаниями блеснуть!

Клишин, подняв глаза к потолку, манерно прошел под обстрелом озорных глаз одноклассников к доске. А Ксения Петровна снова повернулась к Лизе и разрешила:

- Можешь продолжать.

- А что еще продолжать? - недоумевала Лиза.

- Ну, поразмышляй, поразмышляй, пофилософствуй немного о том времени, об отношениях молодой девушки или даже девочки-подростка и зрелого мужчины, за которого ее сосватали. Нечего сказать? Не работают извилины? Что общего у них могло быть?

- Я уже все сказала, больше мне нечего добавить. В учебнике об этом ничего нет.

- Нет. - Покачала головой Ксения Петровна. - А сама ты не способна поразмышлять, или у тебя только женихи сейчас на уме?

Это уже было через край. Лиза обиделась и насупилась.

Понимая, что следующие ее слова могут взорвать эту тихоню, Ксения Петровна не стала пережимать. Скудных знаний девушки и ее неспособности свободно и самостоятельно мыслить, продемонстрированных перед всем классом Лизой, для учительницы было достаточно. Она была довольна, и с удовлетворением поставила Мордвиновой законную "тройку". Потом обратила свои взоры на смельчака Клишина:

- А что ты скажешь по этому поводу?

- Я? - как плохой артист, ударил себя в грудь Вовка. - Да зря князь Андрей посватался к Наташе Ростовой. Она ему в дочки годилась.

- Клишин!- строго посмотрела на Вовку учительница. - Я тебя серьезно спрашиваю.

- А я серьезно и отвечаю. Ну, зачем он такой старый к девочке посватался?

- Ты что же, считаешь, что князь Андрей был стар в свои... - Она не успела договорить, зазвенел школьный звонок, сообщавший о конце урока, и класс сразу наполнился шумом ребячьих голосов, хлопаньем книг о парты, распахнутых дверей в соседних классах.

- Ладно уж, повезло тебе. Садись! - отпустила Клишина от доски Ксения Петровна. - На следующем уроке продолжим...


12.

Учеба для Лизы постепенно превратилась в муку. Вовсе не потому, что она была какая-то тупая или ленивая, не хотела заниматься. А потому, что молодые преподавательницы и девчата-одноклассницы уж больно стали донимать ее своими намеками да вопросами по поводу ее отношений с Валерием Ивановичем. Даже ближайшая подруга Антонина, с которой она несколько лет отсидела за одной партой, все пытала и пытала ее, с какой-то явной подобострастностью и невиданным любопытством:

- Ну, че, математик тебя не обижает по ночам? Как он в постели? Довольна им? Любишь его? Умираешь от счастья? Ах, ты, хитрюга, заманила к себе в дом жить, приворожила красавца!.. - сыпались, как горох, ее вопросы и умозаключения.

Лиза смотрела на нее каким-то отрешенным взглядом и, словно не узнавая, отмалчивалась, недовольно хмуря брови. Ей были неприятны такие откровенные и пошлые вопросы. Где Тонька только успела всего этого понабраться и так испортиться? Неужели сама уже во всю живет с парнями или, того хуже, женатыми мужиками?

- Да что ты, как воды в рот набрала, все молчишь и молчишь? Ну, расскажи, хоть что-нибудь? - не унималась Антонина.

- Чего тебе рассказать? - наконец, сжалилась над подругой Лиза.

- Ну, про то, как у вас все происходит, интересно, не знаю как!

- Очередное развлеченье ищешь, видиков тебе про любовь мало, да? Обязательно мои подробности нужны!

- Да че ты сердишься, вот глупая, я же просто так, мы же с тобой подружки.

- Подружки. Но моя любовь - это только моя любовь. Тебе в ней делать нечего. Рассказывать про свои отношения с Валерием Ивановичем я ничего не буду. Потому, что никаких отношений у нас с ним нет.

- Так я и поверила! Ох, что-то ты темнишь, подруга. Говоришь, никаких отношений нет, а сама вся переменилась в последнее время. Словно ты - это уже вовсе и не ты, а совсем другая девчонка.

- Может, так оно и есть. Я уже совсем не я. - Загадочно и задумчиво предположила Лиза. - Да, наверное, ты права. Я уже совсем не та девочка, с которой ты дружила много лет.

- Как это не та? Мне ли тебя не знать? В одном селе выросли...

- Вот именно, что выросли, понимаешь?

- Не-а! - честно призналась Тоня. А потом, как бы догнав рассуждение подруги собственной мыслью, поддакнула: "Да, да, выросли, конечно же. Совсем большими стали". - Рассмеялась она над своей непонятливостью и несообразительностью.

- А раз выросли, то пора и повзрослеть. - Снова несколько туманно для нее заговорила Лиза.

Тоня вдруг почувствовала, что между ними образовалась какая-то тонкая, словно ледяная корочка на прихваченной морозцем луже, перегородочка, казавшаяся еще совсем хрупкой, но уже реально разделявшей двух ранее очень дружных подруг. Значит, точно: у Лизки с Валерием Ивановичем что-то серьезное. Сомневаться в этом не приходилось. Она внимательно посмотрела на Лизу и, смерив ее взглядом, спросила: "А как же Петька? Он ведь по тебе с ума сходит!"

- А я его что, заставляла с ума сходить, что-то обещала ему? Петька он и есть Петька, друг детства, губошлеп - дурошлеп!

- Ну, не скажи! Это он из-за тебя таким поглупевшим стал. Страдает! А не боишься, что он твоего математика замочит, если узнает про ваши с ним отношения? Знаешь же наших сельских - долго думают, а потом враз - по башке кувалдой, и ходи не кашляй...

- Да ты спятила, что ли? Чего зря пугаешь? Ну, что ты пристала ко мне? Какие такие отношения? Я же тебе сказала, что у нас с ним ничего нет. Он меня не замечает. У него в городе своя подруга, понимаешь? Он мне недавно рассказал, что из-за нее он сюда и приехал. Точнее, из-за ее отца. Там какой-то крутой из новых русских, обещал его в бетон закатать, если от дочки не отвяжется.

- Ни че себе, круто! Интересно! А что же ты мне ничего не рассказывала?

- А зачем тебе это рассказывать, чтобы сплетни по селу пошли? Ты, смотри, не трепись, а то вон как глазищи разгорелись - свечи можно зажигать. Поклянись, что никому ничего не расскажешь!

- Я, да я!.. - обиделась и удивилась подозрительности подруги Тоня. - Да не знаешь меня что - ли? Разве я когда-нибудь тебя подводила?

- Пока нет. Извини, я просто так ляпнула.

Но про себя Лиза подумала совсем о другом: не удержит Тонька в себе такую новость и пяти минут. - Знала ее нетерпение в таких случаях. - Обязательно кому-нибудь разболтает. Вот и хорошо. Пусть думают именно так, как я им преподнесла про Валерия Ивановича да и себя. К чему мне лишние подозрения? Да и Валерий Иванович после разговора с Марией Ивановной стал каким-то отчужденным и неприступным, как ледяной Эверест. Видно всего - от ног до головы, а вот подойти и взобраться...!

Валерий Иванович, действительно, после разговора с директором пришел домой чернее и холоднее ночной Самарки. На вопрос Лизы - что, и Вас допросила директорша? - он ответил сухо и недовольно:

- А как ты думала! И, знаешь, она, наверное, права. Не нужно нам было что-то начинать, нехорошо это, непозволительно!..

- Валерий Иванович, я ей Вас ничем не выдала, вы не подумайте! - сдавленным голосом поторопилась сообщить пострадавшему и помрачневшему возлюбленному Лиза.

- Это правильно. Я тоже сказал ей, что между нами ничего не было и быть не могло. Правда, погорячился и наговорил такого!

- Что теперь жалеете?

- Не скрою, жалею, Мария Ивановна гораздо старше меня, педагог с громадным стажем, а я ей такого наболтал от обиды!

- Значит, жалеете, стыдно Вам стало за то, что вы со мной ночи проводили?

- Выходит, что так, чего темнить. Вся школа по углам про нас с тобой шепчется. Мне в учительскую уже просто неудобно заходить - коллеги глазами сжирают!

- Ну, и что с того! На селе всегда друг друга глазами сжирают. Как насмотрятся, так и думать про дурное перестанут. А учительницы наши от зависти ко мне бесятся. Вы что, не понимаете? Они не вас, а меня, и не глазами, а на самом деле теперь съесть готовы.

- Ну, это ты брось, не надо напраслину на своих учителей возводить. Никто тебя не съест. Наоборот, вон, Мария Ивановна, горой за тебя стоит, опекунша, оберегает, словно родную. Вот на меня, как на чужака, наехала.

- Да ведь вы для нее чужак и есть. Зря вы из-за меня так пострадали. Вам ведь свою репутацию нужно было беречь. Вы же только начали работать у нас в школе.

- Да, репутацию я, действительно, подмочил. Такое трудно будет исправить. Не зря говорят, береги честь смолоду! Скомпрометирован окончательно. Снова что ли в город податься?.. - сказал он как-то неопределенно и с чувством разочарования от всего происшедшего с ним в этом селе.

- Не, что вы! Лучше я сама из школы уйду. Давно думала на ферму пойти. Вон и тетя Люба зовет. Да и на хлеб нужно зарабатывать. Мне еще Митю поднимать, до ума доводить.

- Вот это ты брось, я чем смогу, тем помогу. А учебу не смей бросать! Перемелется все и уляжется, поймут люди. Мы же никому ничего плохого не сделали. Подумаешь, что понравились друг другу, подружились! Что в этом плохого?

- Да не знаете вы наших сельских! Они же все шиворот - навыворот вывернут, переиначат, пересудачат и о самом пакостном будут думать.

- Да почему, черт возьми? Что мы им, на самом деле, такого плохого сделали?

- Вам, такому чистому, этого не понять. Они от зависти позеленеют и будут козни строить, чтобы нам как-то помешать.

- Не понимаю, ничего не понимаю! - развел руками Валерий Иванович. - Какое им до всего этого дело? Вот же русский народ! Воистину, загадочный и подлый!

- Да не подлый, а злой, обиженный городскими. В городе нас за кого держат?

- За кого?

- Да за лохов, навозников деревенских. Иначе разве так бы мы на селе жили! Все мужики у нас в Бурьяновке на городских начальников и вообще на власть обиженные. Вы только с ними на эту тему не заговаривайте, а то и побить невзначай могут.

- Как это побить? За что?

- А ни за что. Просто так, для забавы. За напоминание о том, кто они и кто вы.

- Неужели все так серьезно и плохо, так глубоко зашло? - стал сокрушаться Валерий Иванович. - Впрочем, чему я удивляюсь в наше время! Получить по лицу сегодня так же просто, как под случайный дождь попасть.- Еще памятные обида и побои, понесенные от охранников его несостоявшегося тестя, легкость, с которой "добры молодцы" выполняли приказ шефа и награждали тумаками, убедили его в правоте своих рассуждений. Он саркастически улыбнулся, нехорошо изменился в лице, потом посерьезнел, умолк, и направился к себе в комнату.

- Кушать будете? - спросила его вслед Лиза.

- Нет, что-то не хочется. Ужинайте без меня.

Но Лизе сейчас было не до еды. Валерия Ивановича она спросила больше из приличия, нежели из желания, действительно, покормить. Самой ей после стольких переживаний кусок хлеба, наверное, встал бы поперек горла. А Митя еще не вернулся с улицы. Бегал где-то с друзьями. Она прошла в родительскую спальню. Подошла к иконе и, уже полными слез глазами, вперилась в нее каким-то безутешным и отчаянным взглядом. Словно ища защиты от всех напастей, обрушившихся на нее и еще не решив, как быть дальше - бросать или не бросать школу, продолжать или не продолжать спать с Валерием Ивановичем? Впрочем, нет. С этим все, казалось, прояснилось. После школьной выволочки между нею и молодым учителем возникло какое-то неестественное напряжение в отношениях. Что-то, словно мешало им, останавливало. Та теплая и доверительная атмосфера, восторг и очарование, которые были свойственны для первых дней проживания Иванова в этом доме, куда-то улетучились.

Ситуацию усугубил из ряда вон выходящий для Валерия Ивановича, но обычный в таких положениях для бурьяновцев случай. Прослышав про "шашни" его, как думал девятиклассник Петька, девушки с молодым учителем, он подговорил здоровяка Мишку - пойти прибить математика. И они, вскоре как-то вечерком пришли к дому Мордвиновых, чтобы выполнить свой план, наломать городскому ухажеру бока. Вызвали Иванова за калитку, и как только он появился, не послушав отговаривавшую его выходить на улицу Лизу, сразу стали откровенно хамить ему и оскорблять.

- Ты че, козел, здесь делаешь? Не понимаешь, что девку нашу позоришь, только тем, что живешь у нее? А еще на нее глаз положил, клинья подбиваешь, мудак!

- Да как вы смеете! Вы что хамите, вас кто послал?

- Никто, тварь, мы сами пришли тебе шею наломать за нашу девушку. - Напер на Валерия Ивановича Мишка. - Она нам, как сестра.

- Да что с ним базарить, не видишь, он же не врубается, шакал. Думает, раз учитель, то ему все можно. - Почти сквозь зубы, уже со злостью, высказался Петька и намахнулся на Валерия Ивановича. Мишка, восприняв это движение, как сигнал к действию, влепил учителю оплеуху, уверенный в том, что тот сейчас перемохает и от испугу побежит в дом. А между тем противник оказал им такое умелое сопротивление - владел приемами каратэ -, что друзья поначалу опешили от такого отпора, а потом схватились за колья. Но выскочившая из дому Лиза преградила им путь и накричала на них так, как будто они были какими-то бандитами с большой дороги. На шум и крик из соседних домов сбежались мужики и бабы. Одни ругали обнаглевших пацанов, другие - учителя, который стал причиной скандала. А про Лизу словно забыли, по-своему жалели ее и лишь иногда обхаживали взглядами.

Об этом скандале на следующий же день стало известно в школе. Кто-то из соседей встретил по пути на работу Марию Ивановну, и все рассказал ей. Чаша терпения директрисы переполнилась. Нужно было что-то решать с этим нахальным молодым выскочкой и несчастной Лизой. Однако этого не потребовалось.

Поразмыслив на досуге после стычки с кавалерами Лизы, представив себе новую сцену в кабинете директора, злорадствующих воздыхательниц и завистниц, которым Валерий Иванович не ответил взаимностью, он решил завтра же попросить увольнения по собственному желанию, и уехать в город. Пойдет работать куда угодно, и кем угодно, только не в школу. Да и к Наташе будет поближе. Возможно, с нею у него все еще образуется. Так он и поступил. Уехал и след простыл. Рассказывали, что устроился на работу в редакцию какой-то второразрядной городской газеты, и писал в ней о нравах в системе образования, а также на темы морали. И был вполне доволен своей судьбой. В городе он чувствовал себя, как в своей тарелке. Увидев его статьи в газете, в ее редакцию по указанному на последней странице телефону вскоре позвонила Наташа. И позднее они встречались тайком. А вот Елизавете пришлось после этого несладко. Вскоре во время обычного медосмотра гинеколог бесстрастно и лишь немного сочувственно констатировала:

- Залетела ты, милая.

- Как это? - не поняла сказанного Лиза.

- Тебе лучше знать - как! Чего притворяешься? С парнем или мужиком спала? Как? Как рак...

Лиза почувствовала, как приливает кровь к лицу, и слабеют, подкашиваются от таких слов ноги. Но она быстро собралась, как бы встряхнулась и переспросила торопливо и испуганно:

- А вы ничего не перепутали?

- Я двадцать лет в гинекологии. Обижаешь! Ошибки никакой, ты беременна, могу даже точно срок назвать...

Лиза не дослушала ее и птицей выпорхнула из кабинета врача, побежала, куда глаза глядят.

- Что это с Мордвиновой? - только и спросила одна из одноклассниц. Никто из них даже не успел остановить Лизу, чтобы узнать, в чем дело. Впрочем, девчонкам и без того все было ясно. Их одноклассница Мордвинова залетела!.. А Лиза промчалась стрелой по улице села, добежала до дома и, прошмыгнув через коридор в родительскую спальню, не раздеваясь, повалилась на кровать и горько заплакала. На икону она уже даже не взглянула - было стыдно смотреть. Лежала и сотрясалась от безутешного плача. И никто не видел этих горьких слез. Лишь богоматерь с сочувствием взирала на девушку со своей божественной высоты и все понимала. Только на нее и была теперь у Лизы опора.


13.

С тех пор прошло несколько лет. Лиза за это время успела сделать аборт, бросить школу, съездить к тетке в город, чтобы попытаться найти там работу и забыть обо всем, что произошло в родном селе. Собственно, тетка-то и помогла ей найти акушера-гинеколога, которая поначалу долго отговаривала девушку от ее скоропалительного и небезопасного для здоровья решения, ясно давая понять, что она после операции может навсегда остаться бездетной, никогда больше не забеременеть. Но Лиза настояла на своем. Да и тетя Валя - материна золовка - поддержала, объяснила положение девушки врачу. Мол, если родит сейчас, то ей еще хуже придется - ни папки, ни мамки, а на шее еще младший брат, которого она на время оставила дома под присмотром соседки. Мы же - городские родственники - не миллионеры, чтобы их содержать на свой счет. Можем только изредка помогать. Так что для всех будет лучше, если ее племянница прервет беременность. Слава Богу, операция прошла без осложнений. С чем опытный врач и поздравила девушку после контрольного осмотра в акушерском кресле. А девушке было не до радости. От всего, что случилось с ней, не хотелось жить. В глазах постоянно стояли акушерское кресло, столик для медицинских инструментов, разложенных на побуревшей от стерилизации простынке, а в душе и теле чувствовалась нестерпимая боль оттого, что из него грубо и безжалостно выскоблили самое дорогое и близкое. Горькие слезы постоянно наполняли глаза, комком скапливались в горле. Казалось, все померкло вокруг. Оправившись немного, она походила по городским бюро трудоустройства, порылась в газетах типа "Работа", "Вакансии", которые порекомендовала просмотреть тетка. Позвонила по нескольким номерам в конторы, приглашавшие на работу молодых девушек. Но все это оказались, как она поняла, салоны интим-услуг или вербовочные фирмы, предлагавшие "трудоустройство" за рубежом. О таком удовольствии она уже была хорошо наслышана, понимала, что ищут не официанток и сиделок, а проституток - телевидение просветило! Да и по селу ходили слухи, что Татьяна Нестеренко - их землячка - завербовалась на работу в Арабские Эмираты официанткой, а попала в рабство к хозяину какого-то борделя, и теперь оттуда никак не может вырваться. Все это пугало и отвращало Лизу.

А вот реализатором парфюрмерной продукции в какой-то частный магазинчик, приглашавший девушек с приятной внешностью, она решила наведаться, чтобы узнать, что там платят. Но, когда услышала, что зарплата там не ахти какая, да к тому же молодой хозяин очень любвеобилен и не пропускает мимо ни одной юбки, то поняла, что здесь ей делать нечего. Не намного лучше были и другие предложения - в основном из сферы услуг, магазинов и магазинчиков, кафэшек и торговых лотков, медучреждений. Она обзванивала и обхаживала торговые точки, парикмахерские, больницы, поликлиники, прачечные, но нигде ей не предлагали хорошей работы. Лиза пошла бы и посудомойкой или санитаркой, если б им хорошо платили, работы не чуралась. Но за полторы, в лучшем случае две тысячи рублей, заниматься самой черной работой в городе она не хотела. Такие деньги, даже больше, она могла получать и на ферме в родном селе. К тому же там были свой дом и брат, приусадебный участок, который помогал выжить. А тут - голая зарплата и толпы нахальных молодых людей, постоянно оглядывавших ее с головы до ног и, словно раздевавших своими взглядами. Некоторые молодые люди вообще не церемонились и, видя, что она одна, подходили и напрямик предлагали - пойдем с нами, приятно проведем время! Были и такие, что хватали за руки, в наглую обжимали и облапывали своими руками, желая от нее, как она видела, только одного - ее тела и удовольствий. Тонька, наверное, была бы даже довольна от такого повышенного внимания ребят, - думала Лиза, - а мне это за падло. И как им самим, скотам, не противно бросаться на кого попало. Да, может, я СПИДом больна! Липнут и липнут, козлы. Нет, надо ехать домой. В этом ее убедил и последний разговор с тетей, которая как бы невзначай спросила: "А почем сейчас дома в Бурьяновке?" И, не дождавшись ответа, поинтересовалась: "Ты не хочешь его продать, если надумала в городе жить? Продашь, квартиру снимешь или комнату купишь. Митю привезешь. Не оставишь же брата навсегда в селе с соседкой? Правда, много за дом сейчас не выручишь. Больше, чем на одну комнату в городе, денег не хватит, тут ведь цены сейчас сумасшедшие на жилье. Но все - равно, как-то выкручиваться надо. Тесно здесь всем в двух комнатах. Да и все время-то у нас не будешь жить, свое жилье пора заводить".

- Само собой. - Согласилась с ней Лиза. - Только дом с участком на берегу реки, рядом с лесом за комнату отдавать, чтобы потом всю жизнь тесниться в ней!

- Наживешь еще! Замуж выйдешь за богатого, сразу все проблемы решишь. Хочешь, я сама займусь продажей? - предложила она Лизе.

Та поняла, куда клонит тетя. Стопроцентно, хочет руки на продаже ее дома нагреть. Ей, по большому счету, как видно, до меня дела нет. - Подумала Лиза. - Зря я к ним приехала. Дядя, на самом деле, хорошо, как родной, ко мне относится, но он так занят своей работой на стройке, что ему не до меня. Приходит, ужинает, и валится от усталости на диван. У него даже на своих собственных сыновей времени не хватает, чтобы поинтересоваться, как у них прошел очередной день в школе. Лишняя я тут. И Валерий Иванович не хочет встречаться. Сколько раз звонила, все увиливает, ссылается на большую загруженность и постоянные задания редактора, командировки. Пришла сама в редакцию, а туда без пропуска не пройдешь. Постояла, подождала, думала, может, сам выйдет ее друг. Но тот так и не появился. Она устала ждать и ушла ни с чем. Сколько можно собачкой у дверей стоять в ожидании неизвестно чего! - подумала она тогда про себя.- Вот змей, получил свое, и в сторону! В глаза видеть ее не хочет. Конечно, зачем я ему? Тут столько других - образованных и богатых. А кто я для него? Говорил, самая лучшая на свете! Врал! За дурочку держал. Права была мама. Нельзя мужчинам верить.

На следующий день после недельного пребывания в областном центре Лиза вернулась в родное село. Митя был в школе. Соседка - тетя Люба - на работе. Рассказывать о своей поездке в город оказалось некому. Лиза заглянула в полупустой холодильник, достала пару куриных яиц и поджарила их на сковородке. Перекусила, попила чайку, погоревала некоторое время у портрета, на котором были сфотографированы улыбающаяся молодая еще мама и строгий, такой же молодой и сильный, отец. Помолилась под образами, попросила у Боженьки прощения за свой грех, и отправилась на огород. Он уже давно ждал ее заботливых рук. Девушка первым делом, взрыхлила грядки, полила огород водой из емкости, сваренной отцом. Напустила в нее воды из скважины через толстый резиновый шланг, чтобы нагревалась на солнце. Растения не любили, когда их поливали холодной водой, болели от этого. Они вообще, как она выяснила, были такими чувствительными, что даже на дурные слова реагировали - желтели и вяли. А вот от ласковых слов хозяйки начинали буйно расти и расцветать. За делами Лиза постепенно стала забывать о своем горе. А когда увидела примчавшегося из школы на радостях, по случаю отмены последних уроков и объявления летних каникул, Митю, то и сама впервые за последнюю неделю приветливо улыбнулась ему, как ласковому и любимому солнышку.

- Митя! - позвала и поманила рукой мальчика Лиза. - Гони сюда, я вернулась!

Брат искренне обрадовался ее приезду, бросил на крыльце свой рюкзачок, и стремглав подлетел к ней, прижался к груди:

-Я думал, ты совсем уехала, бросила меня! Учителя, слышал, совещались по поводу того, что, мол, не определить ли меня в Максимовский приют.- Чуть не плача, загундосил он, воткнувшись ей в грудь своим уже покрытым первым загаром лицом. Не сдержался, и заплакал. Она чувствовала, как его горячие слезы тонкой струйкой потекли по ее приоткрытой из под домашнего халата груди. И, казалось, достали до самого сердца. - Ты меня не отдашь в приют?

- Да ты что, как тебе не стыдно, на кого же я тебя брошу? Я думала в городе что-то получше подыскать. А там один порожняк, зря только время убила. Ну, да ладно. Ты-то здесь как? Теть Любу не замучил? Слушался?

- Слушался. Мы с ней дружно жили! - врастяжку ответил Митя.

- Проголодался в школе?

- Да нет, нас там кормили. Вот только говорят, чтобы за питание деньги сдали. Задолжали мы.

- А ты что?

- А я сказал, что тебя сейчас дома нет, когда приедешь, заплатим.

- Ну, и правильно. Вот получу пенсию или зарплату, тогда и отдашь. Иди, переодевайся, поможешь мне немного - хочу свеклу посеять. Я пока грядки подготовлю, а ты переоденься, и семена из сеней принеси. Знаешь, баночку из под чая, что на полке стоит?

- Знаю, не маленький. - Ответил Митя и, уже оторвавшись от сестры, зашагал по тропинке к невысокой изгороди в начале огорода, отделявшей его от хозяйственного двора.

Провожая его глазами, она почувствовала тепло и облегчение в своей душе. Ей было ради кого жить.


14.


Прошло еще некоторое время. Митя подрос и превратился в стройного шестнадцатилетнего юношу. У него поменялся голос от возрастной мутации, над розовой, слегка оттопыренной губой, появился черный пушок первых усиков. По окончании средней школы он хотел поступить в Рязанское военное училище и стать десантником. Насмотрелся фильмов про спецназ и десантные войска, вот и решил податься в военные, посвятить свою жизнь служению Родине. Лиза, чтобы не обидеть брата и не настроить против себя, не возражала ему, но ей совсем не нравилось то, что им придется расстаться и жить на большом расстоянии друг от друга. А еще больше -, что, возможно, он когда-нибудь попадет на войну и погибнет, как многие молодые российские ребята, где-нибудь в Чечне или Таджикистане. Только от мысли об этом, у нее сжималось сердце и посасывало под ложечкой, как от реальной и близкой опасности, грозившей Мите. Она ведь в брате души не чаяла. И последние годы после ухода из школы посвятила ему. Работала на ферме дояркой. О ее уходе из школы и скандальном случае с математиком в селе постепенно забыли. Точнее, старались не вспоминать, чтобы зря не обижать и без того пострадавшую в этой истории девушку. К тому же видели, что не забрюхатела. Значит, зря про девку брехали, слухи по селу распускали. А Петька по-прежнему не давал Лизе прохода, все мылился, набивался в женихи. Но она к нему, как и раньше, почему-то была равнодушна. И каждый раз отговаривала:

- Ну что, на мне одной свет клином сошелся? Посмотри, сколько хороших девчонок вокруг!

- Да не нужен мне никто, кроме тебя, Лизок. Я без тебя жить не могу. Повешусь, если не согласишься стать моей.

- Сдурел что - ли? Совсем свихнулся? По - ве - шусь! - нараспев, передразнила своего школьного друга Лиза, сидя на скамейке у дома. - Я же не могу себя через силу заставить любить тебя.

- Да ты можешь не любить, только не прогоняй меня со своего двора. Давай вместе жить будем!

- Ой, не знаю, как тебе втолковать-то, глупый ты мой Петька, что грешно без любви жить!

- Значит, ты математика любила?

- Не твоего ума дело. Любила - не любила? Не приставай с глупыми вопросами.

- Это почему же с глупыми? - обиделся Петька. - Я же к тебе со всей серьезностью. Как говорится, руку и сердце предлагаю.

- Да ты вырасти, повзрослей сначала, хоть немножечко, потом сам не захочешь на мне жениться. Еще одумаешься или другую встретишь. Ну, что ты, как трактор на меня наезжаешь со своими предложениями!

- Да ладно! Мы не гордые, подождем, может, не я, а ты еще передумаешь. Ну, чем я плох?

- Ничем. Всем хорош. Но для другой. Понимаешь? Божье это дело людей соединять и разъединять. Нам не дано понять - почему и как это происходит. Не спеши, встретишь еще свое счастье.

О том же говорила Петьке и его мать, с которой он поделился своими печалями. Видела, что страдает парень. Пыталась утешить и вразумить. Понимала, что с таким камнем на душе, как у него, и до беды недалеко. Хорошо еще, что на свете осталась армия. По осени после окончания школы Петьку вместе с другими одногодками призвали на службу. Попал он в танковые войска, так как с пятнадцати лет умел работать на тракторе, помогал отцу в поле во время страды.

- Может, в армии образумится, забудет эту стерву Лизку, извела парня! - поделилась с мужем Настасья Павловна, работавшая медсестрой в ФАПе и все знавшая про Лизину беременность, но хранившая медицинскую тайну.

- Дай-то Бог! - поддержал ее Николай Потапыч. - Не хватало еще, чтоб женился на такой бляди. Школу не закончила, а уже подол задрала. Вот же дурачье молодое, смотрят на девок, словно завязанными глазами, а потом маются всю жизнь с такими, как Лизка. Вон, говорят, и в город ездила за легкой жизнью и своим хахалем, а ничего у нее не вышло. Приехала головы нашим парням морочить. Чтоб ей пусто сучке было!

- Да что ты такое уж про нее брешешь? Ох, и злой ты! Не любит она Петю - это точно, не лежит у нее к нему душа. Но насчет ее блядства - зря, не такая уж она и плохая. Это ее учитель - хлюст городской - соблазнил, голову заморочил, вот и не устояла! - то ли пожалела, то ли выступила в защиту Лизы из чисто женской солидарности Каторгина -Афанасьева.

- Ну да, а то мы не знаем, как вы в такие годы даете!

- Ох, ох, ох! Чья бы мычала! - замахнулась на мужа тряпкой, которой вытирала стол на кухне, Настасья Павловна. - У, кобелищи! Только и смотрите, как бы под бабскую юбку заглянуть! Забыл, каким сам в молодости был? Все умирал от каждой смазливой!

- Завела старую песню! Все Вальку забыть не можешь. А ведь дружили в девках. Вместе на танцы в клуб ходили. Обе мне тогда и понравились. Я даже выбрать из вас кого-то сразу не мог, обе хороши были. Целый ребус пришлось решать.

- Я о том и говорю. Тебе же все равно, кого любить, с кем спать.

- Э, нет, не скажи! Иной раз такие стервы попадались! - попытался пошутить Афанасьев, но тут же осекся, почувствовав увесистую ладонь жены на своей щеке, словно загоревшейся от пощечины. Дальше было не до шуток. Настасья Павловна сальностей не любила.

- Иди лучше коровник вычисти, чем зря лясы точить, да разные глупости болтать. - Строго приказала она мужу.

Тот покорно встал со стула и направился к выходу из комнаты.

На проводы к Петьке Лиза не пошла. Пожелала ему всего доброго при встрече и, обняв, как брата, поцеловала в щеку. Потом попросила, чтобы он берег себя и зря не рисковал своей жизнью, если придется воевать в одной из "горячих точек". Петька аж весь размяк от такого неожиданного объятья, близости ее тела и таких заботливых слов, но сдержался, и серьезно сказал: "Послужим, раз надо, куда деваться! Может, это и хорошо, что долго с тобой не увидимся после моего отъезда. У тебя будет время подумать... ".

- Да, это хорошо! Ты, главное, не переживай, и зря чего в голову не бери, служи спокойно, как надо! Счастливо тебе, Петька! - пожелала ему Лиза и, ничего не обещая, повернула в другую сторону. Отойдя несколько шагов, обернулась и еще раз уже не сказала, а прокричала вслед парню: "Счастливо тебе!"

Но пожелание ее оказалось пустым - через полгода Петьку привезли из Чечни в цинковом гробу. Присутствовавший на похоронах военком зачитал приказ командира части, в которой служил солдат, о награждении его за совершенный подвиг орденом мужества, сказал дежурные слова о том, что младший сержант Афанасьев с честью выполнил свой долг, погиб смертью храбрых и, словно поперхнувшись при этом, военком закашлялся. А вся почерневшая и одетая в траурные одежды Настасья Павловна и, словно потерянный, Николай Потапыч, будто и не слышали этих слов, не замечали военкома. Они как-то сразу постарели и скорбно смотрели на своего сына, так безвременно и неожиданно для них погибшего и лежащего сейчас в красном, убранном цветами гробу. Настасья Павловна отвела в сторону руку военкома с орденом в ладони и, едва не упав на гроб с телом покойного, обхватила его двумя руками и закричала: "Будьте вы все прокляты! За что вы отняли у меня моего сына? Петенька, кровиночка ты мой, - исступленно запричитала она сквозь слезы и рыдания. - Кто тебя нам вернет! Зачем ты нас так рано покинул!..

Наблюдавшая за этой горестной, душераздирающей картиной Лиза, вместе с другими бывшими одноклассниками пришедшая на сельское кладбище, чтобы проводить в последний путь Петю, вдруг поняла, что и у нее от сердца оторвали что-то дорогое и близкое. Случилось то, чего уже нельзя исправить и отменить даже указом президента. Вот тебе и Афанасьев - бессмертный, как он любил хвастать про смысл своей фамилии. Оказалось, что очень даже смертный! И это - настоящее горе, от которого невозможно было ни спрятаться, ни отмахнуться. Ее собственные проблемы, несчастная любовь к математику на фоне гибели близкого друга и родительских переживаний вдруг показались мелкими и пустячными. И она, как ни парадоксально для такой траурной минуты, почувствовала в своей душе облегчение и поняла, что отныне будет радоваться каждому дню, отпущенному ей Богом на этой земле, как бы трудно ей не пришлось.

Когда по прошествии времени она впервые увидела молодого зоотехника, то уже не без интереса стала присматриваться к нему. Еще внимательнее - после того, как председатель попросил ее поселить Юрия Гаева у нее в доме. И теперь была рада, что так все и случилось. Расценивала это, как перст Божий, и в душе благодарила председателя за такого постояльца. Он явно скрашивал ее жизнь. И только Митя поначалу встретил нового гостя настороженно. Помнил, сколько слез пролила его сестра после ухода математика.

- А почему они его к нам определили? У нас что, гостиница что ли или проходной дом? - недовольно спросил он сестру.

- В том-то и дело, что гостиницы в селе нет. А надо же где-то жить человеку. Тебе жалко, что ли?

- Мне-то не жалко. Самой бы потом не пожалеть! Ты что, знаешь его?

- Да он же у нас на ферме работает зоотехником.

- А, ну тогда совсем другое дело. Свой человек?

- Свой.


15.

Через месяц после окончания школы Митя по направлению местного военкомата уехал поступать в Рязанское десантное училище. Лиза и Юрий остались одни. Девушку это и радовало, и настораживало. Не повторится ли такая же история, как когда-то с математиком? Повзрослев, она поняла, что нельзя слепо и безрассудно отдаваться чувствам по принципу: будь, что будет! Так можно было не только шишки набить, но и вообще погибнуть. Поэтому подмывавшим ее желаниям и ненавязчивым ухаживаниям зоотехника она решила сопротивляться до тех пор, пока совершенно не убедится в том, что молодой человек действительно полюбил ее. Однажды обжегшись на молоке, дуй, чтоб не обжечься во второй раз. Гаев, в общем-то, никуда не спешил. Всем своим поведением он давал понять, что не только приехал в Бурьяновку надолго, но и, если уж полюбит здесь кого, то полюбит навсегда. Это, как понимала Лиза, был цельный и очень увлеченный своим ремеслом, а, кроме того, историей и вообще законами течения жизни человек. Рядом с ним ей было спокойно и интересно. Если она не видела его хотя бы день или полдня, когда он уезжал по служебным делам в райцентр или в департамент сельского хозяйства, на семинар в областной центр, немного задерживался там в одной из библиотек или архиве, она скучала и тревожилась. А сказать об этом Юрию было не удобно. И чтобы почувствовать его ближе, она заходила в его комнату и наводила там порядок. Между делом подолгу рассматривала его небольшой гардероб, от которого исходил приятный запах здорового и сильного мужчины, солдатский фотоальбом, сохранившийся еще со времени службы в армии и дополненный снимками студенческой поры. Все ей было интересно в них - с кем Гаев дружил и общался, что это были за люди, особенно - девушки. Впрочем, в основном он хранил групповые снимки периода учебы в академии, на которых его запечатлели как бы "дежурно" - то после сдачи очередного экзамена, то на спортивных соревнованиях, то во время празднования Нового года или Первомая. Обычные ребята, полные жизни, мало чем примечательные, с точки зрения Лизиного любопытства, лица друзей. И лишь один снимок с таинственной подписью на обратной стороне: "На долгую память от NN", на котором была изображена молодая и красивая женщина лет тридцати, заставил Лизу задуматься надолго и почти мучительно.

- Кто же это такая? - вслух спросила тишину опустевшего родительского дома девушка. - Интересно, почему он мне никогда о ней не говорил? Не старая ли любовь?.. И почему эта женщина не назвала ни имени Юрия, ни своего? Неужели он встречался с замужней? И у них был запретный роман и даже.. О, нет! Неужели и этот такой же, как математик!

Лиза присела на стул возле стола, за которым по вечерам при свете настольной лампы часами просиживал, перечитывая книги и документы, а порой подолгу и помногу писал, ее постоялец. Взгляд остановился на большой, форматом со стандартный лист бумаги, общей тетради с зеленой обложкой. Что же он пишет?- снова задала вопрос сама себе Лиза. Очередной исторический очерк? Или это его дневник, в который он заносит свои сокровенные мысли и наблюдения?

Она с минуту смотрела на толстую тетрадь, не решаясь приоткрыть обложку. Но потом все же не выдержала, разбираемая банальным любопытством, и "отворила дверцу" в мир своего постояльца. Не без интереса рассмотрела схематично изображенное генеалогическое дерево рода Гаева, которое, действительно, как он считал, и изобразил это на разлинованном в клеточку листе тетради, произрастало от самого Гая Юлия Цезаря.

- Это ж надо! От царской особы отпрыск! Не соврал. - Обалдела и расплылась в довольной улыбке Лиза. - Возможно, он и на самом деле живет уже не первой своей жизнью на земле и помнит многое из того, что было раньше, задолго до нас? Как интересно! Откуда ему известны порой такие подробности из жизни Цезаря, как будто он жил с ним в одно и то же время?

Она начала читать дальше и, словно на крыльях сказочной птицы, вдруг перенеслась в другую историческую эпоху. Там было много тепла и солнца. Дома и дворцы были совсем не такими, как в Бурьяновке,- высокие и просторные, многие отделаны мрамором и гранитом. Люди одеты в летние тоги. Каждый спешил по своим делам или, овеваемый фимиамом, отдыхал и предавался удовольствиям и лени. Никто Лизу не замечал, словно ее и не было ни рядом, ни в отдалении. Ни в этом, ни в каком другом времени. И на все она смотрела как бы со стороны, словно проплывая сквозь галограмму уже далекой эпохи или ее энергетического отпечатка. А, может, это волны галограммы обтекали ее, совершенно невидимую и невесомую.

Но вот она ощутила вес собственного тела и жар раскаленной солнцем брусчатки, которой была вымощена одна из центральных улиц Рима, подводившая ее к самому сердцу города. Встречный прохожий в сиреневой тоге и коричневых сандалиях, с красивым и волевым лицом, сопровождаемый небольшой свитой, вдруг приостановился и внимательно посмотрел на Лизу. Он оглядел ее с головы до ног цепким взглядом молодого и еще не пресыщенного любовью к женщинам человека, и, словно оценив по - достоинству, приветливо улыбнулся. Потом поклонился одной головой, прижал правую руку к сердцу, проводил ее взглядом красивых и полных жизни, сияющих глаз.

Боже, да это же сам Цезарь! - догадалась девушка и, в свою очередь, ответила едва заметным и гордым поклоном собственной головы. А потом ей то ли причудилось, то ли это она прочитала в записках Юрия Гаева через много-много лет историю о жизни этого великого государственного деятеля, полководца и любовника самых прекрасных женщин своего времени. Впрочем, не только женщин. На шестнадцатом году (почти в одном возрасте со мной - заметила Лиза) он потерял отца. Год спустя, уже назначенный жрецом Юпитера, расторг помолвку с Костуцией, девушкой из всаднического, но очень богатого семейства, с которой его обручили еще подростком, и женился на Корнелии, дочери того Цинны, который четыре раза был консулом. Вскоре она родила ему дочь Юлию. Как они любили друг друга, как наслаждались друг другом долгими южными ночами, наполненными запахами заморских вин, миро и редких благовоний, звездного света и пения цикад! Перед мысленным взором девушки приоткрылась дверь в опочивальню с альковом для страстных молодоженов. Полуобнаженная Корнелия, обласканная нежными словами и руками любящего мужа, он сам, читающий ей свою поэму и прославляющий на века ее необыкновенную красоту, благодарящий Небеса за дарованное счастье любить такую прекрасную и умную красавицу и быть любимым ею... Господи, он был моложе меня, когда у него уже были дети и своя семья, служба в храме! - снова заметила и удивилась Лиза.- А как сильно любил! Диктатор Сулла ни какими средствами не мог добиться, чтобы он развелся с Корнелией, один образ которой сводил его с ума. Цезарь готов был всем пожертвовать ради нее и их редкой любви. Лишенный и жреческого сана, и жениного приданного, и родового наследства, он был причислен к противникам диктатора и какое-то время вынужден был даже скрываться, несмотря на мучившую его в ту пору перемежающуюся лихорадку. Он должен был почти каждую ночь менять убежище, откупаясь деньгами от сыщиков, пока, наконец, не добился себе помилования с помощью девственных весталок и своих родственников и свойственников - Мамерка Эмилия и Аврелия Котты. В разлуке с ним Корнелия была сама не своя, мучилась от одиночества и тревоги за мужа, негодовала по поводу незаконных притязаний диктатора. Его посулы не сбивали ее с толку. Она по-настоящему любила Цезаря и верила в его звезду. Ее не смущали ни его опала, ни черные или сомнительные слухи, распространявшиеся по приказу Суллы и врагов ее мужа о его прежних похождениях и плотских грехах. Рассказывали, что военную службу он начал в Азии, в свите претора Марка Терма. И вот якобы тогда, отправленный им в Вифинию, чтобы привести флот, он надолго задержался у царя Никомеда. Ходил слух, что тогда царь растлил его чистоту; а он усугубил этот слух тем, что через несколько дней поехал в Вифинию под предлогом взыскания долга, причитавшегося одному его клиенту-вольноотпущеннику, и снова вскоре был замечен чуть ли не в роли любимого мальчика Никомеда подле него. Царь сидел в одной из палат дворца на мягких подушках, окруженный разодетыми в парчовые одежды вельможами и государственными деятелями Вифинии. И ближе всех к Никомеду был обнимаемый им левой рукой молодой Цезарь. Рядом с ними стояли прекрасные вазы из чистого золота, украшенные драгоценными камнями - рубинами и бирюзой-, с персиками, абрикосами, финиками, гранатами и виноградом. Прямо перед Никомедом - резной, позолоченный кальян с очистительным сосудом, в котором всплывали и булькали пузырьки опиумного дыма. Царь, не спеша и с наслаждением, потягивал его через носик мундштука. Щеки царя, ниже скул покрытые курчавой смоляной бородой с проседью, в такие моменты спадали и сужались. Чуть впереди от Никомеда и Цезаря на мягких восточных коврах лежали врастяжку сытые леопарды и полусонными глазами осматривали приближавшихся с реверансами и поклонами послов других государств. Появлялись тут и римские патриции, у которых были владения и какие-то неотложные дела в провинции. Кто-то из них и заметил в ближайшем окружении Никомеда Цезаря, поделился собственными наблюдениями с другими римскими патрициями, которые могли сгустить краски описываемой сцены. Или она с участием Цезаря была совершенно превратно понята доносчиком. Сам Цезарь знал об этих слухах, но ничем не выказывал своего отношения к ним. Точнее, делал вид, что ничего не знал о них. Ведь любой его ответ или комментарий могли быть истолкованы двояко - как кому это было выгодно. Да и низкое это дело - доказывать, что ты совсем не такой, как о тебе говорят твои враги. Не достойно это не только настоящего патриция, тем более, царского рода, но и любого, кто считает себя мужчиной и воином. К таким никакая грязь не прилипает.

Дальнейшая служба принесла Цезарю больше славы, и при взятии Митилен он получил от Терма в награду дубовый венок.

Цезарь служил в Киликии при Сервилии Исаврике, но недолго: когда пришла весть о кончине Суллы и явилась надежда на новую смуту, которую затевал Марк Лепид, он поспешно вернулся в Рим, где ждала его Корнелия. Любовное свидание их после разлуки походило на встречу двух бурных ручьев, которые долго и безмолвно пробивались сквозь неприступные горы, и вдруг вырвавшись на свободу из тяжелых теснин в одном месте, соединились и закипели, зашумели от восторга и смешались, растворились друг в друге. Такой страстной и неутомимой на ложе любви, украшенном лепестками чайных роз, он свою супругу еще никогда не видел. Но не только ради нее и ее драгоценных вин и сладостей прибыл в Рим тот, кто хотел взобраться на вершину власти в могущественном, но разрываемом столичными и провинциальными интригами государстве. Уже на следующий день он занялся важными делами. Но на союз с Лепидом не пошел, хотя тот и прельщал его большими выгодами. Цезаря при встрече разочаровал как сам новоявленный вождь, так и затеянное им предприятие, которое обернулось хуже, чем он думал.

Когда мятеж был подавлен, Цезарь привлек к суду по обвинению в вымогательстве Корнелия Долабеллу, консуляра и триумфатора. Но подсудимый был оправдан. Тогда Цезарь решил уехать на Родос, чтобы скрыться от недругов и воспользоваться досугом и отдыхом для занятий с Аполлонием Молоном, знаменитым в то время учителем красноречия. На дворе стояла южная зима, часто штормило. Судно, на котором переплывал на остров Цезарь, попало в бурю и немного сбилось с курса. Возле острова Фармакуссы его захватили пираты. Он оставался у них в плену около сорока дней. Разбойники сразу разглядели в Цезаре патриция знатного рода, за которого можно было получить хороший выкуп, и только потому не убили молодого человека и его слуг. На судне с Цезарем из его людей оставались лишь врач и двое служителей. Остальных спутников и рабов он сразу разослал за деньгами для выкупа. Но когда, наконец, он выплатил пиратам пятьдесят талантов и был высажен на берег, то без промедления собрал флот, погнался за ними по пятам, захватил их и казнил той самой казнью, какой не раз, шутя, им грозил. После этого долго отдыхать и заниматься красноречием, ораторским искусством с Аполлонием Молоном на Родосе Цезарю не пришлось. Окрестные области в это время опустошал Митридат. Чтобы не показаться безучастным к бедствиям союзников, Цезарь покинул Родос, цель своей поездки, переправился в Азию, собрал вспомогательный отряд и выгнал из провинции царского военачальника, удержав этим в повиновении колеблющиеся и нерешительные общины. Энергичные действия и еще незначительные заслуги Цезаря перед гражданами Рима были замечены. По возвращении в столицу молодой человек получил первую должность - войскового трибуна. Она была присуждена ему народным голосованием. Получив ее, он деятельно помогал восстановлению власти народных трибунов, урезанной при Сулле. Кроме того, воспользовался постановлением Плотия, чтобы вернуть в Рим Луция Цину, брата своей жены, и всех, кто вместе с ним во время гражданской войны примкнул к Лепиду, а после смерти Лепида бежал к Серторию. Цезарь сам произнес об этом речь.

Перечитывая записки Юрия Гаева, Лиза узнала и о том, что вскоре Цезаря постигли сразу два удара судьбы. Уже будучи квестором, он похоронил свою тетку Юлию и жену Корнелию. Ходили слухи, что их отравили по приказу его врага. Но, скорее всего, они умерли то - ли от тропической лихорадки, то - ли от холеры. По обычаю, он произнес над ними похвальные речи с ростральной трибуны. В речи над Юлией он, между прочим, тогда впервые упомянул публично о предках супруги и своего отца, как о потомках царских родов: "Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богам: ибо от Анка Марция происходят Марции - цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры - род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари". Как царицу своей любви и судьбы Цезарь и провожал в последний путь перед сожжением свою возлюбленную супругу...

- Как царицу - вслух прошептала Лиза. - О таком простым женщинам можно только мечтать!

А вот чего бы Лизе не хотелось, так это попасть на место Помпеи - второй жены Цезаря, дочери Квинта Помпея и внучки Луция Суллы. Муж заподозрил ее в супружеской неверности, но особенно даже не приревновал, и не сходил от этого с ума, а больше всего негодовал по поводу своей оскорбленной мужской чести. Помпей при встрече пытался разубедить и успокоить Цезаря -, мол, кому, как не ему знать, что клевета - лишь один из инструментов для достижения своих целей в борьбе с врагами и соперниками на пути к власти. Но Цезарь не внял словам тестя, понимая, что даже дыма не бывает без огня. А тут такое пламя слухов и толков разгулялось по столице, что впору было сгореть от стыда, чем продолжать жить с такой бесстыдницей. Ведь о том, что Клодий - ее новый любовник - проник к ней в дом в женском платье во время священного праздника, говорили с такой уверенностью, что сенат назначил следствие по делу об оскорблении святынь. И когда ознакомился с имеющимися доказательствами по делу, поддержал негодование Цезаря и утвердил его просьбу о разводе с распутной супругой. А та сильно и не печалилась от этого, вспоминая сладкие моменты из своих свиданий с Клодием и те ночные и дневные оргии, которые они устраивали. Единственно, чего она ранее опасалась, так это ярости мужа, который в раже нахлынувших на него чувств мог заколоть ее мечом. Но какой уважающий себя патриций Рима позволит себе такое! И она не ошиблась. Их бракоразводный процесс для нее, любившей разные излишества и в особенности, полные прелести и неописуемого восторга, тайные встречи с мужчинами, в том числе на брачном ложе, был не более, чем фарсом или данью порядку и нравственности, традиции, существовавшим в то время в Риме. К тому же Цезарь, несмотря на все ее внешние прелести, к ней почему-то быстро охладел и почти все свое время, даже по вечерам, отдавал государственным делам. А если предавался досугу, то, как правило, в кругу своих единомышленников, которых ублажали римские пассии и специально отобранные для таких вечеров и ночей симпатичные мальчики. Оргии сопровождались обильными выпивками и долгими речами, восхвалениями друг друга и нередко продолжались до утра.

О, Боже, - недоумевала и возмущалась Лиза. - Да как же такое может быть - муж гуляет по ночам от жены, а она днем, да еще во время священного праздника, - от мужа. Ничего не понятно! Неисповедимы пути твои, Господи! История жизни и интимных связей Цезаря ее явно заинтересовала, и она тайком продолжала в отсутствие Гаева почитывать его исторические записки.


16.

Юрий Гаев восторгался талантом и человеческими качествами Цезаря. Особенно теми, что находил в себе самом или которые были как-то и чем-то близки ему. Лиза же перечитывая записки Юрия Гаева, восторгалась своим постояльцем и товарищем по работе, который так много знает. А, кроме того, еще, похоже, и добивается ее благосклонности. Ей было очень интересно сравнить своего нового ухажера и заочного избранника с мужчинами далекого прошлого. Она хотела узнать, что было для них в отношениях с женщинами и при исполнении долга священным тогда. Любопытно было также понять, что движет людьми нового времени в аналогичных или сходных ситуациях. Как делались и делаются карьеры. Как добивались и добиваются успеха в жизни. И что вообще можно считать настоящим или мнимым успехом? И становится ли от его достижения человек счастливым? Как показалось Лизе, ответы на эти вопросы она могла найти в жизнеописании великого человека.

В должности квестора Цезарь получил назначение в дальнюю Испанию. Там по поручению претора, объезжая однажды для судопроизводства общинные собрания, прибыл в Гадес и, увидев в храме Геркулеса статую Великого Александра, вздохнул, словно почувствовав отвращение к своей бездеятельности. Ведь он не совершил еще ничего достопамятного. А Александр (Македонский) в этом возрасте уже покорил мир. Поразмыслив над этим, Цезарь вскоре стал добиваться увольнения, чтобы затем в столице воспользоваться первым же случаем для более великих дел.

На следующую ночь Цезаря смутил сон - ему привиделось, будто он насилует собственную мать. Но толкователи еще больше возбудили его надежды, заявив, что сон предвещает ему власть над всем миром, так как мать, которую он видел под собой, есть ничто иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

Покинув, таким образом, свою провинцию раньше срока, он явился в латинские колонии, которые в ту пору добивались для себя гражданских прав. Несомненно, он склонил бы их на какой-нибудь дерзкий шаг, если бы консулы, опасаясь этого, не задержали на время отправку набранных для Киликии легионов.

Это не помешало ему вскоре пуститься в Риме на еще более смелое предприятие. Именно, за несколько дней до своего вступления в должность эдила, он был обвинен в заговоре с Марком Крассом, консуляром, и с Публием Суллой и Луцием Автронием, которые должны были стать консулами, но оказались уличены в подкупе избирателей. Предполагалось, что в начале нового года они нападут на сенат, перебьют намеченных лиц. Красс станет диктатором, Цезарь будет назначен начальником конницы и, устроив государственные дела по своему усмотрению, они вернут консульство Автронию и Суле. Об этом заговоре, - пометил на полях молодой исследователь, - упоминают Танузий Гемин в истории, Марк Бибул в эдиктах, Гай Курион Старший в речах. То же, по-видимому, имеет в виду Цицерон, когда в одном из писем к Аксию говорит, что Цезарь, став консулом, утвердился в той царской власти, о которой помышлял еще эдилом. Танузий добавляет, что из раскаяния или страха Красс не явился в назначенный для избиения день, а потому и Цезарь не подал условленного знака - по словам Куриона, было условлено, что Цезарь спустит тогу с одного плеча. Тот же Курион, а с ним и Марк Акторий Назое сообщают, что Цезарь вступил в заговор также с молодым Гнеем Пизоном. А когда возникло подозрение, что в Риме готовится заговор, и Пизон без просьбы и вне очереди получил назначение в Испанию, то они договорились, что одновременно поднимут мятеж - Цезарь в Риме, а Пизон в провинции - при поддержке амбронов и транспаданцев. И только смерть Пизона разрушила тогда планы обоих. Цезарю пришлось добиваться власти другими путями.

В должности эдила он не только украсил комиций и форум базиликами, но даже на Капитолии выстроил временные портики, чтобы показать часть убранства от своей щедрости. Игры и травли он устраивал как совместно с товарищем по должности, так и самостоятельно, поэтому даже общие их траты приносили славу ему одному. Его товарищ Марк Бибул открыто признался, что его постигла участь Поллукса: как храм божественных близнецов на форуме называли просто храмом Кастора, так и его совместную с Цезарем щедрость приписывали одному Цезарю. Вдобавок Цезарь устроил и гладиаторский бой, но вывел меньше сражающихся пар, чем собирался: собранная им отовсюду и лично им обученная и подготовленная к гладиаторским боям группа бойцов привела его противников в такой страх, что особым указом было запрещено, кому бы то ни было держать в Риме больше определенного количества гладиаторов.

Снискав расположение народа, он постарался через трибунов добиться, чтобы народное собрание предоставило ему командование в Египте. Поводом для внеочередного назначения было то, что александрийцы изгнали своего царя, объявленного в сенате союзником и другом римского народа: в Риме это вызвало общее недовольство. Цезарь сразу не добился успеха из-за противодействия оптиматов. Стараясь подорвать их влияние любыми средствами, он восстановил памятники побед Гая Мария над Угуртой, кимврами и тевтонами, некогда разрушенные Суллой. Председательствуя в суде по делам об убийствах, он объявил убийцами и тех, кто во время поскрипций получал из казны деньги за головы римских граждан, хотя Корнелиевы законы и делали для них исключение.

Многое в делах Цезаря напоминало Юрию Гаеву и читавшей его записки Лизе Мордвиновой то, что порой приходилось видеть и сегодня, наблюдая за тем, как рвались к власти новые политики. Сколько различного компромата выливалось в период подготовки к выборам на головы кандидатов в депутаты Государственной и областной Дум, мэров и губернаторов! Сколько заказных убийств и покушений на жизнь конкурентов совершалось по заказу тех, кто имел большие деньги и теперь жаждал большой власти. Воистину соперникам было, у кого поучиться.

Помнится, - писал Гаев, и читала Лиза, - Цезарь даже нанял человека, который обвинил в государственной измене Гая Рабирия, чьими стараниями незадолго до того сенат подавил мятеж трибуна Луция Сатурнина. А когда жребий назначил его судьей в этом деле, он осудил Рабирия с такой страстностью, что тому при обращении к народу более всего помогла ссылка на враждебность судьи.

Оставив надежду получить провинцию, он стал домогаться сана великого понтифика с помощью самой расточительной щедрости. При этом он вошел в такие долги, что при мысли о них, говорят, сказал матери, целуя ее утром перед тем, как отправиться на выборы: "Или я вернусь понтификом, или совсем не вернусь". И действительно, он настолько пересилил обоих своих опаснейших соперников, намного превосходивших его и возрастом и положением, что даже в их собственных трибах он собрал больше голосов, чем оба они во всех вместе взятых.

Цезарь был избран претором, когда раскрыли заговор Катилины и сенат единогласно осудил заговорщиков на смертную казнь. Он один предложил разослать их под стражей по муниципиям, конфисковав имущество. При этом, живописуя народную ненависть, которую навеки навлекут сторонники более крутых мер, он нагнал на сенаторов такого страху, что Децим Силан, назначенный консул, решился даже смягчить свое первоначальное мнение. Переменить его открыто было бы позором - и заявил, будто оно было истолковано суровее, чем он имел в виду. Цезарь привлек на свою сторону многих, в том числе брата консула Цицерона, и добился бы победы, если бы колеблющемуся сенату не придала стойкости речь Марка Катона. Но и тогда он не переставал сопротивляться, пока римские всадники, вооруженной толпой окружавшие сенат под предлогом охраны, не стали угрожать ему смертью за его непомерное упорство. Они уже подступали к нему с обнаженными клинками, сидевшие рядом сенаторы покинули его, и лишь немногие приняли его под защиту, заключив в объятия и прикрыв тогой. Лишь тогда в явном страхе он отступил и потом до конца года не показывался в сенате. Но в первый же день своей претуры потребовал, чтобы Квинт Катул дал перед народом отчет о восстановлении Капитолия, и даже внес предложение передать это дело другому. Однако Цезарь оказался бессилен против единодушного сопротивления оптиматов: увидев, как они сбегаются толпами, покидая новоизбранных консулов, полные решимости дать отпор. Из опасения стать причиной очередных волнений он отказался от этого предприятия.

Тем не менее, когда народный трибун Цецилий Метелл, невзирая на запрет других трибунов, выступил с самыми мятежными законопредложениями, Цезарь встал на его защиту и поддерживал его с необычным упорством, пока сенат указом не отстранил обоих от управления государством. Несмотря на это, он отважился остаться в должности и править суд. И лишь когда он узнал, что ему готовы воспрепятствовать силой оружия, распустил ликторов, снял преторскую тогу и тайком поспешил домой, решив при таких обстоятельствах не поднимать шуму. Через день, как он сам потом вспоминал в своих записках, к его дому сама собой, никем не подстрекаемая, собралась огромная толпа и буйно предлагала свою помощь, чтобы восстановить его в должности. Но он сумел ее унять. Так как этого никто не ожидал, то сенат, спешно созванный по поводу данного сборища, выразил ему благодарность через лучших своих представителей. Цезаря пригласили в курию, где расхвалили в самых лестных выражениях и, отменив прежний указ, полностью восстановили в должности.

Но ему угрожала новая опасность. Он был объявлен сообщником Катилины. Перед следователем Новием Нигром об этом заявил доносчик Луций Веттий, а в сенате - Квинт Курий, которому была назначена государственная награда за то, что он первым раскрыл замыслы заговорщиков. Курий утверждал, что слышал об этом от Катилины, а Веттий даже обещал представить собственноручное письмо Цезаря Катилине. Цезарь, не желая этого терпеть, добился от Цицерона свидетельства, что он сам сообщил ему некоторые сведения о заговоре. Курия этим он лишил награды, а Веттий, наказанный взысканием залога и конфискацией имущества, едва не растерзанный народом прямо перед ростральной трибуной, был брошен им в тюрьму вместе со следователем Новием, принявшим жалобу на старшего по должности. Ловко и поучительно для наших политиков. - Написал ниже этих слов Юрий Гаев и позже, соглашаясь с ним, прочла Лиза Мордвинова. - Хотя в чем-то и противно. Но это же политика - Известно какое дело!..


17.

Лиза в отсутствие Гаева снова и снова заходила в его комнату, чтобы почитать его очередные записки. Но каждый раз замечала, что невольно при чтении их мысли ее возвращались к фотографии таинственной незнакомки с лаконичной надписью "От NN". Да кто же это такая? Почему он хранит ее снимок? Неужели она до сих пор дорога ему? - не переставала девушка задавать сама себе и густой тишине мучившие ее вопросы. Постепенно эти мысли превращались в какую-то навязчивую идею, от которой Лиза подолгу не могла избавиться. И уже, казалось, готова была пойти на отчаянный шаг и спросить самого Гаева как бы невзначай, подняв с пола оброненный вроде бы нечаянно во время уборки портрет молодой женщины. И когда Лиза, наконец-то не вытерпев, сделала это, Гаев вдруг покраснел, но тут же попытался исправить положение и как-то туманно объяснил: "Да это медсестра одна в госпитале подарила. Когда я в Ростове валялся с ранением. Выходила меня. А муж у нее ревнивый был. Вот и подписала так, чтобы не понял ничего - кому, от кого?"

- А он что, не верил ей? - как-то почти механически спросила Лиза.

- Слабо сказано. По водосточной трубе во время ее дежурств в госпитале несколько раз вскарабкивался аж на четвертый этаж.

- Как это по трубе? Он что, больной что - ли?

- Точно, вот здесь не хватало. - Повертел у виска указательным пальцем Гаев.

- Нет, а почему он по лестнице, как все нормальные люди, на этаж не поднимался?

- Так в госпитале на первом этаже пост установили. Без пропуска на другие этажи и в палаты к раненым и больным не пускали. А если кто-то из родственников медработников приходил, их вызывали в приемный покой или предупреждали, когда таких родственников знали в лицо. Мол, подруга, твой суженый пожаловал, сотри помаду с губ, чтоб зря не приревновал или чего дурного не подумал. Сигнализация и женская солидарность срабатывали безотказно. Поэтому там редко кого из медсестер, особенно молодых, к которым, как мухи к меду, липли легко раненные, можно было застать врасплох. И ее майор об этом знал. - Кивнув головой в сторону положенного Лизой на стол портрета молодой красавицы, пояснил Гаев. - Поэтому он и лазил на верхотуру по водосточной трубе, чтобы тайком от жены подглядывать за ней.

- Это ж надо, действительно, больной какой-то! - поразилась неслыханным ревности и недоверию девушка.

- Точно, псих ненормальный. Каких только чудиков на свете не бывает! Этот все за женой подглядывал, прямо одержим был желанием собственными глазами увидеть ее измену ему. И, говорят, однажды видел, после чего солдата из "Макара" чуть не уложил, но вовремя передумал. То ли пожалел пацана, понимая, что не столько тот виноват, сколько его жена, - знал ее оторву, то ли побоялся себе карьеру испортить.

- А она действительно ему изменяла? - поинтересовалась Лиза.

- Да что бы я вообще о ней говорил, если б сам ее не знал? - подтвердил Гаев.

Лизе после этих слов постояльца, словно кровь в голову ударила, когда она подумала про ...

- Да ты ничего плохого не думай. - Поспешил успокоить ее Юрий. - Я хотел сказать, что своими собственными глазами видел, как она к одному бойцу, что со мной в палате лежал на излечении, приходила после отбоя. Открыла дверь и неслышно, как кошка на мягких задних лапах, прокралась к его кровати, присела на край.

- И что дальше? - поинтересовалась Лиза.

- Одной рукой стала гладить Эльдарова - красивого и стройного парня - по голове, а другую просунула под одеяло и... - Ой, что это я! - вдруг осекся и замялся Гаев, стесняясь своего же рассказа.

- Я не маленькая, мог и рассказать! - обиделась Лиза. - Ну, что здесь такого, все же из жизни?

- Да неловко как-то даже рассказывать про такое. - Усмехнулся Гаев.

- Нет, рассказывай, я тебя прошу, мне интересно все это знать.

- Да что здесь интересного, когда одна женщина изменяет другому мужчине?

- Интересно не выдуманное услышать, и узнать - как все на самом деле между мужчинами и женщинами происходит.

- Книжки читай. - Отперся Гаев.

- Да там врут все. Ну, расскажи, пожалуйста, что дальше было. Я тебя прошу! - притворно-жалостливым голосом попросила Лиза своего постояльца.

- Да что дальше было? - повторил он ее фразу. - Она одной рукой шебуршила и гладила под одеялом... - снова осекся, застеснявшись, Гаев.

- Что? - прямо и с нетерпеливым любопытством уточнила Лиза. - Ну, говори! Я требую!

- Да хозяйство его мужское. - Поразмыслив, подбирая слова побезобиднее и побезопаснее, ответил Гаев. - А потом, когда Эльдаров, видимо, почувствовал ее прикосновение и открыл глаза, правой рукой прикрыла ему рот, чтобы не закричал с испугу, подалась всем телом вперед и, наклонившись к нему, стала долго и страстно целовать его в губы. Она лишь на мгновения отрывалась от них своими губами, и что-то шептала ему. Он от этого легко похохатывал, а она снова прикрывала ему ладошкой рот, чтобы не разбудил меня. Я ведь у противоположной стенки лежал. Когда скрипнула дверь и полоска света разрезала темноту палаты, прикрыл глаза и притворился спящим. Но на самом деле не спал, навалялся уже в госпитале, отоспался вволю после боев в Грозном. Лежал и вспоминал свой дом, родителей. Но она думала, что я уже крепко сплю. А, может, и не сильно стеснялась меня, хотела и со мной в будущем поиграть, как с Эльдаровым.

- А что дальше-то было? - любопытствуя несколько о другом, торопила его с рассказом Лиза.

- Да что дальше, известно что! - не хотел рассказывать и сопротивлялся просьбам девушки Гаев. - Есть такая порода женщин - всех жалеют и любят, душевные очень. Их любовь, тепло и жалость ко всем так и переполняют. Если не поделятся ими, больные ходят. Вот и эта Люся такой же оказалась.

- Блядь обычная! - как-то неожиданно резко и грубо, не терпя возражений, охарактеризовала ту Люсю Лиза, явно разозлившись на нее и подобных ей женщин, забывающих про собственных мужей.

- Да что ты так о ней! Она же сестрой милосердия у нас была, по-женски, как могла, жалела раненых солдат, помогала им духом воспрять, вспомнить и понять, что они мужчины. Тебе этого не понять! - махнул рукой Гаев.

- Да уж, не понять - разговаривая уже почти как с собственным мужем, - недовольно возразила Лиза.- Не такая уж глупенькая и наивная, как ты думаешь! А блядь она и есть блядь! Вас жалела, а мужа? Дальше-то ты что видел? Чего молчишь?

- Да тебе зачем такие подробности?

- Ну, что ты тушуешься и противничаешь? Рассказывай все, как было! - снова настояла Лиза.

- А что было?

- Залезла она к Эльдарову в постель?

- Не в постель, а на постель. - Поправил Гаев. - Села сверху, как на жеребца и, откинув полы белоснежного халата, заголила свои ляжки и поскакала. Ляжки у нее красивые были! - расплывшись в широкой улыбке, как-то глупо и немного мечтательно вспомнил увиденное Юрий. - Под халатом у нее ничего, заранее приготовилась.

- Вот же блядь! - снова не удержалась и в очередной раз попыталась задеть Юрия, проверяя его реакцию и выведывая свое, Лиза. - И тебя не постеснялась бесстыжая! Прямо на глазах стала трахаться!

- Да она же думала, что я сплю, - попытался как-то смягчить впечатление Лизы Гаев. - Но, тут же догадавшись о хитрости девушки, постарался показать, что та бесстыжая Люся совершенно безразлична ему, и продолжил с напускной пошлостью и озорством. - А вообще-то она и на меня заглядывалась. Так что, похоже, сильно меня в тот момент и не стеснялась. Да точно, она даже, наверное, хотела, чтобы я все видел своими глазами и сам возжелал ее. - Почти уверенно сделал неожиданный для себя вывод Гаев.

- А ты сразу не догадался и только завидовал своему другу по несчастью?

- Да нет. Я тогда вначале просто остолбенел от увиденного, в шок попал. А потом мне все это противно стало. Я ведь со школьных лет только в высокие отношения между мужчинами и женщинами верил.

- А тут с распутством и блядством столкнулся! - продолжала его донимать и злить своим грубым упорством и вдруг обнаруженной напускной испорченностью Лиза.

- Да я тоже поначалу так подумал. Но потом изменил свое мнение о Люсе.

- Это почему же? Просто интересно? Ну, прямо сама невинность она была!

- Знаешь, Люся в первую чеченскую войну в Ханкале работала. На ее глазах столько молодых ребят погибло! Большинство из них еще даже не знали женского тепла или, точнее, девичьего тела, вот она и стала жалеть ребят, которые после излечения снова уходили на смерть. Там же такая мясорубка получилась - второй Сталинград, считай! Много ребят дуром полегло!

- И все равно, я этого не понимаю. - Не сдавалась, чувствуя свою горячую ненависть и презрение к почти виртуальной Люсе из ростовского госпиталя, Лиза. - Как это так легко можно к каждому в постель нырять?!

- Да молодая ты еще и неопытная! - как-то высокомерно и обидно пояснил Гаев. - Жизнь не так проста, как кажется на первый взгляд, с годами все в ином свете видится.

- Нет, вы посмотрите на этого старика с бородой! Ему все в ином, чем мне дурочке, свете видится! - передразнила Лиза. - А, по-моему, все проще - есть порядочность в отношениях женщин и мужчин, и есть непорядочность или, хуже того, распутство! Вот и весь секрет. А ты целую философию разводишь вокруг простых вещей и не желаешь называть вещи своими именами. Блядь она и есть блядь, твоя Люся!

Гаеву от таких слов стало неприятно. Он уже строже и внимательнее посмотрел на Лизу, ранее не вызывавшую у него никаких сомнительных и подозрительных вопросов, и думая о своем, прямо заметил:

- Не тебе судить ее! - больше о Люсе ему не хотелось говорить ничего.

- Как это не мне? Мы кто с тобой - друзья или нет?

- Друзья, друзья! - поторопился успокоить, успевшую разогреться от предыдущего разговора, Лизу Гаев. - Но уже в другой жизни... И это не дает тебе права плохо отзываться о моих прежних знакомых.

- И любовницах! - попыталась уточнить Лиза. - Говори уж правду, было, что с ней? Не зря же ее фотку до сих пор бережешь! - зло и ненавистно метнула она взгляд, похожий на греческий огонь, на портрет наконец-то "рассекреченной" Люси.

- Ну, какое тебе дело до этого? Это когда было? Сама святая что ли, ни с кем еще не встречалась?

- Хочешь спросить, не спала? Да? - уже со слезами на глазах и дрогнувшим голосом обратилась к Гаеву Лиза, вперившись в него таким взглядом, какого он не видел еще ни разу. И не дождавшись мгновенного ответа, выпалила. - Да, спала! Потому, что дура была, молодая и слепая. Доверилась одному прохиндею, а он попользовался и смылся!

После этих слов она вдруг зарыдала с чувством, от чего у Гаева сжалось сердце, и он растерянно зашептал, приблизившись к Лизе и ощущая запах ее волос и горячего дыхания:

- Да что ты, глупенькая, так расстраиваешься! Я же сейчас не ее, а тебя люблю! - впервые признался он давно ждавшей этого и мучавшейся от неопределенности девушке.

- Сейчас меня, а тогда в Ростове - ее? - еще сильнее заревела и протяжно, как в женских плачах, почти пропела Лиза.

- Да не любил я ее никогда. Тогда в госпитале только из любопытства попробовал что это такое?

- Что - такое? - сквозь слезы с жалостью и возмущением уточнила Лиза.

- Ну, близость мужчины и женщины. Я ведь тоже до Люси никого не пробовал.

Этого признания было достаточно, чтобы довести Лизу до апогея. Она встрепенулась, как затравленная голубка, и выпорхнула из комнаты, куда глаза глядят, не веря словам Юрия.

А тот остался на месте, как вкопанный, и долго недоумевал от такой ее реакции на его прямой ответ. Вызвала на откровенность - ответил правду. Чего же в этом плохого? Сама хотела. Вот егоза. Ты посмотри, как вспылила и разошлась! Похоже, и я совсем не безразличен ей, раз так приревновала к моей давней знакомой. - Сделал вывод и довольно улыбнулся от потешенного самолюбия Гаев. Не стоило этого рассказывать. Теперь всю жизнь будет припоминать и ревновать. - Вдруг пожалел о своей откровенности он. Но потом сам успокоил себя. Ничего, поостынет, все поймет. Не начинать же жизни с ней с недомолвок и тайн, неправды! Ведь она любит меня. И я ее люблю. Поэтому и хочу, чтобы с самого начала у нас с ней все ясно было. А лукавый словно подсмеивался над ним, в очередной раз рисуя картины госпитальной жизни и сцены из любовных встреч с Люсей, о которой он вроде бы даже как-то позабыл. Надо же было напомнить егозе! Уф-фф! - словно отряхиваясь от прошлого, резко выдавил из себя воздух и повел крутыми плечами Гаев. Скажи на милость, какая ревнивая! Ну, прямо огонь, а не девка! Такая и зарезать сможет, если что не так! Ну, а уж если полюбит, то до гроба. Его это устраивало. Одно только настораживало: почему вроде бы любившая математика, Лиза так быстро разлюбила того залетного охламона? А, может, и не разлюбила? Да ладно! - укорил сам себя за такие мысли Гаев. - А то не видно, кого она сейчас любит. Это же не Помпея, замуж возьму - век верной будет. А вот про математика нужно бы поразузнать - где он и что с ним, не собирается ли возвращаться в Бурьяновку? Хотя!.. Кто вернется туда, где нашкодил, как кот? Тут ему и ноги могут переломать невзначай.


18.

Любознательный Гаев, просматривая областные и городские газеты, как-то наткнулся на знакомую, по рассказам односельчан, фамилию бывшего бурьяновского математика, и с неподдельным любопытством прочитал его статью о проблемах образования и современной школе, ее учителях. Во многом с изложенным в ней Гаев соглашался с автором. Его полемические заметки были написаны, в общем-то, правдиво, хотя в чем-то, возможно, и спорно. Но на то и полемика, которую хотел вызвать, как огонь на себя, бывший друг и учитель Лизы. Называлась статья "ТОРЖЕСТВО БЕЗДАРНОСТИ". "У каждого явления, писал Иванов - есть свои корни. Откуда произрастают сегодняшние бездуховность и цинизм, безразличное отношение к судьбам России, как эпидемия охватившие миллионы и миллионы ее граждан? Ответ, кажется, лежит на поверхности. Их взрастила сегодняшняя власть, которая ради достижения своих целей преступила все нормы нравственности. Более того, при помощи телевидения и кинематографа, псевдолитературы и псевдожурналистики она надругалась над нравственностью и покончила с ней не только внутри себя, но и на огромных пространствах некогда великой, в смысле духовности и культуры, страны. На фоне разгула преступности и коррупции теперь глупо даже заикаться о совести и чести, человеческом достоинстве (уже не понимают и в раздражении могут побить при упоминании таких качеств, ранее традиционно присущих верующему и просвещенному россиянину). Почвой же для произрастания такого сатанинского древа, бросившего тень ядовитых листьев на всю многострадальную Россию, стала гремучая смесь эгоизма и зависти..."

- Ого, как хлестко и образно! - прищелкнул языком, оппозиционно настроенный к власти в Москве после Чеченской войны и пролитой там крови Гаев. - Молодец, ничего не скажешь - настоящий журналист из математика получился, в корень смотрит! И продолжил чтение.

"Они характерны, как это ни печально, для самой природы человека, сидят в его генах. - Тонко подмечал автор статьи. - Но, кроме того (как это, на первый взгляд, кощунственно кое для кого ни прозвучит, перед настоящим учительством я преклоняюсь), их развили и взлелеяли целые поколения бездарных и внутренне опустошенных или изуродованных сегодняшней реальностью преподавателей средних школ и вузов. Растленные бедностью (прежде всего культурной и духовной), отравленные завистью не только к нуворишам, но и к успешным людям, которых во все времена называли мастерами своего дела или профессионалами, обозлившиеся на своих бывших и настоящих, как им представлялось и представляется, неблагодарных учеников, они в крайних своих проявлениях дошли чуть ли не до сумасшествия и человеконенавистничества. Вот уже и про учителей - наркодиллеров, убийц рассказывается в криминальной хронике, и про учителей-аферистов. Да и про учителей, воспитателей детдомов - растленцев детей мы слыхивали, про взяточников. А уж к преподавателям вузов и других учебных заведений, берущих деньги за зачеты и проходные баллы на вступительных экзаменах, все, похоже, привыкли, как к неизбежному злу. И все понимают, кого и как готовят в тех же пединститутах и педуниверситетах, если с абитуриентов и в дальнейшем студентов там незаконно берут деньги..."

Гаев на минуту задумался, примоминая свой собственный опыт обучения и контактов с учителями и преподавателями школ и вузов, и сам себе сказал: "Все в точку! Правильно подметил этот математик. Правильно все определил и осмыслил. И смелый парень - не у всякого хватит мужества так открыто выступить на странице такой холуйской газеты со своими наблюдениями и опасными мыслями. Он, как ему казалось, уже заочно даже зауважал этого молодого человека, резко отличавшегося по точности наблюдений и смелости мыслей от других журналистов из той же городской газеты. Непросто было автору напечатать такое! Возможно, это пришлось на руку редактору или хозяину газеты, которые пикировались с губернатором и областным министром образования? Сейчас ведь в газетах настоящих журналистов почти не осталось, поуходили в коммерческие структуры, поменяли профессию, чтобы не писать неправды, которую их заставляли писать, когда требовалось доказать свою верность шефу и его патрону. Почти одни угодники да приспособленцы в редакциях остались. Приходилось Гаеву уже сталкиваться с такими. Правда, не в городе, а райцентре, когда он хотел напечатать в районной газете свою правдивую заметку о том, что из-за отсутствия ясной и продуманной аграрной политики у государства, в области уже повырезали почти весь скот. А опустевшие животноводческие помещения постепенно приходят в негодность и разоряются любителями погреть руки на чужом добре. "Крутил" ему голову, "крутил" какой-то "пластилиновый", как подумал о нем тогда Гаев, корреспондент средних лет. Вроде и не пытался его отговаривать от публикации предложенной статьи, но в то же время ничего и не обещал, а все только уточнял и уточнял: "А вы уверены, что все точно так, как вы пишете? Может, вы в чем-то ошибаетесь, потому, что не все знаете? Вы что, во всех хозяйствах области побывали, изучили ситуацию, чтобы делать такие выводы?"

А чего ему было не знать? В чем быть не уверенным, если все, о чем он писал, происходило у него на глазах. И он сам варился в этой каше. Поэтому он смело, почти презрительно, и даже с вызовом, взглянул прямо в глаза корреспонденту, и спросил: "Так ты напечатаешь мою статью или нет?" А тот развел руками и как-то неопределенно ответил: "Да как я вам могу точно сказать? Надо мной еще начальство сидит. Всякое случается. Да и что здесь, собственно, нового вы написали? Об этом уже много раз в центральных газетах написано".

- В центральных - да. - Согласился с ним Гаев. - В вашей нет.

- Ну, почему сразу в "вашей" - прицепился к слову ловкий корреспондент, чтобы, по всей видимости, увести разговор в сторону и так и не дать определенного ответа надоедливому и непонятливому зоотехнику.

- В нашей газете. - Поправил он Гаева. - Она ведь не только моя, но и ваша. Общественно-политическая!..

- Не знаю насколько она моя и общественная, но то, что политическая (думая о ее подкаблучности и продажности) точно. - В свою очередь поправил корреспондента Гаев. - Однако с тобой, как я вижу говорить, только время терять. Я тебе про коров и нож, а ты мне про парижские тайны и высокую политику.

Так ни с чем он тогда и ушел от того газетчика-перестраховщика, для которого собственное спокойствие было куда важнее чьих-то проблем. Предлагать такую статью редактору для читки ему не хотелось. Вспоминая все это, Гаев с интересом и нескрываемым удовольствием продолжил чтение статьи Иванова. "Нравственно-генетическая" цепочка, заложенная такими "учителями", - писал автор. - Будет многократно продолжена и размножена. Нездоровая энергетика бездарного и обозленного, а порой и воинствующего псевдоучительства перешла и на их учеников, поразила своими "радионуклидами" значительные слои российского общества. Оно заболело его же болезнями, которые стали беспрепятственно распространяться под шумок криминальных разборок и борьбы за власть. Верхам в пылу этой борьбы и дележа портфелей не было и, похоже, нет дела до того, что происходило и происходит во вчерашней и сегодняшних школах, учительской и милицейской среде, семьях, расколотых в столкновениях добра и зла на два противоборствующих лагеря. Наивно смотреть сегодня на учительскую среду, как на нечто общее и цельное. Псевдодемократия вскормила псевдоучительство и псевдоправоохранителей, больно ударила по семье, все больше превращая ее из освещенного богом хранилища и "лаборатории" любви и нравственности в место отправления элементарных человеческих потребностей. Не только социальная несправедливость, но и разнополюсность человеческой порядочности и непорядочности раскололи общество. В итоге (нечего удивляться этому) тоталитаризм и беспредел авторитарной власти у нас постепенно сменились тоталитаризмом бескультурия и бездуховности, непрофессионализма, диктатом полуобразованного, но солидарного и сплоченного, как сицилийская мафия, псевдоучительства. А также и поддерживающих его верных учеников - еще менее образованных и живущих по своим понятиям, а не по законам, сбитых в стаи и организованных властной силой, но не идеалами добра и справедливости, уважением к закону, мелких и средних чиновников, сержантов и рядовых псевдомилиции. Наглость и серость снова оказались в цене. Непрофессионалы, щедро наделенные этими качествами, вдруг почувствовав себя обойденными и недооцененными их бывшими учениками, а также вчерашними наставниками и поводырями из КПСС и Ленинского комсомола, заработали локтями, отвоевывая свое место под солнцем. О предназначении свыше, учительском долге и совести словно забыто. О чести "государевых" людей, правоохранителей - во многом тоже. Не гнушаются ни воровством, ни убийствами (Не верите? Посмотрите самые популярные фильмы, показываемые ежедневно по ТВ). Чего уж говорить о примитивных поборах с пенсионеров и пенсионерок, торгующих на мини-рынках последним, что у них осталось, дабы не умереть с голоду! И не потому ли в России сегодня столько преступников, что в школе не так, как надо, и не тому порою учат, сами псевдоучителя как бы исподволь или прямо формируют не те человеческие качества и наклонности в своих учениках? Низкопоклонство, доносительство, незаконные поборы здесь стали чуть ли не нормой жизни. А у семьи к тому же не хватает целомудрия и сил, чтобы противостоять натиску воинствующих непрофессионалов и валу бездуховности, исходящему от них и телевизионных растлителей? Все перевернуто вверх ногами. Началась новая, более успешная (в смысле оплачиваемая) и увлекательная, с точки зрения непрофессионалов-невежд, жизнь. Эгоизм и безнравственность взяли верх не только над здравым смыслом, но и инстинктами самосохранения. Каким вырастет будущее поколение уже мало кого волнует. Что будет завтра со страной - тоже. Главное, поймать свой шанс и остаться на плаву сегодня. А после нас, хоть потоп. Но такое сомнительное отношение к судьбам страны и народа, своих учеников (многие школы уже сняли с себя ответственность за воспитание подрастающего поколения, переложив ее на терзаемую катаклизмами сегодняшнего дня семью), такое уродливое мироощущение и такая низкая жизненная позиция не приведут ни к чему хорошему. Скорее всего, - к дальнейшей деградации общества и вырождению народа. Как не имеющая духовно-нравственных перспектив и забывшая о своем предназначении свыше популяция, он обречен. Причем непрофессионалы и карьеристы - блатари только ускоряют этот негативный процесс и, как говорится, подпиливают сук, на котором сидят.

Опасаясь быть не так понятым, еще раз напоминаю, что все сказанное мной в данных заметках, никак не относится к настоящим учителям, для которых высокое понятие "Учитель" - не просто слово, а призвание свыше, ответственная миссия на этой земле. Равно, как и - "чиновник" или "милиционер", которых иначе, как блюстителей законности и людей чести, защитников, а порою и спасителей, и воспринимать не хочется. Но что делать, если борьба Добра и Зла, Света и Тьмы продолжается, и, к сожалению, не всегда, как в детских сказках, побеждает добро? Реальная жизнь сложнее и безотраднее. Какой она будет завтра, зависит только от нас". Гаев дочитал эту статью до конца и, потерев ладоши, незаметно потянул за краешек газеты, чтобы вытащить ее из библиотечной подшивки. Библиотекарь как раз вышла с кем-то из своих знакомых из читального зала. Гаеву без особого труда удалось довести задуманное до конца. Он резким движением вырвал газету из скрепки и быстро, в несколько приемов, сложил ее. Затем спрятал во внутреннем кармане пиджака. Зачем он это сделал, он еще не понял и сам. То ли Лизе хотелось показать статью ее старого знакомого, то ли кому-то из своих единомышленников в Бурьяновке, которые, как и он, были недовольны политикой государства в отношении села. Но как бы там ни было, а из библиотеки он вышел довольный. Оказывается, он совсем не одинок в своих мыслях. Есть на свете люди, думающие и оценивающие действительность так же, как и он, - честно и по-русски. В эту минуту Гаев уже даже не испытывал враждебных чувств к бывшему другу и обидчику Лизы. А ведь поначалу разные и, порой далеко не мирные, мысли посещали его после рассказов односельчан о математике, оставившем соблазненную и беременную девушку. То, что Лиза физиологически уже вовсе и не девушка, Гаеву не нравилось. Но слишком большого значения он этому обстоятельству не придавал. Сам ведь тоже не мальчик. Знавал женщин. "Возможно, думал он, это даже и лучше, что она уже такая. Меньше капризничать и выпендриваться будет. Главное, чтобы после рогов не наставила и голову ненужной ревностью не морочила". Ему это было совсем не кстати. Ведь он хотел вступить в партию "Родина" или ЛДПР, набиравших силу в их и близлежащих районах, и всерьез заняться политикой. Должен же он что-то сделать на этой земле и в своей стране! За себя и за тех ребят, что остались лежать в Чеченской земле.


19.

Параллельно с основной работой, когда выдавались свободные дни, а чаще по вечерам, Гаев продолжал писать свои исторические заметки о Гае Юлии Цезаре. Писателем он, в общем-то, стать не собирался, а делал это больше с другой целью - для повышения собственной эрудиции и исторической подкованности. И, кроме того, чтобы поучиться на опыте великих, понять и усвоить способы и стиль их государственного мышления, поведения в тех или иных непростых и особенно экстремальных ситуациях. Одной из таких ситуаций он считал войну в любом ее проявлении. А потому много внимания уделил как раз военному периоду в биографии Цезаря. И, действительно, в записках великого полководца и государственного деятеля Древнего Рима было немало полезного и поучительного, сохранившего свою актуальность до сегодняшних дней. И поэтому Гаев внимательно и терпеливо анализировал и рассматривал, как под микроскопом, день за днем из жизни своего кумира. После претуры, - записал в свою зеленую тетрадь будущий историк и политик, - он получил по жребию Дальнюю Испанию. Но тут пред его очами нарисовались кредиторы, с которыми он не рассчитался. Предстоящий отъезд Цезаря встревожил их не на шутку. Ведь на войне молодого человека могли убить. С кого потом спрашивать за долги? Поэтому до расчета с ними они не хотели отпускать Цезаря из Рима. Но он ловко отделался от них с помощью поручителей и уехал в провинцию, не дождавшись, вопреки законам и обычаям, распоряжений и средств. Неизвестно, опасался ли он грозившего ему частного иска или торопился прийти на помощь умоляющим союзникам.

Наведя порядок в провинции, Цезарь с той же поспешностью, не дожидаясь преемника, устремился в Рим искать триумфа и консульства. Но срок выборов был уже назначен, и он не мог выступить соискателем, вступив в город, лишь как частный человек. Цезарь не сдавался, и попытался добиться для себя исключений из закона. Но не тут-то было. Он встретил решительное сопротивление и должен был отказаться от триумфа, чтобы не потерять консульство. Ведь его противники и завистники не дремали. Однако Цезарь был так изворотлив и хитер, что нередко использовал в своих интересах их же достоинства или недостатки. К примеру, мог запросто явиться в дом к своему врагу и обнять его, как ни в чем ни бывало, заключить пусть и временный, но взаимовыгодный союз, перессорить соперников друг с другом. Так он поступил и на этот раз.

Соискателей консульства было двое: Марк Бибул и Луций Лукцей. Цезарь соединился с последним. Так как тот был менее влиятелен, но очень богат, они договорились, что Лукцей будет обещать центуриям собственные деньги от имени обоих. Оптиматы, узнав об этом, испугались, что Цезарь не остановится ни перед чем, если будет иметь товарищем по высшей должности своего союзника и единомышленника: они дали Бибулу полномочия на столь же щедрые обещания и многие даже снабдили его деньгами. Сам Катон не отрицал, что это совершается подкуп в интересах государства. "На будущее, - написал на полях Юрий Гаев, - это надо иметь в виду, может пригодиться в таком "гадюшнике", как Дума". А на основной части страницы, разлинованной в клеточку голубыми полосками, следовал его текст о Цезаре. Так, продолжал свои записки Юрий Гаев, - он стал консулом вместе с Бибулом. По той же причине оптиматы позаботились, чтобы будущим консулам были назначены самые незначительные провинции - одни леса да пастбища. Такая обида побудила его примкнуть во всех своих действиях к Гнею Помпею, который в это время был не в ладах с сенатом, медлившим подтвердить его распоряжения после победы над Митридатом. С Помпеем он помирил Марка Красса - они враждовали еще со времени их жестоких раздоров во время совместного консульства - и вступил в союз с обоими, договорившись не допускать никаких государственных мероприятий, не угодных кому-либо из троих.

По вступлении в должность он первый приказал составлять и обнародовать ежедневные отчеты о собраниях сената и народа (Наши радио, телевидение и газеты соблюдают эту заповедь - заметил Юрий Гаев). Цезарь восстановил древний обычай, чтобы в те месяцы, когда фаски (атрибуты власти) находились не у него, перед ним всюду ходил посыльный, а ликторы следовали сзади. Когда же он внес законопроект о земле, а его коллега остановил его, ссылаясь на дурные знаменья, он силой оружия прогнал его с форума. На следующий день тот подал жалобу в сенат, но ни в ком не нашел смелости выступить с докладом о таком насилии или хотя бы предложить меры, обычные даже при меньших беспорядках. Это привело Бибула в такое отчаяние, что больше он не выходил из своего дому до конца своего консульства и лишь в эдиктах выражал свой протест Слава Богу, что хоть не убили, как некоторых наших депутатов. - Записал Гаев).

С того времени Цезарь один управлял всем в государстве по своей воле. Некоторые остроумцы, подписываясь свидетелями на бумагах, даже помечали их в шутку не консульством Цезаря и Бибула, а консульством Юлия Цезаря, обозначая, таким образом, одного человека двумя именами. А вскоре в народе стал ходить и такой стишок:

В консульство Цезаря то, а не в консульство Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего.


Стеллатский участок, объявленный предками неприкосновенным, и Кампанское поле, оставленное в аренде для пополнения казны, он разделил без жребия между двадцатью тысячами граждан, у которых было по трое и больше детей (Вот это мастер - одним росчерком пера приобрел тысячи голосов в свою пользу, опору в народе! - написал на полях Юрий Гаев. Это тоже надо взять на заметку.). Откупщикам, просившим о послаблении, он сбавил третью часть откупной суммы и при всех просил их быть умеренней, когда придется набавлять цену на новые откупа. Вообще он щедро раздавал все, о чем его ни просили, не встречая противодействия или подавляя его угрозами (Не то, что нынешние депутаты и власть предержащие! Копейки у них даже на издание книжки не допросишься! Сидят на мешках с деньгами, как сычи, и блаженствуют от ощущения своего богатства и величия. Глупо и противно! - Сделал еще одну ремарку Юрий Гаев.). Марка Катона, выступившего в сенате с запросом, он приказал ликтору вытащить из курии и отвести в тюрьму. Луция Лукулла, который слишком резко ему возражал, он так запугал ложными обвинениями, что тот сам бросился к его ногам. Цицерон однажды в суде оплакивал положение государства - Цезарь в тот же день, уже в девятом часу, перевел из патрициев в плебеи врага его, Публия Клодия, который добивался этого долго и тщетно (Это тоже кое-кого напоминает. - Туманно заметил Юрий Гаев на полях тетради.). Наконец, он нанял доносчика против всей враждебной партии в целом: тот должен был объявить, что его подговаривали на убийство Помпея, и, представ перед рострами, назвать условленные имена подстрекателей. Но так как одно или два из этих имен были названы напрасно и только возбудили подозрения в обмане, Цезарь разочаровался в успехе столь опрометчивого замысла и, как полагают, устранил доносчика ядом (Этот факт Юрий Гаев не прокомментировал никак, но жирную галочку сбоку от предложения с его изложением почему-то поставил).

Около того же времени Цезарь женился на Кальпурнии, дочери Юлия Пизона, своего преемника по консульству, а свою дочь Юлию выдал за Гнея Помпея, отказав ее первому жениху Сервилию Цепиону. Хотя тот и был его главным помощником в борьбе против Бибула. Породнившись с Помпеем, он стал при голосовании спрашивать мнение у него первого, тогда как раньше он начинал с Красса, а обычай требовал держаться в течение всего года того порядка спроса, какой был принят консулом в январские календы.

При поддержке зятя и тестя Цезарь выбрал себе в управление из всех провинций Галлию, которая своими богатыми возможностями и благоприятной обстановкой сулила ему триумфы. Сначала он получил по Ватиниеву закону только Цизальпинскую Галлию с Иллириком, но вскоре сенат прибавил ему и косматую Галлию: сенаторы боялись, что в случае их отказа он получит ее от народа. Окрыленный радостью, он не удержался, чтобы не похвалиться через несколько дней перед всем сенатом, что он достиг своих желаний, несмотря на недовольство и жалобы противников, и что теперь-то он их всех оседлает. Кто-то, вспомнив анекдот про Никомеда и Цезаря во время его пребывания в Вифинии, оскорбительно заметил, что для женщины это нелегко. Цезарь ничуть не смутился от таких обидных для любого нормального мужчины слов, и ответил, как бы шутя, что и в Сирии царствовала Семирамида, и немалой частью Азии владели некогда амазонки. Такой невозмутимостью и выдержкой он как бы выбил почву из под ног своих врагов и заставил остальных уважать себя еще больше. Ведь такие качества считались очень ценными для любого политика и государственного деятеля. И то, что Цезарь обладал такими качествами, поднимало его в глазах даже его врагов. Но ему никогда не было легко в достижении своих целей. Политическая жизнь Рима была сложна и порою запутана, как клубок Ариадны.

По окончанию его консульства преторы Гай Меммий и Луций Домиций потребовали расследования мероприятий истекшего года. Цезарь поручил это сенату, но сенат отказался. Потратив три дня в бесплодных пререканиях, он уехал в провинцию. Тотчас, как бы в знак предупреждения ему, был взят под суд по нескольким обвинениям его квестор. А вскоре и его самого потребовал к ответу народный трибун Луций Антистий. И только обратясь к другим трибунам, Цезарь добился, чтобы его не привлекали к суду, пока он отсутствует по делам государства. А чтобы быть уверенным в будущем, он особенно старался иметь каждый год среди магистратов людей, ему обязанных, и только тем соискателям помогал или допускал их до власти, которые соглашались защищать его во время отсутствия. При этом Цезарь доходил до того, что от некоторых требовал клятвы и даже расписки.

Но когда Луций Домиций, выдвинутый в консулы, стал открыто грозить, что, став консулом, он добьется того, чего не добился претором, и отнимет у Цезаря его войско, - тогда Цезарь вызвал Красса и Помпея в Луку, один из городов своей провинции, и убедил их просить второго консульства, чтобы свалить Домиция. Для себя же он с их помощью добился сохранения командования еще на пять лет. Полагаясь на это, он вдобавок к легионам, полученным от государства, набрал новые, на собственный счет, в том числе один из трансальпийских галлов (он носил галльское название "алауда"), которых вооружил и обучил по римскому образцу и которым впоследствии даровал всем римское гражданство.

С этих пор он не упускал ни одного случая для войны, даже для несправедливой или опасной, и первым нападал, как на союзные племена, так и на враждебные и дикие. Из-за чего сенат однажды даже постановил направить комиссию для расследования положения в Галлии, а некоторые сенаторы прямо предлагали выдать его неприятелю. Но когда дела Цезаря пошли успешно, в его честь назначались благодарственные молебствия чаще и дольше, чем для кого-либо ранее. За девять лет своего командования Цезарь обратил в свою провинцию всю Галлию, что лежала между Пиренейским хребтом, Альпами, Севеннами и реками Роданом и Рейном, более 3200 миль в охвате, целиком, за исключением лишь союзных или оказавших Риму услуги племен, и наложил на нее 40 миллионов сестерциев ежегодного налога. По тем временам даже для богатого Рима это были громадные деньги. Поэтому заслуги Цезаря перед Римом были более, чем заметны и ни у кого уже не вызывали сомнений. Первым из римлян он напал на зарейнских германцев и, наведя мосты, нанес им тяжелые поражения. Цезарь напал и на британцев, дотоле неизвестных, разбил их и потребовал с них выкупа и заложников. Среди стольких успехов он только три раза потерпел неудачу: в Британии его флот был почти уничтожен бурей, в Галлии один из его легионов был наголову разбит при Герговии, в германской земле попали в засаду и погибли легаты Титурий и Аврункулей.

Эти же годы совпали для Цезаря с тяжелыми ударами судьбы: он потерял сначала мать, потом дочь и вскоре затем внука. Между тем убийство Публия Клодия привело в смятение все государство, и сенат постановил избрать только одного консула, назвав имя Гнея Помпея. Народные трибуны хотели назначить Цезаря в товарищи Помпея, но Цезарь посоветовал им лучше попросить у народа, чтобы ему было позволено домогаться второго консульства еще до истечения срока командования и не торопиться для этого в Рим, не кончив войны.

Достигнув этого, он стал помышлять о большем и, преисполненный надежд, не упускал ни одного случая выказать щедрость или оказать услугу кому-нибудь как в государственных, так и в частных делах. На средства от военной добычи он стал строить форум: одна земля под ним стоила больше ста миллионов сестерциев. В память дочери он обещал народу гладиаторские игры и пир - до него этого не делал никто. Чтобы ожидание было напряженней, он готовил угощение не только у мясников, которых нанял, но и у себя на дому. Знаменитых гладиаторов, в какой-нибудь схватке навлекших на себя немилость зрителей, он велел отбивать силой и сохранять для себя. Молодых бойцов он отдавал в обучение не в школы и не к ланистам, а в дома римских всадников и даже сенаторов, которые хорошо владели оружием. По письмам видно, как настойчиво просил он их следить за обучением каждого и лично руководить их занятиями. Легионерам он удвоил жалованье на вечные времена. Отпускал им хлеб без меры и счета. Когда его бывало вдоволь. А иногда дарил каждому по рабу из числа пленников (Это тоже кое-кого из сегодняшних правителей России напоминает, но лишь кое-чем. Жалованье и нашим офицерам подняли. Значит, чего-то побаиваются в Москве. А то бы ни в жизнь не стали этого делать. Другим же о раздаче даже, считай, дармовых денег из "Резервного Фонда" остается только мечтать. Жадна столица до раздачи бюджетных денег. - Пометил на полях Юрий Гаев. - Вместо того, чтобы повысить зарплату всем бюджетникам, заложила деньги под низкий процент (всего 2%) в западные банки. Тут, похоже, не только о благе людей, но и финансовой безопасности страны в случае осложнения отношений с западными странами, не подумали. Если изберут депутатом, нужно будет поднять этот вопрос и добиться изменения дел).

Чтобы сохранить дружбу с Помпеем, Цезарь предложил ему в жены Октавию, внучку сестры, хотя она и была уже замужем за Гаем Марцеллом, а сам просил руки его дочери, помолвленной с Фавстом Суллой (Ту же картину можно наблюдать сегодня и в Москве. О значении близости к Семье уже, похоже, никто из политиков и не говорит. Все это ясно понимают. - Снова пометил на полях тетради Юрий Гаев.). Всех друзей Помпея и большую часть сенаторов он привязал к себе, ссужая им деньги без процентов или под ничтожный процент. Граждан из других сословий, которые приходили к нему сами или по приглашению, он осыпал щедрыми подарками, не забывая и их вольноотпущенников и рабов, если те были в милости у хозяина или патрона. Наконец, он был единственной и надежнейшей опорой для подсудимых, задолжавших, промотавшихся юнцов, кроме лишь тех, кто настолько погряз в преступлениях, нищете и распутстве, что даже он им не мог помочь. Таким он прямо и открыто говорил, что спасти их может только гражданская война.

С аналогичным усердием, как свидетельствуют римские историки, - записал Юрий Гаев, - привлекал он к себе и царей из провинции по всему миру: одним посылал в подарок тысячи пленников, другим отправлял на помощь войска куда угодно и когда угодно, без одобрения сената и народа. Крупнейшие города не только в Италии, Галлии и Испании, но и в Азии и Греции он украшал великолепными постройками.

Наконец, когда уже все в изумлении только гадали, куда он клонит, консул Марк Клавдий Марцелл, объявив эдиктом, что имеет дело большой государственной важности, предложил сенату: преемника Цезарю назначить раньше срока, так как война закончена, мир установлен и победителю пора распустить войско. А на выборах кандидатуру Цезаря в его отсутствие не принимать, так как и Помпей не сделал для него оговорки в народном постановлении. Дело в том, что Помпей в своем законе о правах должностных лиц воспретил домогаться должностей заочно и по забывчивости не сделал исключения даже для Цезаря, исправив эту ошибку лишь тогда, когда закон уже был вырезан на медной доске и сдан в казначейство. Не довольствуясь лишением Цезаря его провинций и льгот, Марцелл предложил также лишить гражданского права поселенцев, выведенных Цезарем по Ватиниевому закону в Новый Ком, на том основании, что гражданство им было даровано с коварным умыслом и противозаконно.

Цезаря это встревожило. Он был убежден - и это часто от него слышали, - что теперь, когда он стал первым человеком в государстве, его не так легко столкнуть с первого места на второе, как потом со второго на последнее. Поэтому он стал всеми силами сопротивляться, отчасти с помощью вмешательства трибунов, отчасти - при содействии второго консула Сервия Сульпиция. В следующем году Гай Марцелл сменил в должности консула своего двоюродного брата Марка и возобновил его попытки. Тогда Цезарь за огромные деньги нашел себе защитника в лице его коллеги Эмилия Павла и самого отчаянного из трибунов Гая Куриона. Но, увидев, что против него действуют все настойчивей и что даже консулы будущего года избраны враждебные ему, он обратился к сенату с письмом, прося не отнимать у него дар римского народа, - или же пусть другие полководцы тоже распустят свои войска. Как полагают, он надеялся, что при желании ему будет легче созвать своих ветеранов, чем Помпею - новых воинов. Противникам же он предложил согласиться на том, что он откажется от восьми легионов и Трансальпинской Галлии и сохранит до избрания в консулы только два легиона и Цизальпинскую провинцию или даже один легион и Иллирик. Когда же ни сенат не пожелал вмешаться, ни противники - идти на какое бы то ни было соглашение о делах государственных, тогда Цезарь перешел в Ближнюю Галлию и, покончив с судебными собраниями, остановился в Равенне, угрожая войною, если сенат примет суровые меры против вступившихся за него трибунов.

Это, конечно, был только предлог для гражданской войны. Причины же ее, как полагают, были другие. Так, Гней Помпей неоднократно утверждал, что Цезарь оттого пошел на всеобщую смуту и переворот, что из своих частных средств он не мог ни окончить построек, которые начал, ни оправдать ожидания, которые возбуждало в народе его возвращение. Другие говорят, будто он боялся, что ему придется дать ответ за все, что он совершил в свое первое консульство вопреки знаменьям, законам и запретам: ведь и Марк Катон не раз клятвенно заявлял, что привлечет его к суду тотчас, как он распустит войско. И в народе говорили, что, вернись он только частным человеком, и ему, как Милону, придется защищать себя в суде, окруженном вооруженной охраной. Это тем правдоподобнее, что и Азиний Поллион рассказывает, что Цезарь при Фарсале, глядя на перебитых и бегущих врагов, сказал дословно следующее: "Они сами этого хотели! Меня, Гая Цезаря, после всего, что я сделал, объявили бы виновным, не обратись я за помощью к войскам" (Интересно - из-за чего все-таки наши российские правители при Борисе Ельцине начали Чеченскую войну? Тоже кто-то не мог закончить своих построек? Или боялся потерять кресло? - пометил на полях напротив замечания Цезаря Юрий Гаев. - Очень интересно, однако)! Некоторые, наконец, полагают, что Цезаря поработила привычка к власти, и поэтому он, взвесив все свои и вражеские силы, воспользовался случаем захватить верховное господство, о котором мечтал с ранних лет. Так думал, по-видимому, и Цицерон, когда в третьей книге "Об обязанностях" писал, что у Цезаря всегда были на устах стихи Еврипида, которые он переводит так:

Коль преступить закон - то ради царства;

А в остальном его ты должен чтить.

И вот, когда приспело известие, что вмешательство трибунов не имело успеха и что им самим пришлось покинуть Рим, Цезарь тотчас двинул вперед когорты. А чтобы не возбуждать подозрений, он и присутствовал для виду на народных зрелищах, и обсуждал план гладиаторской школы, которую собирался строить, и устроил как обычно многолюдный ужин. Но когда закатилось солнце, он с немногими спутниками в повозке, запряженной мулами с соседней мельницы, тайно тронулся в путь. Факелы погасли, он сбился с дороги, долго блуждал в темноте и только к рассвету, отыскав проводника, пешком по узеньким тропинкам вышел, наконец, на верную дорогу. Цезарь настиг когорты у реки Рубикон, границы его провинции. Здесь он помедлил и, раздумывая, на какой шаг он отваживается, сказал, обратившись к спутникам: "Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие".

Он еще колебался, как вдруг ему явилось видение. Внезапно поблизости показался неведомый человек дивного роста и красоты: он сидел и играл на свирели. На эти звуки сбежались не только пастухи, но и многие воины со своих постов, среди них были и трубачи. И вот у одного из них этот человек вдруг вырвал трубу, бросился в реку и, оглушительно протрубив боевой сигнал, поплыл к противоположному берегу. "Вперед, - воскликнул Цезарь, - вперед, куда зовут вас знаменья богов и несправедливость противников! Жребий брошен".

Так перевел он войска; и затем, выведя на общую сходку бежавших к нему изгнанников - трибунов, он со слезами, разрывая одежду на груди, стал умолять солдат о верности.

Дальнейшие его действия, как отмечали летописцы, вкратце и по порядку были таковы. Он вступил в Пицен, Умбрию, Эртрурию. Луция Домиция, противозаконно назначенного ему преемником и занимавшего Корфиний, Цезарь заставил сдаться и отпустил. Затем по берегу Верхнего моря он двинулся к Брундизию, куда бежали консулы и Помпей, спеша переправиться за море. После безуспешных попыток любыми средствами воспрепятствовать их отплытию, он повернул в Рим. Обратившись здесь к сенаторам с речью о положении государства, Цезарь отправился против сильнейших войск Помпея, находившихся в Испании под начальством трех легатов: Марка Петрея, Луция Афрания и Марка Варрона. Перед отъездом он сказал друзьям, что сейчас идет на войско без полководца, а потом вернется к полководцу без войска. И хотя его задерживали как осада Массилии, закрывшей ворота на его пути, так и крайний недостаток продовольствия, вскоре он подчинил себе все.

Вернувшись из Испании в Рим, он переправился в Македонию и там, продержав Помпея почти четыре месяца в кольце мощных укреплений, разбил его, наконец, в фесальском сражении и преследовал бегущего до Александрии, где нашел его уже убитым. Так как он видел, что царь Птолемей и против него замышляет злое, ему пришлось вести здесь необычайно трудную войну, в невыгодном месте и в невыгодное время: зимой, без припасов, без подготовки, в столице богатого и хитрого врага. Победив, он отдал египетское царство Клеопатре и ее младшему брату, не решаясь обратить это царство в провинцию. Чтобы какой-нибудь предприимчивый наместник не смог опереться на нее для новых смут (Наверное, по той же причине Ельцин согласился на распад СССР и суверенизацию республик бывшего Союза. В общем-то, правильно. - Оставил свою ремарку на полях рукописи Юрий Гаев. - Жаль только, что все равно совсем избежать кровопролития не удалось. Чеченская война все-таки унесла много жизней! Но не будь ее, и моя жизнь, возможно, сложилась бы совсем по-другому. Я бы даже Люсю не узнал. Не то, что Лизу... и не стал зоотехником - представителем одной из самых мирных профессий. Мечтал ведь в детстве стать военным, как Митя. Сколько его ни отговаривал, даже слушать не хотел, пошел в военное училище. Вообще-то без армии России не обойтись, значит, кому-то все равно нужно быть профессиональным военным. Так что все правильно. Каждому - свое).


20.

После возвращения в город стать журналистом Иванов решил не случайно. Был уверен, что так его деятельность будет и у Наташи на виду, да и несостоявшийся тесть, возможно, почитав его статьи в городской газете, изменит гнев на милость. Чтобы сгладить с ним отношения, он даже как-то, уже утвердившись в коллективе редакции, предложил ему написать большую рекламную статью - не бесплатно, конечно, а за тридцать с хвостиком тысяч рублей, выставленных по счету для предоплаты. Но банкир, без особого желания приняв и рассмотрев предложение щелкопера Иванова, как хозяин положения, уверенно заявил: "Реклама нам, конечно, не помешает. Но оплачивать счет сразу я не буду. Сначала напиши статью и покажи мне. Если она меня устроит, я заплачу по счету. Это для нас не проблема. Так что дерзай!" То, что молодой человек не держал на него обиды за прошлую "экзекуцию", ему нравилось. И он решил дать Иванову шанс, хотя бы немного заработать на сотрудничестве с банком, подготовить новоиспеченному и уже заявившему о себе журналисту интервью о кредитной деятельности этого банка. К тому же банкир вскоре планировал выставить свою кандидатуру на выборах в мэрию, а потому подбирал команду пиарщиков. Иванова он хотел попробовать в этой роли, так как видел в данном опыте для себя двойную пользу. Во-первых, испытает, а во-вторых, даже, если тот ничего путного не напишет, задобрит и нейтрализует его - одного из тех, кто мог начать сводить с ним свои личные счеты через газету и как-то повредить репутации кандидата на пост главы города накануне предстоящих выборов.

Иванов был на седьмом небе от такой удачи. "Мало того, что произвел благоприятное впечатление на своего визави, так еще и, глядишь, лишнюю сотню баксов заработаю - с удовольствием и хорошим настроением размышлял он, когда брал интервью у отца Наташи. - Он, конечно же, не преминет напомнить об этом своей дочери. А ему больше ничего и не нужно. Ловко получится! Она снова заинтересуется им, и будет искать возможность для встречи. Только бы захотела". Никаких технических сложностей в организации, хотя бы тайных, свиданий с ней не было. Их же газета была полна объявлений о сдаче квартир внаем на год, месяц, неделю или день, и даже на час. Только плати и пользуйся. Но выйти с таким предложением на Наташу самостоятельно он не решился, ждал ее звонка. И вскоре после выхода в свет его интервью с отцом Наташи она позвонила и предложила встретиться на нейтральной территории. Он этого только и ждал. Лиза для него отошла на второй план и словно растворилась в тумане. Валерий Иванович о ней почти не думал. Лишь иногда в минуты одиночества, а такое чаще случалось по выходным, вспоминал свои любовные утехи с этой сельской простушкой. Приятно вспоминал. Закроет глаза и представляет ее то моющейся под душем, то в одной постели с ним. И всегда обнаженной, с головы до пят, открытой и принадлежащей только ему одному. Хорошие все-таки моменты он испытал от близости с ней. Даже посвежел, помолодел тогда душой и телом. И как все нехорошо закончилось! Провинция! Дичь! Что тут еще скажешь.

С хозяйкой отдельной однокомнатной квартиры он договорился быстро. Хотя она и драла со своих клиентов по полной программе, на пару часов съема в неделю денег у него хватало. К тому же молодой человек чем-то сразу понравился ей. Пышная хозяйка, засунув ладонь за вырез блузы, поглаживая себя по груди, размером со взлетную площадку, с пониманием проблем влюбленного "вьюноши" сладострастно пошевелила губами, облизнулась, а потом довольно улыбнулась и мечтательно произнесла: "Эх, молодость, счастливчики! Ладно уж, плати, как говоришь. Но ни на рубль меньше. Станешь хитрить и задерживать, возьму натурой"! - жадно и с озорством взглянула она на квартиранта-почасовика, словно хотела целиком проглотить его, как старая и опытная сомиха - желторотого цыпленка.

- Значит, договорились! Спасибо! - поблагодарил хозяйку за такую уступчивость Иванов. - Только я вас попрошу о простынях побеспокоиться. Чтобы свежие были. А то у меня подруга из приличной семьи.

- Само собой, молодой человек, как нежную голубку в смятую постель укладывать! Ох, баловники! - залилась она тонким и заливистым смехом добродушной толстушки. - Не волнуйся насчет этого. Фирма веников не вяжет!.. Не обидим твою голубу, будет довольна. Только сам не подкачай, уж постарайся, постарайся! - шутливым голосом заверила и попросила она.

От сальных слов хозяйки квартиры ему становилось не по себе, он поторопился закончить этот разговор и, получив на руки ключ от квартиры, направился к выходу.

На дворе стояла чудесная погода. Солнце заливало город прозрачно-золотистым светом. С голубовато-белесой Волги, по фарватеру которой медленно двигался белоснежный теплоход, наплывали легкий и свежий ветерок и звуки уже состарившейся, но по-прежнему замечательной и берущей за душу "Memori" - "Памяти". В сквере Пушкина, словно парившем над открывавшимся на великую реку простором, несмотря на стада с ревом проносившихся по Волжскому проспекту автомобилей, еще можно было подышать свежим воздухом и спокойно подумать о своем. Благо, в этот час здесь было почти пустынно. Лишь одна одинокая влюбленная парочка пристроилась на скамейке поближе к драмтеатру, и, не замечая никого вокруг, ворковала о любви.

Иванов мельком взглянул на счастливчиков и прошел до следующей скамейки, чтобы не мешать их счастливым мгновениям. Скоро и у него с Натальей все наладится, и появятся еще более счастливые минуты и часы! О, Боже, поскорее бы! Как я по ней соскучился! - подумал Иванов и присел на скамейку, что стояла напротив памятника великому поэту. Он взглянул на него и прошептал первые пришедшие на ум слова: "Я вас любил безумно, безутешно, то нежностью, то робостью томим. Я вас любил так искренно, так нежно, как, дай вам Бог, любимой быть другим..." Тьфу! Что это я желаю устами Александа Сергеевича? Никаких других, к черту пророков!.. Иванов не мог допустить и мысли, что Наташа может связать свою жизнь с кем-то другим. И кто-то другой будет ее любить. Он заранее ревновал ее к этому незнакомому и невидимому сопернику, готов был убить его, если вздумает отбить его невесту.

В сквере у памятника Пушкину они сегодня договорились встретиться с Наташкой, и он с нетерпением и немалым волнением ждал ее, часто поглядывая на часы. А ее все не было и не было. Иванов уже стал терять терпение и хотел направиться к автомату, чтобы позвонить ей. Но тут услышал скрип тормозов легковой машины за оградой сквера. Это была красная "десятка" с шахматными черно-оранжевыми квадратиками сигнального табло на крыше. Дверца "Лады" открылась и из нее выпорхнула Наташа - в легком белоснежном свитерке с золотым кулоном на груди, голубых джинсах - стрейч и черной лакированной сумкой в левой руке. Девушка расплатилась с водителем и, дождавшись, пока он тронется с места и освободит ей дорогу, перешла ее и направилась ко входу в сквер. И только тут Иванов, словно спохватился и хлопнул себя ладонью по лбу: вот же осел, забыл цветы после стольких месяцев расставания купить! Непростительно! Что Наташа подумает!

А она, заметив его еще от самого входа в небольшой по площади сквер, шла к нему, переполненная тоской вынужденной и постылой разлуки, волнуясь и чувствуя все учащающиеся удары сердца, и совсем не думая о цветах, а невольно улыбаясь и ускоряя шаг.

Иванов увидел ее всю - высокую и стройную, длинноногую и смазливую, с дорогим макияжем на лице, встрепенувшимися холмиками еще невысоких грудей, чистую, освещенную ласковым майским солнцем, открытую и стремящуюся к нему со счастливой улыбкой на лице, и чуть не сошел с ума от приближения такой любимой и желанной девушки. Он легко встал со скамейки и пошел, нет, почти побежал к ней навстречу.

Через несколько секунд они обнялись и поцеловались, не успев сказать друг другу ни слова. За них заговорили глаза и губы, истосковавшиеся ладони. Они так крепко и горячо прижимались друг к другу, что даже влюбленная парочка, сидевшая на скамейке в глубине сквера и в синеватой тени деревьев буквально раскрыла рты, заметив их страстность и необыкновенную тягу друг к другу, солнечную радость давно ожидаемой встречи. Неподалеку, в Иверском монастыре, зазвонил колокол и над, словно приподнятой к небу, открытой ему площадкой сквера, в центре которой стоял памятник поэту, проплыли сизые голуби.

- Лерик, Лерик, родной мой, как я по тебе соскучилась - вслух говорила, словно боясь не успеть сказать все, что хотелось, раскрепостившаяся и счастливая Наташа.

- А я, я чуть с ума не сошел, столько дней не видя тебя! - отвечал Иванов и, обнимая ее, прижимался своей чуть шершавой и горячей щекой к нежной, словно шелковой, щеке девушки. - О, господи! Какое блаженство и счастье видеть и чувствовать тебя рядом с собой! Неужели это правда, или мне все только приснилось?

- Ну, что ты, Лерик, я на самом деле с тобой, я всегда, пусть даже и только в мыслях, но была вместе с тобой.

- И никто больше не посмеет нас разлучить? - еще не веря своему счастью, спросил он.

- Ничто и никто, мы сами больше этого никому не позволим. - Уже шептала, а не говорила Наташа, буквально тая от объятий и нежных рук Иванова.

Через несколько минут они поднялись по обшарпанной лестнице с кошачьими запахами на второй этаж старого дома, в котором снял квартиру влюбленный Валерий Иванович, и вошли в чужой, наполненный незнакомыми Наталье запахами, мир. Лерик предложил ей стул. А сам направился на кухню, чтобы достать из холодильника бутылку заранее припасенного Шампанского и взять пару фужеров. Девушка огляделась и оценив эту комнату свиданий, как собачью конуру с какими-то отжившими свой век вещами, как-то брезгливо передернулась, но тут же улыбнулась, махнув на все издержки такого мимолетного быта, ведь предвкушение будущего наслаждения и восторга от встречи с любимым перекрывали все остальное.

Валерий Иванович принес Шампанское, раскупорил изумрудную и чуть покрывшуюся испариной бутылку и, разливая золотистое вино в незамысловатые стеклянные фужеры, спросил:

- Ну, как ты?

- Еще спрашиваешь! Соскучилась по тебе! - накренилась она и прижалась лицом к его бедру. - Чуть учебу не бросила и следом за тобой не подалась.

- Да ты что, а как же отец?

- Его только и побоялась. Думала, и там в селе, где ты учительствовал, достанет. Руки у него длинные. За каждым моим шагом тут присматривали, не выпускали из виду, словно догадывались о моих мыслях. Бульдоги его - охранники так и ходили по следам.

- А как же тебе сегодня удалось убежать от них?

- Да я отцу сказала, что в университет поеду. И поехала именно туда. Они проводили меня до входа и отстали, убедившись, что я их не обманываю. А я с черного хода через столовку вышла, добежала до первой улицы, и в такси. Помчалась к тебе.

- Ну, ты просто молодчина и герой. Давай за нашу долгожданную и желанную встречу! - Поднял наполненные бокалы и, подав один из них Наташе, предложил Иванов.

- Давай, только понемножечку. А то отец засечет запах и прибьет!

- Он что, тебя бьет? - изумился Валерий Иванович.

- Да что ты, это я образно, в смысле доставать начнет предок! Знаешь же какой он строгий! Замучил меня своими допросами и нудными беседами. И еще предложениями... - тут она не договорила.

- Какими предложениями? - не понял Иванов.

- Да все со своим замом познакомить хочет, сынком вице-губернатора. Он, говорят, посредственность и серость, а возможности для связей открывает большие. Выгодный зять для моего отца. Он же во всем только свою выгоду ищет.

- Так! - похолодел изнутри Валерий Иванович. - Значит, он уже и твою свадьбу спланировал?

- Да пусть, что хочет, планирует, мне это пофигу! Я ему уже сказала: "Нравится он тебе, ну и женись на нем, а я другого люблю"!

- Ни фига себе! Вот так и сказала - отцу? - не поверил Валерий Иванович.

- Ну, а что я ему - валюта, что ли какая его, которую можно покупать и продавать и кайфовать от процентов? У меня своя душа и свое сердце. Им не прикажешь. Я ведь тебя люблю. Ну, что ты весь скукожился, в лице изменился? Испугался что ли?

- Да что ты, - потягивая сладковатое вино, влюбленным взглядом и немного обреченно посмотрел на Наташу Иванов, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, ему страстно хотелось снова обнять Наташу, впиться в ее нежные и такие сочные губы. Целовать изнеженное лицо и пахнущие дорогими духами волосы, спускающиеся до плеч волнистыми прядями, а с другой - было больно от обиды за то, что отец Наташи так и не ставит его всерьез, не видит в нем будущего зятя, сватает его невесту за другого, более выгодного жениха. Валерий Иванович почувствовал, что его всего начинает распирать от злости на этого баловня судьбы, которому все достается без малейших усилий - и карьера, и деньги, и вот теперь, возможно, даже чужая невеста.

Наталья заметила настороженность и скрытый гнев в глазах своего Лерика - холерика, и отпив глоток Шампанского, поставила фужер на полированный, вишневый, старомодный круглый стол советских времен. Стремительно встала со стула и подошла сзади к Валерию, обняла его и стала целовать в ухо и шею, пришептывая: "Любимый, любимый мой! Никто меня не отнимет у тебя. Я только твоя, твоя"!

Валерий Иванович сразу забыл обо всех напастях и угрозах, выпавших на его голову, и, поставив на стол полупустой фужер, повернулся к Наташе, в свою очередь, стал горячо и страстно обнимать и целовать ее. Через минуту они лежали в постели совершенно обнаженными и, словно провалившись в какой-то чудесный сон или горячечный бред, ласкали друг друга истосковавшимися руками и искали губами, чуть ли не каждую клетку на теле друг друга. Все происходило с такой лихорадочной стремительностью, что даже испытавший немало наслаждений во время своих любовных свиданий с Лизой Валерий Иванович, удивился такому усиленному магнетизму двух влюбленных существ. Оба они стонали и плакали от такого долгожданного и мощного любовного восторга. Он с наслаждением почувствовал, как вытянулась струной Наташа, как содрогнулись ее разгоряченное тело и ноги, как она зашлась в последнем, восторженном грудном полукрике, полумычании, и сам заорал от нахлынувшего восторга, так громко, что кто-то из соседей, недовольных этим, постучал чем-то тяжелым, словно вражеской головой, в стенку. И молодые любовники после этого одновременно и дружно расхохотались, откидываясь в расслабленных и изнеможенных позах на скрипучей тахте.

- С ума сойти! - только и воскликнула в промежутке между смехом Наташа.

- Это что-то необъяснимое! Как мне хорошо с тобой! - прошептал еле живой от восторга и долгожданного женского тепла Валерий Иванович. - Я чуть не умер.

- Ну, ну! Ты смотри у меня! - игриво пожурила его Наташа. - Не спеши умирать, еще пригодишься. - И, налегая на него, она снова прижалась своим голым животом к его обнаженному и поросшему черными волосиками животу. Стала тереться своей коже о его, возбуждая для новой близости.

Он получил больше, чем хотел. Жизнь для него продолжалась. И он готов был отдаваться ей, как свободная и готовая к полету птица. Наташа тоже была счастлива, и совсем забыла об отцовских наставлениях и угрозах, нелепом, но таком выгодном для отца сватовстве с сыном вице-губернатора. Они не заметили, как пролетели отведенные для их любви часы, и в дверь кто-то постучал. Наталья натянула на тело и голову простыню, чтобы кто-то случайно не увидел ее лица. А Лерик, недовольный настойчивым стуком, пошел открывать дверь. Точнее, он сначала посмотрел в глазок и увидел огромные, словно большие первомайские резиновые шары, груди хозяйки квартиры с массивным крестом в ложбине между ними, и услышал ее голос: "Пора, молодой человек, время вышло"!

- Ну, чего вы кричите? Сейчас, не идти же на улицу раздетыми! - недовольно, приглушенным голосом, чтобы не слышала Наташа, отворив дверь, сказал новый квартирант.

Но у Наташи был отменный слух, и она все это расслышала, и не на шутку рассердилась. Потом позвала из прихожей Иванова: "Лерик, иди сюда, возьми вот, отдай ей сто баксов, пусть оставит нас в покое!" Он опешил от такого предложения, соображая, нет ли в этом чего-то предосудительного для него или оскорбительного, но времени хорошенько подумать не было, и он взял у Наташи деньги и направился обратно к двери. Еще не дойдя до нее, услышал недовольный голос хозяйки квартиры:

- Э, нет, так не пойдет. - Возразила невидимой девушке толстуха, вошедшая без приглашения в прихожую и потеснившая Иванова, совершенно не реагируя на то, что он был в одних плавках. - Мы так не договаривались, вы же только на два часа квартиру сняли. А если бы у меня договоренность с другими клиентами была!

- Ну, нет же, вот. - Протянул хозяйке денежку Иванов, уже готовый разругаться с надоедливой и бестактной хозяйкой.

- Ну, ладно, так и быть, раз вы при деньгах, кувыркайтесь, сколько захочется сегодня, хоть до утра. Но завтра у меня еще одна парочка на очереди, так что уж извините за беспокойство! Я пошла. И она удалилась, чтобы занять свое место вахтера на нижней лестничной площадке. А просунувшая голову сквозь дверной проем слегка приоткрытой двери ее любопытная соседка-старушка спросила: "Все водишь к себе парочки! И когда уж ты только нахапаешься, Евдокия? Греха на тебе нет"!

- Да пошла ты! - махнула на нее рукой, не удостоив назвать по имени, вахтерша. - Если бы и у меня сын был бизнесменом, я бы тоже на печи лежала, да в потолок плевала.


21.

Валерий Иванович и Наташа вышли из чужого дома и, счастливые, пошли вниз по Вилоновской и спуску к Волге. В этот предвечерний час она была мягко освещена последними лучами заходящего солнца, которое не пожалело для нее своего червонного золота, окрасило им весь ее открытый простор и крыши домиков на противоположном берегу. В еще разогретом, как вулканическая магма, небе проплывали ставшие почти черными стаи сизарей. Они кружились над старым и почерневшим от времени пивзаводом в поисках легкой поживы. А подальше, над великой рекой, с тревожными криками, словно калики, кружили подкрашенные солнечными лучами чайки.

- Счастливые! О чем они кричат? - взглянув в сторону чаек, почти мечтательно и сентиментально заметил Иванов.

- Кто? - не поняла Наташа.

- Да чайки! - удивился он ее непонятливости.

- А почему они счастливые? Проголодались, вот и кричат, наверное. Или за свои выводки беспокоятся, чувствуя опасность.

- Помнишь, как у Николая Рубцова: "Мы станем свободны, как птицы..."?

- А ты хотел бы стать такой же вольной птицей, чтобы лететь, куда глаза глядят, и не думать больше ни о чем, не зависеть ни от кого и никого не бояться?

- Еще спрашиваешь? Только что толку с моих желаний? Мир несправедливо устроен: одним все - и небо, и крылья, а другим ничего!

- Наверное, это не случайно. Одним Бог воздает по заслугам и трудам их, других наказывает за лень, ослушание и грехи. "И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей;" - артистично продекларировала Наташа строфу из "Бытия" Библии.

- И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пятку. - С иронией в голосе продолжил цитату из Библии, щеголяя своею начитанностью и блестящей памятью, Валерий Иванович, перечитавший Священную Книгу в доме Лизы в Бурьяновке. На мгновение ее отдаленный и растаявший в дымке образ мелькнул перед мысленным взором бывшего учителя. Как она там, что с ней? - подумал он. - Сумела устоять против черной сельской молвы и осуждения соседок? Помнит его, и все также горячо продолжает любить? А может, проклинает и насылает на него порчу? И он, словно отмахнувшись от нехорошего видения, повернулся лицом к крестам Иверского монастыря и картинно перекрестился, словно прося у Бога помощи и защиты от лукавого. Или потому, что с некоторых пор сознание собственного греха за что-то неправильное и даже запретное, совершенное в прошлом, раз родившись, время от времени снова навещало и тревожило его душу. И он понимал, что сделал что-то нехорошее и, возможно, даже гадкое. А память об этом, словно дух или отзвук чьей-то несостоявшейся жизни, не рожденного счастья, будет лежать на его душе тяжелым, как прибрежные валуны, камнем, и прошлая, беззаботная судьба уже никогда не вернется к нему, предавшему или, во всяком случае, так легко обошедшемуся с чьей-то чистой и искренней любовью. Ведь, как ни пыжься, ничего уже не исправишь. Судьба же отворачивается от слабых. Ее не обманешь, как ни пытайся, ни притворяйся, что ты не такой, какой есть на самом деле. Ведь поток времени уносит тебя к новым событиям и людям, новым проблемам, работе, которые затягивают в свой круговорот, и сопротивляешься ты или нет, но все равно, как обреченный, плывешь по течению к своему исходу. Но уже с другой, преображенной душой и ощущением греха в ней. Что убавляет прежней радости и непосредственности, а порою и жизненного восторга. На минутку они остановились у небольшого "пятачка" - площадки, где были могила и памятник в виде старинного каменного креста казачьему атаману Степану Разину.

- Вот, еще одно доказательство того, что человек - не птица. Хотел стать вольной птицей сам и сделать такими же других, а в результате - могила! - Как-то мрачновато философствовал, спустившись с небес на землю, Иванов.

- Ну, это, Лерик, как сказать, атаман навеки в памяти народной остался. Это тоже немало. У каждого на земле свое предназначенье. Ты согласен?

- На все сто. - Согласился с Натальей Валерий Иванович и поделился собственными мыслями на этот счет. - Непонятно вот только, что движет Всевышним, когда он вершит судьбы людские? Ведь смотришь, не для себя, для страны и людей старается человек, бьется, как рыба об лед, а помощи ему, ну, ниоткуда, даже от Него (указал он глазами на Небо). А другой - ничтожество ничтожеством, живет, словно червяк, только ради собственного Эго или живота -, и ему за это ну, все само в руки идет. Даже о помощи никого просить не надо. Неужели нас действительно изгнали из рая и теперь за благие дела, на пользу людям Всевышний нас не благодарит, а, напротив, наказывает? Не зря же бывшее ворье и убийцы частенько у нас лучше любых патриотов процветают.

- Это ты о ком и о чем? - насторожилась Наташа, подозревая, что ее Лерик, как банальный неудачник, начнет жаловаться на судьбу и костерить всех богатых, в том числе и ее успешного в бизнесе отца.

- Да вот понимаешь, у меня в редакции перед глазами столько всякого народу проплывает, ну, гора человеческого материала! - заговорил он вроде бы о другом. - Иногда поговоришь с человеком, и такое открывается!..

- Теория Эйнштейна! - улыбнувшись и, заигрывая с ним взглядом, пошутила Наташа.

- Представь себе, и теория Эйнштейна...

- То есть?.. Иванов, у тебя что, в редакции от вашей потогонной системы крыша поехала?

- Ну, что ты! Напротив, у меня там на многое глаза открылись. И, знаешь, иногда кажется, что это у кого-то из тех, кто стоит у власти, крыша порой уезжает куда-то далеко и надолго. Или у них вообще такой крыши нет. Получили мягкие кресла, приносящие доход и влияние, и держатся за них, как парашютисты за стропы в своем долговременном спуске с какой-то орбиты.

- Ой, ну и фантазер ты! Да сдались они тебе эти чиновники! Давай лучше в монастырь сходим, скоро вечерняя молитва начнется. - Предложила Наташа.

- Успеем в монастырь. Дай мне сказать, я думаю, тебе это интересно будет, хотя ты и не математик.

- А при чем здесь математика? - совсем запуталась в мыслях и словах своего спутника Наташа.

- А вот при чем. Без математики сегодня, как ты понимаешь, никуда - ни в Галактику, даже ближайшую, ни в плавание по Волге.

- Ой, Лерик, вот бы здорово было - сесть на теплоход, и забыть про учебу, отцовские нотации, уплыть, куда глаза глядят.

- Ну, да: "Мы будем свободны, как птицы...", не договаривая смысла последующих строк, содержавших не очень-то веселую перспективу для двоих близких, но таких разных людей, и логичный вопрос в конце стихотворения "куда ж мы с тобой полетим?", снова вспомнил рубцовское Валерий Иванович, глядя на массивный казачий крест над могилой Степана Разина. И тут же, не дочитав первого стихотворения, стал с выражением декламировать другое:


- Все движется к черному устью.

Когда я очнусь на краю,

Наверное, с резкою грустью

Я родину вспомню свою.

Что вспомню я? Черные бани

По склонам крутых берегов,

Как пели обозные сани

В безмолвии лунных снегов

Как тихо суслоны пшеницы

В полях покидала заря,

И грустные, грустные птицы

Кричали в конце сентября.

И нехотя так на суслоны

Садились, клевали зерно, -

Что зерна? Усталым и сонным,

Им было уже все равно.

Я помню, как с дальнего моря

Матроса примчал грузовик,

Как в бане повесился с горя

Какой-то пропащий мужик.

Как звонко, терзая гармошку,

Гуляли под топот и свист,

Какую чудесную брошку

На кепке носил гармонист...

А сколько там было щемящих

Всех радостей, болей, чудес,

Лишь помнят зеленые чащи

Да темный еловый лес! -

резко отрубил воздух рукой, закончив дикломировать стихи, Лерик.

- Здорово! - глядя на него влюбленными глазами, в которых утопали, но все еще отсвечивались два заходящих на Западе солнышка, с восторгом похвалила Наташа.

-Да я то здесь при чем? Это у Николая Рубцова здорово были стихи написаны. Читаешь и чувствуешь, видишь их вот в этом бескрайнем русском просторе, что разлегся по обе стороны Волги, вон в тех полях, полете грустных птиц. - Показал вытянутой рукой в сторону реки Иванов.

- Хорошо написано, - зная любовь Лерика к поэзии Николая Рубцова, поддержала разговор Наташа, - только я не пойму, почему у него столько грусти в стихах? Вот и в этом: "Наверное, с резкою грустью я родину вспомню свою"! Почему с резкою грустью?

- Да потому, что грусти этой после многих и многих бед, которые нашему народу достались в двадцатом веке, еще на несколько поколений русских хватит. - Будучи уверенным в правильности понимания автора стихов, ответил Валерий Иванович. - Ну, за что нам все эти напасти и испытания?

- Опять ты про свое. Скучно! - чуть зевнула Наташа.- Сейчас начнешь философствовать. А нужно проще жить. Засучить рукава и вкалывать. Тогда и грустить некогда будет. Да и самому жить легче станет.

- Это в каком же смысле? Насчет денег что ли?

- Да, хоть и насчет них. С ними, конечно, противно - грязь на руках остается, мыть нужно. Но и без них еще хуже. Вот уж грусть, так грусть и несвобода! ...

Валерия Ивановича эти слова Наташи в контексте их свидания и расчета с хозяйкой квартиры задели за живое и даже обидели. Но говорить об этом сейчас, да еще у могилы Степана Разина, неподалеку от Иверского монастыря, с видом на красавицу Волгу было как-то некстати и неудобно. И, несмотря на то, что упоминание о деньгах и невольный намек на его материальное положение, словно иголочки, укололи прямо в сердце, ему хватило ума не переходить на эту тему непосредственно. Но, чтобы и совсем не оставить ее без внимания, в очередной раз доказать Наташе что-то свое, он вернулся к той части их разговора, в которой упоминалась теория относительности Эйнштейна:

- Вот мы про теорию Эйнштейна упоминали и про нашу редакцию. А, знаешь, я как-то с одним самородком там встретился.

- С самородком?

- Да. Вот представляешь, живет на свете вроде бы ничем не отличающийся от других человек - по официальному статусу простой рабочий, слесарь на азотно-туковом заводе.

- Это на Тольяттинском что ли?

- Да нет. Он вообще из других краев. Родился в Кимрах Тверской области, на Волге. Работает в Казахстане, на Мангышлаке. А мы с ним почти случайно встретились и разговорились. Точнее, это он в редакцию пришел, чтобы узнать - можно ли о его открытии написать. Рассчитывал, что в нашем городе найдутся умные люди, которые по достоинству оценят его работу.

- Прямо - таки об открытии? - засомневалась Наташа.

-Да ты не спеши с выводами, послушай. Он в молодости вообще-то в институте учился и большие надежды подавал, как математик. Но так уж сложилось в жизни, что пришлось бросить вуз. Но с математикой он не расставался никогда. Занимался научными опусами самостоятельно. И знаешь, что вычислил? Ты не поверишь?

- Формулу вечного двигателя! - снова с иронией пошутила Наташа.

- Нет, но по значению, его открытие не намного уступает тому, о чем ты только что сказала.

- Ну, Иванов, ты меня совсем заинтриговал, давай колись!

- Ты представляешь, еще, когда СТО - специальной теории относительности Эйнштейна исполнилось 90 лет, а опубликована она была, как известно в 1905 году, вот этот Антонов вдруг объявляет, что у него есть существенное уточнение к этой великой теории.

- Ничего себе! - уже всерьез удивилась Наташа. - Настоящее уточнение, без всякой шизы?

- Совершенно в яблочко. Представляешь, формулы СТО прочно вошли в технические расчеты, без которых сейчас не обойтись, поскольку область применения специальной теории относительности - это область высоких энергий, которые характерны для нашей технической цивилизации. Авторитет теории относительности чрезвычайно высок и заслужен, поскольку до настоящего времени не известно ни одного явления природы, которое бы противоречило выводам СТО. И тем не менее было бы глубочайшим заблуждением и близорукостью рассматривать эту теорию как нечто завершенное, раз и навсегда законченное. Об этом, кстати, неоднократно предупреждал и сам создатель теории относительности - Альберт Эйнштейн. Об этом говорили и другие крупнейшие авторитеты в области науки. Первым ученым, давшим импульс развитию теории Эйнштейна, был ленинградский математик Фридман. Именно благодаря ему в ту пору (а было это в двадцатые годы прошлого века) сформировались современные космологические представления. Но это касается уже второй части теории Эйнштейна - общей теории относительности (ОТО).

- Ой, какой ты умный у меня, Лерик, математика тебя точно потеряла! - подмаслила разговор Наташа.

- Зато, возможно, обрела хорошего популяризатора или публициста журналистика. Но не отвлекай от главного. Так вот. Предметом внимания этого самого Антонова стал феномен из области СТО: говоря проще, речь идет об одном из предрассудков, сохранившемся в современной физике с ньютоновских времен. Причем, он касается самой сути СТО. Ситуация напоминает ту, которую создал в свое время Фридман. Но она, пожалуй, еще более интересная и значительная по своим последствиям.

- Каким последствиям? - уточнила Наташа.

- Вопрос касается сущности такого понятия, как масса покоя.

- А что тут нового можно сказать?

- Так же многие думали. Несмотря на то, что эта тема всегда находилась в центре внимания многих выдающихся физиков с момента становления физики как науки. И вдруг мой Антонов к рассмотрению массы покоя подходит с новых позиций и после глубокого анализа теории и математических расчетов делает свое открытие, переворачивающее прежнее представление или постулат, как говорится, с ног на голову.

- А в чем суть этого открытия? - уже сгорая от нетерпения, поторопилась узнать Наташа.

- Если сказать в двух словах, ты не поймешь. Поэтому наберись терпения и выслушай до конца.

- Ну, ладно, мне не привыкать. - Согласилась Наташа.

- Специальная теория относительности (СТО) доказывает относительность массы, длины и собственного времени тела, двигающегося относительно наблюдателя. Но если длина тела (в направлении движения) и собственное время являются относительными, то собственная масса (масса покоя) таковой не является, так что полная масса движущегося тела увеличивается только за счет импульсной массы. Так принято считать в настоящее время. Ты понимаешь, о чем я говорю? - спросил Валерий Иванович у Наташи, широко раскрывшей глаза и, похоже, ничего не смыслившей в сказанном, хотя все это и было изложено, словно по школьному учебнику. С физикой у Натки всегда были проблемы, а вот с языками, гуманитарными науками - полный прогресс. Валерий Иванович вспомнил это и, не обращая внимания на то, понимает его подруга смысл сказанного им, или не понимает, продолжил, чтобы закончить мысль. - Самородок и умница Антонов доказывает, что и собственная масса (масса покоя) является относительной, уменьшается по мере увеличения скорости.

- Ну, и что?

- А то, что само доказательство относительности массы покоя является развитием уже известных выводов теории относительности Альберта Эйнштейна и совершенно не противоречит формуле, гласящей, что полная масса тела растет с увеличением скорости движения. Даже более того, из указанного положения теории и из формулы, где М - масса покоя, оно и исходит. Так что открытый Антоновым эффект уменьшения массы покоя при увеличении скорости движения относительно наблюдателя - это новый и не известный ранее вывод специальной теории относительности. Общим итогом доказательств автора статьи является то, что масса, длина и время оказываются в равной степени относительными и одинаково подчиняются преобразованиям Лоренца, что делает СТО еще более гармоничной и внутренне завершенной! Ну, разве это не здорово! - всплеснул руками Валерий Иванович.

- Здорово! - согласилась Наташа и еще более влюбленными глазами посмотрела на Иванова. - И ты не спорь, в тебе все-таки больше математика, чем журналиста, разве не так?

- Может быть, не буду спорить. - Согласился Иванов. - Только ты снова спешишь, дослушай, пожалуйста, до конца то, что я тебе хотел сказать.

- Все, извиняюсь, что перебила твою мысль, слушаю очень внимательно. - Улыбнулась Наташа.

- Вывод о зависимости массы покоя от скорости движения подтверждается также расчетом по основным положениям квантовой механики, исходя из формулы де Бройля, что и было впервые сделано Антоновым и описано им в предложенной редакции статье.

- Ну, и что, ее опубликовали? - снова не удержалась от вопроса, быстро забывшая про свое извинение Наташа.

- В том-то и беда, что не опубликовали. Вы, говорят, если хотите свои мысли до всего мира донести, или, по крайней мере, до наших земляков-ученых, заплатите пятнадцать тысяч рублей, а мы вашу статью опубликуем. Представляешь? Ну, откуда у этого бедолаги такие деньги? Он в месяц не больше пяти тысяч рублей зарабатывает на своем заводе. А тут столько и сразу - большая дыра для его семейного бюджета..!

- А как же он хотел? Слава тоже денег стоит! - прагматично оценила ситуацию Наташа.

- Так-то оно так, но ведь эта идея, вывод Антонова могут представлять большую ценность не только для нашей страны, но и всего человечества.

- Да какой с нее практический толк? - уточнила Наташа.

- Чтобы точнее орбиты и маршруты движения космических кораблей рассчитывать, лучше управлять ядерными процессами. Хотя бы этого хватит, чтобы по достоинству оценить значение работы Антонова и помочь ей обрести крылья? Или дальше перечислять?

- Помогут, кто правильно все это поймет, вообще могут увести и присвоить его открытие, если оно еще не зарегистрировано, где нужно, и у него на нее нет законных авторских прав.

- С этим тоже проблема. Несмотря на то, что работа Антонова по значимости полученных выводов, смелости и оригинальности доказательств заслуживает, по мнению одного видного ученого, самой высокой научной оценки, она до сих пор не признана. А ведь эта работа по существу является дополнением к фундаментальному открытию. И вот парадокс: в столице, к сожалению, такие идеи пока даже не регистрируют, как, скажем, какие-то технические изобретения, к примеру, новую закатку для консервных крышек. А потому украсть ценную идею и никак не ответить за нее в нашей стране очень просто. Чем многие бездари и ловкачи и занимаются. А такие самородки и таланты, как Антонов, остаются в тени или на обочине жизни. Государство никак не ценит их вклада в науку и в ее возможный прогресс. Ну, разве это справедливо? А ты еще Библию цитируешь. Да у нас в стране ни до кого и никому дела нет. Вот что страшно! Таланты сегодня никому не нужны. Возможностей для самореализации таких талантов нет. Что же ждет Россию в будущем? Ты, хоть понимаешь-то? Без таких, как Антонов, о котором я рассказал, ей трудно рассчитывать на успех.

- Да он же не наш, а из Казахстана. - Попыталась уточнить Наташа.

- Как это не наш? В Кимрах родился и не наш? Россия его на Мангышлак посылала новую промышленность там создавать, и не наш? Ловко вы поделили русских на наших и не наших! А что дальше будете делать без таких, как Антонов? Ну, разворуют новые русские то, что еще не успели разворовать после отмены советской власти, а что потом? Не век же на нефтяной игле сидеть, пора и о наукоемких технологиях, развитии фундаментальных наук подумать. Ведь без прогресса в науке, не будет прогресса и в экономике, да и во всем остальном. Тут даже не о чем спорить. Умным людям это понятно. Не зря же Западные страны импортом умов занимаются. Вложение денег в интеллект - самое выгодное вложение. Дарю слоган для твоего предка.

- Ну, Иванов, и псих же ты! Чуть что - в тебе сразу классовая ненависть вскипает. Вот и на меня разозлился. А вообще тебе с твоими задатками в Думу надо идти или в правительство, а не прозябать в паршивой газетенке. - Нечаянно сорвалось с языка Наташи вначале лестное, а в конце неприятное для ее друга.

- Слушай, Натка, откуда тебе знать, какая моя газета, если ты ее даже не читаешь?

- Ой, извини, ну, дура, дура я, не подумала, просто так с языка сорвалось. Конечно, газета, гласность - это здорово, как без них. Но с другой стороны, ты же сам говоришь, что там все только за деньги печатают. Значит, можно и любое вранье - за рубли или доллары... И, стало быть, даже если ты самый порядочный человек, то легче тебе там будет с деньгами. Деньги - это свобода...

- Да ладно, что ты оправдываешься. Ты права! - с горечью вынужден был согласиться Иванов. - Мне ли не знать какими сегодня стали газеты, что и как они публикуют. Почти сплошной фарс, а не свободная пресса! Иногда так тяжело от этого, что не знаешь куда бежать. От одного сознания, что твою правду можно опубликовать только за деньги, тошно становится. Бесовщина какая-то и только! В точку смотрел Федор Михайлович, ох, в точку! Долго нам еще все это придется расхлебывать! И трудно всему этому что-то противопоставить. Пойдем уж лучше в монастырь, помолимся, да у Бога помощи попросим! Ох, прости ты нам наши тяжкие..! - снова перекрестился ранее не верующий Иванов. Он ведь всегда больше всего верил в возможности человеческого разума и благие порывы души. Считал, что с помощью точных математических знаний можно усовершенствовать этот такой несовершенный мир. Но теперь стал понимать, что даже самых блестящих знаний для решения таких глобальных задач недостаточно. Человеку это не под силу. Тут нужно вмешательство каких-то потусторонних или небесных сил, чтобы навести на земле и в душах людей божественный порядок, и поселить гармонию.

- Пойдем! - согласилась и перекрестилась Наташа. Больше всего она сейчас боялась, что свое недовольство ситуацией в России Лерик выльет на ее благополучного отца и на нее - его богатенькую дочь. Поэтому помолиться и исповедоваться, избавиться от мирской скверны и озлобленности, попросить у Бога доброты для душ и любви к ближнему им не помешает.


22.

У ворот Иверского монастыря сидела цыганка с годовалым ребенком на руках. Ну, почти, как Богоматерь на иконе на воротах, охранявшая божью обитель и ее прихожан от злых духов и дурных людей. Только та никогда и ни у кого не просила денег. А эта надыбала выгодное для сбора подаяний местечко справа от арки и еще издали вперилась глазами в приближающуюся парочку, профессионально оценивая, что они ей смогут заплатить, и что с них при помощи ее известных приемов в такой ситуации можно с них выжать.

- Ну, блин, все настроение пропадает, как увижу этих цыган, да еще в таком месте! - шагов за тридцать до цыганки, покрытой цветным платком и с разноцветным фартуком на круглом животе, возмутилась Наташа. - Сейчас начнет денег клянчить. Работать не хотят, а деньги клянчат, словно мы самые богатые, а они - бедные. А самые шикарные особняки на Зубчаниновке - у них. Видел, какие там дворцы?

- Да это дома наркобаронов! - не согласился с ней Валерий Иванович. - То другие цыгане. А эти, похоже, из Таджикистана?

- Вот наивный! Да кто им здесь позволит сидеть на таком денежном и доходном месте? У них же между собой конкуренция? Ты думаешь, у этой "богоматери" крыши нет? Где-нибудь неподалеку на скамеечке ее дружки сидят. У них же у всех сейчас мобильники, если кто-то обидит, или конкуренты не на свою территорию зайдут, сразу тревогу объявят. Разборка начнется. Весь город на свои зоны контроля поделили. И ты думаешь, она только деньги собирает? Стопроцентно, где-то неподалеку и наркотики держит, или адресок желающим купить дозу дает. Знаю я их. - Уверенно настояла на своем Наташа. - Да мне и отец об этом говорил. А уж его-то в таких делах не проведешь, он каждого насквозь видит. На! - подходя к выпрашивавшей денег цыганке, сунула ей рублевую десятку Наташа. И не останавливаясь, прошла к воротам монастыря.

- Дай Бог тебе здоровья, красавица, и детей побольше! - не успев завязать с парочкой молодых свою дежурную беседу, громко пожелала цыганка и засунула денежку в большой и пухлый кошелек.

Через пару минут Наташа, накинувшая на голову косынку, и Валерий Иванович, в сером джемпере и черных джинсах, вошли в церковь. Она была примерно наполовину заполнена молившимися монахинями, верующими прихожанами, для которых игуменья читала вечернюю проповедь. А потом началась молитва. Еще здесь были любители старины - туристы, а также горожане, забредшие сюда лишь из любопытства. Для них древние иконы с изображениями Иисуса Христа, Богоматери с младенцем Иисусом на руках и святых апостолов, в отсвечивавших серебром и золотом окладах, впрочем, как и вид всего любовно и богато украшенного и освещенного свечами и огнем лампад иконостаса, были лишь произведениями церковно-монастырского искусства, выставленными и оборудованными не только для культовых отправлений, но и для всеобщего обозрения.

Наташа и Валерий Иванович, чтобы не помешать другим, попытались осторожно пройти поближе к престолу и установить рядом с ним свои зажженные свечи, но им полушепотом сделала замечание одна из верующих старушек-чернушек, мол, мешаете спокойной молитве. И они приостановились в нерешительности и некоторой растерянности. Но тут же им на помощь пришла одна из монахинь, сказавшая, что никакого греха в этом нет, можно потихоньку пройти вперед или даже передать свои свечи. Что они и сделали. А затем в торжественной тишине храма стали внимать молитве страждущего, когда он унывает и изливает пред Господом печаль свою.

- Господи! - доносилось с кафедры. - услышь молитву мою, в день скорби моей преклони ко мне ухо Твое; в день, когда воззову к Тебе, скоро услышь меня. Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головни. Сердце мое поражено, и иссохло, как трава, так что я забываю есть хлеб мой. От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей. Я уподобился пеликану в пустыне; я стал как филин на развалинах. Не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле. Всякий день поносят меня враги мои, и злобствующие на меня клянут мною. Я ем пепел, как хлеб, и питье мое растворяю слезами. От гнева Твоего и негодования Твоего; ибо Ты вознес меня, и низверг меня. Дни мои - как уклоняющаяся тень; и я иссох, как трава...

Иванов слушал слова молитвы и чувствовал от нее в эту минуту не облегчение, а какую-то подспудную тревогу за то, что может произойти с ним завтра, когда после успеха и быстрой, почти мимолетной, славы он рискует быть повержен своими врагами и завистниками и даже уничтожен. Что-то дрогнуло в его душе в эти минуты и он снова глубоко задумался, вспоминая свой жизненный путь и сопоставляя хорошее и плохое, оставленное им за плечами. Если все это взвесить, то хорошее, конечно же, перевешивало немногое из того, чего Иванов стыдился. Но и это немногое не давало ему стать вполне счастливым и свободным человеком. Ведь каким бы принципиальным и честным он ни был, приходилось иногда в чем-то поступаться совестью. Идти на поводу у начальства, писать так, как тому хотелось, а не так, как журналисту подсказывало сердце. Вот и перед отцом Наташи он должен расписывать "реверансы", делать вид, что не помнит обиды, нанесенной по его приказу, пиарить за деньги, словно продавать душу дьяволу, не боясь "низвержения", то есть попадания в ад со всеми вытекающими из этого последствиями. Но он готов все перетерпеть и на все пойти ради своей любимой... А готов ли? - вдруг переспросил он себя мысленно, и сразу не смог уверенно ответить себе на этот вопрос. А Наташа тем временем вся ушла в молитву и ни о чем другом, похоже, не думала.

Есть же такие счастливые люди - живут, и в ус не дуют, хоть по ним из пушки пали. Ничто их не отвлекает от избранного пути, не вводит во искушения и сомнения. Закончила институт, папа помог поступить в аспирантуру, затем - получить кандидатскую степень, остаться в своей профессии и заниматься любимым делом. А у него, несмотря на ранние задатки к научной деятельности и кое-какие самостоятельные идеи, ничего путного не вышло. Вот и вынужден заниматься, в общем-то, не своим, вначале интересным, а теперь противным до тошноты. Хотя с другой стороны, порою от своей новой работы Иванов чувствовал и такое удовлетворение собственных амбиций, сладость власти над думами людей, что они не уступали, а в чем - то и превосходили схожие или близкие к ним ощущения, которые он получал от интимной близости с женщинами. Он понимал, что это не совсем нормально и, скорее всего, является каким-то отдаленным генетическим отзвуком его непростой породы. Хотя великих и властных людей в его интеллигентном на пару колен роду не было. Прадеды вообще в крепостных ходили и, как говорится, когда-то сидели на редьке и квасе, а что касается до общественного положения, то лишь один из них был в ту пору старостой деревни и вроде бы ничем особым не прославился. Разве что своей необыкновенной любвеобильностью. Какой-то отсвет этой страсти частенько вспыхивал и в душе у его праправнука. Валерий Иванович как-то не к месту и не вовремя перекрестился, не дождавшись конца псалома и многоголосого "Аминь"! О чем Наташа, заметившая его преждевременное, как ей показалось, усердие, сделала ему подсказку.

- Угу! - почти неслышно согласился он с ней, и стал прислушиваться к словам продолжавшейся молитвы.

- Аллилуия. - Аллилуия! - вторили и крестились верующие. - Славьте Господа, ибо он благ, ибо вовек милость Его. Кто изречет могущество Господа, возвестит все хвалы Его? Блаженны хранящие суд и творящие правду во всякое время! Вспомни о мне, Господи, в благоволении к народу Твоему; посети меня спасением твоим, дабы мне видеть благоденствие избранных Твоих, веселиться веселием народа Твоего, хвалиться с наследием Твоим. Согрешили мы с отцами нашими, совершили беззаконие, соделали неправду...

Да что за напасть! - посетовал в душе Иванов, злясь на себя, - вот и в молитве про неправду долдонят. Сколько же ее должно было скопиться в этом мире, чтобы и в молитвах шло упоминание о ней!

- Отцы наши в Египте не уразумели чудес Твоих, не помнили множества милостей Твоих, - доносилось с кафедры, - и возмутились у моря, у Чермного моря. Но Он спас их ради имени Своего, дабы показать могущество Свое. Грозно рек морю Чермному, и оно иссохло; и провел их по безднам, как по суше. И спас их от рук ненавидящего, и избавил их от руки врага. Воды покрыли врагов их, ни одного из них не осталось. И поверили они словам Его, и воспели хвалу Ему. Но скоро забыли дела Его, не дождались Его изволения. И Он исполнил прошение их, но послал язву на души их... И поднял он руку Свою на них, чтобы низложить их в пустыне...- Лишь отрывочно воспринимал эти слова из святого псалома думавший о своем Иванов. На мгновение ему показалось, что кто-то пристально смотрит на него со стороны. Он медленно повернул голову влево и заметил чуть в отдалении молившуюся и наблюдавшую за ним девушку в черной косынке. Возможно, он кого-то напоминал ей, или она знала его. У нее были широко раскрытые голубые глаза, потемневшие в полумраке храма и оттого почти ультрамариновые, с багровыми искорками, вспыхивавшими, как у ведьмы, от пламени и отсветов свечей и лампад. Иванов вдруг подумал, что лицом она очень похожа на Лизу из Бурьяновки, только несчастнее, потому, что под глазами девушки виднелись следы недавних бурных переживаний, страданий и слез. Лизу он такой ни разу не видел. И приглядевшись получше, понял, что это не она. Но образ ее не покидал его во время всей службы в храме.

После молитвы Валерий Иванович и Наташа вышли из церкви и направились по дороге, ведущей к драмтеатру. И в уме Иванова промелькнула грешная мысль: один театр заменит нам другой, и лишь никто нам правды не заменит. Назойливое слово снова и снова преследовало его и, чтобы отвлечься, он заговорил с примолкшей после церкви Наташей:

- Успокоила душу?

- Успокоила. - Согласилась она.

- А я вот что-то никакого облегчения от посещения церкви не испытал. - Пожаловался Валерий Иванович.

- Значит, ты с Господом не общался и остался в своих прежних думах. А это грешно. Их нужно было оставить перед порогом храма. И туда входить с чистой душой и миром.

- Да где же их нам взять при такой жизни? Не подскажешь?

- Где, где? - подняла руки Наташа. - Конечно, не в водосточной трубе, типа твоей газеты. Дома Евангелие почитай, отвлекись от мирских забот! А то они, похоже, скоро сожрут тебя.

- Это почему же?

- А помнишь анекдот про одного актера, который так хорошо вошел в роль, что никак не мог выйти оттуда. С тобой, по-моему, та же история. Зациклился на одних и тех же проблемах, как рыба в сетях, и никак не вырвешься.

- Может, ты и права! - не стал возражать Валерий Иванович, - Но откуда ты знаешь, что все именно так, если давно меня не видела?

- А я тебя на расстоянии чувствую. Да и за публикациями твоими слежу. Ты зря думаешь, что я вашу газету не читаю. Читаю, но больше все-таки тебя и твои боли чувствую.

- Телепатка что ли или экстрасенс?

- Телепатка, не телепатка, но вижу, что, если ты уж и в церкви от своих бренных мыслей не отвлекаешься, значит, с тобой это уже не первый день. Наслоилось.

- Да, и работы много, устаю порой, как черт, бьюсь, бьюсь со своими статьями, как об стенку головой, а вижу, толку от них мало. Словно не слышат меня люди.

- Не преувеличивай. Не все так, как тебе кажется. Ты просто очень мнительный у меня. Все думаешь и думаешь. А знаешь, что много думать вообще-то опасно. Ведь даже войны начинаются в уме человека.

- Ну, это понятно, - согласился с ней Иванов, только, надеюсь, что не в моей же голове начнется третья мировая....

- Как сказать, каждый ум лишь часть общей информационной системы. Поэтому, чтобы распри и войны стали исчезать из нашей жизни, нужно не зацикливаться на суетном и развивать лучшие качества нашего сердца. Как это, кстати, советует тот же Шри Чинмой. Слышал о таком?

- Слышал. - Подтвердил Иванов. - Но что-то я и ему не очень-то верю.

- И совершенно напрасно. Нужно озарять свой ум и пытаться изменить к лучшему самого себя или что-то в себе самом.

- Ох, как просто! - Ернически заметил Валерий Иванович.

- Не просто, но возможно. Обычно ум человека склонен к критике других, к подозрению всего и вся, к зависти и неприязни. Но мы можем избавиться от этих качеств. Ум человека может стать доверительным, радостным и спокойным. Многие уже проделали такую работу, установив полный контроль своей высшей природы над умом, жизненной энергией и телом.

- Ты, похоже, тоже.

- Пытаюсь. - Поправила его Наташа. - И тебе надо попробовать. Это получится у нас, если мы будем ставить конкретные цели и не будем останавливаться. В духовном совершенствовании, благодаря определенной практике, мы прогрессируем, постепенно просветляя свои недостатки. Нам следует, как говорит Учитель, воспитывать себя, как мы воспитываем маленьких детей: настойчиво и терпеливо, просветляя и возвышая свою низшую породу.

- А что ты имеешь в виду под низшей природой?

- Да наши эмоции, страхи, бесконечные желания, агрессивность, нетерпимость и так далее.

- Ну, тут я кое - над чем просто не властен. - Пошутил Лерик. - как мне справиться с моими бесконечными желаниями - видеть тебя и быть с тобою рядом, любить тебя?

- Ах, ты хитрец! Подлизываешься и пытаешься меня сбить с толку? Не получится. - С улыбкой и легкой укоризной в голосе ответила Наташа. Нужно думать и о высшей природе.

- И что в нас принадлежит ей? - поинтересовался действительно заинтересовавшийся этой теорией или учением Иванов.

- Это наше высшее "Я" - искра жизни, которую называют по-разному: сердце, душа, психическое существо. В душе содержится высшая Истина, потому что она частичка сознания Бога.

- Значит, отсюда библейское - Отец и Сын? Но мы, современные люди, толком ничего не знаем о своей душе, не чувствуем ее, нам трудно поверить в ее существование. Хотя, как я слышал, физики или биофизики уже даже умеют взвешивать наши души.

- Как это? На весах что-ли?

- На них. В среднем, как установлено, нормальная и не тяжелая душа весит порядка 150 - 200 или 250 граммов. То есть даже физически душа существует. А вот что до ее божественного промысла и назначения, тут я могу только предполагать.

- Потому что душа глубоко сокрыта нашим незнанием и не осознается умом. Европейцам, каковыми мы, кстати, являемся, особенно трудно открыть свое психическое существо, так как они ориентированы на интеллектуальные достижения, на научный прогресс. Но у ума есть свои ограничения, ему нелегко постичь высшую Истину. Восточным народам принять эти знания гораздо легче - у них сильные духовные традиции. Да и в сексе они преуспели.

- Ничего себе! Значит, мы, русские, духовно невосприимчивые и неразвитые, так что ли получается по твоей теории или по теории твоего Учителя? Но ведь Россия же одна из самых духовных стран. Не случайно священники говорят о ее особой миссии. А взять наши православные традиции, культуру, литературу и живопись, Толстого, Достоевского, Пушкина !...(они как раз подошли к его памятнику в сквере) Разве можно после всего этого согласиться с тем, что, скажем, монголы духовнее нас?

- Духовнее, потому, что там меньше идут на поводу ума, и больше прислушиваются к собственному сердцу, космосу. К тому же по поводу того, что русские или россияне вообще духовная нация, можно поспорить. Это культурные элиты девятнадцатого и начала прошлого веков были духовными. А что касается основной массы населения, то туши свет!..

- Ну, тут я с тобой не согласен. Все-таки русские, наверное, самая духовная нация. - Высказал свою точку зрения Валерий Иванович.

- И самая бездуховная тоже. Мы ведь, дорогой мой, очень разные, как ты сам подметил. Народ - это не однородная серая или белая масса, а скопище индивидуумов, миров, микро и макро - космосов, как я думаю.

- Ну, с этим тоже трудно не согласиться! - продолжил разговор Валерий Иванович.

- Вот именно. Как и с тем, что Рай и ад существуют. Одна моя знакомая, пережившая клиническую смерть, рассказывала мне, что когда потеряла сознание, то ясно видела прекрасную, совсем не земную природу, слышала чудесную музыку. Ей не хотелось покидать тех мест, но у нее еще были дела здесь, и она вернулась. Для нее Рай - точно не фантазия. Человек не умирает после физической смерти своего тела. Душа его перемещается в ту самую прекрасную страну.

- Если он того заслужит. Что же нам с тобой делать?

- Это ты о чем? - встревожилась Наташа, боясь, что Лерик неловким словом или неосторожной мыслью нарушит прелесть сегодняшнего дня и вечера.

- Я хочу быть с тобой всегда, вечно! И на земле и на небесах. А как мне воплотить эту мечту, если я грешен, а ты, словно ангел.

- Скажешь тоже, нашел ангела. И у меня есть грехи, правда, они совсем маленькие. Вот мы не венчались еще с тобой, а живем, как муж и жена. Так что я надеюсь на лучшее. И тебе нужно стремиться к тому же, просить Бога о спасении и прощении. Заниматься самосовершенствованием. Тогда, глядишь, и впрямь, твоя мечта сбудется. А, если еще серьезнее, мне раньше казалось, что реинкарнация (перевоплощение), прошлые жизни - красивая сказка, придуманная в утешение смертному человеку. А сейчас я к этому отношусь серьезно. Хотя знаю, что после смерти тело человека, в том числе и мое может превратиться в прах. Но! - подняла она указательный палец, акцентируя внимание Валерия Ивановича на своей мысли. - Если тело человека - это "сосуд", в котором пылает огонь, как говорят йоги, то все приобретает совершенно иное значение...

Если такой сосуд, как твой, - подумал Валерий Иванович, то точно, и подбросил вопрос, как бы на засыпку:

- Но почему же мы не помним свои прошлые жизни?

- Да потому, что все знания о прошлом и будущем сокрыты глубоко внутри нас, они - в психическом. А вот связи со своим психическим у обычного человека нет. Нужно поработать долго и настойчиво, чтобы докопаться до своей души. Некоторые люди такую работу проделали... А вот дети, лет четырех - пяти, еще сохраняют смутные воспоминания о прошлом. Мне мама говорила, что я, как ей казалось, в детстве нередко фантазировала и даже обижала ее тем, что неоднократно повторяла ей вроде бы сущую ерунду: "Когда у меня была другая мама, я жила в другом месте, там был прекрасный сад, полный роз, и фонтан с золотыми рыбами". То, что мать это обижало, можно понять. Как и то, что она не совсем верно понимала значение моих слов и природу моих воспоминаний, принимала их за пустые фантазии глупой девочки. Сейчас она думает иначе. Вырастая, дети подобные "фантазии" забывают, тем более, что взрослым они не нравятся. А разве ты не испытывал ощущения, когда то, что с тобой происходит сейчас, уже когда-то было, или ты в прошлом хорошо знал впервые встреченного тобой человека?

- Признаться, ты права, было, и не раз. - Согласился Иванов.

- Ну вот, видишь. В глубоком гипнозе человек (были такие случаи) вдруг ни с того, ни с сего может запросто заговорить на языке, которого, в сущности, не знал или знал лишь фрагментарно. Эти явления сейчас всерьез изучаются учеными.

- Ну, да. Я слышал даже, что один мужик, совершенно не знавший английского, как-то проснулся и стал наизусть, словно из подлинника, Шекспира читать. Человек - это некое подобие робота, интеллектуальные или нервные центры которого до поры до времени не активированы, а потому как бы отключены, чтобы зря не утомлять мозг. Словно они не нужны пока. Но, возможно, когда-то наступит момент, и Всевышний включит их, пошлет свой сигнал?

- Может быть. - Полу загадочным голосом подтвердила эту мысль Наташа. - Нам не дано понять... Но только до поры, как я думаю.

И снова мысль о грехе человечества или человека настигла Валерия Ивановича. Он даже высказал свою гипотезу вслух: "Знаешь, что я в связи с этим думаю. Наверное, кто-то из наших далеких предков, или человеческая цивилизация в целом когда-то так набедокурили, типа ядерной войны сотворили на Земле, что Бог наказал ее тем, что отключил людям их главные мозговые центры и ограничил, таким образом, их интеллектуальные возможности, превратил в полу скотов, проклял и обрек на изгнание из Рая. Выходит, Рай в нас самих?

- Наконец-то наше математическое и публицистическое светило озарилось изнутри простой и гениальной мыслью! - поиздевалась, но в то же время порадовалась такому быстрому прогрессу Лерика в работе над собой и способности самосовершенствоваться буквально на глазах Наташа. - Значит, не все потеряно. Он еще может стать человеком. - Всерьез подумала она уже, как взрослая и имеющая виды на своего партнера-самца женщина.

- Да, интересная и чудесная все-таки эта штука жизнь! - вдруг почувствовал какое-то просветление в душе и наплывающий восторг от слов и дыхания любимой женщины и свежего приволжского вечера Иванов. По Волге в полусумраке поэтично и совершенно реально проплывал, разрезая носом мутную и темную воду, белый теплоход с уже зажженными огоньками сигнальных фонарей и оранжевыми квадратами окон. Действительно, сесть бы на один из таких кораблей и поплыть куда-нибудь далеко-далеко, может быть, до прошлой райской жизни!

- Ишь, чего захотел - райской жизни - передразнила Наташа по-дружески своего Лерика. - Для этого еще поработать надо и обрести покой в душе. Ты только начинаешь успокаиваться. И это естественно. Обычно люди не бывают спокойны, их все время мучают разнообразные желания, в уме все вертится и роится. В таком хаосе трудно открыть что-либо истинное. Но Тишина - это великое состояние. Она позволяет узнать себя, дает энергию, очищает ум. В этой сконцентрированной Тишине мы найдем все самое лучшее, самое доброе и бескорыстное, что так долго искали.

- Ты в это веришь? - с неприкрытым восторгом спросил свою спутницу Валерий Иванович.

- Ну, а как же можно жить без веры! - удивилась после всего сказанного она. - Конечно, верю.

Он обнял ее и притянул к себе сильными, но ласковыми мужскими руками и поцеловал прямо в губы. И она снова почувствовала себя счастливой, с душой, устремленной к небу и с легким телом, отданным в руки любимому.


23.


Лиза по-прежнему работала на молочно-товарной ферме. Но, проводив в училище Митю и, видя, как Гаев увлеченно читает книги и журналы, допоздна занимается на том же столике с настольной лампой, что и ее бывший учитель, она вдруг как-то задумалась и о себе. Прежде всего, ей вдруг неловко стало перед постояльцем от того, что сама она вроде бы что-то и знала, но когда разговор касался каких-то конкретных исторических или иных вещей, то по большей части, "плавала", напрягая лоб и все пытаясь вспомнить когда-то прочитанное или пройденное в школе. Слово "пройденное", как она поняла, в такой ситуации было самым точным, в смысле, того, что прошли мимо подлинной истории, знаний, и в голове почти ничего после этого не осталось. Глядя в зеркало на себя - стройную и красивую, она вдруг выпалила, словно ни с того, ни с сего: "Хороша, щеки свежие, уста, а голова-то пуста! Как осенью меж веток у куста!.. Один воздух и синева - такая же, как в моих глазах! Надо что-то менять в жизни. Не оставаться же навек дояркой?" И Лиза, еще хорошенько подумав, решила на следующий год поступить в гуманитарную академию. Чтобы быть подстать Юрику, не отставать от него умом по жизни, да и чтобы самой не было скучно. И вскоре она сходила в школьную библиотеку, взяла там не только учебники для старших классов, но и несколько книг для общего развития, и в свободное время стала усердно готовиться к будущим экзаменам. Гаев одобрил ее решение, и теперь они нередко вместе подолгу зачитывались книгами, рылись в учебниках и журналах, отыскивая нужные сведения. Юрий помог Елизавете овладеть его методом изучения и систематизации нужного материала или информации по той или иной теме. Он понемногу расшевелил ее мышление, и вскоре она заметила, что уже и без Юрия не просто читает, а самостоятельно размышляет над прочитанным, оценивает и восторгается им, или чуть ли не плюется от легковесной, несусветной ерунды. Больше всего ее раздражала тенденциозность и некая заданность школьных учебников истории. Многое в них не сходилось своими концами с тем, что она узнавала с помощью Юрия Гаева или сама в "дополнительной", как привыкли говорить в школе, литературе. И получалось, что эта дополнительная литература и была основной, которую и следовало бы почитывать и изучать школьникам и студентам. Елизавета научилась черпать сведения и знания во всем, что она читала, чтобы позже, когда понадобится на экзамене, поднять их из таинственных глубин своей памяти. Даже в Библии, которая всегда лежала у нее на столе в спальне, она черпала теперь нужные исторические и другие сведения, читая ее уже будто бы другими, чем прежде, глазами. Наслаждаясь не только чтением полезного и приятного, но и своими маленькими открытиями. Радуясь своему острому и сметливому уму. И лишь когда она подолгу не видела Гаева, и уже скучала или даже тосковала по нему в дни его командировок, она нет-нет да приоткрывала "Песнь песней" и наслаждалась мелодией ее таких древних и до сих пор приятных уху любой женщины слов.

- О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои - как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;

Зубы твои - как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;

Как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока - ланиты твои под кудрями твоими;

Шея твоя - как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем - все щиты сильных;

Два сосца твоих - как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе...

Доходя до этих слов, Лиза обычно внимательно разглядывала себя в зеркале. Иногда раздевалась и поворачивалась перед ним то спиной, с белыми, как две полу луны, ягодицами и резкими изгибами крепких и полных свежести и силы бедер, то лицом, словно списанным с какой-то голливудской киноленты. Любовалась подросшими и упругими грудями, голым, подтянутым животом, чуть выпуклым и помеченным, словно яблоко ножкой, свернутым в небольшую улитку пупком, и спадающим к меньшей выпуклости покрытого рыжеватыми волосиками лобка... Потом она снова брала в руки Библию и продолжала иногда вслух читать "Песнь песней":

Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых!

Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!

"Такие слова нужно неспешно и с наслаждением читать, упиваться ими, как самыми чудесными напитками, тончайшими заморскими винами". - Уже сочиняла сама Лиза. Она улыбалась тому, как развивалось не только ее мышление и речь, но и она сама - прекрасная и готовая к встрече своего возлюбленного молодая женщина, которую она видела в зеркалах трильяжа, точнее, - сразу три своих обнаженных и отраженных под разным углом зрения реальных и в то же время иллюзорных копии. А Библия все дразнила и дразнила ее:

-Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

- Нет, с этим у меня не очень! Одежды не так много, и не благоухает она вовсе, если принюхаться, а халат так тот вообще навозом и коровами пахнет! - вступала она в свой диалог с невидимым и неведомым автором Священного Писания, словно разговаривала с самим Богом.

- Запертый сад - сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник;

- Да распечатали уже. Точнее, один прохиндей, которому отдалась безоглядно, распечатал! Не девушка я более и не невеста, а, скорее, соблазненная и покинутая вдова... - хмурила Лиза брови.

- Рассадники твои - сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами.

Нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами:..

При слове алой Лиза почему-то вспомнила горький вкус алоэ, колючие листики которого заставляла жевать мама, когда у дочки из-за простуды в декабре воспалилась гортань, а девушка участвовала в художественной самодеятельности и вместе с другими ребятами готовилась к новогоднему концерту, с мамой шила себе первое длинное вечернее платье из темно-синего шифона. Где ты сейчас, моя мамочка, видишь ли меня со своих заоблачных высот? Поможешь ли мне в трудный час, оградишь ли от беды и разбойников? Лиза тяжело вздохнула, но уже не заплакала, как в первый год после смерти мамы, когда вот так же вспоминала о ней. Удивительно, прошло столько времени, а Лиза почти физически ощущала ее присутствие и близость. Словно мама и не уходила от нее вовсе, а только притворилась умершей. И вот теперь так часто возвращалась к ней, пусть и только в мыслях или, как наяву, когда она закрывала глаза и вспоминала ее такое же красивое лицо. Яблоко от яблоньки недалеко падает. И яблоня от яблока не далеко уходит, а то и вовсе уйти не может. - Подумала Лиза и продолжила чтение.

Садовый источник - колодезь живых вод и потоки с Ливана.

Поднимись, ветер, с севера и принеси с юга, повей на сад мой, - и польются ароматы его! - Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

- Пришел я в сад мой, сестра моя, невеста, - раздался у уха Лизы милый и долгожданный голос незаметно вернувшегося и тихо вошедшего в ее комнату Юрия. Он заглянул через плечо девушки в Библию и продолжил ее чтение, - набрал мирры моей с ароматами моими, поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим...

Лиза радостно встрепенулась и, вскочив на ноги, бросилась на шею своему возлюбленному:

- Ой, наконец-то, я так соскучилась, что уже каждый час нашей разлуки считала! - выпалила она и поцеловала его в колючую и солоноватую от пота и неблизкой дороги щеку.

Он тоже горячо обнял ее и, в свою очередь, поцеловал и ее в щеку. В губы они еще не целовались, и он и она боялись, что после этого не удержатся и... Впрочем, об этом лучше по весне споет соловей в зеленой куще медвяной липы. А мы пока вспомним другой момент, когда Юрия Гаева посылали в очередную командировку.

- На Кубани закрома ломятся от хлиба нового урожая. - Рассуждал председатель СПК, - а туточки в Бурьяновке ноне неурожай. Надоть туда али на Дон, в Ростовскую область, ко мне на родину, махнуть за зерном и комбикормами. Бают, там гораздо дешевше, чем у нас в этом годе хлиб. Ты как бачишь, Михалыч, - спросил он Гаева.

- Да никак. - Резковато и недовольно ответил тот. - Свой бы хлеб лучше выращивать, чем чужой скотине скармливать. На черноземах сидим, а урожайность пшеницы по пятнадцать центнеров.

- Шо ты про пышыныцу гутаришь, а ни про животын? Чого оны у тоби, як кози доются? По пол ведра не набирають на голову?

- Ну, это разговор долгий. - Недовольно заметил зоотехник. - нужно было постоянно, а не от случая к случаю заниматься племенной работой, омоложением стада. Не я его запустил. За других расхлебывать приходится.

- Другых, другых! - передразнил его председатель. - Та схорони ты те думки, сам покажь на што годен. Шо туты антимонии гнилые разводиты! Так ты поидэшь чи ни у Армавир?

- Ой, только из одной командировки да в другую! - сделал недовольное лицо Гаев и, заметив, как от этого чуть не передернулся председатель, поправился. - Если надо, съезжу, выписывай командировку!

- Да у нас в этом годе, баю, половина хозяств с дядькиного базу хлеб потащыть. - Через "ы" вместо "и" произнес последнее слово председатель, за много лет своего агрономства поначалу, а потом и председательства, так и не привыкший к местному наречию и пользовавшийся донским полурусским, полуукраинским говором, из-за которого его в других местах области нередко принимали за чужака. Да и здесь не очень-то жаловали, кое-кто прямо недолюбливал присланца со стороны. В Бурьяновку его при советской власти в конце восьмидесятых на укрепление направили, чтобы не дал хозяйству рухнуть. Непростые в ту пору для села начинались времена. Могильный был прижимист, но дело свое знал, да и ленивым спуску не давал. А все равно с заданием своим не справился, хотя какое-то время и удерживал колхоз на плаву. Но со временем дела у него становились все хуже и хуже, зарплата у колхозников все падала и падала. А временами людям и вообще нечем было платить. Сказывалась общая ситуация в стране, где село, как всегда, оставалось сбоку, и до него у правительства не доходили руки. Вот и бился Могильный, как рыба об лед. Но пересилить объективных трудностей не мог. За то и недолюбливали его бурьяновцы, костерили по чем попадя промеж себя, особенно когда оставались без начальства, в свойском кругу. А, когда Могильный матери Лизы мало денег за пострадавшего на работе мужа дал, да еще напомнил про его слабину к выпивке, которую председатель стал подмечать в последний год его жизни, то односельчане раньше звавшие его Могилой, после этого прозвали Нуворишем. Хотя сами точного смысла этого слова не понимали, а только думали, что раз жадный и прижимистый, да не жалеет загубленной души Алексея Мордвинова, значит, нувориш. Антихрист и чужак, коли ему в дышло! "Хотя с другой стороны, - рассуждали другие, - откуда нынче взять денег председателю, ежели на селе так катаются, город его под себя, как худую клячу, подмял и тешится. Вон, уже сколько мужиков в поисках счастья отсюда поубегало. В надежде на городские заработки. А там, говорят, тоже безработица. Беда! Не знаешь где лучше и куда деваться от всей этой перестройки и новых реформ. Они, как всадник кобылу кнутом, крестьянина то с левого, то с правого бока обхаживают, и чем дальше, тем все больнее. Детей из Бурьяновки уже не на что в город посылать учиться. Стало быть, им век коровам хвосты крутить и не более? Так на роду написано? Несправедливо! А что поделать? Да и дай председатель Валентине больше денег, другим меньше достанется. Касса-то у кооператива одна. Хотя, поговаривали, что председатель и какую-то "черную" кассу завел. На деньги из нее, мол, себе в городе дом строит, тайком от других. Но шила в мешке не утаишь. А тут дом. Слухами мир полнится. С тех пор прошло несколько лет. Дом себе председатель уже построил. Разорить хозяйство окончательно помогли посулы инвесторов, с которыми вроде бы нашел взаимопонимание и общий язык Могильный. Сплошные вдруг финансовые дефициты у бурьяновцев стали обнаруживаться то там, то здесь. И когда довели хозяйство до безвыходного положения, занялись акционированием и созданием СПК. Но как при новой форме организации дела и собственности раскрутить его "маховик"? Да деньги инвесторов привлечь? В покупку горючки, новой техники вложить их деньги? Думал он думал, и придумал. Чтобы городские денежные "мешки" посговорчивее стали, предложил им Могильный выкупить в собственность за бесценок объекты старой недвижимости и колхозные постройки. Ток, кормоцех, коровники. Старая и побитая техника, на 80 процентов отслужившая свой срок, и так за копейки шла, о ней и споров с инвесторами и арендаторами не было. А вот еще остававшиеся в хозяйстве коровы да молодняк крупного рогатого скота, свиньи стали реальным, хотя и не очень дорогим предметом торга. Их даже банки охотно брали в залог, под который готовы были выдать кредиты. Но у фирмы-арендатора денег хватало, и на покупку зерна для скота, чтобы сытную зимовку устроить, нужную сумму быстро нашли. Могильный об этом умалчивал, как не любил распространяться с сельчанами и про судьбу миллионов рублей, выделенных бурьяновскому хозяйству для его перевооружения и подъема. Вот и теперь в разговоре с зоотехником он лукавил и говорил совсем о другом. Мол, мыкался, мыкался по городу, обивал, обивал чужие пороги и, наконец, выбил где-то кредит под невысокие проценты. Потери для кооперативного бюджета? Потери. Но с ними нужно смириться, другого выхода нет. Иначе весь скот в холода от бескормицы загубим.

Поэтому и хмурился и с таким недовольством в голосе и словах отвечал Могильному зоотехник Гаев, не понимая, зачем нужен такой кредит, если можно с инвесторами-арендаторами выгоднее договориться?

- Та ты не бычься на мени, не бычься дюже! - Попробовал доказать свою правду темнивший председатель. - Давай погутарим.

- Ну, давай! - согласился Гаев, - Какие у тебя доводы насчет завоза зерна издалека? Ты ведь кредит в банке под проценты возьмешь, а кто за них расплачиваться будет?

- Та мы же и расквитаемось.

- Понятно, что мы, кому же еще! - с сарказмом и невеселой усмешкой заметил Гаев. - Только зачем в долговую петлю лезть?

- Ну, ты-сь мени достав. - На полуукраинском, полурусском продолжил Могильный. - А про то не бачишь, шо як возьмешь у мово кума на Кубани хлиб да привезешь на наш баз, так мы часть лучшего хлиба вдвое дороже туточки и сплавим. Тоды и вовки будут сыты и овци целы. Чуешь? Мени инвестори пообещалы перевозки зерна оплатиты. Так шож нам свою выгоду теряты? Мы в их трейлеры с лихвой хлип засыплять будемо. Оны и не пробачут, шо мы и на свои гроши трохи хлиба прикупилы. Смекаешь, какую выгоду можем поиметы? Перетолкнем у здись часть хлиба по местним ценам, во приварок будэ! И тоби не обижу, не сомневайся, бери хлиба побольше, грузи трейлери под самый потолок. И мени звони, шо та как тамось. Поняв, дурья твоя башка, шо тоби паленый горобец щебече?

- Так бы сразу и сказал, а то темнишь, Семен Ильич, да душу маешь! - вздохнул, но все еще не поверил до конца председателю Гаев. - А твой кум, он кто? Он даст нам там по выгодным ценам зерно и комбикорм закупить?

- Даст. Бо оно у нево сгине! Не слыхал какой там урожай гарный? Хлиб деваты некось. А прогнози погоды на конец лита и осень поганые. Дожжи обещалы.

- Да слыхал по радио.

- Ну, во, тоды и поезжай с Богом!


24

Гаев получил в бухгалтерии СПК командировочное удостоверение, чековую книжку с доверенностью хозяйства, бланки накладных и в тот же день поехал на Кубань. Лежал на полке в монотонно постукивавшем колесами поезде и все пытался разгадать загадку - зря или не зря едет он за тридевять земель, выгорит или нет у него там удача? По идее, все должно было получиться, раз Могильный посылал его не к чужому человеку, а к своему куму - другому председателю, успешно правившему сельхозкооперативом неподалеку от Армавира. А был еще один кум, как говорится, в запасе - в Тимашевском районе. Родни у Могильного и свояков хватало. Да и успел Гаев уже изучить своего руководителя. Тот и сам в командировки не ездил, и специалистов СПК не посылал, если не пахло выгодой для бурьяновского хозяйства и тем более для него самого. А тут, несмотря на неурожайный год, можно было не только выгодно зерном запастись, комбикормом, но еще и перепродать часть заготовленного объема, заработать "живые", как теперь говорили, деньги. А они, ой, как были нужны для приобретения "горючки" и запчастей для техники, молодняка для обновления стада, на зарплату. Хотя с приходом на село городских инвесторов-арендаторов с нею все наладилось, "наличка" и натуроплата шли регулярно. Причем теперь крестьяне получали больше. Настроение в Бурьяновке стало меняться к лучшему. А ведь еще в прошлом году все было по-другому. Помнится, до весенней посевной уже, как говорится, оставались считанные дни, а не только в Бурьяновке, но и почти во всем районе нерешенных вопросов, связанных с организованным проведением весенне-полевых работ, было, хоть пруд пруди. Тогда Гаеву пришлось поприсутствовать вместо уехавших в командировку председателя и агронома на совещании в районе, и с общей ситуацией он ознакомился, как говорится, из первых уст. Заместитель главы района, начальник управления сельского хозяйства Ерофеев по традиции начал разговор с короткого анализа работы местных зерноводов в прошлом году. И получалось, что если в 2002 году по району собрали хороший урожай в 82 тысячи тонн, то в 2003 практически половину от этого количества - 42 тысячи тонн зерна. Урожайность в 11 центнеров вышла низкая. Многие озимые в очень суровую зиму не выдержали холодов и погибли. А тут еще и июнь выдался пакостным, без настоящего солнечного тепла. Выжившие озимые вовремя не развились и пошедшие следом дожди способствовали буйному росту сорняков, поля заросли травой, которая заглушила пшеницу и ячмень, другие зерновые. Надежды на хороший урожай озимых рухнули. Хозяйства района понесли ощутимые потери. Правда, не все. Там, где были хорошие хозяева, серьезно занимающиеся поддержанием плодородного слоя почв, своевременно вносящие минеральные и органические удобрения, и в неблагоприятных условиях получили неплохую урожайность - до двадцати центнеров. А в то же время были в районе и такие хозяйства, где получили всего по 4,6 или по 6 центнеров с гектара. Курам на смех. И это на знаменитых российских черноземах, которые из-за дефицита финансов и нехватки удобрений были доведены до ручки. Насиловали, насиловали их земледельцы, как когда-то князья девок, а подкармливать в отличие от древних предков не подкармливали. Вот и оскудели почвы, перестали щедро рожать. При мысленном взоре на хозяйственную карту района Гаеву становилось ясно, что причиной неурожая стали не погодные условия и какая-то географическая ущербность отдельных хозяйств, а неумение работать и управлять ими. На разнице конечных результатов в сельхозпроизводстве сказалась разница в уровне агротехники, хозяйства-то фактически находятся в одной климатической зоне. Чего же было некоторым руководителям хозяйств оправдываться и наводить тень на плетень? - недоумевал тогда молодой специалист. - Сами виноваты, что так землю запустили.

И эти его выводы подтверждали данные анализа, проведенного специалистами, и сообщенные участникам того совещания начальником управления сельского хозяйства района. Выходило, что те же удобрения в прошлом году здесь вносились в пашню только в "Ключе" - наиболее экономически крепком хозяйстве. У других на это просто не хватило средств. Несмотря на большой урожай зерновых, экономику хозяйств подкосил диспаритет цен на зерно и "горючку", запчасти к сельхозмашинам, минеральные удобрения, сложившийся в 2002 году. Много зерна при низких ценах на него у хозяйств забрали в счет погашения долгов по газу и электричеству за прошлые годы. Дополнительный удар по экономике кооперативов нанесли высокие энерготарифы. Поэтому хозяйства были ограничены в возможностях своевременной закупки высокоурожайных сортов семян для своевременного сортообновления. В основном использовали запасы своего семенного материала (сорта устаревшей мироновской пшеницы, несмотря на то, что в области селекционеры вывели более перспективные - типа "Бирюзы", с урожайностью до 9 тонн с гектара, и "Безенчукской - 616", не такой продуктивной, но зато устойчивой к сельхозболезням и не боявшейся сорняков). Но его порой нечем было протравливать. Да и гербициды для обработки полей от сорняков, пестициды для борьбы с вредителями сельхозкультур покупать было не на что. С горючкой тоже цейтнот. Вот и нарушались сроки сева, обработки сельхозугодий. Отсюда и результат. Гаев с ужасом тогда узнал, что для поддержания плодородия почв по району внесли всего 9 килограммов активного питательного вещества в пересчете на гектар. Крайне недостаточно. Ведь даже далекий от сельского хозяйства губернатор, понимая значение удобрений для восстановления плодородия почв, ставил задачу на этот год - внести не менее 35 килограммов действующего вещества. Земля скудеет, отдавая свои силы каждому новому урожаю и не получая ничего взамен. Хорошо еще, что в предшествующем году было внесено в почвы по 30 килограммов активного питательного вещества на каждый гектар и запасы его в пашне все-таки пополнены. А в новом году из-за безденежья подавляющего большинства хозяйств внесение минеральных удобрений в почвы даже не планировали. Ведь всего четыре из двадцати закончили в районе год с прибылью. Не очень успешным вышел и следующий, 2003 год. Из-за того, что зерна было получено мало, снова лишь четыре хозяйства из двадцати закончили год с прибылью. И в основном полученное зерно заложили на семена, потом - фуражное - на корм скоту. Большие объемы ушли при расчетах с энергетиками - за ГСМ, газ и электроэнергию. Чтобы предупредить отключения подачи энергоносителей и остановки техники. То есть, говорить о спокойной и беззаботной жизни за счет выращивания зерновых пока не приходилось. Но сокращать посевы под ними никто не хотел. Ведь, как ни крути, а зерновые - это основа кормовой базы, да и хлебушек всем нужен, хотя, возможно, кто-то настоящей цены ему и не знает! В хозяйствах стали активнее переходить на "нулевую" обработку площадей, то есть экономили на глубокой вспашке за счет применения плоскорезов и лишь поверхностной обработки. Сеять зерновые и подсолнечник, зернобобовые старались с учетом требований севооборотов, в соответствии с технологическими и агрономическими картами. В основном, сохраняя ранее имевшиеся пропорции зерновых и площадей. Всего под зерновыми в районе оставалось около 39 тысяч гектаров. Примерно такие же площади засевались ежегодно. А еще некоторые хозяйства для укрепления своей экономики стали выращивать хмель и горчицу. Довольно успешно и с выгодой для хозяйств. Цена в 4,5 рубля за килограмм той же горчицы сельхозпроизводителей вполне устраивала. Те, кто сеял горчицу, в основном получили прибыль. А потому, как сообщалось на совещании, решено было продолжить это дело и в 2004 году. И все же главное внимание пора было уделить культуре земледелия. Но этому мешали проблемы с техникой. Раньше еще за месяц-два до начала сева, помнится, многие хозяйства уже рапортовали о постановке техники на линейку готовности. Теперь об этом многие хозяйственники только мечтали. Правда, в " Ключе", где был внедрен поточный метод ремонта, и техника на него стаскивалась со всех отделений в центральную усадьбу, сконцентрировали главные ремонтные ресурсы, все и сегодня обстояло благополучно. Хорошо ремонтировали технику в этом сезоне и в некоторых других хозяйствах. Но в основном наблюдалась довольно печальная и серая картина. К тому же в некоторых хозяйствах грамотно и целенаправленно заниматься ремонтом и его организацией было просто некому. Специалисты из-за низкой зарплаты поразбежались. Одни подались на Север, другие в город. Поэтому там с ремонтами, да и с дальнейшей эксплуатацией техники появились большие проблемы. Всего в хозяйствах района оставалось в наличии 800 тракторов с прицепными агрегатами. Примерно 85-86 процентов от этого количества готовы были выйти в поле. Но для проведения весенне-полевых работ требовалось 1400 тонн дизельного топлива, 445 тонн бензина, плюс 98 тонн масла - всего, по расчетам заместителя главы, на общую сумму свыше 16 миллионов рублей. А с деньгами в хозяйствах было туго. Поэтому приходилось от 30 до 40 процентов потребности в ГСМ приобретать за счет средств, выделяемых из районного бюджета. Только местная "казна" и спасала положение. Бюджетный кредит выручил многие хозяйства. На приобретение гербицидов, чтоб спасти поля от засилья сорняков, район выделил четыре миллиона. рублей. А на все виды "горючки" и весенних сельхозработ - 22 миллиона рублей. Район хорошо помог сельхозпроизводителям. Но вскоре заговорили о прекращении бюджетного финансирования сельхозпроизводства на местах в связи с планировавшейся административной реформой, перераспределением властных полномочий госструктур и органов местного самоуправления. Их, как понимал Гаев, вообще отворачивали от участия в содержании и контроле, а вместе с тем, и управлении сельхозпроизводством. Такой жесткий подход, как считали в правительстве, был вынужденной мерой, направленной на повышение роли конкуренции и деловой предприимчивости в аграрном секторе страны. Слабые хозяйства должны были за счет большей поворотливости и смекалки своих руководителей, хватавших инфаркты и инсульты от такой хлопотной жизни, либо выжить, либо пройти процедуру банкротства и санации. Долго держать нахлебников - дотационников и должников на шее государства никто не собирался. Поэтому, похоже, в последний раз долги хозяйствам списывали, но предупреждали, чтоб на большее не надеялись. Времена советской сельскохозяйственной романтики закончились. Рынок диктовал свои условия. Хотя какой же это был рынок? "Скорее, думал под стук колес Гаев, большой базар в условиях дикого капитализма." И все же, как он видел, несмотря на все издержки новой экономики, ее позитивного влияния на поступательное развитие, прежде всего тех, кто хотел развиваться, невозможно было отрицать. Крестьяне и их руководители учились на ходу. Причем кое-кто быстро приноравливался к новым реалиям. Пять хозяйств района брали кредиты в Сбербанке, искали и уже находили инвесторов со стороны. В район, кроме бурьяновских партнеров, пришла еще одна фирма-инвестор "Агростар", которая заарендовала полторы тысячи гектаров ранее практически невостребованных земель и стала работать по ресурсосберегающей технологии выращивания зерновых. Для чего взяли у известной в области фирмы по ее программе набор необходимой почвообрабатывающей и уборочной импортной техники. И результаты ожидались положительные. Других инвесторов пока практически не было, и это тревожило местное руководство. Но к отбору потенциальных партнеров для хозяйств района оно подходило осторожно. Помнили старую пословицу: раз обжегшись на молоке - дуй. Был печальный опыт с одним ретивым предпринимателем. Ну, сами подумайте, как можно было терпеть такое положение. Под залог имущества одного из хозяйств этот руководитель набрал в банках кредитов, а рассчитаться с ними и бюджетом толком не смог (земли обрабатывались при нем и использовались неэффективно) и тем фактически разорил сельхозкооператив, довел его до конкурсного производства. Чтобы покрыть долги, пришлось пустить под нож несколько десятков тысяч свиней. Причем мясо в зачет долгов сдали по преступно низкой цене из-за секретной договоренности этого афериста с тем же коммерческим банком, взыскивавшим по долгам не с него лично, а с хозяйства, имущество которого было оформлено в виде залога. Таких деятелей, как этот горе-предприниматель, нагревший на чужой беде руки, теперь сторонились. Но на смену им могли прийти собственные руководители, которым новый Хлестаков или Остап Бендер открыл глаза на то, как за счет сокращения общественного благосостояния можно быстро поправить личное. Был среди них и Могильный, его председатель, как считал Гаев. За ним нужен был глаз да глаз, чтобы не остаться без штанов. Но вот вроде бы неплохую "комбину" задумал, авось все получится...

Гаев изучал положение дел в сельхозпроизводстве не только в границах своего района, но и пытался узнать, как обстоят дела в масштабах всей области. А картина, скажем откровенно, пока рисовалась не самая лучшая. Особенно тяжелое положение сложилось в животноводстве. И на этом фоне его больше всего раздражали показушные животноводческие фермы в Хрящевке и в Новокуровке. Туда из бюджета области вбухивались миллионы долларов, а полученный эффект, по большому счету, пока не окупал всех затрат и в современных условиях был экономически невыгоден, да пока и невозможен для проецирования данного опыта на всю территорию этого региона. Гаев воспринимал эти образчики нового хозяйствования, как чистейшей воды пиар для политического капитала первых руководителей губернии и районов. Практического смысла в них не было. Другое дело - использование внутренних резервов хозяйств, улучшение кормовой базы за счет повышения урожайности зерновых, расширения посевов под многолетними кормовыми культурами, совершенствование племенной работы, породности скота. Вот это были "коньки", на которые можно было делать ставку умным руководителям. Опыт наиболее продвинутых хозяйств в этом убеждал. Его можно было и нужно было распространять по всей России. И Гаев, уже метивший в депутаты, в случае успеха хотел этим полезным для страны делом заняться всерьез. В последние годы и даже десятилетия в их Поволжской области, как видел Гаев, широкое распространение получила черно-пестрая порода крупного рогатого скота. На ее долю здесь уже приходилось 92 процента от общей численности. Вот и на их ферму завезли группу пеструшек, купленных на деньги инвесторов. И это его радовало. Как и то, что в области для совершенствования племенных, продуктивных качеств этой породы задействовали лабораторию по воспроизводству племпредприятия и более двадцати племенных хозяйств. В них содержалось порядка 13,5 процента от всего поголовья. И это хорошая основа для постепенного улучшения племенных качеств и повышения продуктивности общественного стада. Тем более, что, по данным последней бонитировки, 86 процентов коров были отнесены к чистопородным и 1V поколению животных этой породы. Чистопородными были и все быки-производители племпредприятия. А это сулило хорошие перспективы при условии грамотной племенной работы и расширения черно-пестрого стада. Особую роль в таких условиях играло грамотное осеменение коров, работа с первотелками, которой Гаев был отдан всей душой. Ведь средняя продуктивность таких коров по материнской линии составляла 7023 литра молока жирностью 3,94 процента, а по отцовской - 8540 кг молока и 3,98 процента жира. Из общего запаса семени в хранилище на долю черно-пестрой породы приходилось 96 процентов, а от бычков - "улучшателей", как называют их зоотехники, 571 тысяча доз. Короче говоря, потенциал тут был немалый, и грех им не воспользоваться. - Не в первый раз уже думал Гаев.

Он выглянул в окно вагона, мчавшегося к югу, и увидел стадо своих любимых пеструшек, пришедшее на водопой к небольшой и спокойной реке. Те животные, что напились и охладились от августовского зноя, уже лежали, поджав под себя передние ноги, на поросшем мелким и редким, салатного цвета, тростником и синеватой осокой берегу, и с недоумением и легким испугом в глазах смотрели на проносящийся мимо них с грохотом и лязгом колес поезд. А за рекой стоял молчаливой и загадочной изумрудной стеной лес. Гаев невольно отвернулся от него - со времен боев в Чечне не любил зеленки, из которой в любую минуту могли раздаться автоматные и пулеметные очереди. Еще его раздражало то, что в соседнем купе справа ехали молодые и шумные студенты, где-то в Сибири заработавшие денег и собравшиеся в Сочи на отдых. "Когда только они успели устать?" - заметив, как поморщился попутчик, непонятно кому задал вопрос пожилой пассажир, ехавший в санаторий по путевке.

- Та воны с утробы мамкиной, надысь, усталые и холеные! - вставила свое другая пожилая попутчица, возвращавшаяся из гостей от уральских внуков и не терявшая в дороге зря времени, вязавшая им по их заказу шерстяные носки. - Жинки-то ихние,- как она побачила,- тогось вже не умели. Мамки их без рук родили, дюже замученными, нехай.

"А вот Лизу мать научила вязать, видел, как она перед отправкой Мити в училище три пары носок ему сама связала. Вот это сестренка, не то, что некоторые!" - подумал Гаев, не встревая в разговор пожилых людей. Им только дай повод, потом не отвяжутся, всю дорогу будут тебя своими рассказами да умозаключениями и еще жалобами на жизнь и болезни, бестактными вопросами мучить, спорить. Пройдешься по коридору и то там, то здесь из-за приоткрытых дверей купе слышишь такие бесплодные разговоры. Он их не любил. А с содержательным человеком в обычном поездном вагоне редко встретишься. Поэтому в дороге Гаев обычно предпочитал больше слушать других да книжки почитывать, лежа на второй полке. Ведь теперь в командировки в основном на поездах ездили, цены на авиабилеты подскочили до небес, рядовые люди на них не летали. То ли дело было раньше. Помнится, летали они с отцом к родственникам на Каспийское море, так билеты на самолет стоили всего тридцать рублей на двоих! А отец - инженер - на нефтепромысле три сотни в месяц зарабатывал. Ну, чего, спрашивается, было не летать. Да и самолеты в ту пору, как сейчас, так часто не падали из-за того, что их нормально не ремонтируют. А если и ремонтируют, то нередко липовые ворованные детали-подделки ставят, после чего самолеты порой в воздухе начинают разваливаться. Вот же времена и люди! Каждый любой ценой норовит ухватить свой кусок, да пожирнее. Но ведь не ценой же человеческих жизней!..

В купе слева от их двери ехали трое кавказцев и молодая девушка, с которой они постоянно шутили и угощали ее шоколадом и Шампанским.

"Вот же зверьки, повсюду себя, как дома, чувствуют! - с раздражением подумал Гаев. - Всегда у них от денег карманы топорщатся, и девки к ним наши продажные липнут. Ты посмотри как присмыкается перед этими горными архарами размалеванная красотка! И даже подумать не хочет, что, возможно, они ее брата где-то под Старыми Атагами или Шатоем завалили, если, конечно, у нее был брат, который воевал и погиб в тех местах. Все-таки горянки - чеченки не подстать нашим потаскухам. Огонь мести за погубленных федералами братьев у них в самом сердце горит, через глаза из него выливается потаенной и даже нескрываемой ненавистью к нам. Да и не расшаркиваются они никогда, не унижаются так, как наши, перед русскими мужиками. А может, в этом и не женщины русские виноваты, а сами мужики, ни себе цены не знающие, ни своим женам и сестрам, не говоря уже о матерях, на долю которых достались совсем другие испытания? Да и почему, собственно, - скакали, как козы, мысли у Гаева, - тем же чеченцам не чувствовать себя хозяевами? Ведь Россия и их страна. Не все же они от нее отрекались. Были и те, кто с федералами в одном строю, плечом к плечу воевал. Боролся за свою, мирную и конституционную Россию. А про тех, кто в ней жить и пользоваться ею отказывался, он вообще не слышал. Да и, если разобраться, вообще чеченцы уважали русских, в том числе военных, они не против русских, а за свой уклад жизни воевали. Даже Масхадов и Басаев в последнее время говорили, что они борются не с русскими, а за независимость своего народа. Русские и украинские отщепенцы за них тоже воевали, даже прибалты, не говоря об арабах и турках. И все равно, пока не закончилась война или антитеррористическая операция, как называли боевые действия войсковой группировки, общей численностью в сто пятьдесят тысяч человек, наводившей в Чечне конституционный порядок, он, побывав в горниле многих сражений, уже не мог спокойно смотреть на то, как привольно себя чувствовали в других частях России, в том числе и в его области, "чехи". Так называли чеченцев воевавшие с ними солдаты и офицеры. Так и чесались у него руки, чтобы подраться или замочить кого-нибудь. Но ведь здесь не война, побьешь, придется отвечать по закону. Но пусть, хоть словом заденут, точно, не удержусь, порву на части. Не могу забыть, как они нашим братишкам глотки ножами и кинжалами перерезали. Надолго, видать, в сердце заноза и заметина от той войны останется. Господи, что за сволочная жизнь! Какие они жестокие и кровожадные эти "чехи"! Да и наши орлы тоже отличались. Война редко кого делает лучше. И как коверкает судьбы! "


25.

Перед поездкой на Кубань Гаев в который раз перечитывал историю жизни имама Шамиля и с удивлением вдруг обнаружил, что, наверное, сложнее всего на войне и после нее приходится тем, кто не по своей воле вдруг оказался на другой стороне, побывал в руках врага и затем вернулся к своим. Вот тут начиналось самое тяжелое. Помнил он, как морочил ему мозги один молоденький "особист", когда он, потеряв сознание, попал в плен к бандитам из группы Руслана Гелаева, а через месяц сумел убежать от хозяина, которому те продали его, как раба. Выручило то, что он до службы в армии научился кирпичи класть, помогал отцу строить гараж. И когда чеченцы, каждый день избивавшие его, поняли, что никакими военными тайнами он, как военнослужащий срочной службы, не обладает, то спросили - работал или нет на стройке? Гаев сразу смекнул, что это его шанс, который может стать последним для спасения. И он сказал, что владеет кирпичной кладкой.

- У, гяур, я бы тебя сам в кирпичную стену замуровал! - с ненавистью в голосе сказал ему бородатый боевик. - Но я уже пообещал своему тестю раба для строительства дома в горах. Если жить хочешь, могу тебя туда отправить. Но не вздумай убегать. Найдем и зарэжэм - произнес он вместо "е" "э" в последнем слове.

- Я понимаю, буду слушаться! - пообещал тогда Гаев.

- Поклянись своим Богом! - приказал бородач.

- Я не верующий. - развел руками Гаев.

- Значит, еще хуже, собака! - пнул его ботинком в живот боевик.

А на следующий день он отвез Гаева в какое-то горное село. Что за село, он не понял, так как туда его везли с завязанными глазами. На те аулы и села, что словно прилепились к отрогам высоких гор в долине Хулхулау, они были не похожи, прежде всего, тем, что на них не росли леса, и они были выше. А над селом, как древние истуканы, поднимались в прозрачное небо старинные, словно поседевшие от времени, башни. А выше простиралась огромная и свободная голубизна. Хотя, скорее всего, это была лишь иллюзия. Даже вертолеты сбивали "Стрелами" и из другого оружия в этих местах. Так что и в небе не было абсолютной свободы. И лишь, ничего не подозревавшие о ней горные орлы, спокойно и высоко парили в своем вечном поиске добычи. Наверное, это где-то в районе Итум-кале, - смекнул тогда плененный разведчик Юрий Гаев. - Высоковато и далековато от Ханкалы. Но можно при побеге попытаться до нашей погранзаставы добраться. "Чехи" никогда не подумают, что он еще выше в горы забрался, будут ниже села его ловить - на дороге к Грозному или рядом с ней. Так он и сделал. Прикинулся вначале, что смирился со своим положением и добросовестно работал на строительстве дома, выкладывал стены для тестя того бородоча, что привез его в это село. Постепенно к нему попривыкли и даже перестали бить. "Зачем собственный скот раньше времени забивать? Пусть пашет! - шутил сквозь черые с проседью усы хозяин-чеченец в разговоре с соседями. - Надо будет, полоснем по горлу уруса, зарэжэм, что нам, долго что ли?" Но за этими словами, как понял Гаев, было больше бравады, чем подлинного мужества и желания на самом деле кого-то зарезать. Хозяин хотел похвастаться твердой рукой и притворялся таким беспощадным, подыгрывал настроениям и поведению горцев. В душе он даже жалел этих несчастных русских пленных, почти бесплатно пахавших на него. И не случайно. Был у него в детстве русский друг Сашка, с которым он вырос в одном дворе на улице Комсомольской в Грозном. Вместе в одной команде в футбол на стадионе "Динамо" гоняли. В одну третью школу ходили. Одних девчонок любили. Вместе и на войну в 1941-ом ушли. Бок о бок воевали, крепко дружили, любили друг друга, берегли, не раз от пуль немецких под Ростовом и Сталинградом друг друга заслоняли. Вместе ордена и медали получали за свое отчаянное мужество. Убили Сашку. Но остался тогда у него сын, которого Ахмет - хозяин Гаева, почитал за своего. Готов был все для него, как для сына кровного кунака, сделать. Лешка вырос без отца и уехал куда-то на Волгу автоград строить. Да там и погиб, попав в автомобильную аварию. А вот его сын - внук Сашкин - там жил и по сей день. Заезжал к нему Ахмет позже как-то по случаю еще в мирное время. Да и супругу своего друга в Грозном не раз навещал, особенно на День Победы. Поднимали по чарке в память о нем. Многое их связывало с давних пор. А когда война в Грозном началась, решил в горы податься, в родовое село. Предлагал и Марии с его семьей в район переехать, не согласилась, сказала, что если Бог велит, умрет там, где прожила всю жизнь. А в Грозном было очень неспокойно, да и бомбили его, обстреливали из артиллерии и танковых пушек в 1996-ом. Ахмет такого удовольствия еще в сороковые нахлебался вдоволь. Своих сыновей заклинал не воевать с русскими братьями. Уехали они на заработки в Сибирь, да там и остались, переженились на русских. Он против этого не возражал, Коран не запрещал русских в жены брать. Это мусульманок-горянок выдавать за русских православных муллы запрещали. А вот зять его, родом из Шали, сразу, как началась война, к боевикам подался.

В общем, не был Ахмет - хозяин тем кровожадным шакалом, о которых рассказывали Гаеву офицеры. Сам себе он был на уме. Присмотрелся, прислушался к новому рабу и как-то спросил:

- Так ты с Волги? Автоград знаешь?

- Я из тех мест родом. - Понуро ответил Гаев.

- Да ты что! - словно забыв о том, кто он и кто теперь вот этот молодой солдат, хлопнул он Гаева по плечу. - А у меня там сын моего кровного кунака жил, внук от него остался.

И он рассказал Гаеву про бывшего боевого друга и его сына, работавшего на автогиганте. А потом, когда увидел, что у парня "золотые" руки, любят работу, но все-таки это не мастер кладки кирпича, то стало ему жалко Юрку, чем-то похожего на его знакомого с Волги. Принес ему хорошей еды и напоил цельным козьим молоком. Разговаривал Ахмет на чистейшем русском, практически без акцента:

- Ты вот что, Юрка, пей это молоко, оно целебное. И чеснок ешь, чтоб здоровей быть. А то у тебя вид какой-то доходной. Тебе сейчас выжить нужно. Поживешь у меня, поможешь мне дом построить, а потом я тебя отсюда вывезу поближе к Грозному или Ханкале, как скажешь. Выкуп за тебя с твоих родителей мы просить не будем. Но за это ты мне хороший дом построй, понял!

- Понял, хозяин! Спасибо тебе! - сразу оценил свою удачу Гаев, у которого тогда появились шансы не только выжить, но и при удобном случае убежать к своим. И, окрепнув, он нарушил свое слово, данное Ахмету и его зятю, и под страхом смерти все-таки убежал в горы, рассчитывая выйти на заставу, расположенную ближе к границе с Грузией. Трое суток он, как неприкаянный зверь, блуждал по альпийским лугам, заросшим травой в рост человека, карабкался по горам, и лишь на четвертый день, обессилевший и голодный, весь оборванный, наткнулся на секретный пограничный пикет. Его на руках принесли на заставу двое "погранцов", а оттуда на вертолете доставили в Ханкалу. И там пошло-поехало. Начались допросы и проверки, чтобы снять с него подозрения насчет того, что он не чеченский лазутчик или засланец. Не сразу поверили свои, что его контуженного чеченцы в плен взяли и в раба превратили. Что поначалу долго и жестоко били и держали на одной воде и хлебе, а потом продали, как рабочую скотину.

- А вдруг ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь? - отирая клетчатым носовым платком лоб с выбритого по-чеченски до зеленоватого блеска черепа, - все сомневался и тянул за душу "особист" с общевойсковыми погонами на плечах и маленькими-маленькими тусклыми звездочками, напоминавшими Гаеву созвездие Дураков, как он позже выразился в разговоре с сослуживцами.

- Проверьте по картотеке, свяжитесь с командиром, чего зря болтать! - возмутился Гаев такому недоверию, проявленному по отношению к себе этим незнакомым и, скорее всего, новоиспеченным офицериком.

- Я вот тебе поболтаю! Ишь, разговорился, салага!

- Кто салага? - не выдержал такого тона и унижения, подскочил со стула Гаев. - Да я под пулями ходил, когда ты под теплым одеялом с куклами на Большой Земле валялся.

- Рядовой Гаев, не забывайтесь! - прикрикнул на него "особист", сразу упавший в его глазах. Вот такие, - подумал разведчик, - по кабинетам кровь сосут, в бумажки играют, а как на задание в тыл к боевикам сходить, их нет. Канцелярские крысы! Шкуры! Бляди штабные!

Слава Богу, скоро все выяснилось, так как не весь его батальон перебили, и было, у кого навести справки и установить личность солдата Гаева. Но обида в его душе от общения с "особистом" и от его слов осталась надолго. Он еще не раз вспомнит его, когда будет встречаться вот с такими же вылощенными и ехидно улыбающимися мальчиками и мужчинами с пустой душой и изворотливым умом, больше ценящими свое служебное благополучие, чем помощь ближнему человеку или участие в его проблемах, впрочем, как и проблемах всего государства. Вот с таким же он встретился недавно в редакции районной газеты, когда хотел напечатать свою статью о состоянии животноводства и сокращении поголовья скота, которое он рассматривал, как один из залогов продовольственной безопасности страны.

Да, сложная штука жизнь, сложные люди. И никому не прикажешь, как молодым в армии, мол, делай так и не иначе, не подличай, верь людям, живи для людей и страны! И это не только у русских такие проблемы. Помнил Юрий Гаев историю с сыном имама Шамиля, о котором мы упоминали выше. Своего возвращения на родину он ждал со смешанным чувством, в котором преобладал страх. Воспитанный в пажеском корпусе, находясь уже на видной службе у государя в одном из гвардейских полков, горячо любя вторую родину - Россию, он не мог уже довольствоваться одним обществом горцев. Памятен был и разговор с отцом, когда он тщетно уговаривал его примириться с императором, чем вызвал только гнев своего родителя.

Положение Джемал-Эддина на родине после его возвращения из русского плена было страдальческое, как вспоминали его современники. Имам и братья чуждались его. Ему было запрещено читать русские книги, а горцы смотрели на него уже с недоверием. Как на отмеченного лапой белого гяура.

После возвращения в Дарго из экспедиции в Грузию, Шамиль продолжал свои набеги на места расположения русской армии, но уже без особого успеха. С 1856 года главные усилия кавказской армии были направлены на окончательное покорение Кавказа. В виду чего кольцо блокады вокруг непокорных горцев укреплялось и сужалось поступательно. И ничего существенного противопоставить этому Шамиль уже не мог. Царские войска тщательно готовились к решительному наступлению и вторжению в пределы горной части Чечни и Дагестана, контролировавшиеся имамом. Ведь мало было выиграть одно или даже несколько сражений, нужно было еще утвердиться в Черных горах, зацепиться за них своими передовыми, а затем и постоянными отрядами, привести к покорности воевавших и сопротивлявшихся горцев. А как раз здесь не все у русской армии получалось. И она в ходе Ичкеринской (Ичкерийской) и Даргинской экспедиций понесла свои главные потери. Занятие Черных гор, как и в новую Кавказскую войну, началось утверждением наших войск в Аргунском ущелье. Генерал Евдокимов тогда предполагал занять Аргунское ущелье во второй половине января 1858 года. Делая вид, что собирается идти походом вначале на Большую Чечню, внезапно направил свои войска в теснину ущелья. И оно досталось русским почти без боя.

До этого, еще в конце 1857 года, князь Орбелиани двинулся к аулу Новый Буртунай, в Салаватии, взял его штурмом и занял укрепление Аух. Джемал-Эддин старался устроить мир между отцом и русскими; просил отца послать к князю Орбелиани уполномоченного для переговоров о мире. Но имам не только не согласился исполнить просьбы сына, но даже не позволил поговорить ему с русским послом, присланным князем Орбелиани. Шамиль с тремя сыновьями вернулся в Ведено. Так как ему ничего не оставалось делать после взятия русскими войсками нового Буртуная. Счастье изменило тогда имаму. Джемал-Эддин долго не выдержал своего положения и в том же году тяжело заболел и умер от чахотки. Даже русский доктор, выписанный Шамилем для лечения сына из ближайшего города, не смог его спасти. Он умер во дворце своего брата Кази-Магомета, прожив в Дагестане всего три года. Смерть брата огорчила усердно ухаживавшего за ним Кази-Магомета. Он был откровенно безутешен. А отец молился и сурово молчал, когда узнал о смерти Джемал-Эддина. Только приехав позже в Россию, он поверил всему, что рассказывал его сын о своей второй родине и понял, что, взяв сына к себе обратно в горы, он лишил его счастья всей жизни и стал причиной его смерти. За все в жизни нужно платить.

После занятия князем Аргутинским Аргунского ущелья Большая и Малая Чечня изъявили покорность русскому правительству. Генерал-лейтенант Евдокимов переселил чеченцев на равнину - в плоскостную часть нынешней Чечни.

С 22 июня по 30 августа командующий войсками Прикаспийского края, генерал-адьютант барон Врангель занял Гумбет, разорил сорок аулов, взял три каменных укрепления и был смертельно ранен при штурме Китури. Он тоже заплатил за свой грех кровопролития и разорения домашних очагов горцев. Но другие русские военачальники продолжали делать то же самое. Командующий со стороны Лезгинской линии, барон Вревский довел непокорные соседние племена до совершенного разорения. Об этом Гаев тоже знал, а потому понимал откуда растут корни горской или кавказской неприязни к россиянам. В начале 1859 года во власти Шамиля оставались еще Ичкерийские леса, где был расположен аул (ныне райцентр) Ведено. На овладение этим аулом или, как бы теперь сказали, укрепрайоном, с имевшейся там каменной крепостью и были обращены усилия Чеченского отряда. Действия российских подразделений начались с занятия Басского ущелья (не отттуда ли испанские баски, не дающие покоя жителям Пиреней!) и Таузенской долины в конце декабря 1858 года.

Шамиль еще весной построил укрепления у выхода из Басского ущелья к Таузену. Несмотря на все меры, принятые имамом, с 14 на 15 января 1859 года была выслана колонна, которая двинулась прямо к ущелью, в котором пришлось, спустя почти полтора века, повоевать и Гаеву. Горцы приготовились к обороне, но появление обходной колонны заставило Шамиля под угрозой окружения отступить, и укрепленная позиция досталась российским воинам почти без боя. Отступив от Таузена, горцы сосредоточились в Ведено и намерены были упорно защищаться, так как фактически больше отступать было некуда, выше аула или нынешнего села начинаются крутые скалистые горы. Передвигаться по ним почти невозможно. Только узкая каменистая тропа вела из Ведено к расположенному выше него высокогорному озеру Кезеной Ам (Козья яма) и далее в Дагестан.

Шамиль приказал жителям переселиться в Ичичу и занялся укреплением Ведено. Наибы, собравшиеся к имаму, просили его выйти из Ведено, чтобы не подвергать свою жизнь опасности и при случае не попасть в руки к русским. Он оставил в Ведено своего сына Кази-Магомета, а сам, выйдя из аула, остановился в трех с половиной верстах от него, в укреплении Эрсеной и распоряжался оттуда обороной. Плохая погода препятствовала осаде в горах. И она была отложена на некоторое время. Между тем часть войск Прикаспийского края послали для действий в Ичкерии со стороны Ауха. В первых числах марта барон Врангель перешел Ачхой и истребил большие Ичкеринский аулы Саясан, Аллерой и Шамхал-Берды, знакомые современникам и по сводкам с места боевых действий в 1996 и последующих годах. Развязав руки на равнинной части и в предгорьях, российские военные начали более активно готовиться к штурму Ведено. Семнадцатого марта начались осадные работы против этого селения и находящихся там горцев. Первого апреля аул Ведено был взят штурмом, а к десяти часам вечера там не осталось ни одного человека.

Падение Ведено произвело на русскую группировку в Чечне и непокорные общества самое выгодное нравственное влияние. Впрочем, как и полтора века спустя, когда в этом же ущелье, на подступах к Ведено, в Сержень-Юрте, воевал и был ранен Юрий Гаев. Население всех близлежащих сел тогда, да и через полтора века, изъявило покорность российскому правительству. Но, если в первом случае имам Шамиль вынужден был удалиться по горной тропе в Дагестан, то в наше время другой Шамиль - Басаев, имевший двухэтажный особняк в Ведено, остался в Чечне. Он продолжал вести борьбу с федералами. Юрий Гаев и его боевые товарищи уже готовы были полностью очистить и горную часть Чечни от боевиков, когда поступил приказ остановиться. А позже начались позорные переговоры и были приняты капитулянтские "мирные" соглашения в Хасавьюрте, фактически развязавшие руки сепаратистам. Им предшествовали вояж боевиков во главе с Шамилем Басаевым к Буденновску, взятие в заложники нескольких тысяч человек в горбольнице этого города и позорный спектакль с участием в качестве главного переговорщика при улаживании этого из ряда вон выходящего инцидента бывшего в ту пору председателем правительства РФ Виктора Черномырдина. После таких переговоров Гаеву, пролившему кровь в Чечне, было стыдно не за себя, а за руководителей государства, по воле которых он оказался в самом пекле новой Чеченской войны. Плевались и другие солдаты, и особенно офицеры, понимавшие смысл происходящего. Даже командующий 62-ой армией и командующий Северо-Кавказским военным округом недоумевали от того, что заставило тогда Бориса Ельцина и его министра обороны вдруг остановить наступление и позже сдать боевикам не только взятые с боями сельские районы, но и Грозный, при штурме которого полегло столько солдат и офицеров! В сравнении с этим действия царского командования выглядели более логичными и продуманными. Две части его плана: "улучшение блокады восточных горцев и подготовление пути для наступления в горы" были окончены к лету 1859 года. Оставалось исполнить вторжение в горы. 14 июля главнокомандующий прибыл к Чеченскому отряду. Врангель двинулся к Аргуани.

Шамиль, узнав, что Главнокомандующий, князь Барятинский выступил против него с отрядом, собрал своих наибов, ученых в Кунзахе (горном ауле, и сегодня носящем то же название) и заставил их принести клятву в том, что они будут сражаться против русских.

С появлением Чеченского и Дагестанского отрядов, Шамиль велел сжечь все аулы на левом берегу Андийского Койсу. Кази Магомед защищал подступы к Карату.

В августе 1859 года князь Барятинский предпринял решительную экспедицию в глубь Дагестана. Он выступил с большим отрядом через Чечню, приказав разрабатывать и прокладывать дороги, некоторые из которых прорубали в непроходимых лесах. Народ и даже самые преданные Шамилю наибы, видя это или слыша об этом, стали с покорностью приходить к Главнокомандующему за милостью и прощением. В руки русских перешли почти неприступные крепости: Ириб, Чох, Уллукале, а в свите Главнокомандующего появились бывшие верными помощниками Шамилю наибы. Укрепления, подвластные Даниэль-Султану, сдались без боя, а сам он явился седьмого августа в главную квартиру. Сняв с себя оружие, Даниэль-Султан представился Главнокомандубщему для изъявления покорности и получил полное прощение. Восьмого августа князь Барятинский отправился в Карату, резиденцию Кази-Магомета, который при изъявлении жителями покорности русским, сжег свой дворец.

Все жители аулов по Андийскому Койсу, равно как и жители Ашильты, население Аварии, аула Годатль приветствовали Главнокомандующего. 18 августа он переправился через Кара-Койсу и прибыл в селение Чох, построенное с замечательным искусством. Затем поднялся на Кечерские высоты. Шамиль, видя, что он в окружении с четырех сторон русскими, лишился последней надежды удержать какую-нибудь власть. Он бросился искать убежища в Южном Дагестане, покинул свои укрепления с находившимися в них тринадцатью орудиями и бежал на Гуниб. С собой он взял на шести лошадях золото и серебро, общей ценностью 24 тысячи рублей. На семнадцати лошадях везли книги из его библиотеки, на трех - ружья, еще на трех - шашки, пистолеты, кинжалы и панцыри, на сорока лошадях - платья жен, сукно и другую поклажу. Но в дороге имама ограбили (грабили в то время, как выясняется, и имамов), и в Гуниб он въехал только с оружием, которое оставалось у него в руках. В Гунибе и произошло величайшее в истории Кавказа событие. Несмотря на подчинение местных горцев и создание Шамилем вроде бы неприступного убежища, взорванные скалы на дорогах к аулу, построенные башни и рвы, огромные кучи каменьев для скатывания на атакующих ( даже собственных жен Шамиль заставил тогда таскать камни) и отчаянное сопротивление оборонявшихся, 25 августа Гуниб был взят. В девять часов утра того дня имам был ошеломлен, когда увидел в своем расположении колонны российских солдат, столь молодецки преодолевшие горные вершины, которые даже он считал неприступными. Шамиль тогда бросил свои укрепления и едва успел скрыться в ауле. Русские войска окружили Гуниб. Барон Врангель, увидев штыки на вершинах Гуниб-Дага, послал с извещением об этом радостном событии к князю Барятинскому. И князь, несмотря на свое болезненное состояние, отправился вслед за войсками.

Вскоре огонь был приостановлен. Пороховой дым от ружей и пушек над Гунибом и поблизости от него стал рассеиваться, и из-за него вырисовалась впечатляющая картина фиолетовых и стоявших за ними белоснежных гор, над которыми все так же спокойно и гордо, как и в другие времена, парили сильные и остроглазые орлы в ультрамариновом небе.

Шамиль, окруженный со всех сторон, принужден был сдаться. Барон Врангель послал к нему офицера с требованием безусловной покорности. Имам прислал двух парламентеров-мюридов, Януса и Хаджи-Али, чтобы удостовериться - точно ли сардары (наместник) здесь. Потому что он хотел сдаться одному ему и спрашивал: "Какие будут условия сдачи?" Князь отвечал, что теперь не может быть и речи об условиях, но, если Шамиль покорится немедленно, то он дарует ему и его семейству жизнь. Янус вернулся, а Хаджи - Али перешел на сторону русских. Шамиль еще колебался и медлил. Приближался вечер. Нерешительность имама не подавала надежды на мирное окончание дела до наступления сумерек, поэтому барон Врангель отдал приказание начальникам о начале штурма тотчас по данному им сигналу. Наконец в нервной и натянутой , как золотая струна, тишине из аула вышел Янус и закричал, что Шамиль готов выйти к Главнокомандующему, но в сопровождении полковника Лазарева, с которым он и Али-Хаджи от имени Шамиля накануне вели переговоры. Полковника попросили прийти в аул, на что барон Врангель изъявил свое согласие. Полковник Лазарев вошел в аул. На площади его встретила толпа великолепно вооруженных мюридов из сорока человек в черкесках с серебряными газырями и серебряными насечками на ножнах кинжалов, причудливыми бляшками на поясах. Посреди толпы, как позднее вспоминал полковник, стоял около серой, оседланной лошади, облокотившись о стену одной из крайних саклей, человек мужественного роста, с угрюмым лицом. По величественной позе не трудно было узнать в нем Шамиля.

Поздоровавшись с ним, Лазарев после тяжелого молчания сказал: "Шамиль! Всему миру известно о твоих подвигах и слава их не померкнет, если ты, покорившись силе судьбы, выйдешь сегодня к Главнокомандующему и передашься великодушию Государя Императора. Сделаешь это, спасешь от гибели тысячу человек, оставшихся в живых и тебе преданных. Заверши свои славные подвиги поступком благоразумия и великодушия, а сердар может много для тебя сделать. Он будет ходатайствовать перед Государем об обеспечении будущности твоей и твоего семейства".

-Я - Аллах, (во имя Бога), пойдем, нечего медлить, прибавил решительно полковник Лазарев.

Шамиль колебался, опасаясь за свою жизнь, и предложил полковнику Лазареву идти к его сыновьям (в качестве заложника), пока он не вернется от Главнокомандующего.

Полковник Лазарев ответил: "Я не прислан к тебе аманатом. Если хочешь, пойдем теперь же, а не хочешь, то я уйду назад. Между тем некоторые мюриды, потрясая оружием, говорили, что за смерть их повелителя русские дорого заплатят. Другие советовали Шамилю не склоняться на убеждения полковника Лазарева. Спустя некоторое время Шамиль спросил: "Если он явится к Главнокомандующему, дозволено ли ему будет вернуться к своему семейству?" На это Лазарев ответил, что никто не хочет разлучать его с семейством и что, вероятно, не будет препятствий к возвращению его в аул. Наконец, цепь солдат расступилась. Настала минута, в которую совершилось величайшее событие в истории Кавказа. То была самая тяжкая, как потом вспоминал имам, минута в его жизни. Но он мужественно и мудро сделал свой выбор. Все это видел, словно наяву, закрыв глаза и лежа на полке в вагоне Гаев.

Шамиль вышел из родного аула, окруженный шестью десятками вооруженных мюридов, держащими ружья наготове. Вдруг раздается восторженное, единодушное оглушительное "ура". Шамиль повернулся в тревожном недоумении и хотел уже направиться к аулу. Но полковник Лазарев закричал вслед Шамилю: "Разве ты не понимаешь, что войска приветствуют тебя по приказанию сердара"? Подозрительный Шамиль успокоился и продолжил путь. Находчивость полковника Лазарева тогда поправила дело, которое готово было разрешиться печально. Шествие приближалось к войскам. Даниэль-Бек, подойдя к Шамилю, посоветовал ему быть обходительнее с бароном Врангелем и князем Барятинским и протянуть ему руку.

Гордый имам не посмотрел на бывшего своего подчиненного, сказав, что на изменников ему и смотреть противно. Барон Врангель ласково ответил на поклон Шамиля и заметил, что хотя до сих пор русские были его врагами, но теперь он найдет в них лучших своих друзей. И эти слова барона в будущем подтвердились.

"Вот таких бы переговорщиков и военачальников и нам на нашей войне, глядишь, меньше было бы пролито крови простых солдат и мирных жителей Чечни. - думал, приближаясь к Ростову - на -Дону Гаев.- А то ни мира в стране, ни войны после Хасавьюртовской капитуляции. Всего за два последних года в Москве проведено шесть крупномасштабных террористических актов. И каждый раз их организаторы так и оставались неизвестными. Трагедия "Норд - Оста", взрывы на концерте в Тушине, взрыв в метро на станции Пушкинская, взрыв у гостиницы "Националь". Потом - взрывы самолетов шахидками, а затем взрыв такой же смертницы у метро станции "Рижская", на Каширском шоссе. Все делается террористами без затруднений, словно беспрепятственно реализуется ими какой-то зловещий план против России, русских людей и мира. А представители спецслужб,чаще всего, собирающие на местах терактов только ошметки тел смертниц и их жерв, рассказывают сказки про каких-то "диверсантов" и террористов со стороны, словно их забрасывают в Москву с Северного Кавказа по приказу Шамиля Басаева и его приближенных. А зачем их, собственно, забрасывать, когда только в ближайшем Подмосковье проживает законно и на нелегальном положении несколько десятков тысяч или даже сотен (никто точно не считал) чеченцев? Многие из них, конечно же, сами пострадали от бандитского режима, преследовались им, особенно представители национальной интеллигенции, потому и вынуждены были бежать от произвола зарвавшихся боевиков. Но кто может с уверенностью сказать, что рядом с ними не проживают и боевики, давно засланные руководителями криминального режима, сделавшего террор своей государственной политикой и разновидностью современного бизнеса? Спецслужбы, похоже, не могут уследить за всеми иногородними и засланными с определенной и далеко не мирной целью. А потому через СМИ в сознании тех же жителей столицы все чаще насаждается схема типичного теракта, когда где-то в горах неуловимый Басаев, склонившись над картой Москвы, как писал один журналист в столичной газете, попавшейся в руки Гаева, выбирает очередной объект для атаки. А потом целый гарем смертниц летит в Москву взрывать ненавистный "урусов"... Аналогичные "схемы" видел Гаев и в некоторых публикациях газет в Поволжской области. Проще всего было объявить Басаева или Масхадова "организаторами" взрывов и диверсий. Но ведь они сами в Москву или другие российские города не приезжают, не ведут там разведку, не подыскивают объекты для очередного взрыва. В лучшем случае они только утверждают подготовленный кем-то из их соратников или подчиненных план. И еще - выбирают конкретный объект, на котором лучше всего, с их точки зрения, провести теракт и добиться какого-то общественного или международного резонанса. Потом берут на себя ответственность за совершенное злодеяние. А исполняют-то эти планы, готовят теракты другие - те, кто, скорее всего, сидит не в горах, а непосредственно в Подмосковье, Москве или других городах России. Как бывший военный профессионал, Гаев хорошо понимал, что теракты в Моске - это не дело рук тех же бородатых гелаевцев или шамхаловцев, умаровцев, с ног до головы увешанных оружием, поигрывающих длинными ножами или пистолетами, а глубоко законспирированных агентов криминального режима, объединенных в разведывательно-диверсионную сеть, управляемую тоже не дилетантами в своем деле. Без профессионально подготовленных, высокообразованных людей, имеющих в своем распоряжении солидные денежные и технические средства, преданных исполнителей такие теракты, как вышеперечисленные, вообще не были бы возможны. Тем более в напичканных фээсбэшниками и милиционерами столице и крупнейших городах страны. Было бы глупо думать, - размышлял Гаев,- что эти люди будут ходить по Москве с длинными, как у Фиделя, бородами и автоматами наперевес. Они имеют вполне цивильный вид. Одеваются в модные костюмы, свободно передвигаются по стране, имеют доступ к любым базам данных. Есть у них и отличная агентура и "крыша" в милиции и спецслужбах. Поэтому живут и работают они в столице преспокойненько, да еще под прикрытием каких-нибудь коммерческих банков, частных предприятий или целых концернов и даже околоправительственных фондов. И в тиши комфортных кабинетов планируют новые теракты. Это новая реалия для России, чтобы в самом ее сердце находились и так безнаказанно действовали ее враги. Те, кто на страхе и панике наживает свои политические, долларовые и иные проценты, состоя не только на службе у Басаева или Бен-Ладена, но и спецслужб иностранных государств. Вот уже даже в печати открыто пишут о подмосковной инфраструктуре боевого ядра чеченских боевиков. Это только наивный обыватель может считать, что оружие, взрывчатка и отряды боевиков непрерывными колоннами и караванами движутся в Москву. На вокзалах и в аэропортах не так-то просто пройти незамеченными мимо установленных там милицейских постов. Поэтому понятно, что при подготовке к теракту никто не будет рисковать и перебрасывать большое количество людей, оружия и взрывчатки издалека. Остаться незамеченным в таком случае трудно. Поэтому базы с агентами и оружием, взрывчаткой создаются в непосредственной близости от столицы. На дачах и в бывших ведомственных полубесхозных, а то и брошенных их владельцами пионерских лагерях, цепь которых во времена Советского Союза была создана вокруг Москвы. Если бы их почаще проверяли, то обязательно вышли и на организаторов прежних и будущих терактов. - записывал в свою тетрадочку пришедшие к нему и где-то услышанные мысли Юрий Гаев. - Да и некоторые населенные пункты в Подмосковье местные жители, постепенно вытесняемые чеченцами и другими кавказцами, называют то чеченскими, то азербайджанскими. Представителями этих диаспор там активно скупаются дома, дачи. Количество живущих в этих местах кавказцев превысило численность аборигенов. В Подмосковье живет и здравствует целая "малая Ичкерия". И кто бы что говорил, если бы ее представители занимались сугубо мирными и безобидными делами? Но ведь все видят, что ни преступление, то "чеченский след". Хотя и русская братва тоже не сидит на печи, дает жару моквичам. Но эти, с Кавказа, похоже, всех опережают. И не только в столице. Читал в газете "Завтра" Гаев о том, что после Хасавьюртовской капитуляции несколько сотен чеченских боевиков, переселившихся в Волгоградскую область, держат под "контролем" город Суровикино. Им на закланье отданы села, скот, инвентарь и сельхозтехника. Как установило Русское правозащитное бюро "Свобода и законность", бывшая начальница паспортно-визового отдела РУВД госпожа Евсеева незаконно оформила там регистрацию большинства приезжих, за что была понижена в должности. Евсееву наказали, но "гостей", однако, не выслали. Наверное, потому, что, как предпологали авторы статьи Владимир Осипов и Андрей Семенов из Русского правозащитного бюро, в Суровикине "все схвачено". Начальник РУВД полковник милиции Горин принял на службу в следственный отдел майора Шудди Гелаева, как говорят, родного брата известного, теперь уже вроде бы покойного, полевого командира, "прославившегося" своими рейдами по Чечне и Ингушетии. Суровикинский прокурор Коробов против назначения начальника УВД брата головореза не возражал. Так же, не возражал против назначения Махаева на должность председателя городского суда и Качиева - на место начальника судебных приставов. А на этом фоне в отношении волгоградских казаков и фермеров применяется открытый террор. Сыну фермерши Ананьевой чеченцы повредили глаз разбитой бутылкой, сына другой фермерши Галкиной избили. Однако в возбуждении уголовных дел против них было отказано. Еще два эпизода. Родственник майора Гелаева - Асланбек Гелаев и Зейда Абубакаров - с группой соплеменников приехали к магазину второго микрорайона и стальными прутьями избили молодых суровчан Ляпина, Корсакова, Киселева и Козиева. Потерпевшие обратились в милицию, но уголовные дела в отношении Гелаева и Абубакарова возбуждены не были. Тот же самый Асланбек Гелаев с группой нагрянул в бильярдную кафе "Последние деньги" и, угрожая пистолетом ТТ, попытался расправиться с двумя молодыми армянами - Ваганом и Гариком Амирханянами. Но русские друзья заступились за армян и, получив отпор, Гелаев со своей свитой уехал.

В этой же статье авторы, в порядке отступления, вспоминают одно патриотическое собрание, на котором бывший депутат Верховного Совета упрекал русский народ в целом за то, что русские стали слабаками, что у них нет смелости достойно ответить обидчикам. Помнится, многие женщины в зале бурно аплодировали оратору. Не в пример мнению о беспредельной покорности русской нации, молодые суровчане Жуков, Денисов и другие позвали на помощь Маслова плюс армянских парней, сели в автомашины и решили сдать вооруженных чеченских преступников в УВД. Нагнав "девятку" Гелаева возле магазина "Запчасти" и рынка "Ритм", Маслов и Денисов пошли на Гелаева, который стал стрелять в ребят. Невзирая на выстрелы, Маслов попытался открыть дверь автомашины и вытащить Гелаева из салона. Гелаев выстрелил Маслову в лицо. Маслов успел прикрыться рукой, пуля попала в локоть.

Может быть, теперь суровикинские власти предали суду распоясавшихся бандитов? Ничуть не бывало. Уголовное дело возбуждено, но... против раненого боевиками Маслова и его товарища Каплина. Они, дескать, виновны в том, что в ответ на обстрел, которому подверглись, и в ответ на ранение "повредили" автомобиль бандитов, нанесли автомашине стрелков "механические повреждения".

В результате судят потерпевших А.А.Маслова и П.А.Каплина, а боевики А.С.Гелаев и З.А. Абубакаров полностью освобождены от уголовного преследования... "Да, пометил после конспектирования данной статьи в своей тетрадке Юрий Гаев, - навел порядок в стране президент, "замочил всех террористов в сортире"..! Вон снова люди живут в страхе. Мы обречены, как-то услышал я, жить в страхе. Ни в чем не повинных граждан России убивают везде. Взлетают на воздух многоэтажные дома со спящими детьми и взрослыми, грохочут взрывы в метро, в подземных переходах, в поездах и самолетах. Смерть находит людей на рынках, праздничных демонстрациях и в театре... Вон как в Самаре, на туркменском рынке у станции "Пятилетка", рвануло! Сколько людей поубивало. И все ничего - президент навел конституционный порядок! Если это прорядок, тогда что нужно понимать под беспорядком? Действия тех, кто, заботясь о судьбах России, пытался говорить правду, кто заседал в Верховном Совете СССР или работал в Белом Доме на Пресне, когда по нему палили из танков? Или когда наши военные пытались помешать вооружиться чеченским боевикам из целых арсеналов оставляемого для них, как по чьему-то сговору, современного оружия? И поэтому им приказывали все оставлять в гарнизонах, как есть, и выходить безоружными под улюлюканье и крики озверевшей толпы, в которую были согнаны полуграмотные и невежественные люди и жены боевиков? Непросто приходилось руководителям в разные времена. Разве легко было Петру-1 управиться со стрелецким бунтом и замышлявшимся против него боярским заговором? Но ведь справился. Как справлялся много позже него с теми же бендеровцами, "зелеными братьями" и бандформированиями в тылу наших войск в Чечне и Сталин. Их прозвали кровавыми государями. Но ведь ни будь таких волевых и жестких фигур на историческом небосклоне России, он, возможно, давно бы и вовсе погас. Или так просмолился от костров иноземных завоевателей и тех же фашистов, на которых бы штабелями сжигали русских людей, что сегодня впору россиянам стало лишь мечтать не только о свободе и справедливости, но и о самой возможности, хоть как-то существовать на этой земле. Да и сколько ими было сделано для того, чтобы вырвать нашу державу из косности и отсталости? Сколько всего понастроено при них. А сейчас чем могут похвастаться наши руководители? Потерянными территориями, которые предки россиян приобретали для России ценой жестокой и порой кровопролитной борьбы с ордами иноземцев? Да и вообще - не только в военных, но и в других - чисто политических делах - у нынешнего руководства многое не получается. Такое впечатление, что в Кремле не знают, куда и как страну вести, с кем и как бороться, чтобы построить действительно счастливую и зажиточную жизнь в России, решить ее внешние и внутренние проблемы". "Образования, что ли не хватает? - задавался вопросом Гаев. - Взяли бы в руки учебники, поучились у Петра или у Иосифа, а если стыдно у них учиться, есть другие - Цинь-Ши-Хуанди, Александр Македонский. А взять Цезаря? В его время в Риме, как и в Москве, тоже были разные политики. Одни думали о благе государства, другие - о собственном кошельке. Цезарю постоянно приходилось проявлять большой политический ум и изворотливость. Ведь Рим был на пороге больших событий, которые историки нередко называют переломными. Как раз на переломном этапе находится и наша страна. Можно поучиться и не только на чужом успешном опыте, но и на чужих ошибках. Возвышение Цезаря над другими знатнейшими людьми из патрицианских фамилий многим не давало покоя. О пользе же или вреде, наносимом их действиями государству, об укреплении или разрушении его священных основ мало кто думал". - Писал далее в своих заметках Юрий Гаев. - "Вернемся к событиям, предшествовавшим началу гражданской войны в Римской Империи".

Действительно, тут было чему поучиться и над чем поразмышлять. Когда письмо Цезаря было вручено консулам, то лишь с трудом и благодаря величайшей настойчивости народных трибунов удалось добиться от них прочтения его в сенате. Однако добиться, чтобы на основании этого письма был сделан доклад сенату, они не могли. Консулы делают общий доклад о положении государства. Консул Л.Лентул обещает длительную помощь сенату и государству, если сенаторы пожелают высказывать свои мнения смело и мужественно. Если же они будут считаться с Цезарем и искать его расположения, как они это делали в прежние времена, то он будет заботиться только о своих интересах и не станет сообразовываться с волей сената: он также сумеет найти путь к расположению и дружбе Цезаря. В том же смысле высказывался и Сципион: "Помпей готов помочь государству, если сенат пойдет за ним; но если сенат будет медлить и действовать слишком мягко, то, хотя бы впоследствии сенат и пожелал обратиться к нему с просьбой о помощи, все мольбы будут напрасными".

Эта речь Сципиона - ввиду того, что сенат заседал в городе и Помпея там не было, - казалась исходившей из уст самого Помпея. Кое- кто попробовал было сделать более умеренные предложения. Так поступил прежде всего М.Марцелл, высказывавшийся сначала в том смысле, что об этом деле уместно докладывать сенату только тогда, когда будет произведен по всей Италии набор и будут сформированы армии, чтобы таким образом сенат, обеспеченный этой охраной, имел смелость принимать самостоятельные решения сообразно со своими убеждениями. Далее М.Калидий предлагает, чтобы Помпей отправился в свои провинции для устранения всякого повода к войне. Он утверждает, что Цезарь, у которого отняли два легиона, боится того, что Помпей, по всей видимости, желает употребить их против него и потому держит в окрестностях Рима. К предложению Калидия присоединился с кое-какими оговорками М.Руф. И тогда на всех на них напал с резкими порицаниями консул Л.Лентул, который заявил, что предложения Калидия он вообще не поставит на голосование. Марцелл, устрашенный этой бранью, отказался от своего предложения. И, таким образом, под влиянием окриков консула, страхов перед стоящим вблизи войском и угрозой друзей Помпея, большинство против воли и по принуждению присоединяется к предложению Сципиона, которое гласило: Цезарь к известному сроку должен распустить свою армию. В противном случае придется признать, что он замышляет государственный переворот. Народные трибуны М.Антоний и Кв. Кассий по этому поводу заявляют протест. О протесте трибунов делается срочный доклад. Выступают с суровыми предложениями против них. И чем более оскорбительными и жестокими были эти речи, тем более находили они одобрения со стороны врагов Цезаря.

После заседания сената, окончившегося к вечеру, Помпей вызывает к себе всех его членов. Он хвалит людей решительных и предлагает им сохранить свое мужество на будущее время, а малодушных порицает и подбадривает. Вызывают отовсюду много ветеранов из прежних Помпеевых армий, обещая им награды и повышения в ранге, приглашают также многих из тех двух легионов, которые были переданы Помпею Цезарем. Город наполняется солдатами, комиции - военными трибунами, центурионами, добровольцами-ветеранами. Все друзья консулов, сторонники Помпея и старые враги Цезаря созываются в сенат. Крики и многолюдство устрашают слабых, укрепляют колеблющихся, а большинство лишают возможности высказываться независимо. Кажется, что центральная власть в Риме парализована, все в нем закипает без решительной руки. Цензор Л.Писон, а также претор Л.Росций обещают отправиться к Цезарю и известить его об этом. На исполнение этого дела они просят шесть дней сроку. Некоторые даже предлагают отправить к Цезарю послов для объявления ему воли сената.

Но все эти предложения встречают отпор: одерживают верх, направленные против них речи консула Сципиона и Катона. Катону не дает покоя его старая вражда к Цезарю и обида за провал на консульских выборах. Лентула волнуют его громадные долги, надежды на получение войска и провинций и на щедрые подарки за исходатайствование царских титулов. Он хвастается в кругу своих друзей, что будет вторым Суллой и к нему перейдет верховная власть. Сципион также питает надежды на провинции и войска, которые он рассчитывал поделить с Помпеем в качестве родственника. К этому присоединяется страх перед судебными процессами, тщеславное самохвальство и основанные на взаимной лести связи с могущественными людьми, которые тогда имели очень большое влияние на дела государственные и судебные. Сам Помпей, подстрекаемый врагами Цезаря и не желавший терпеть наряду с собою какого-либо равносильного соперника, совершенно порвал дружественные отношения с Цезарем и снова сблизился с теми, кто раньше были их общими врагами и большую часть которых он сам навязывал Цезарю, пока был с ним в родстве. Кроме того, он тяготился злословием по поводу упомянутых двух легионов, удержанных им вместо посылки в Азию и Сирию для усиления своего собственного могущества и единовластия. И потому очень желал, чтобы дело дошло до войны (Как некоторые наши генералы, заинтересованные в войне в Чечне. - Сделал ремарку Гаев).

По указанным причинам все решения принимаются спешно и беспорядочно. При этом ни близким к Цезарю людям не дают времени известить его, ни народным трибунам - возможности выхлопотать себе личную безопасность и удержать за собой то последнее право протеста, которое оставил за ними даже Л.Сулла. Но уже на седьмой день они вынуждены помышлять о своем спасении. Между тем как самые мятежные народные трибуны прежних времен могли со страхом думать об этом только на восьмой месяц своей деятельности. Прибегают к тому крайнему и чрезвычайному постановлению сената, к которому до сих пор дерзость сенаторов обращалась только тогда, когда Рим, можно сказать, был объят пламенем и все представлялось безмятежно погибшим. А именно: консулы, преторы, народные трибуны и стоящие с проконсульской властью над городом должны заботиться о том, чтобы государство не понесло какого-либо ущерба. Эти постановления сената были приняты в седьмой день до январских Ид. Таким образом, в первые пять дней, в которые мог заседать сенат. Со времени вступления в консульство Л. Лентула, за исключением двух комициальных дней, принимаются очень важные и очень суровые решения о власти Цезаря и о таких высоких сановниках, как народные трибуны. Народные трибуны тотчас же спасаются бегством из города и направляются к Цезарю. Последний в это время находился в Равенне и ожидал ответа на свои весьма умеренные требования в надежде на то, что люди каким-нибудь образом станут справедливыми и покончат дело миром. Цезарь еще раз попытался протянуть руку примирения и отправил Куриона в сенат с письмом. Это письмо было прочитано в сенате 1 января 49 года до Рождества Христова.

В ближайшие дни сенат заседает вне города. Помпей повторяет заявления, уже сделанные через Сципиона, хвалит доблесть и твердость сената, сообщает о своих силах: у него наготове девять легионов, кроме того, ему доподлинно известно, что Цезаревы солдаты не сочувствуют своему полководцу Цезарю и их нельзя убедить защищать его или хотя бы даже идти за ним. Об остальных делах делается доклад сенату: по всей Италии должен быть произведен набор. Фауста Суллу надо послать с властью претора в Мавританию. Помпею дать денег из государственного казначейства. Предложено было также даровать царю Юбе титул союзника и друга римского народа. Но Марцелл заявляет, что в настоящий момент этого предложения не допустит. Против посылки Фауста протестует народный трибун Филипп. По остальным делам постановления сената записываются. Провинции определяются частным людям, две консульских, остальные преторские. Сципиону досталась Сирия. Л.Домицию - Галлия. По частному соглашению помпеянской партии, Филиппа и Котту обходят и не допускают до жеребьевки. В остальные провинции посылают бывших преторов, не дожидаясь, чтобы, по примеру прежних лет, было внесено предложение об утверждении их власти в народное собрание. Назначенные надевают одежды полководцев, приносят обеты и немедленно выступают из города. Консулы отправляются из Рима, чего до сих пор никогда ни бывало, частные лица появляются с ликторами в городе и на Капитолии, вопреки всем историческим прецедентам. По всей Италии производится набор, требуют оружие, взыскивают с муниципиев деньги, берут их из храмов, одним словом, попирается всякое право: божеское и человеческое. Многое из описанного выше напоминает ситуацию, предшествовавшую августу 1991 года в Москве и смену Горбачева и его команды Ельциным и его людьми, которому пришлось впоследствии отблагодарить последних за поддержку в тот переломный момент. Масштабы этой благодарности всем хорошо известны, поэтому углубляться в данную тему не будем, а лучше проследим за логикой последующих действий Цезаря в такой непростой ситуации.

Он, конечно же, не спасовал перед надвигающейся угрозой, как в 1991 году Михаил Горбачев в Москве после ГК ЧП и Фароса. Узнав о действиях своих политических противников, Цезарь действует абсолютно разумно и с чувством полного самообладания - произносит речь перед военной сходкой. В ней он упоминает о преследованиях, которым он всегда подвергался со стороны врагов. Жалуется на то, что они соблазнили и сбили Помпея, внушив ему недоброжелательство и зависть к его славе, тогда как сам он всегда сочувствовал Помпею и помогал ему в достижении почестей и высокого положения. Он огорчен также небывалым нововведением в государственном строе - применением вооруженной силы для ограничения и даже совершенного устранения права трибунной интерцессии. То есть вмешательством военных в политику и юриспруденцию. Ведь даже диктатор Сулла, всячески ограничивший трибунскую власть, оставил, однако, право протеста неприкосновенным. Помпей, который с виду восстановил утраченные полномочия (правовую атрибутику республики - примечание авт.) отнял у трибунов даже то, что они имели раньше... В конце речи Цезарь убеждал, просил солдат защитить от врагов доброе имя и честь полководца, под предводительством которого они в течение девяти лет с величайшим успехом боролись за родину, выиграли очень много сражений и покорили всю Галлию и Германию. Солдаты бывшего при нем 13-го легиона (он успел его вызвать в самом начале смуты, а остальные еще не подошли) единодушно криком заявили, что они готовы защищать своего полководца и народных трибунов от обид (Многим описанная выше ситуация напоминает 1991 год в Москве, когда к власти рвался Борис Ельцин, обратившийся за поддержкой к москвичам и военным, и в результате позже был расстрелян Белый Дом на Пресне, арестованы Хасбулатов, Руцкой, Макашов и другие его политические противники. Правда, в Риме ситуация была сложнее, страна не смогла избежать гражданской войны, длившейся с 49 по 45 годы до Р.Х.). Познакомившись с настроением солдат, Цезарь двинулся с этим легионом в Аримин и там встретился с бежавшими к нему народными трибунами. Их отчаянный вид и рассказы о произволе в Риме, попрании писаных и неписаных законов Республики, добавили масла в огонь. Солдаты стали еще решительнее поддерживать Цезаря в его желании навести порядок в стране и вернуть отнятые у народных трибунов и у него самого священные права. Все яснее становилось, что без вооруженной борьбы и войны сделать этого не удастся. Поэтому Цезарь вызвал с зимних квартир остальные легионы и приказал следовать за собой. Сюда прибыл молодой Л.Цезарь, отец которого был легатом Цезаря. По окончании беседы о деле, которое было непосредственной целью его поездки, он сообщил, что имеет, кроме того, частное поручение от Помпея: Помпей желает оправдаться перед Цезарем, чтобы меры, принятые им в интересах государства, Цезарь не рассматривал как свое личное оскорбление. Благо государства он всегда ставил выше личных отношений. Цезарь также по своему высокому положению должен в государственных интересах отказаться от своих партийных симпатий и не слишком далеко заходить в гневе на противников: иначе, надеясь навредить им, он будет вредить государству.

Цезарь усмехнулся про себя хитрости Помпея, шитой белыми нитками, и не подал и виду, что это насторожило его. Напротив, посланника своего бывшего друга, и теперь уже врага он постарался усыпить, предложив вина, и рассыпая комплименты насчет его несравненной красоты и других достоинств, пророчествуя, лукавя насчет того, что молодой Цезарь с годами станет Цезарем-полководцем и властителем, как он. А может быть, и превзойдет его. И свет его славы ослепит всех врагов. В это время он подливал послу Помпея вино в золоченую чашу и ласково поглаживал молодого посланца по голове и рукам, потом обнял и положил правую руку на талию, а левой стал ласкать между ног. Молодой человек зарделся от неловкости и стыда. Но ему одновременно такое расположение и ласка Цезаря показались и приятными. Он выпил со знаменитым полководцем еще вина, и почувствовал, что совершенно растаял, и готов рассыпаться перед своим старшим тезкой в благодарностях. Цезарь приказал охране выйти из шатра, в котором они находились, остался с молодым тезкой наедине. Свидетели той сцены потом рассказывали, что Цезарь долго оставался с молодым человеком, и у обоих из них после этой дружеской беседы как-то по-особому светились глаза. Цезарь довольно улыбался. А молодой его тезка чего-то вроде бы стеснялся. Охранники же Цезаря, хорошо знавшие его наклонности, в том числе и порочные, только хитро подмигивали друг другу. Но некоторые из них смотрели на это с отвращением и, лишь в силу своего положения, вынуждены были показывать остальным свое уважение и почтение к полководцу. Они знали, что на целомудрии Цезаря единственным пятном было его прежнее сожительство с Никомедом в Вифинии, куда он был послан Римом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекший на него всеобщее поношение. Достаточно только вспомнить, что о нем говорили в своих речах Долабелла и Курион-старший, в которых Долабелла называет Цезаря "царской подстилкой" и "царицыным разлучником", а Курион - "злачным местом Никомеда" и "вифинским блудилищем". В эдиктах Бибул обзывает своего коллегу Цезаря вифинской царицей и язвительно заявляет, что раньше он хотел царя, а теперь царства. В то же время, по словам марка Брута, и некий Октавий, человек слабоумный и невоздержанный на язык, при всем народе именовал Помпея царем, а Цезаря величал царицей. Гай Меммий прямо попрекал его тем, что он стоял при Никомеде виночерпием среди других любимчиков на многолюдном пиршестве, где присутствовали и некоторые римские торговые гости, которых он называет по именам. А Цицерон описывал в некоторых своих письмах, как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры. Мало того, когда однажды Цезарь говорил перед сенатом в защиту Нисы, дочери Никомеда, и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон его перебил: "Оставим это, прошу тебя: всем отлично известно, что дал тебе он, и что дал ему ты!" Наконец, во время галльского триумфа его воины, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен распевали и такую, получившую широкую известность:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, -

Никомед же торжествует, покоривший Цезаря.


Но между тем, с помощью интимных приемов или как-то иначе, но своего Цезарь умел добиваться. Уже в присутствии свидетелей, после их ласкового разговора в шатре, молодой Л.Цезарь прибавил еще кое-что как бы в извинение Помпея. То есть сделал дополнительный реверанс в сторону Гая Юлия Цезаря. Хотя то, же самое почти в тех же выражениях сообщил Цезарю и его окружению и претор Росций, ссылаясь на то, что так перед ним высказывался Помпей. То есть Цезарь в противостоянии с Помпеем и в глазах не только своих соратников, но и послов получил дополнительные, как теперь говорят, политические очки.

Все это, по видимому, нисколько не способствовало смягчению взаимных обид. Но Цезарь нашел в послах людей, подходящих для передачи его пожеланий Помпею. Он решил использовать их в своих интересах и попросил обоих, раз они довели до его сведения поручение Помпея, потрудиться сообщить и Помпею его ответ, который, возможно, поможет им малыми усилиями устранить серьезные недоразумения и избавить всю Италию от страха. Цезарь всегда ставил на первом плане свою честь и ценил ее выше жизни. Вот такие вроде бы парадоксы. Но чего в них было больше - парадоксального или логичного, глядя на современные околокремлевские круги или представителей современного шоу-бизнеса, трудно сказать. Цезарь был огорчен тем, что его враги оскорбительнейшим образом вырывают у него из рук милость римского народа и, насильственно сократив его проконсульскую власть на целых шесть месяцев, тащат его назад в Рим. Тогда как народ повелел на ближайших выборах считаться с его кандидатурой заочно. И все-таки. В интересах государства, он отнесся к этому умалению своей чести спокойно. Более того, настоящую выдержку он проявил и тогда, когда послал сенату письмо с предложением, чтобы все распустили свои армии, то даже и этого не добился. По всей Италии производился набор. Помпей удерживал два легиона, уведенные у него под предлогом войны с парфянами. Все граждане находились под оружием. "К чему же все это клонится, - вопрошал себя, своих приближенных и тех же послов Цезарь, - как не к тому, чтобы погубить его? Тем не менее, он готов пойти на все уступки и все претерпеть ради государства. Пусть Помпей отправляется в свои провинции, пусть они оба распустят свои войска, пусть вся Италия положит оружие, пусть гражданство будет избавлено от страха, а сенату и римскому народу пусть будет предоставлена независимость выборов и все управление государством. Но для того, чтобы облегчить возможность этого соглашения, обставить его определенными условиями и скрепить клятвой, Помпей или должен приехать к нему сам, или согласиться на его приезд. Путем личных переговоров все недоразумения будут улажены".


С этим поручением Росций и Л.Цезарь прибыли в Капую и там застали консулов и Помпея. Росций сообщил требования Цезаря. Те обсудили их и через них же послали Цезарю письменный ответ. Существенное содержание его было таково: Цезарь должен вернуться в Галлию, оставить Аримин и распустить свое войско. Если он это сделает, то Помпей отправится в Испанию. А тем временем, пока не будет дана гарантия, что Цезарь действительно исполнит свои обещания, Помпей и консулы не остановят набора.

Было большой несправедливостью со стороны Помпея требовать, чтобы Цезарь оставил Аримин и вернулся в свою провинцию, а самому удерживать и провинции, и чужие легионы. Желать роспуска армии Цезаря, а самому производить набор, обещать отправиться в провинцию и при этом не определять срока отъезда. Конечно, этим Помпей желал производить впечатление человека, совсем не имеющего на своей совести лжи. Но Цезаря трудно было провести с помощью такой уловки. Наконец, Помпей не указывал времени для переговоров и не обещал приехать, что уже сильно подрывало надежду на мирный исход дела. Поэтому Цезарь послал из Аримина М. Антония с пятью когортами в Арреций, а сам с двумя когортами остановился в Аримине и там организовал производство набора. По его приказу города Писавр, Фан и Анкона были заняты, каждый одной когортой.

Тем временем он получил известие, что претор Терм стоит с пятью когортами в Игувии и укрепляет город, но что все игувинцы безусловно на стороне Цезаря. Тогда он послал туда Куриона с тремя когортами, которые были у него в Писавре и Аримине. Не доверяя настроению муниципия, Терм, при известии о приближении Куриона, вывел когорты из города и бежал. Солдаты на пути оставили его и возвратились по домам. Курион, при полном сочувствии всего населения, занял Игувий. Узнав обо всем этом и вполне полагаясь на настроение муниципиев, Цезарь вывел когорты 13-го легиона из занятых городов и отправился в Ауксим. Этот город занимал тремя когортами Аттий Вар, который разослал оттуда сенаторов по всей Пицценской области для производства в ней набора.

Когда декурионы Ауксима узнали о приходе Цезаря, то они собрались в большом количестве к Аттию Вару и указали ему, что дело это не подлежит их суждению. Но ни сами они, ни остальные их сограждане не могут примириться с тем, чтобы перед таким заслуженным и покрытым воинской славой полководцем, как Г. Цезарь, были заперты ворота их города. Поэтому пусть Вар подумает о будущем и об опасности, которой он подвергается. Встревоженный их речью, Вар вывел из города поставленный им гарнизон и бежал. Несколько Цезаревых солдат из первой когорты догнали его и принудили остановиться. Когда завязалось сражение, солдаты покинули Вара, значительная их часть разошлась по домам, остальные явились к Цезарю. И вместе с ними был приведен схваченный центурион первого ранга Л.Пупий, который до этого занимал ту же самую должность в войске Гн. Помпея. Цезарь похвалил Аттиевых солдат, Пупия отпустил, а жителей Ауксиома поблагодарил и обещал помнить об их заслуге.

В Риме после известий об этом на всех вдруг напал такой ужас, что когда консул Л.Лентул пошел открывать казначейство, чтобы на основании постановления сената достать для Помпея денег, то он тут же, не успев открыть тайной казны, бежал из города. Действительно, приходили ложные вести, что Цезарь каждую минуту может подойти и, что его конные разъезды уже находятся под Римом. За Лентулом в страхе последовал другой консул Марцелл и большинство магистратов. Гн. Помпей, оставивший Рим накануне этого дня, был на пути к легионам, полученным от Цезаря, которые он разместил на зимние квартиры в Апулии. Набор в окрестностях Рима был приостановлен. Ни одна местность по эту сторону Капуи не представлялась безопасной. Только уже в Капуе бежавшие ободрились и собрались с духом. Здесь они решили произвести набор колонистов, выведенных в Капую по Юлиеву закону. Лентул приказал даже вывести на форум гладиаторов, которых Цезарь держал там в фехтовальной школе, обнадежив их обещанием свободы, он дал им лошадей и приказал следовать за собой. Но так как эту меру все единодушно порицали, то он распределил их по домам римских граждан кампанского округа для надзора. И все действия противников Цезаря, - писал Юрий Гаев в своей зеленой тетради, - с высоты минувших тысячелетий кажутся напрасными. Потому что Цезарь владел инициативой и держал руку на пульсе жизни Древнего Рима. Не то что некоторые российские политики, которые не только порой своевременно не отвечают на вызовы времени, но еще и препятствуют другим делать это. Или так забегают вперед, что сами же потом становятся жертвами собственных "ловушек", попадают в такие политические провалы, из которых и всей стране уже трудно выкарабкаться. Примеров тому много. Россиянам, да и всему миру они хорошо известны. Чего только стоили антиалкогольная компания Горбачева - Лигачева или приватизация промышленности по Ельцину-Чубайсу, монетизация льгот по Путину - Зурабову!

По выступлении из Ауксима Цезарь быстро прошел всю Пиценскую область. Все префектуры этого района приняли его с большой готовностью и снабдили его войско всем необходимым. Даже из Цингула, города, который основал и построил на собственные средства Лабиэн, пришли к нему послы и с великой радостью обещали исполнить все его требования. Он приказал дать солдат. Которых они и послали. Тем временем Цезаря догнал 12-й легион. С этими двумя легионами он отправился в Аскул Пиценский. Этот город занимал десятью когортами Лентул Спинтер. При известии о прибытии Цезаря он бежал из города и пытался увести с собой когорты, но значительная часть солдат покинула его. На дороге, в сопровождении немногих оставшихся при нем людей, Цезарь встретил Вибулия Руфа, которого Помпей послал в Пиценскую область, чтобы поддержать в населении верность долгу. Тот, узнав теперь о событиях в Пицене, принял от Спинтера солдат. А самого его отпустил. Также и из соседних местностей он стянул к себе по возможности все когорты, образовавшиеся от Помпеевых наборов: в том числе он принял бежавшего из Камерина Луцилия Гирра с шестью когортами. Ими был занят Камерин. Таким образом, он довел свой отряд до тринадцати когорт. С ними он прибыл ускоренным маршем в Корфиний к Домицию Агенобарбу и сообщил ему о приближении Цезаря с двумя легионами. Сам Домиций своими средствами успел собрать около двадцати когорт из Альбы, из области марсов, пелигнов и соседних местностей.

Заняв Фирм и выгнав оттуда Лентула, Цезарь приказал разыскать солдат, ушедших от Лентула, а также организовать набор. Сам он пробыл там только один день по продовольственным делам и затем поспешил в Корфиний. Когда он туда прибыл, пять когорт, высланных Домицием вперед из города, ломали на реке мост, находившийся от города приблизительно в трех милях. В сражении, завязавшемся с передовым отрядом Цезаря, Домициевы солдаты были быстро отброшены от моста и отступили в город. Цезарь переправил свои легионы, остановился у города и под стенами его разбил лагерь.

Тогда Домиций послал к Помпею в Апулию людей, знающих местность, которым обещал большую награду. Они должны были доставить его письмо и убедительно просить Помпея о помощи: две армии, и притом в ущелье, легко могут отрезать Цезаря и помешать ему запастись провиантом. Иначе же Домиций с тридцатью с лишком когортами и с большим числом сенаторов и римских всадников подвергнется большой опасности. Тем временем Домиций ободрил своих солдат, расположил по стенам метательные орудия и назначил каждому свое место по обороне города. На военной сходке он обещал солдатам земельные участки из своих собственных владений по четыре югера на человека, а центурионам и добровольцам-ветеранам пропорционально больше. Обещание это могло сыграть ему неплохую службу, ведь его воины с завистью и вожделением поглядывали на апельсиновые рощи в местах, прилегавших к Корфинию, плантации виноградников и на хлебные поля, белоснежные домики из поместий, утопавших в изумрудной зелени кипарисов и плюща, лавровых деревьев. Но события развивались так стремительно, что и такие посулы уже не успевали срабатывать. Продвижение легионов Цезаря и установление контроля над другими территориями Италии было сходно с наступлением воды в большое половодье.

А потом были его победы над сторонниками Помпея в Испании и на Балканах. Было много других побед, в которых он сыграл роль талантливого полководца и политика. Причем он умел не только добиваться этих побед, но и удерживать их, пользоваться их плодами. Приемы тут были самые разные. К примеру, после взятия Илерды и пленения своих врагов, Цезарь поступил с ними весьма гуманно. Да и солдатам, воевавшим против него на стороне Афрания, приказы Цезаря пришлись по душе. Ведь он распорядился распустить войско. Это было его единственным и непреложным условием мира. Солдатам это было в высшей степени приятно, как это можно было заметить по проявлениям их чувств: и действительно, вместо заслуженного наказания, которого они до известной степени имели основание ожидать для себя, они получили даже награду в виде отставки. Когда поднят был спорный вопрос о ее месте и времени, то они все до одного криками и жестами давали понять с вала, на котором они стояли, что желают немедленного роспуска: какие бы гарантии им ни давали, не может это дело быть верным, если отложить его на другое время. После краткого обсуждения этого вопроса в том и в другом смысле в конце концов согласились на том, что имеющих жительство в Испании или чем-то владеющих отпустить немедленно, а остальных - у реки Вара. Со своей стороны, Цезарь поручился в том, что никто из них не пострадает и никого не будут против воли принуждать к переходу в его армию.

С этого времени до прихода к реке Вару Цезарь обещал снабжать их хлебом. Кроме того, он пожелал возвратить им все потерянное на войне, поскольку оно окажется в руках его солдат. Своим солдатам он выплатил на эти вещи деньги по справедливой оценке. Вообще по всем тяжбам, которые после этого возникали у неприятельских солдат, они по доброй воле обращались за посредничеством к Цезарю. Когда легионы готовы были взбунтоваться и потребовали жалования, которому, по мнению Петрея и Афрания, не пришел еще срок, то они изъявили желание, чтобы это дело было расследовано Цезарем, и его приговором остались довольны обе стороны. Именно за эти два дня было распущено около трети войска (остальные две трети он поместил в середину своей армии). При этом два его легиона должны были идти впереди афранианцев, а остальные следовать сзади и располагаться лагерем в недалеком друг от друга расстоянии, Это дело он возложил на легата - Кв. Фуфия Калена. Согласно этим распоряжениям, шли из Испании до реки Вара, и там была распущена остальная часть войска Афрания. "Так бы вот и в Чечне! - записал на полях тетради Гаев. - Но где нам нынче взять таких полководцев, как Цезарь! Вообще это был необыкновенный человек и правитель. Во всей междоусобной войне он не понес ни одного поражения. Терпеть неудачи случалось лишь его легатам: так, Гай Курион погиб в Африке, Гай Антоний попал в плен к врагу в Иллирике, Публий Долабелла потерял в том же Иллирике свой флот, а Гней Домиций Кальвин в Понте - свое войско".

Сам же Цезарь неизменно сражался с замечательной удачей, не зная даже сомнительных успехов, за исключением двух лишь случаев: один раз при Диррахии когда обращенный Помпеем в бегство, но не преследуемый, он воскликнул, что Помпей не умеет побеждать, и в другой раз в последнем сраженье в Испании, когда, отчаявшись в победе, он уже помышлял о добровольной смерти.

По окончании войны, как свидетельствуют труды римских историков и летописцев, Цезарь отпраздновал пять триумфов: четыре за один месяц, но с промежутками - после победы над Сципионом, и пятый - после победы над сыновьями Помпея. Первый и самый блистательный триумф был галльский, за ним - александрийский, затем - понтийский, следующий - африканский, и наконец - испанский: каждый со своей особой роскошью и убранством. Во время галльского триумфа на Велабре у него сломалась ось, и он чуть не упал с колесницы. на Капитолий он вступил при огнях, сорок слонов с факелами шли справа и слева. В понтийском триумфе среди прочих предметов в процессии несли надпись из трех слов: "Пришел, увидел, победил", - этим он отмечал не события войны, как обычно, а быстроту ее завершения. Но пока до этого было далеко. Забегая вперед, можно сказать, что своим старым легионерам он выдал из добычи по двадцать четыре тысячи сестерциев, не считая двух тысяч, выплаченных еще при начале междоусобной войны. Он выделил им и землю, но не сплошной полосой, чтобы не сгонять прежних владельцев. Народу он роздал по десять мер зерна и постольку же фунтов масла, деньгами же - по триста сестерциев, обещанных ранее, и еще по сотне за то, что пришлось ждать. Тех, кто платил за жилье в Риме до двух тысяч сестерциев и в Италии до пятисот, он на год освободил от платы. Вдобавок он устроил пир и раздачу мяса, а после испанского триумфа - еще два обеда: первый показался ему скудным и недостойным его щедрости, поэтому через четыре дня он дал второй, неслыханно богатый.

Зрелища он устраивал самые разнообразные: и битву гладиаторов, и театральные представления по всем кварталам города и на всех языках, и скачки в цирке, и состязания атлетов, и морской бой. В гладиаторской битве на форуме бились насмерть Фурий Лептин из преторского рода и Квинт Кальпен, бывший сенатор и судебный оратор. Военный танец плясали сыновья вельмож из Азии и Вифинии. В театре римский всадник Децим Лаберий выступал в миме собственного сочинения. Получив в награду пятьсот тысяч сестерциев и золотой перстень, он прямо со сцены через орхестру прошел на свое место в четырнадцати первых рядах. На скачках, для которых цирк был расширен в обе стороны и окружен рвом с водой, знатнейшие юноши правили колесницами четвертной и парой и показывали прыжки на лошадях. Троянскую игру исполняли двумя отрядами мальчики старшего и младшего возраста. Звериные травли продолжались пять дней. В заключение была показана битва двух полков по пятисот пехотинцев, двадцать слонов и триста всадников с каждой стороны; чтобы просторнее было сражаться, в цирке снесли поворотные столбы и на их месте построили два лагеря друг против друга. Атлеты состязались в течение трех дней на временном стадионе, нарочно сооруженном близ Марсова поля. Для морского боя было выкопано озеро на малом Кодетском поле: в бою участвовали биремы, триремы и квардиремы тирийского и египетского образцов со множеством бойцов. На все эти зрелища отовсюду стекалось столько народу, что много приезжих ночевало в палатках по улицам и переулкам; а давка была такая, что многие были задавлены до смерти, в том числе два сенатора.

Затем Цезарь обратился к устройству государственных дел. Он исправил календарь: из-за нерадивости жрецов, произвольно вставлявших месяцы и дни, календарь был в таком беспорядке, что уже праздник жатвы приходился не на лето, а праздник сбора винограда - не на осень. Он установил, применительно движению солнца, год из 365 дней и вместо вставного месяца ввел один вставной день через каждые четыре года. Чтобы правильный счет времени велся впредь с очередных январских календ, он вставил между ноябрем и декабрем два лишних месяца, так что год, когда делались эти преобразования, оказался состоящим из пятнадцати месяцев, считая и обычный вставной, также пришедшийся на этот год.

Он пополнил сенат, к старым патрициям прибавил новых, увеличил число преторов, эдилов, квесторов и даже младших должностных лиц. Тех, кто был лишен звания цензорами или осужден по закону за подкуп, он восстановил в правах. Выборы он поделил с народом: за исключением соискателей консульства, половина кандидатов избиралась по желанию народа, половина - по назначению Цезаря. Назначал он их в коротких записках, рассылаемых по трибам: "Диктатор Цезарь - такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание". Он допустил к должностям и сыновей тех, кто был казнен во время проскрипций. В суде он оставил только две судейские декурии: сенаторскую и всадническую; третью, дикурию эрарных трибунов, он упразднил.

Перепись граждан он произвел не в обычном месте и не обычным порядком, а по кварталам через домовладельцев, и число получавших хлеб из казны сократил с трехсот двадцати тысяч до ста пятидесяти тысяч. А чтобы при обновлении списков не могли возникнуть новые беспорядки, он постановил, чтобы каждый год претор по жребию замещал умерших получателей новыми из числа не попавших в списки. Кроме того, восемьдесят тысяч граждан он расселил по заморским колониям. Желая пополнить поредевшее население города, он издал закон, чтобы ни какой гражданин старше двадцати и моложе сорока лет, не находящийся на военной службе, не покидал бы Италию дольше, чем на три года. Чтобы никто из сенаторских детей не уезжал из страны иначе, как в составе военной или гражданской свиты при должностном лице. И чтобы владельцы скота не менее трети своих пастухов набирали из взрослых свободнорожденных людей. Всем, кто в Риме занимался медициной, и всем преподавателям благородных искусств он даровал римское гражданство, чтобы они сами охотнее селились в городе и привлекали других.

Он не оправдал не раз возникавших надежд на отмену долговых обязательств, но постановил, наконец, чтобы платежи должников заимодавцам определялись той стоимостью, какую имели их имения до гражданской войны, и чтобы с общей суммы долга были списаны все выплаты или перечисления по процентам; а это сокращало долг почти на четверть. Он распустил все коллегии, за исключением самых древних. Он усилил наказания преступникам; а так как богатые люди оттого легче шли на беззакония, что все их состояние и в изгнании оставалось при них, он, по словам Цицерона, стал наказывать за убийство гражданина лишением всего имущества, а за иные преступления - половины.

Суд он правил необычайно тщательно и строго. Тех, кто был осужден за вымогательство, он даже изгонял из сенаторского сословия. Брак одного бывшего претора с женщиной, которая только накануне развелась с мужем, он объявил недействительным, хотя подозрений в измене и не было. На иноземные товары он наложил пошлину. Носилки, а также пурпурные платья и жемчужные украшения он оставил в употреблении только для определенных лиц, определенных возрастов и в определенные дни. Особенно строго соблюдал он законы против роскоши: вокруг рынка он расставил сторожей, чтобы они отбирали и приносили к нему запрещенные яства, а если что ускользало от сторожей, он иногда посылал ликторов с солдатами, чтобы забирать уже поданные блюда прямо со столов.

День ото дня он задумывал все более великие и многочисленные планы устроения и украшения столицы, укрепления и расширения державы: приказав прежде всего, воздвигнуть храм Марса, какого никогда не бывало, засыпав для него и сровняв с землею то озеро, где устраивал он морской бой, а на склоне Тарпейской скалы устроить величайший театр. Гражданское право он привел в надлежащий порядок, отобрав в нескольких книгах все самое лучшее и самое нужное из огромного множества разрозненных законов, Открыл как можно более богатые библиотеки, греческие и латинские, поручив их составление и устройство Марку Варрону. Приказал также осушить Помпитские болота, спустить Фуцинское озеро, проложить дорогу от Верхнего моря через Аппеннинский хребет до самого Тибра, перекопать каналом Истм. Усмирить вторгшихся во Фракию и Понт дакийцев. А затем пойти войной на парфян через Малую Армению, но не вступать в решительный бой, не познакомившись предварительно с неприятелем.

Что касается его наружности, привычек, одежды, нрава, а также его занятий в военное и мирное время.

Говорят, он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые. Здоровьем он отличался превосходным: лишь под конец жизни на него стали нападать внезапные обмороки и ночные страхи, да два раза во время занятий у него были приступы падучей. За своим телом он ухаживал слишком даже тщательно, и не только стриг и брил, но и выщипывал волосы, и этим его многие попрекали. Безобразившая его лысина была ему несносна, так как часто навлекала насмешки недоброжелателей. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб. Поэтому же он с наибольшим удовольствием принял и воспользовался правом постоянно носить лавровый венок.

И одевался он, говорят по-особенному: он носил сенаторскую тунику с бахромой на рукавах и непременно ее подпоясывал, но слегка: отсюда и пошло словцо Суллы, который не раз советовал оптиматам остерегаться плохо подпоясанного юнца.

Жил он сначала в скромном доме на Субуре, а когда стал великим понтификом, то поселился в государственном здании на Священной (Пиевой) дороге. О его великой страсти к изысканности и роскоши сообщают многие. Так, говорят, что он заложил и отстроил за большие деньги виллу близ озера Неми, но она не совсем ему понравилась, и он разрушил ее до основания, хотя был еще беден и в долгах. В походах он возил с собою штучные и мозаичные полы.

В Британию он вторгся будто бы в надежде найти там жемчуг: сравнивая величину жемчужин, он нередко взвешивал их на собственных ладонях. Резные камни, чеканные сосуды, статуи, картины древней работы он собирал с увлечением. Красивых и ученых рабов он покупал по таким неслыханным ценам, что сам чувствовал неловкость и запрещал записывать их в книги.

В провинциях он постоянно давал обеды на двух столах: за одним возлежали гости в воинских плащах или в греческом платье, за другим - гости в тогах вместе с самыми знатными из местных жителей. Порядок в доме он соблюдал и в малых и в больших делах. Причем настолько неукоснительно и строго, что однажды заковал в колодки пекаря за то, что он подал гостям не такой хлеб, как хозяину, а в другой раз он казнил смертью своего любимого вольноотпущенника за то, что тот обольстил жену римского всадника, хотя на него никто и не жаловался.

На любовные утехи он, по мнению современников, был падок и расточителен. Он был любовником многих знатных женщин - в том числе Постумии, жены Сервия Сульпиция, Лоллии, жены Авла Габиния, Тертуллы, жены Марка Красса, и даже Муции, жены Гнея Помпея. Действительно, и Курионы, отец и сын, и многие другие попрекали Помпея за то, что из жажды власти он женился на дочери человека, из-за которого прогнал жену, родившую ему троих детей, и которого не раз со стоном называл своим Эгисфом. Но больше всех остальных любил он мать Брута, Сервилию: еще в свое первое консульство он купил для нее жемчужину, стоившую шесть миллионов, а в гражданскую войну, не считая других подарков, он продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Когда многие дивились этой дешивизне, Цицерон остроумно заметил: "Чем плоха сделка, коли третья часть остается за продавцом?" Дело в том, что Сервилия, как подозревали, свела с Цезарем и свою дочь Юнию Третью.

И в провинциях он не отставал от чужих жен: это видно хотя бы из двустишья, которое тоже распевали воины в галльском триумфе:

Прячьте жен, ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Среди его любовниц были и царицы - например, мавританка Эвноя, жена Богуда: и ему и ей, по словам Назона, он делал многочисленные и богатые подарки. Но больше всех он любил Клеопатру: с нею он и пировал не раз до рассвета, на ее корабле с богатыми покоями он готов был проплыть через весь Египет до самой Эфиопии, если бы войско не отказалось за ним следовать. Наконец, он пригласил ее в Рим и отпустил с великими почестями и богатыми дарами, позволив ей даже назвать новорожденного сына его именем. Некоторые греческие писатели сообщают, что этот сын был похож на Цезаря и лицом и осанкой. Марк Антоний утверждал перед сенатом, что Цезарь признал мальчика своим сыном и что это известно Гаю Матию, Гаю Оппию и другим друзьям Цезаря. Однако этот Гай Оппий написал целую книгу, доказывая, что ребенок, выдаваемый Клеопатрой за сына Цезаря, в действительности вовсе не сын Цезаря (как будто это нуждалось в оправдании и защите!). Народный трибун Гельвий Цинна многим признавался, что у него был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие: по этому закону Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников. Наконец, чтобы не осталось сомнения в позорной славе его безнравственности и разврата, напомним, что Курион-старший в какой-то речи называл его мужем всех жен и женою всех мужей.

Вина он пил очень мало: этого не отрицают даже его враги. Марку Катону принадлежат слова: "Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым". В отношении же еды он, как показывает Гай Оппий, был настолько неприхотлив, что когда у кого-то на обеде было подано старое масло вместо свежего и остальные гости от него отказались, он один брал его даже больше обычного, чтобы не показать, будто он упрекает хозяина в небрежности или невежливости.

Бескорыстия он не обнаружил ни на военных, ни на гражданских должностях. Проконсулом в Испании, по воспоминаниям некоторых современников, он, как нищий, выпрашивал у союзников деньги на уплату своих долгов, а у лузитанов разорил, как на войне, несколько городов, хотя они соглашались на его требования и открывали перед ним ворота. В Галлии он опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание. Оттого у него и оказалось столько золота, что он распродавал его по Италии и провинциям на вес, по три тысячи сестерциев за фунт. В первое свое консульство он похитил из капитолийского храма три тысячи фунтов золота, положив вместо него столько же позолоченной меди. Он торговал союзами и царствами: с одного Птолемея он получил около шести тысяч талантов, за себя и за Помпея. А впоследствии лишь неприкрытые грабежи и святотатство позволили ему вынести издержки гражданских войн, триумфов и зрелищ.

В красноречии и военном искусстве он стяжал себе не меньшую, если не большую славу, чем лучшие их знатоки. После обвинения Долабеллы все без спору признали его одним из лучших судебных ораторов Рима. Во всяком случае Цицерон, перечисляя ораторов в своем "Бруте", заявляет, что не видел никого, кто превосходил бы Цезаря, и называет его слог изящным, блестящим, и даже великолепным и благородным... По-видимому, за образец красноречия, говорил он голосом звонким, с движениями и жестами пылкими, но приятными.

О "записках" Цезаря Цицерон так отзывается в своем "Бруте": "Записки, им сочиненные, заслуживают высшей похвалы: в них есть нагая простота и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения".

Еще он оставил две книги "Об аналогии", столько же книг "Против Катона и, наконец, поэму под заглавием "Путь". Первое из этих сочинений он написал во время перехода через Альпы, возвращаясь с войском из Ближней Галлии после судебных собраний; второе - в пору битвы при Мунде; последнее - когда он за двадцать четыре дня совершил переход из Рима в Дальнюю Испанию. Существуют также его донесения сенату: как кажется, он первый стал придавать им вид памятной книжки со страницами, тогда как раньше консулы и военачальники писали их прямо на листах сверху донизу. Существуют и его письма к Цицерону и письма к близким о домашних делах: в них, если нужно было сообщить что-нибудь негласно, он пользовался тайнописью, то есть менял буквы так, чтобы из них не складывалось ни одного слова. Чтобы разобрать прочитать их, нужно читать всякий раз четвертую букву вместо первой, например, Д вместо А и так далее. Известно также о некоторых сочинениях, написанных им в детстве и юности, - "Похвала Геркулесу", трагедия "Эдип", "Собрание изречений"; но издавать все эти книжки Август запретил в своем коротком и ясном письме Помпею Макру, которому было поручено устройство библиотек.

Оружием и конем он владел замечательно, выносливость его превосходила всякое вероятие. В походе он шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой, несмотря ни на зной, ни на дождь. Самые длинные переходы совершал с невероятной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки преодолевая вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто даже опережал вестников о себе.

Трудно сказать, осторожности или смелости было больше в его военных предприятиях. Он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, не разведав предварительно местности. В Британию он переправился не раньше, чем сам обследовал пристани, морские пути и подступы к острову. И он же, узнав об осаде его лагерей в Германии, сквозь неприятельские посты, переодетый в галльское платье, проскользнул к своим. Из Брундизия он переправился зимой, между вражескими кораблями, оставив войскам приказ следовать за ним; а когда они замешкались и он напрасно торопил их, посылая гонцов, то, наконец, сам ночью, втайне, один, закутавшись в плащ, пустился к ним на маленьком суденышке, и не раньше открыл себя, не раньше позволил кормчему отступить перед бурей, чем лодку почти затопило волнами.

Никогда никакие суеверия не вынуждали его оставить или отложить предприятие. Он не отложил выступления против Сципиона и Юбы из-за того, что при жертвоприношении животное вырвалось у него из рук. Даже когда он оступился, сходя с корабля в Александрии, то обратил это в хорошее предзнаменование, воскликнув: "Ты в моих руках, Африка!" В насмешку над пророчествами, сулившими имени Сципионов в этой земле вечное счастье и непобедимость, он держал при себе в лагере ничтожного малого из рода Корнелиев, прозванного за свою распутную жизнь Салютионом.

В сражения он вступал не только по расчету, но и по случаю, часто сразу после перехода, иногда в самую жестокую непогоду, когда этого меньше всего от него ожидали. Только под конец жизни он стал осторожнее принимать бой: чем больше за ним побед, тем меньше следует полагаться на случай, так как никакая победа не принесет ему столько, сколько может отнять одно поражение. Обращая неприятеля в бегство, он каждый раз отбивал у него и лагерь, не давая ему оправиться от испуга. Если успех колебался, он отсылал прочь лошадей, прежде всего - свою, чтобы воины держались поневоле, лишенные возможности к бегству ( А лошадь у него была замечательная, с ногами, как у человека, и с копытами, расчлененными, как пальцы: когда она родилась, гадатели предсказали ее хозяину власть над всем миром, и тогда Цезарь ее бережно выходил и первый объездил - других седоков она к себе не подпускала, - а впоследствии даже поставил ей статую перед храмом Венеры-Прародительницы.). Если же его войско начинало отступать, он часто один восстанавливал порядок: бросаясь навстречу бегущим, он удерживал воинов поодиночке и, схватив их за горло, поворачивал лицом к неприятелю. А паника бывала такова, что однажды схваченный им знаменосец оставил древко у него в руке.

Не меньшим было и его присутствие духа, а обнаруживалось оно еще заразительнее. После сражения при Фарсале, уже отправив войско в Азию, он переправлялся в лодке перевозчика через Гелеспонт, как вдруг встретил враждебного ему Луция Кассия с десятью военными кораблями. Но вместо того, чтобы обратиться в бегство, Цезарь, подойдя к нему вплотную, сам потребовал его сдачи, и тот, покорный, перешел к нему. В Александрии, во время битвы за мост, он был оттеснен внезапно прорвавшимся неприятелем к маленькому челноку. Но так как множество воинов рвалось за ним туда же, он спрыгнул в воду и вплавь спасся на ближайший корабль, проплыв двести шагов с поднятой рукой, чтобы не замочить свои таблички, и закусив зубами волочащийся плащ, чтобы не оставить его в добычу неприятелю.

Воинов он ценил не за нрав и не за род и богатство, а только за мужество; а в обращении с ними одинаково бывал и взыскателен и снисходителен. Не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля. Но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждал ни о походе, ни о сражении и держал в постоянной напряженной готовности внезапно выступить куда угодно. Часто он выводил их даже без надобности, особенно в дожди и праздники. А нередко, отдав приказ не терять его из виду, он скрывался из лагерей днем или ночью и пускался в далекие прогулки, чтобы утомить отстававших от него солдат.

Проступки солдат он не всегда замечал и наказывал. Беглецов и бунтовщиков он преследовал и карал жестоко, а на остальное смотрел сквозь пальцы. Иногда после большого и удачного сражения он освобождал их от всех обязанностей и давал полную волю отдохнуть и разгуляться, хвалясь обычно, что его солдаты и среди благовоний умеют сражаться. На сходках он обращался к ним не "воины", а ласковее: "соратники!" Заботясь об их виде, он награждал их оружием, украшенным серебром и золотом, как для красоты, так и затем, чтобы они крепче держали его в сражении из страха потерять ценную вещь. А любил он их так, что при вести о поражении Титурия отпустил волосы и бороду и остриг их не раньше, чем отомстил врагам.

Всем этим он добивался от солдат редкой преданности и отваги. Когда началась гражданская война, все центурионы всех легионов предложили ему снарядить по всаднику из своих сбережений, а солдаты обещали ему служить добровольно, без жалованья и пайка: те, кто побогаче, брались заботиться о тех, кто победнее. И за все время долгой войны ни один солдат не покинул его; а многие пленники, которым враги предлагали оставить жизнь, если они пойдут воевать против Цезаря, отвечали на это отказом. Голод и прочие лишения они, будучи осаждаемыми или осаждающими, переносили с великой твердостью. Когда Помпей увидел в укреплениях Диррахия хлеб из травы, которым они питались, он воскликнул, что с ним дерутся звери, а не люди, и приказал этот хлеб унести и никому не показывать, чтобы при виде терпения и стойкости неприятеля не пали духом его собственные солдаты. А как доблестно они сражались, видно из того, что после единственного неудачного боя при Деррахии они сами потребовали себе наказанья, так что полководцу пришлось больше утешать их, чем наказывать. В других сражениях они не раз легко одолевали бесчисленные полчища врага во много раз меньшими силами. Так, одна когорта шестого легиона, обороняя укрепление, в течение нескольких часов выдерживала натиск четырех легионов Помпея и почти вся полегла под градом вражеских стрел, которых внутри вала было найдено тридцать тысяч. И этому не приходится удивляться, если вспомнить подвиги отдельных воинов, например, центуриона Кассия Сцевы или рядового Гая Ацилия, не говоря об остальных. Сцева с выбитым глазом, раненый насквозь в бедро и плечо, со щитом, пробитым ста двадцатью ударами, все же не подпустил врага к воротам вверенного ему укрепления; Ациллию в морском бою при Массилии отрубили правую руку, когда он схватился за вражескую корму, но он по примеру славного у греков Кинегира, перепрыгнул на вражеский корабль и одним щитом гнал перед собой противников.

Мятежей в его войсках за десять лет галльских войн не случилось ни разу, в гражданской войне - лишь несколько раз; но солдаты тотчас возвращались к порядку, и не столько из-за отзывчивости полководца, сколько из уважения к нему: Цезарь никогда не уступал мятежникам, а всегда решительно шел против них. Девятый легион перед Плаценцией он на месте распустил с позором, хотя Помпей еще не сложил оружия, и только после долгих и униженных просьб восстановил его, покарав предварительно зачинщиков. А когда солдаты десятого легиона в Риме с буйными угрозами потребовали увольнения и наград, несмотря на еще пылавшую в Африке войну, и уже столица была в опасности, тогда Цезарь, не слушая отговоров друзей, без колебания вышел к солдатам и дал им увольнение; а потом, обратившись к ним "граждане!" вместо обычного "воины", он одним этим словом изменил их настроение и склонил их к себе. Солдаты наперебой закричали, что они - его воины, и добровольно последовали за ним в Африку, хоть он и отказывался их брать. Но и тут он наказал всех главных мятежников, сократив им на треть обещанную долю добычи и земли.

Верностью и заботой о клиентах он отличался смолоду. Знатного юношу Масинту он защищал от царя Гиемпсала с такой горячностью, что во время спора схватил за бороду царского сына Юбу. А когда Масинта все же был объявлен царским данником, он вырвал его из рук тащивших его, долго скрывал у себя, а потом, отправляясь после претуры в Испанию, увез его с собой в носилках, окруженный толпой провожающих и фасками ликторов.

К друзьям он был всегда внимателен и добр: когда однажды он ехал с Гаем Оппием через глухой лес, и того схватила внезапная болезнь, он уступил другу единственный кров, а сам ночевал на голой земле под открытым небом. А когда он уже стоял у власти, то некоторых людей самого низкого звания возвысил до почетных должностей, и в ответ на упреки прямо сказал, что если бы он был обязан своим достоинством разбойникам и головорезам, он и им отплатил бы такой же благодарностью.

Напротив, вражды у него ни к кому не было настолько прочной, чтобы от нее он не отказался с радостью при первом удобном случае. Гаю Меммию на его свирепые речи он отвечал с такой же язвительностью, но когда вскоре тот выступил соискателем консульства, он охотно его поддержал. Гаю Кальву, который ославив его эпиграммами, стал через друзей искать примирения, он добровольно написал первый. Валерий Катулл, по собственному признанию Цезаря, заклеймил его вечным клеймом в своих стишках о Мамурре, но когда поэт принес извинения, Цезарь в тот же день пригласил его к обеду, а с отцом его продолжал поддерживать обычные дружеские отношения.

Даже во мщении обнаруживал он свою природную мягкость. Пиратам, у которых он был в плену, он поклялся, что они у него умрут на кресте, но когда он их захватил, то приказал сперва их заколоть и лишь потом распять. Корнелию Фагитте, к которому он, больной беглец, когда-то ночью попал в засаду и лишь с трудом за большие деньги умолил не выдавать его Сулле, он не сделал потом никакого зла. Раба Филемона, своего секретаря, который обещал врагам извести его ядом, он казнил смертью, но без пыток. Когда Публий Клодий, обольститель его жены Помпеи, был по этому поводу привлечен к суду за оскорбление святынь, то Цезарь, вызванный свидетелем, заявил, что ему ничего не известно, хотя мать его Аврелия и сестра Юлия уже рассказали всю правду перед теми же судьями. А на вопрос, почему же он тогда развелся с женою, он ответил: "Потому что мои близкие, как я полагаю, должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений".

Его умеренность и милосердие, как в ходе гражданской войны, так и после победы, были удивительны. Между тем, как Помпей объявил своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он будет считать друзьями. Всем, кого он произвел в чины по советам Помпея, он предоставил возможность перейти на сторону Помпея. Когда при Илерде велись переговоры о сдаче и оба войска находились уже в непрестанном общении и сношениях, Афраний и Петрей, внезапно передумав, захватили врасплох и казнили всех цезарианских солдат в своем лагере. Но Цезарь не стал подражать этому испытанному их вероломству. При Фарсале он призвал своих воинов щадить жизнь римских граждан. Потом позволил каждому из своих воинов сохранить жизнь одному из неприятелей. Никто не погиб от него иначе, как на войне, если не считать Афрания с Фавстом и Молодого Луция Цезаря; но и они, как полагают, были убиты не по воле Цезаря, хотя первые двое, уже, будучи однажды им прощены, снова подняли против него оружие, а третий огнем и мечом жестоко расправился с его вольноотпущенниками и рабами, перерезав даже зверей, приготовленных им для развлечения народа. Наконец, в последние годы он даже позволил вернуться в Италию всем, кто еще не получил прощения, и открыл им доступ к государственным должностям и военным постам. Даже статуи Луция Суллы и Помпея, разбитые народом, он приказал восстановить. И когда впоследствии против него говорилось или замышлялось что-нибудь опасное, он старался пресекать, но не наказывать. Так, обнаруживая заговоры, ночные сборища, он ограничивался тем, что в эдикте объявлял, что это ему не безызвестно. Тем, кто о нем злобно говорил, он только посоветовал в собрании больше так не делать. Жестокий урон, нанесенный его доброму имени клеветнической книжкой Авла Цецины и бранными стишками Пифолая, он перенес стойко, как простой гражданин.

Однако все это перевешивают его слова и дела иного рода: поэтому даже считается, что он был повинен в злоупотреблении властью и убит заслуженно.

Мало того, что он принимал почести сверх всякой меры: бессменное консульство, пожизненную диктатуру, попечение о нравах, затем имя императора, прозвание отца отечества, статую среди царских статуй, возвышенное место в театре , - он даже допустил в свою честь постановления, превосходящего человеческий предел: золотое кресло в сенате и суде, священную колесницу и носилки при цирковых процессиях, храмы, жертвенники, изваяния рядом с богами, место за угощением для богов, жреца, новых луперков, название месяца по его имени; и все эти почести он получал и раздавал по собственному произволу. В свое третье и четвертое консульство он был консулом лишь по имени, довольствуясь одновременно предложенной ему диктаторской властью; в замену себе он каждый раз назначал двух консулов, но лишь на последние три месяца, так что в промежутке даже народные собрания не созывались, кроме как для выбора народных трибунов и эдилов: ибо и преторов он заменил префектами, которые вели городские дела в его отсутствие. Когда один консул внезапно умер накануне нового года, он отдал освободившееся место одному соискателю на несколько оставшихся часов. С таким же своевластием он вопреки отеческим обычаям назначал должностных лиц на много лет вперед, даровал десяти бывшим преторам консульские знаки отличия, ввел в сенат граждан, только что получивших гражданские права, и в их числе несколько полудиких галлов. Кроме того, заведовать чеканкой монеты и государственными податями он поставил собственных рабов, а управление и начальство над оставленными в Александрии тремя легионами передал своему любимчику Руфину, сыну своего вольноотпущенника.

Не менее надменны были и его открытые высказывания, о каких сообщает Тит Ампий: "республика - ничто, пустое имя без тела и облика"; "Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти"; "с ним, Цезарем, люди должны разговаривать осторожнее и слова его считать законом". Он дошел до такой заносчивости, что когда гадатель однажды возвестил о несчастном будущем - зарезанное животное оказалось без сердца, - то он заявил: "Все будет хорошо, коли я того пожелаю; а в том, что у скотины нету сердца, ничего удивительного нет".

Но величайшую, смертельную ненависть навлек он на себя тем, что принял сидя сенаторов, явившихся в полном составе поднести ему многие высокопочетнейшие постановления. Это сознательно было сделано перед храмом Венеры-Прародительницы. Некоторые пишут, будто он в последнюю минуту уже пытался подняться, но его удержал Корнелий Бальб, хорошо понимавший смысл и значение такого унижения для сенаторов, с которыми ранее приходилось вести борьбу. Другие, напротив, будто он не только не пытался, но даже взглянул сурово на Гая Требация, когда тот предложил ему встать. Лично я склоняюсь к последней версии. - Оставил запись в своей зеленой тетради Юрий Гаев. - Иначе бы он принял сенаторов в другом месте. А тут он хотел показать всем им свое родство с Венерой-Прародительницей, свое особое царское начало и настоящее высочайшее положение в государстве. А им, в свою очередь, дать понять, кто они.

Это показалось особенно возмутительным оттого, что сам он, проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев, что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила, пришел тогда в такое негодование, что воскликнул: "Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?" И еще много дней, давая кому-нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: "если Понтию Аквиле это будет благоугодно". Видимо, взяв с него пример, теперь и наш губернатор пошучивает, таким же образом, на некоторых совещаниях, выбрав себе в качестве объекта для насмешек какого-нибудь мелкого чиновника или хозяйственника. - Пометил в зеленой тетради Юрий Гаев.

Безмерно оскорбив сенат своим открытым презрением, он прибавил к этому и другой, еще более дерзкий поступок. Однажды, когда он возвращался после жертвоприношения на Латинских играх, среди небывало бурных народных рукоплесканий, то какой-то человек из толпы возложил на его статую лавровый венок, перевитый белой перевязью, но народные трибуны Эпидий Марулл и Цезетий Флав приказали сорвать перевязь с венка, а человека бросить в тюрьму. Цезарь, в досаде на то ли, что намек на царскую власть не имел успеха, на то ли, что у него, по его словам, отняли у него честь самому от нее отказаться, сделал трибунам строгий выговор и лишил их должности. Но с этих пор он уже не смог стряхнуть с себя позор стремления к царскому званию, - несмотря на то, что однажды он ответил плебею, величавшему его царем: "Я Цезарь, а не царь!", а в другой раз, когда на Луперкалиях перед ростральной трибуной консул Антоний несколько раз пытался возложить на него диадему, он отверг ее и отослал на Капитолий в храм Юпитера Благого и Величайшего. Более того, все чаще ходили слухи, будто он намерен переселиться в Александрию или в Илион и перевести туда все государственные средства, обескровив Италию воинскими наборами, а управление Римом поручив друзьям, и будто на ближайшем заседании сената квиндецимвир Луций Котта внесет предложение провозгласить Цезаря Царем, так как в пророческих книгах записано, что парфян может победить только царь. Это и заставило заговорщиков ускорить задуманные действия, чтобы не пришлось голосовать за такое предложение. Но до этого были еще другие важные события, о которых нужно будет написать. - Пометил в своей тетради Юрий Гаев.

Пора было собирать постель и свои вещи. Ведь он специально взял билет на "скорый" только до Ростова-батюшки, чтобы заглянуть в военный госпиталь, где когда-то залечивал рану, и возможно, увидеться с медсестрой Люсей. И уж потом от Ростова до Армавира добраться на электричке. Они здесь ходили регулярно.


26.

Гаев вышел из вагона поезда и почувствовал, как в ноздри ударили привычные запахи вокзала: дизельного топлива и машинного масла от тепловозов, каменного угля и легкого дыма, вившегося над вытяжными трубами пассажирских вагонов - проводники подогревали кипяток в котлах или "Титанах", как они их называли. Наносило и запахи испорченных пищевых отходов из урн, зноя и пыли с привокзальной площади вдруг налетевшим шальным юго-западным ветром. Он добавлял запаха йода и других испарений недалекого Азовского моря и Дона, вкупе пахнувших рыбой и прелыми водорослями. На перроне царила обычная суета. Припозднившиеся "челноки", с большими клетчатыми баулами в руках и на тележках носильщиков, спешили к своим вагонам. Они не обращали внимания на недовольные взгляды и реплики других пассажиров, в руках у которых были обычные и, чаще всего, небольшие дорожные сумки спортивного образца, авоськи с продуктами, запасенными в дорогу, газеты и журналы для чтения от скуки. Ближе к переходу стояла группа солдат (примерно взвод) во главе со старшим лейтенантом, очевидно, их командиром или сопровождающим к месту службы. Судя по выправке, это были не первогодки. Поэтому, когда Гаев поравнялся с ними, то приостановился, поздоровался с солдатами, что были поближе к нему и, угостив сигаретами, поинтересовался: "В Чечню, небось?" "Ну, а куда же еще после госпиталя!" - не стал делать из этого тайны один разговорчивый солдатик с явной грустью в глазах.- К месту службы, будь она неладна!.."

- А что так? - удивился кислому настроению молодого солдата Гаев и подумал: "Это ж надо, какие вялые салаги пошли. Не успеют послужить, уже полностью в службе разочарованы, только и смотрят, как бы при удобном случае с нее сорваться и удрать куда-нибудь подальше. Хотя с другой стороны, если подумать как наших солдат - мальчиков - подставили в Чечне, то тошно становится. Многим из них до сих пор не понятно за что они воюют и в чьих интересах горбатятся, проливают кровь, а то и становятся "грузом - 200", сыграв со смертью в ящик. Еще более непонятно, как это стопятидесятитысячная группировка войск в крохотной республике не может поймать Аслана Масхадова и Шамиля Басаева и поставить, наконец "точку" в довольно затянувшейся антитеррористической операции. Ведь эту операцию президент Владимир Путин перед своим избранием на новый срок обещал закончить, если не изменяет память, еще в феврале следовавшего за его избранием года. Но конца вылазкам и нападениям боевиков на отделы милиции, военные комендатуры, органы исполнительной власти, подрывам техники и обстрелам федералов на дорогах и в местах их расположения так и не видно. В боях с боевиками уже погибло несколько тысяч солдат и офицеров. И список этот постоянно пополняется. Потому, что, похоже, думал Гаев, слушая солдата, оказавшегося его земляком из соседнего района, никаких больших успехов в Чечне у наших военных нет. И окончательной победы они не могут добиться потому, что воюют с целым народом. А народ, как известно, победить нельзя. Он может только устать от войны и постепенно перестать поддерживать боевиков. Но чтобы их окончательно обезвредить и поставить на войне крест, нужно поскорее наладить нормальную мирную жизнь: создать рабочие места, восстановить для этого нефтехимический комплекс, на котором, кстати, чеченцы не очень-то стремились устраиваться до войны. Не тот у них был менталитет, чтобы за триста - триста пятьдесят рублей, которые получали старшие операторы нефтеперегонных установок, коптить здесь свои легкие и отравлять организм концерагенами. Так уж исторически сложилось, что передовой рабочий или даже успешный бизнесмен-капиталист у них никогда не были в чести. Главными героями, как это ни прискорбно, становились разбойники, которых в минувшие века называли абреками. Кем был знаменитый герой чеченского народа Зелимхан? Борцом с царизмом, как это пытались выдать при советской власти? Да ничего подобного. Его даже с Шамилем Басаевым нельзя сравнить. Ведь у Шамиля, как он неоднократно заявлял и считает в душе, есть свои счеты с системой и диктующей мусульманам уклад иной, чем ему и его единомышленникам нравится, жизни. Он борется с нынешним режимом и Россией в целом, как главным Властелином на Кавказе. Хотя и у него в крови и привычках, проявившихся в конкретных бандитских действиях, от разбойников прошлого в характере немало. Зелимхан со своей шайкой и ему подобные держали под контролем Военно-Грузинскую дорогу, по которой в девятнадцатом веке и в предыдущие века проходило одно из ответвлений Шелкового Пути, и шли в Россию и через нее на Запад купеческие караваны из стран Востока, Грузии и Армении, послы и их жены. Вот их-то постоянно и грабили на большой дороге (выражение это, ставшее нарицательным, подходит для ВГД, как и для Волги, по которой на судах передвигались аналогичные караваны и миссии.). Зачем, спрашивается, тому же Зелимхану и его дружкам было горбатиться, выращивая в горах скот или получая скудные урожаи, когда можно было даже разок грабануть богатый караван и потом в ус не дуть. Обменивать товары и драгоценности в той же Кабарде или Дагестане, в казачьих поселениях на муку и другие продукты питания, мануфактуру и т.д. Правда, с соседями они постоянно враждавали, потому, что нередко их представители тоже грабили друг друга, совершали набеги на мирные села и станицы, аулы и городки, угоняли скот и людей. Потому они с древних времен и селились в горах, а не на плоскостях в долинах. Горы служили им крепостями и укрытиями, спасали от вражеских набегов. Их они укрепляли настоящими, неприступными сторожевыми башнями, часть из которых хорошо сохранилась до наших дней в том же Итумкалинском историко-архитектурном заповеднике, неподалеку от которого находится российская погранзастава и база наших войск. Как сохранилась в чеченском народе и память о Зелимхане (Даже президент Ичкерии Яндарбиев носил имя Зелимхана - того самого абрека) и его последователях, том же Косухе Тайсумове, которого милиционерам и кэгэбэшникам удалось обезвредить, если не ошибаюсь, только в семидесятые годы. Вот этого можно было бы смело назвать предшественником Шамиля Басаева. Со времен Великой Отечественной он, будучи ярым противником советской власти, скрывался в лесах Советского в ту пору, ныне Шатойского района Чечни. Сколько раз солдаты и офицеры внутренних войск прочесывали эти и другие леса, сколько поисковых групп, в составе которых были представители КГБ и спецназа, туда отправляли! Но много лет подряд этот борец за независимость Чечни ускользал и смертельно жалил многих и многих военных, советских и партийных работников. Начальника районного одела ГКБ Советского района Сальникова застрелил прямо у него в кабинете. Некоторых других - на дороге, ведущей в Советское (Шатой), в их родных селах. Делал это с ловкостью легендарного на Кавказе героя-абрека Дато Туташхия из всем известной кинокартины. Он даже лечился, как рассказывали грозненцы, в республиканской больнице. Она находится в самом центре города, неподалеку от управления КГБ СССР. Нужно было только пройти через сквер мимо библиотеки Чехова и кинотеатра "Космос", далее - по мосту через Сунжу, мимо первого пятиэтажного дома с башенкой и завернуть на следующую улицу и в первый переулок, чтобы попасть в республиканский "штаб" чекистов, или оттуда проделать дорогу, длинною менее километра, чтобы попасть в республиканскую больницу. А если вплавь по реке -, то еще ближе. И, несмотря на то, что в больнице постоянно находились секретные осведомители советских органов, Косуху не выдали. А почему? Да потому, что для большинства чеченцев он был героем, которого они поддерживали и прятали у себя, кормили четверть века после войны, как диктовали им законы гор, адат. В отличие от партийных и советских работников, кэгэбэшников и милиционеров Косуху никто не считал бандитом. А когда его застрелили, все-таки обнаружив в лесу (живым он в руки не дался), то местные жители с почестями похоронили его на одном из сельских кладбищ и постоянно посещали эту могилу. А вот тем, кто признан террористами и уничтожен в последние годы, в этом смысле повезло меньше. И спросите, как большинство рядовых чеченцев, исповедующих Ислам, не говоря о ваххабитах, относятся к этому? Устрашились или испугались? Да ничего подобного. Затаили злобу на представителей федеральных властей за решение оставить могилы террористов безымянными и по - возможности вредят властям, занимаются подрывной деятельностью. И понятно, что многие проблемы Чечни и чеченского народа нужно искать в психологии людей. Чтобы добиться перемен, необходимо изменить эту самую психологию. А как ее изменишь, если абречество в известном смысле перешагнуло границы Чечни и уже распространилось в осовремененном виде по всей России и в той же Москве? Тут привинтивными мерами республиканского масштаба не обойдешься. Нужна новая идеология и психология самого государства для граждан, чтобы появились ее матрицы и в сознании, этике поведения его людей. А пока видно другое. Постепенно абреческая психология укоренилась в сознании многих и многих представителей этого народа. В советские годы с нею пытались бороться, но, похоже, безуспешно. Воровские шайки чеченцев "оккупировали" самые доходные места в России, установили контроль над золотодобывающими приисками, торговлей бриллиантами и драгоценными камнями, нефтяными компаниями и многими банками. А на заводы вайнахи по-прежнему не шли. Братья - нефтяники или, точнее, нефтепереработчики Гаджиевы (один был директором ГрозНИИ, потом стал союзным министром, другой начальником первого цеха на ГНПЗ и впоследствии его директором), бригадир сварщиков и депутат Верховного Совета СССР Сажи Умалатова или ее муж- мастер котельного цеха ╧5 на машиностроиельном заводе "Красный Молот", "погоды" для общего национального состава кадров на промышленных предприятиях не делали. Они были пока лишь добрыми примерами, "звездными" путеводителями, если так можно сказать, чем выразителями какого-то массового и типичного явления. Несмотря на то, что в республике, особенно Грозном, было много безработных чеченцев. По статистике 1973 года - до 40% взрослого трудоспособного населения. В профтехучилища для освоения профессий операторов нефтедобычи или нефтепереработки, еще мало кто шел. По большей части в городе чеченцы, не имевшие "левых" доходов, устремлялись на стройки, которых здесь в те годы было немало. Ведь, вы сейчас удивитесь, но так это было и осталось до сих пор, у чеченцев считается грешным делом вернуться с работы домой с пустыми руками. Как говорится, хоть один кирпич со стройки, а принеси. И несли. "Несунов" в республике в 70- 80 годы расплодилось видимо-невидимо. Несли не только по кирпичу в руке, но и по несколько килограммов мяса с мясокомбинатов после каждой смены, порой тоннами, на машинах вывозили оттуда. Эшелонами везли неучтенные в совхозах овощи и фрукты на север и в столицу нашей Родины, коньяк и бензин - цистернами. Про чеснок, который выращивали честно на своих приусадебных участках, и который засыпали в товарные вагоны с оборудованием, отправлявшимся с "Красного Молота" на Дальний Восток, я уж не говорю. Позже стали печатать фальшивые доллары, торговать наркотиками, оформлять в банках поддельные АВИЗО. Чего же было при такой "деловой" активности аборигенов ждать от них трудовых подвигов на заводах или просто работы на промышленных установках? Из тридцати пяти тысяч работников ОАО "Грознефтехимзаводы", куда не раз посылали в командировки отца Гаева, чеченцев и ингушей в мирное время насчитывались единицы. Но зато какие - национальные рабочие и инженерные кадры, чаще всего прославленные местными журналистами и партийными руководителями орденоносцы! Потому, что из приходивших, скажем, семи орденов Ленина или Трудового Красного знамени на тот же нефтеперерабатывающий завод имени Ленина примерно три доставались чеченцам, которых здесь можно было сосчитать по пальцам. А всего на заводе работало три с лишним тысячи человек, многие из которых были профессионалами высочайшего класса. И эти люди все понимали, выражали свое недовольство начальству. Ведь они имели большие заслуги. Им поручали не только простую нефтеперегонку и выпуск высококлассных бензинов, пищевого парафина и серы, но и компонентов горючего для космических кораблей, испытание новых "пилотных" промышленных установок. К тому же стратегическое значение этого завода было таково, что даже во время Великой Отечественной войны отсюда на фронт многих не отпускали. За ситуацией на заводе следил лично Лаврентий Берия, ибо горючее для фронта и после войны - для бомбардировщиков с атомными бомбами на борту и истребителей должно было поступать регулярно и в тех количествах, которые заказывали министерства обороны и среднего машиностроения, силовые структуры. За простое опоздание на работу, как в военное, так и в послевоенное время, можно было в ту пору схлопотать десять лет лагерей. За срыв задания по выпуску керосина или бензина, пуска новой установки - вообще стать к стенке. Когда в первом цехе строили и готовили к пуску пятую установку нового поколения, Л.П.Берия лично приезжал на завод и, ослепляя начальника цеха, механика и других специалистов холодным, до дрожи в ногах, колким блеском своих круглых стекол в очках спрашивал: " Ну, что, орлы, успеете к 7 ноября завершить монтаж и наладку установки, запустить эту этажерку?" На что ни начальник цеха, никто другой не посмели даже возразить - понятно чье это было желание. Хозяина. Что же возражать или пытаться объяснить, мол, оставшийся объем работ физически невозможно выполнить за месяц до ноябрьских торжеств. Скажешь правду - сразу отстранят и загребут "особисты", а там разговор короткий. Знал Петров, как по ночам хватали "штрафников" и вывозили за город. Когда сильно торопились, то высаживали обреченных из черных воронков почти в центре города у стадиона "Динамо", и навсегда заводили в находившееся за трамвайной линией бомбоубежище, где пускали пулю в затылок и даже не хоронили, а оставляли лежать и гнить в одном из помещений. А бывало и того проще. Попытают неугодного режиму человека в застенках, окна которых выходили прямо к Сунже, замучат, и спустят труп по течению. А потом запишут: "... без вести пропал". Об этом Гаеву расскажет один из внуков бывшего заводчанина, работавшего с Петровым в первом цехе Крекинг-завода, позднее получившего имя В.И.Ленина. С этим парнем сведет его военная дорога. От него же он узнает, как днем и ночью до изнеможения работали тогда под страхом расправы люди, и все-таки сумели запустить к юбилею Великого Октября, как раньше говорили, пятую установку. Да и без таких расправ на заводе, который в войну немцы жестоко бомбили (250-килограммовые и более тяжелые неразорвавшиеся авиабомбы находили и после войны), от чего вспыхивали страшные пожары. В них заживо сгорели многие операторы и пожарные, памятник которым до сегодняшнего дня сохранился неподалеку от пожарной части в Заводском районе Грозного. У его Вечного огня до Чеченской войны всегда лежали живые цветы, которые приносили сюда и чеченцы, уважая и помня подвиг героев-земляков. Правда, потом по приказу кого-то из полевых командиров у этого памятника расстреливали российских солдат, и этот же памятник пытались взорвать, чтобы навсегда уничтожить светлую память о тех, кто помогал Родине выстоять в лихую годину и давал фронту горючее. Скорее всего, подписавший такой приказ, был потомком одного из двадцати пяти тысяч бандитов, прятавшихся в Черных горах в сороковые годы. Тогда они ждали высадки гитлеровского десанта под Грозным, и еще - победоносного вступления в город немецких войск, приезда Гитлера, для которого были заранее приготовлены белый конь и белая бурка, как для самого почетного гостя. И невдомек этим "архарам" было, думал Гаев, знавший историю, что Гитлер заранее утвердил план полного уничтожения чеченского народа, как и евреев или цыган, после завоевания европейской части СССР и в том числе Кавказа. Но где теперь тот Гитлер с его маразматическими планами? И где многие полевые командиры тех лет и их последователи, вздумавшие выступить против Москвы, подстрекаемые турецкими эмиссарами и немецкими, польскими и другими агентами спецслужб? Многим хотелось разыграть в свое время кавказскую карту, многие видели в этом нефтяном районе зону своих стратегических интересов. Теперь вот грузины, точнее клика Михаила Саакашвили, воду мутят. Конечно, непростой ценой досталась Победа в Великой Отечественной. Чеченские пособники гитлеровцев целыми ротами, а то и батальонами, вырезали наших бойцов, били в спину наступающей Красной Армии. В то же время другие чеченцы, не дезертировавшие и находившиеся в ее рядах, героически сражались на фронтах. Из-за предателей, осмелившихся позже называть себя подлинными чеченцами, многие из бойцов пострадали в феврале 1944 года. Тогда ко всему чеченскому народу на высочайшем уровне в Москве незаслуженно было проявлено недоверие. Буквально за одну ночь чеченцы были арестованы и высланы в лагеря, а десятки и даже сотни тысяч ни в чем не повинных мирных жителей насильно вывезены из своих домов и отправлены - в Казахстан и в республики Средней Азии. Берия, напомнив Сталину слова героя первой Кавказской войны генерала Ермолова о том, что эта нация не подлежит перевоспитанию, предлагал погрузить всех чеченцев на большие баржи и при переправе по Каспию утопить их, разбомбить в пух и прах, отправить рыбам на корм. Но Сталин отверг это предложение, посчитав, что и выселения в голую казахстанскую степь с них будет достаточно. Ибо в таких условиях, да еще зимой, итак трудно выжить. А за теми, кто выживет, установить жесточайший надзор со стороны НКВД и местных органов власти, чтобы сильно не поднимали головы и не высовывались. К чеченцам, особенно абрекам, грабившим его единокровных предков на большой Военно-Грузинской дороге в прошлые времена, у Сталина была старая обида. Но утопить чеченцев в Каспии означало как раз и подтвердить мысли врагов о том, что на этом народе он выместил свою злость, а не действовал в интересах истекающего кровью советского народа и его славной Красной Армии, которой банды чеченцев, прятавшиеся в лесах, втыкали кинжалы в спину. К тому же он был хитрый политик и понимал, что у Берии, подбивавшего его к полному уничтожению чеченцев, в случае согласия Верховного главнокомандующего, после появятся свои политические "очки", а у него - отца народов - большие проблемы морально-этического плана. Да и мировое сообщество такое варварство, несомненно, осудит. А подставляться, как мальчик, Иосиф Виссарионович не любил. Выселение целого народа и народов со своих исконных территорий и без того давало богатую пищу для тех, кто за рубежом люто ненавидел его и, конечно же, мечтал о замене другим, более удобным и сговорчивым человеком. И именно таким человеком мог стать Лаврентий. Поэтому играть в большую политику по правилам своего подчиненного , хотя и наркома внутренних дел, Сталин не хотел. Но и "смягченный" вариант наказания горцев через десятилетия дал свои ядовитые побеги, создал почву для антироссийских и сепаратистских настроений среди чеченцев, как бумерангом, ударил по русским, проживавшим в ЧИАССР, привел к их геноциду и исходу из этих мест. Брежневский застой и ельцинские реформы, в ходе которых было начисто забыто о социальной составляющей, и произошло резкое обнищание россиян, сопровождавшееся для многих потерей работы и средств к существованию, в том числе и для честных чеченцев, "назначение" олигархов в Москве, которым указами Ельцина передавались целые заводы и месторождения полезных ископаемых или, точнее, рудники и нефтепромыслы, только усилили эти настроения и приблизили события 1995 - го и предшествовавших ему годов, когда в автономной республике (бывшей ЧИАССР) воцарился криминальный режим Джохара Дудаева, и она стала активно готовиться к войне с Россией. Чеченцев тогда снова сделали разменной монетой в руках недобросовестных политиков не только в России, но и за рубежом. Видя слабость центральной власти в РФ, свой контроль над Северным Кавказом попытался установить даже террорист ╧1 Бен - Ладен. Стала оказывать активное воздействие Аль - Каида, поддержавшая липовый джихад исламистов и мечтавшая создать свой мусульманский Халифат, границы которого простирались бы от Черного моря до Памира с запада на восток, и от Индийского океана до Рязани с юга на север. К Северному Кавказу и Чечне потянулись и щупальца некоторых зарубежных спецслужб, заинтересованных в установлении собственного контроля над этими территориями. В военных действиях в Чечне принимали участие арабы, турки и даже негры-наемники. Постепенно Чечня превратилась в плацдарм для агрессии сил террористов против России. И, понимая это, защищая интересы России, а не правительства, и тем более тех, кто нагревал на этой войне руки, и воевал вначале "срочником", а во второй раз, зарабатывая деньги по контракту, Гаев. Из-за безденежья на год он вынужден был прервать тогда учебу в сельскохозяйственной Академии. Не жалели ни крови, ни жизней и его однополчане. Помнил он, как спасая своих подчиненных, накрыл собственным телом гранату с сорванной чекой один лейтенант, который потом, кстати, все-таки выжил. А в ростовском госпитале в соседней с Гаевым палате лежал совершивший аналогичный подвиг сержант с Урала, у которого оторвало кисти рук, подхвативших брошенную чеченцами гранату. Не успел тогда ее выбросить из траншеи, взорвалась прямо в руках и сделала из сержанта почти решето. Но своих боевых товарищей он спас. И тоже, есть же Бог на свете, как это ни удивительно, выжил он назло всем смертям, и хотя как-то пустил слезу в минуту слабости перед телекамерой, адресуя слова своей матери, но не сдался, не сник духом. А этот вот кислый солдатик, сменивший их в горной республике, и сейчас стоявший на перроне в Ростове-на-Дону рядом с Гаевым, навряд - ли с готовностью отдаст свою жизнь. С него и одного легкого пулевого ранения хватило, чтобы скиснуть и впасть в уныние. А уныние не только для солдата, но и любого христианина, страшный грех, который не позволяет ему оставаться достойным и мужественным, а главное, стойким человеком. "Вот такие, наверное, и подставляют других в случае чего, глядя на молодого бойца и слушая его рассказ о делах в Чечне, думал Гаев, успевший сообщить парню, что тоже воевал в тех местах". Хотя, конечно же, масштаб их греха - мелочь в сравнении с просчетами и неквалифицированными действиями генералов. А именно такие действия в последние годы, как он наблюдал по печати и был наслышан от воевавших в Чечне, стали проявляться все чаще. Потому, что президент, авторитет которого создали боевые и иные генералы в ходе Чеченских событий, вторжения боевиков Басаева в Дагестан, разгрома этих бандитских формирований и выхода федеральных войск к окраинам Грозного, вытеснения боевиков из столицы Чечни, сделал их своими "жертвами". Квашнина отправили в отставку, Казанцева из боевого генерала превратили в парию, уволили и забыли. Трошева оскорбительно отстранили от должности командующего СКВО и отправили "реанимировать" казачество. Шаманова вытеснили из армии и сделали чиновником, губернатором Ульяновской области. Генерала Павлова определили виновным в гибели вертолета Ми-26 и уволили. "Но, может быть, это случайность? - вопрошал один знакомый со времен службы Гаева в Чечне журналист. - Может быть, виноваты лишь личные амбиции генералов, которые не смогли вовремя понять свое место и их "ушли"? Может быть, простой солдат и офицер смогли на себе ощутить благодарность своего верховного главнокомандующего?

Как Путин, сурово сдвинув брови, кричал на Кудрина: "Хватит ставить эксперименты над людьми! - имелись в виду военные, которые уже давно в нашей стране существуют за той гранью бедности, когда заканчивается "гордая бедность" и начинается "позорная нищета"". Гаев помнил этот разговор высших должностных лиц страны. Как помнил и то, какие болезни разъедали и подкашивали современную армию: неукомплектованность офицерского состава, отсутствие регулярной боевой подготовки, жилья, и все тот же дефицит и дефицит финансов. Для боевых машин пехоты или танков, не говоря о самолетах, часто попросту не на что было купить горючее, чтобы они могли тронуться с места, а водители и пилоты - поучиться водить эти боевые машины. Особенно тяжелое положение сложилось в авиации. Авиационные полки, как он был наслышан, укомплектованы офицерами, которые на протяжении пяти лет обучения имели всего по несколько часов налета, причем главным образом с инструктором. Что же они смогут противопоставить асам соперника, случись война? - возмущался Юрий. - Да нас наши враги голыми руками возьмут, если захотят. А в том, что таких врагов еще немало на белом свете он, в отличие от высокопоставленных лиц Белого дома, не сомневался. По Чечне это было не трудно понять. По настроению соседней с ней современной Грузии - тоже. А антироссийскую политику там новые руководители страны сделали, чуть ли не ее коньком, требуя от россиян, чтобы они убирались восвояси и ликвидировали военные базы на территории суверенной Грузии. И именно в силу знания отношения политического руководства России к своей армии, он не остался, как ему предлагали, для дальнейшей службы в военной разведке. Потому что такое отношение унижало и даже оскорбляло его, не щадившего ни, как говаривали в петровские времена, "живота своего", ни сил при выполнении любой боевой задачи и приказа командиров. И еще потому, что в последние годы состав этих командиров стал меняться не к лучшему. Те же генералы были заменены людьми, более близкими к министру обороны, которого боевые генералы, как военного специалиста и организатора, высоко не ставили. Шкурники и карьеристы вышли на первый план. Чем-то это напоминает предвоенную ситуацию 1938 года при Сталине, когда из- за новых "кубарей" на петлицах не брезговали даже доносами на своих командиров - профессионалов. Чем это тогда закончилось всем известно, не буду повторяться. - Прим. авт.). Да и нравственные качества многих новых офицеров его, мягко говоря, просто удивляли. Сам он был свидетелем одной нелицеприятной и даже возмутительной для офицеров младшего состава картины, когда при прочесывании одного из населенных пунктов застал двух новоиспеченных командиров взводов пехоты за откровенным мародерством - они рыскали по большому чеченскому дому неподалеку от Аргуна с надеждой найти там тайник с долларами. А когда нашли целый ящик с пачками зеленых купюр, то стали драться, как последние разбойники, за то, чтобы эти деньги достались одному из них. Но когда порасквасили друг другу физиономии и смекнули, что можно и по уму договориться, мирно все поделить - в ящике было несколько миллионов долларов, появились разведчики, которые потребовали поступить с находкой лейтенантов, как положено, - составить акт и опись, и сдать командованию. Надежды несостоявшихся миллионеров рухнули в несколько минут. Они чуть не плакали от досады. А разведчики, спокойно осмотревшие находку и проверившие на глазок валюту, без особого труда определили, что она фальшивая. И, глядя на горе-мародеров, громко рассмеялись над ними, невзирая на чины. А потом с презрением кто-то из них бросил: "Шакалы вы, а не лейтенанты, шкуры козлиные"!

И чего было удивляться? О нравственности офицеров сегодня мало кто заботится, а если и "заботится", то весьма своеобразно. Коррупция и взяточничество в военных училищах стали больной темой. Если еще пять лет назад взятки платились в основном, как подметила одна газета, только при поступлении, то теперь взяточничеством буквально пронизана вся система обучения в училищах и академиях. Теперь продается и покупается буквально все! Зачеты, экзамены, курсовые, наряды, отпуска и увольнения. Не нравится тебе предмет, не хочется его изучать и сдавать - плати деньги по таксе. Не хочется идти в наряд или выезжать на полевой выход - плати. Если нет денег - можно "отработать" на даче, стройке или просто в "аренде", то есть в качестве сданного в аренду подсобного рабочего или специалиста. В итоге из академий и училищ в войска идут "липовые" отличники и хорошисты, которые эту порочную систему взяток приносят с собой. И уже в строевых частях начинают продаваться наряды, отпуска, увольнения, должности и переводы. Ну, это еще, как говорится, полбеды, когда заплатят начальнику и уедут. Хуже на поле боя приходится таким "офицерам". Там-то тем же бандитам не заплатишь, соображать и действовать нужно быстро и грамотно, чтобы не потерять свою собственную жизнь и жизни подчиненных солдат. Да и если бы только это. Помнил Гаев, как вымещали свое зло за гибель таких подчиненных и не такие уж "зеленые" и своеобразно подготовленные офицеры, а уже прошедшие большую школу армейской и боевой жизни люди. Война, как он понял, поляризовала в людях лучшие и худшие качества и делала одних еще благороднее, помогала подняться над собой и собственной обидой, проявить в нужный, даже трудный для них, момент свою гуманность, а других опустила в их помыслах и поступках до положения первобытных людей или зверей. Помнил он про неприятный и долго не дававший ему покоя случай в Гехах - этом старинном и довольно многолюдном селе, расположенном на Большой Чеченской равнине и разрезанном надвое шоссейной дорогой, ведущей из Грозного в горный район. Когда он вместе с другими въехал туда, сонную сельскую тишину нарушил рев моторов мощных бронемашин и громкие голоса десятков военных, одетых в камуфляжи. Они приехали следом за убежавшим от них человеком - "участником НВФ", который якобы скрылся в подвале этого дома. А хозяин дома в это время забавлялся с сынишкой, которому еще не было трех лет, посадив его на колени и положив его руки на руль легкового автомобиля. Поворачивал "баранку" влево и вправо и подбадривал мальчишку: "Давай, Адам, рули, научишься рулить, на "Жигулях" будешь ездить, да что на "Жигулях", на "Мерседесе"! Крути, джигит..." Он не успел договорить, как мимо стремглав пролетел к их сараю какой-то парень. Отец выскочил из машины, чтобы узнать, в чем, собственно, дело и кто он такой. А сын остался в салоне автомобиля. Следом ко двору подъехали, урча моторами, бээмпэшки - боевые машины пехоты. Федералы быстро окружили двор и дом и начали их обстрел сразу с нескольких сторон. Все произошло так стремительно, что ничего не смысливший трехлетний мальчишка - сначала заплакал от испуга, а потом стал орать. И никто ему не мог помочь, ведь автомобиль, в котором они только что забавлялись с отцом, оказался в эпицентре перекрестного обстрела, и огонь из стрелкового оружия длился более полутора часов. В тот момент даже трудно было определить - отстреливался беглец или нет, так как стоял сплошной треск автоматных очередей практически по всему периметру обстреливаемого двора. Наконец, "участника НВФ" ликвидировали, выстрелив снарядом из пушки БТРа. После этого убитого проволокли по двору, так что за его подпрыгивавшими на неровностях ногами поднимались легкие облачка пыли, под которыми оставался кровавый, местами прерывающийся, извилистый след. Затем со двора "провинившегося" хозяина увели его самого и его брата. А в "шестерку", в которой орал мальчишка, засунули труп боевика, и только тогда позволили маленькому Адаму выскочить наружу.

Такие зачистки для Гаева были не внове. Но, обычно он в них не принимал участия, этим занимались омоновцы или солдаты внутренних войск. А тут самому пришлось попасть в роль "полицейского", как он определил ее тогда. Да еще по приказу присутствовавших тут же генералов принять участие в начавшейся "экзекуции". Дать в морду переодевшемуся боевику и даже попинать он мог, а вот когда какой-то неизвестный ему майор приказал пойти с ним, чтобы "замочить" отобранных для наказания, он вначале замешкался, пытаясь сообразить, что к чему, а потом наотрез отказался, заявив, что он имеет честь быть ротным разведчиком, но не палачом. К тому же, как надо полагать, приговора суда или трибунала не было. Все решили сами разгневанные офицеры и генералы. А это смахивало на произвол, да и на большую командирскую глупость одновременно, так как непременно должно было вызвать соответствующую реакцию мстительных чеченцев.

- Да ты что, сержант, эту мразь жалеешь, и из-за нее готов приказ нарушить? - попытался "взять на понт", как говорили у них в части, Гаева майор.

- Никак нет, товарищ майор. - Ответил Гаев. - Не жалею, но и незаконный приказ выполнять не буду. Вина заложников еще никем не установлена. Среди них могут быть обычные мирные крестьяне. За что же губить этих людей? И потом, когда все выплывет наружу, кто будет отвечать за их незаконное наказание? Я срок тянуть за вас не собираюсь.

- Да какие люди, какой срок! Кто на тебя, мудака, в суд подавать будет? Ты что, спятил? Не видишь, что здесь творится? Как они - нас, так и мы - их гадов кровью умоем, чтоб захлебнулись. Здесь людей нет, здесь наши враги и бандиты, понял? Глаз за глаз, помнишь библейскую заповедь?

- Помню, но в такие игры не играю, делайте со мной что хотите, но увольте! Я не убийца и не палач, еще раз вам говорю. К тому же одно зло никогда не сможет победить другого. Чеченцев мы сможем победить только добром. Для вас они боевики и бандиты, для меня - сбитые с толку люди.

- Ах ты, умник, чистюля, добренький, мать твою... - Заругался, но не успел закончить свою оскорбительную фразу майор. Гаев врезал ему в челюсть, не замахиваясь, как учили другие командиры.

Майор от гаевского удара вскинул голову и упал, как подкошенный.

Заметив эту стычку, к Гаеву подскочил его ротный и с ним двое солдат, которые живо схватили его за руки. А майору командир помог подняться и оправиться от удара разведчика, отряхнуть с пестрого, как осенняя листва, камуфляжа пыль. Что-то говоря ему, словно извиняясь за своего подчиненного, ротный увел майора к БТРу. А Гаеву перед уходом показал увесистый кулак правой руки и пригрозил: "Ну, смотри, я тебе покажу, как на офицеров руку поднимать! В машину его, и по приезде на базу - под арест на губу. - Приказал он солдатам, схватившим Гаева за руки. А те крепко держали своего друга и успокаивали: "Да на хрена он тебе сдался этот майор, Юрок? Зачем ты с ним связался? Еще под трибунал пойдешь." Под трибунал он не пошел, ротный замял дело с майором, посоветовав Гаеву побыстрее написать рапорт и уехать из Чечни "к чертовой матери", чтобы и духу его здесь больше не было. Да и майору тогда было не до Гаева. Неблаговидная история в Гехах получила огласку в российской и мировой прессе, в Чечню нахлынули корреспонденты и корреспондентки с авторучками и блокнотами, диктофонами и фотокамерами в руках. Майору в пору было где-нибудь спрятаться от них, и он срочно попросился в отпуск, в полной уверенности, что это дело замнут. Но кое-кого в армии уже наказывали, возбуждали уголовные дела. Вот и по их вопросу из Москвы прилетела целая комиссия. И пока шел разбор, лучше было не высовываться, как знал по своему опыту майор. А Гаев, отсидев под арестом пару суток, обещанных командиром, никуда не прятался и ожидал от этого разбора правды и логичных результатов, стараясь лишний раз не раздражать ротного, аккуратно выполнял свои обязанности. А вскоре стал свидетелем отвратительной, как ему показалось, сцены в лесопосадке неподалеку от Аргуна.

В тот день он с несколькими парнями из своего взвода получил задание прочесать окрестности этого города в указанном им квадрате. Экипировавшись всем необходимым, на БТРе выехали из расположения части и примерно через полчаса прибыли к месту "прочесывания". Высадились из серо-зеленой машины и, растянувшись цепью, по команде взводного двинулись к "зеленке". Метрах в ста от трассы Ростов - Баку, по которой то и дело проезжали легковые и грузовые автомобили, он услышал какие-то странные звуки, похожие на уханье оленя во время гона. Подойдя поближе к поляне, залитой солнцем и пахнущей ромашками и привядшей от жары полынью, он из-за кустов увидел согнувшуюся перед полным капитаном в расстегнутой на животе рубашке и со спущенными штанами, упавшими на землю, догола раздетую чеченку лет двадцати. К голове ее был приставлен пистолет, который в правой руке держал ухавший от удовольствия капитан и в промежутках приговаривавший и приказывавший: "Хорошо, умница, еще, ух!..Ух!..." А какой-то ефрейтор, возможно, его водитель, прямо на глазах капитана пристроился позади чеченки и придерживая ее за белоснежные ягодицы, чуть согнув колени, как кобель во время гона, с довольным выражением на лице, делал резкие движения по направлению к этим ягодицам, и постоянно приговаривал: "На, на, на!" Судя по тому, что лоб его, и особенно глазницы, были мокрыми от пота, и он временами отфыркивался, и встряхивал головой, чтобы избавиться от щекотавших и пощипывавших глаза капель соленого пота, делал он это уже не первую минуту и, возможно, не в первый раз. Капитан, широко расширенными, как у сумасшедшего, зрачками буквально впивался в то, как старался его подчиненный, доставляя себе и ему верх удовольствия. А по белоснежной, не раз умытой парным коровьим молоком щеке молодой чеченки, которую они использовали, как проститутку, из большой царапины алой струйкой вытекала свежая кровь. Капитан не обращал на нее никакого внимания. Возможно, это только прибавляло ему кайфа. У Гаева от этой картины сначала перехватило дыхание, а потом, быстро сообразив что к чему, он свистнул условным посвистом лесного сокола другим разведчикам и в несколько шагов преодолев расстояние до капитана, словно дикий кабан, сходу сшиб его с ног, первым делом выбив из руки пистолет. Капитан не успел среагировать и от досады и страха матерно выругался. А ефрейтор, с широко раскрытыми глазами, и вывалившимся наружу мужским хозяйством, остолбенел от страха, приняв Гаева за какого-то аргунского боевика. Молодая женщина упала на траву и от испуга закричала, прикрывая голову руками. Ей было не столько страшно, сколько стыдно показать своему спасителю лицо. А в том, что Гаев спас ее, не было ни какого сомнения. Изнасилованную горянку, пойманную на обочине дороги, капитан и ефрейтор в живых бы не оставили. Замели следы своего преступления. Взводный приказал их задержать и сдать в военную комендатуру для проведения дальнейших следственных действий. Гаева это вполне устраивало, хотя хотелось самому прибить пойманных им подонков. Но на душе у него стало очень скверно. Он почувствовал, что в следующий раз может и не сдержаться, повторись такое на его глазах, - задушит или застрелит кого-нибудь из тех, кто носил форму российского офицера или солдата и творил со своими же гражданами вот такое. Правда, в сознании многих военных, воевавших в Чечне, чеченки и чеченцы уже воспринимались не гражданами России, а, скорее, как представители враждебной и противоборствующей стороны, подрывавшей ее безопасность. С ними, как они ошибочно думали, можно было особенно не церемониться. А потому наши воины с измененным сознанием нередко и переступали черту дозволенности. Ведь черта, отделявшая поведение законопослушного человека от беспредельщика тут была очень тонкой. Переступить ее было очень легко... Вот после этого Гаев, почувствовавший себя вдруг "белой вороной", и решил раз и навсегда покончить с армией и со службой по контракту. Лучше на гражданке где-нибудь на стройке погамбалить, чем постоянно сталкиваться с такой грязью и беспределом. - Подумал он тогда. А позже по той же причине отговаривал Митю - брата Лизы - от поступления в военное училище.

Но вернемся к событиям в Гехах. Предыстория этого боя была такова: в тот день на дороге между Урус-Мартаном и Гехами, прямо у блок-поста, на фугасе был подорван БТР - погибли пятеро военных - и в селе началась операция возмездия. Федералы забрали из домов восемьдесят мужчин и выгнали их в поле к "фильтру" - фильтрационному пункту, где проверяли документы у сельчан, допрашивали их с пристрастием, отводя уязвленную и горящую душу, мстя за погибших товарищей. А семьи предупредили, что не отпустят мужчин живыми, если женщины и старики не принесут имеющееся в их домах оружие. И кое у кого автоматы нашлись, их сдали военным и попросили вернуть по домам захваченных родственников - в основном молодых мужчин. Их вернули, но уже в таком виде, что кое-кого трудно было узнать - отвели души за гибель своих соратников военные. А семеро гехинских мужчин домой после проведенной с ними экзекуции вообще не пришли. Аминат и Адамат, как звали бабушку и дедушку маленького Адама, прочесали все окрестности, но сыновей так и не нашли. А потом 13 сентября того же года за 4 тысячи рублей, как позже писала и одна газета, один из офицеров штаба группировки "Запад", находившегося в тот момент у селения Тенги-Чу, продал им координаты ямы, в которую сбросили тела уничтоженных во время операции возмездия. Там оказались четыре изуродованных тела, два из них - их сыновей - Али и Умара 27 и 23 лет... Еще один труп нашли позже. А два гехинца, из уведенных военными, пропали без вести. Мать убитых провела собственное расследование и попыталась привлечь виновных к суду. Прежде всего - знакомого Гаеву майора, заставлявшего его принять участие в расправе. И уголовное дело поначалу открыли, но когда дошло до привлечения к ответственности присутствовавших в день зачистки в Гехах генералов - Героев России -, оно, как писала известная журналистка, "поперхнулось". В том, что его спустят на тормозах, Гаев не сомневался ни на минуту, хотя в душе и был возмущен, так как дух идеализма в нем еще жил, и молодой человек не раз повторял, что перед законом все должны быть равны. Как в США, например. А товарищи и знакомые не соглашались с ним и удивлялись его наивности, проявлявшейся на фоне вроде бы такой опытности и обтертости мирной и боевой жизнью. "Ну, как ты не понимаешь, что там - одно, а тут совсем другое - Россия? И потом, кто тебе сказал, что у американцев все гладко? Вспомни Вьетнам или тот же Ирак, где тоже хватало беспредела и насилий над вьетнамцами и арабами. Нет, дело тут не в стране и ее порядках, а в том, кто на ком сидит. Вот ты бы стал чеченцев или арабов пытать, попади они к тебе в руки, как американцам в Абу-Грейте?"

- Не знаю. - Уклончиво тогда ответил, чтоб не показаться белой вороной среди бойцов своего взвода, Гаев. Хотя знал, что так, как некоторые американцы, он не поступил бы никогда. Что он, скот что - ли какой-то бесчувственный или фашист без тормозов!

Все Гаев хорошо понимал, но согласиться с тем, что его страна именно такая, что в ней попираются самые элементарные законы человеческого общежития и морали, не мог и не хотел. Уж таким его в отличие от некоторых воспитали родители, с которыми у него были свои проблемы и трения, но которых в душе он уважал и справедливо считал, что это - святое, и не подлежит обсуждению.

- Так вы все из госпиталя, земляк? - словно не расслышав в первый раз, переспросил Гаев разговорчивого солдата.

- Так точно, земеля. - ответил тот, и как-то мрачно пошутил: - Слава Богу, хоть не из морга в ящике!

- Ты бы, герой, про морг лучше не вспоминал, а то накаркаешь сам на себя беду. Живой-то все же и целехонький! - прихлопнул Гаев правой рукой по плечу молодого бойца, и тот искривил от этого легкого шлепка физиономию и предупредил: "Ты бы поосторожнее как-нибудь, брат. Еще не зажила совсем рука-то, побаливает, хотя рана и затянулась.

- Извини, забыл! - исправился Гаев. - Я ведь тоже здесь в госпитале валялся после ранения в Чечне.

- Да ты что, вот так совпадение! - чуть не обнял его солдат, а стоявшие рядом с ним бойцы обступили Гаева и начали расспрашивать о событиях той уже казавшейся им далекой поры. И Гаев рассказывал, ему приятно было встретить и поговорить с такими же, как и он несколько лет назад, солдатами - с полуслова понимавшими его, дважды побывавшего в Чечне, послушать рассказы о том, что да как там сегодня. В разговорах незаметно промелькнуло время, остававшееся у возвращенцев до прихода их поезда, следовавшего в Грозный.

- Тебя как зовут-то? - спохватившись, спросил разговорчивого солдата Гаев, я и спросить-то сразу забыл.

- Сеня меня зовут. - Ответил тот с улыбкой.

- А меня Юрием. Что же тебе подарить на память, Сеня? - на секунду задумался Гаев. И вдруг сообразил, снял с крепкой и загорелой шеи свой солдатский медальон, в котором был спрятан номер телефона - его и Лизы. - Вот, возьми на память! Он меня на войне охранил от смерти. Даст Бог, и тебе поможет.

- Спасибо! - поблагодарил солдат и взял из рук Гаева его медальон - отполированный до блеска и анодированный патрон от "Калаша", припаянный к серебряной цепочке вместо шелковой нитки. - Ехал бы из Чечни, тоже что-нибудь подарил. А сейчас нечего - пустой! - пожалел и как бы извинился он. - Ну, земеля, счастливо тебе!

- И тебе, чтоб остаться живым! Кстати, ты Люсю, медсестру, в госпитале не встречал?

- Люсю? Нет. - Переспросил и ответил парень - А вот Людмилу Петровну, да.

- Ну, это она для тебя - Людмила Петровна, а для меня, брат, Люся - сестра милосердия. Еще раз счастливо и будь здоров! - обнял он на радостях солдата. - Садись, а то опоздаешь.

- Да туда лучше бы и не успевать! - невесело пошутил белокурый солдат и направился к проему двери, рядом с которым стояла проводница-чеченка. Грозный сразу стал ближе и реальнее для него.


27.

С небольшой дорожной сумкой через плечо Гаев подошел к доске с расписанием движения поездов. Уточнил для себя, что нужно, и направился к выходу из шумного и суетного, с все такими же, сколько он помнил, зелеными, с примесью бирюзы, стенами снаружи вокзала. На ступенях перед привокзальной площадью, где было припарковано много машин, таксисты, как испорченные атоматы, спрашивали: "По городу, кому по городу? " и заискивающе заглядывали приезжим с сумками в руках в глаза.

- Куда надо? На машине едем, уважаемый? - подошел к Гаеву какой-то армянин.

- Да нет, мне тут не далеко, пешочком пройдусь.

- Наверно, давно в городе не был? - поинтересовался таксист.

- Не очень. - Не согласился с ним Гаев.

- Ну, извини, уважаемый! - потерял к нему всякий интерес армянин и направился к другому высокому и тощему, как стропила, пассажиру, обвешанному большими сумками, от чего у того был измученный вид. И было ясно, что он будет рад уехать с вокзала на машине с шахматными черно-оранжевыми квадратиками над крышей.

А со всех сторон приезжих общупывали, как заметил Гаев, внимательные и пристальные взгляды вечно болтавшейся здесь привокзальной шпаны, которая только и ждала, что кто-то из пассажиров "зевнет", а они тем временем стянут у него чемодан или сумку с вещами.

- Поезд номер ... - дальше не расслышал Гаев, - следующий по маршруту Ростов - Москва, отправляется через пять минут. Просьба к пассажирам - пройти к вагонам и занять свои места! - раздалось с треском из динамика, подвешенного где-то сзади под потолком вокзала.

- Эх, Ростов-батяня, привет тебе, привет! - вдруг вслух выпалил, направляясь к переходу, радостный и чуточку возбужденный от предчувствия скорой встречи со знакомыми врачами и Люсей Гаев. Справа от вокзала стояли цветочницы и женщины, торговавшие продуктовыми наборами, вяленой рыбой, беляшами и пирожками и всякой другой всячиной, необходимой в дорогу. Гаев подошел к одной из торговок и спросил, почем та продает розы? Услышав цену, не понял сразу и переспросил: сто рублей за букет?

- Да ты, сынок, с луны свалился или чокнутый какой? Где ж нынче такие цены? За один цветок - сто рублей.

- А эти почем - удивился кусачим ценам Гаев, знавший сколько пота нужно было пролить колхознику в Бурьяновке, чтобы заработать сотню "деревянных". За целый день самой тяжелой работы там столько не платили.

- Гладиолусы по восемьдесят отдам. - Собщила хозяйка цветов, - а астры - по полтиннику за букетик. Покупаем цветы, не забываем про цветы! - уже громче, словно мимо Гаева, прокричала она проходившим мимо горожанам и приезжим.

Гаев купил небольшой букет из трех черных роз и, осторожно держа его в правой руке, пешком направился к водосборному каналу, мосту через него и по начинавшемуся прямо от вокзала проспекту Энгельса, название которого классик научного коммунизма невольно похитил в годы советской власти у самого российского государя-императора. Чем местные казаки всегда были недовольны и не раз предлагали вернуть их "вулице" прежнее название. Честно говоря, в данный момент Гаеву до этого не было ни какого дела. Он шел по знакомому проспекту и с интересом вглядывался в фасады зданий. На них появилось много новых красок - то тут, то там попадались яркие рекламные щиты с названиями новых фирм, ресторанов и других заведений, под которые в годы ельцинско-путинских рыночных реформ были выкуплены первые этажи этих уже почерневших от времени домов и целых архитектурных ансамблей. Рядом с ними, похоже, стало еще больше народу и суеты, которую Гаев, как урожденный в небольшом городке и его тишине, в общем - то недолюбливал. Поэтому, пройдя по шумному проспекту со снующими взад и вперед людьми, одетыми по городскому вроде бы просто, но в основном модно, с полкилометра, он подошел к телефону-автомату, чтобы созвониться с Люсей и узнать, кто из врачей сегодня в госпитале на смене. После непродолжительного гудка в телефонной трубке, как по заказу, раздался знакомый ему голос его сестры милосердия: "Слушаю, постовая сестра..." - у Гаева от этих слов на лице появилась довольная улыбка. Ему сегодня, как он понял, явно везло.

- Люся, это я.

- Кто я? - не поняла, и на мгновение замолчала задумавшись, его знакомая. - Юрка что ли? не забыла она его голоса.- Да ты что? Откуда? Проездом? Конечно же, встретимся, подгребай сюда. Или нет, чего ты снова будешь запахами лекарств и крови дышать! Давай лучше после моей смены рядом с госпиталем встретимся. Ты встречай меня.

- Да что же я буду полдня болтаться по городу и жариться? Здесь сейчас такое пекло, сдохнуть можно! - возразил Гаев. - Может, я все-таки подкачу к тебе? Да и докторов хотелось бы увидеть, поблагодарить. Хирург мой еще работает, не ушел на пенсию?

- Да куда ж ему деться, туточки! - сообщила Люся, - латает дыры Иван Петрович.- И добавила. - Ты давай подгоняй ко мне, я тебе ключ от квартиры дам. Помоешься и отдохнешь пока с дороги.

- А как же майор? - не понял такого повышенного гостеприимства Гаев.

- Так мы с ним давно разошлись. Он, собака, оказывается, не столько ревновал ко мне, сколько кайфы ловил, а потому и по водосточной трубе лазил, онанист чертов. Ему женщины только на погляд с некоторых пор стали нужны, ты понял? Я, как ошпаренная с неделю ходила, когда про это узнала. Он ведь от меня скрывал. - Сходу разоткровенничалась со старым и близким знакомым Люся.

- С каких таких пор? - почему-то уточнил Гаев.

- Да после командировки в Чечню. Его же там кастрировали! - почти прокричала в трубку Люся. - Поначалу он от меня это скрывал, но со временем все тайное становится явным.

- Ну, и ну! - ответил, покачав головой, Гаев.- А говорят, что женская душа - потемки. Оказывается, мужская душа - тоже?

- А ты как думал. Ну, все, извини, меня тут вызывают к больному. Давай, подгоняй. Я тебя жду! - короткими и отрывистыми фразами завершила разговор Люся и положила трубку.

Когда Гаев появился у проходной госпиталя, Люся, освободившаяся после перевязки и отпросившаяся у дежурного врача, чтобы, как объяснила она, подышать воздухом, уже поджидала его неподалеку и курила сигарету. Когда она увидела Гаева, то быстрым и натренированным движением затушила ее, и бросив в урну, радостно всплеснула руками:

- Сколько лет, сколько зим, эх, завеялся ты, казак, аж след простыл! Ну, как живешь? Не женился еще?

Гаева последний вопрос, словно легким бриз с Дона, обдал и одновременно насторожил, немного даже усовестил, как какой-то бурьяновский мужик с опытом, мол, что же ты парень, в Бурьяновке - невеста ждет, не дождется, а ты по старым блядям пошел!

Гаеву где-то в глубине души вдруг стало даже неловко от всего этого. Но он подавил в себе голос совести и, оправдываясь перед ней тем, что должен же он отблагодарить за свое лечение и помощь медиков и вот эту добрейшую женщину, которая из под него даже судно выносила, приветливо улыбнулся располневшей от возраста Люсе и обнадеживающе, по-военному доложил, словно с каким-то значением:

- Сержант Гаев по вашему приказанию явился. Не судим, не женат, в партиях не состоял!..

- А ты все такой же, сокол! Лихой! Про бывшее ранение уже, наверное, и не вспоминаешь. Сколько лет не появлялся и не писал! - тоже со значением ответила Люся, привычным движением поправив колпак на голове. И внимательно разглядывая его, протянула ключи от квартиры, а потом спросила: "Адрес, небось, не забыл? Я все там же, над Доном живу".

- А не боишься, что ограблю? - Как-то неловко пошутил Юрий.

- Не боюсь. Хотя кто тебя знает. Наверно, все позабыл уже, и любовь мою к тебе, и улицу, по которой тропки протаптывал?

- Обижаешь! - наигранно и лукаво ответил Гаев. - Разве такое забывается!..

- Да, было времечко! - сладко потянулась Люся, и неожиданно крепко обняла Гаева, смело посмотрела ему в глаза.- Ах ты, сладкий мой, хочешь, вернем его назад?

- С этим сложнее. - Честно признался он. - Я ведь только до утра в Ростове. Завтра надо дальше, в Армавир гнать. Мы ведь люди подневольные!

- Что поделаешь, служба есть служба. - С явным сожалением сказала Люся. - А ты где сейчас работаешь?

- Да на ферме в селе, зоотехником. - Снова честно признался Гаев.

- Да ты что? И сколько же ты там зарабатываешь? - удивилась и не удержалась от вопроса Люся.

- На жизнь хватает. Правда, особенно хвалиться нечем. Но иногда можем себе позволить праздник для души. Вот, держи! - протянул он букет Люсе. - А для Ивана Петровича я чего покрепче припас, - прихлопнул Гаев по дорожной сумке. - Он как, еще принимает на душу?

- Да бывает, при нашей жизни разве можно, чтоб совсем не принимать? Успокаивается иногда, релаксирует. Пропустит рюмку-другую коньячку и сидит в ординаторской в кресле, вытянув ноги и зажмурив глаза. Раз меня даже напугал таким видом чуть не до смерти. Вошла в ординаторскую, а он словно не дышит, сидит, как каменный. Я уж грешным делом о таком подумала...! - не договорила и махнула рукой медсестра, а потом вздохнула с улыбкой. - Впрочем, все там будем, чего раньше времени переживать? Лучше это время на себя с большей пользой потратить. Одним днем жить нужно. Правильно? - поделилась она своим мнением и спросила о том, что думает по этому поводу Гаев.

- Да, жизнь коротка. Не знаешь, когда Лихая тебя настигнет. Жить надо сегодняшним днем. Ты права, Люся. Но и про вчерашний и завтрашний не стоит забывать. - Серьезно ответил возмужавший Гаев.

- Ну, ты прямо философ. Своего, похоже, не упустишь, и в дураках никогда не останешься.

- Да ладно тебе! - отмахнулся от этих слов Гаев.- Проводи меня лучше к Ивану Петровичу, раз сразу не можешь освободиться.

Люся кокетливо посмотрела на него, повернулась всем своим пышным телом и уже не такими округлыми и четкими, как раньше, бедрами, на ходу согласилась:

- Ну, ладно, пошли. Только долго с ним не засиживайтесь, и много ему не наливай, Петровичу еще, может быть, оперировать придется. Не слышал, что в Беслане творится?

- А что? - не понял, бывший не в курсе последних событий Юрий.

- Да террористы там детей - целую школу - в заложники взяли, страх что творится! Нас уже предупредили, чтобы ждали новых раненых. Вот собаки, с другом встретиться не дадут, из постели поднимут! - притворно возмущалась она, демонстративно покачивая перед шедшим следом Гаевым своими крупными ягодицами. У него чуть было, не потекли слюни при виде их, но он тут же отогнал грешные мысли и снова настроился на серьезный лад:

- Вот же, гады, не уймутся никак. Ты посмотри, что творят! И детей им не жалко!

В госпитале стояла обычная для него тишина. В коридоре хирургического отделения почти никого не было. Процедуры и перевязки закончились, и легко раненые вышли во двор госпиталя и разбрелись по его саду, пристроились на скамейках. В палатах оставались только лежачие больные и раненые. За дверью одной из палат раздавались протяжные стоны.

- Ногу ампутировали бойцу, подорвался на мине, сейчас отходит от наркоза. Ты извини, я сейчас! - заглянула она в палату к стонущему и убедившись, что с ним все нормально, вернулась назад, к Гаеву. - Куда дальше идти, ты знаешь. Ординаторская там же, где и была.

- Спасибо! - поблагодарил он Люсю, и прошел к ординаторской, где после операции отдыхал, расслабившись в большом кресле, Иван Петрович.

Когда Гаев приоткрыл скрипнувшую дверь, старик недовольно проворчал, не открывая глаз:

- Ну, что еще там, кому я снова понадобился!

- Здравствуйте, Иван Петрович, можно войти? - спросил его Гаев.

- Ба, да никак Гаев объявился! - безошибочно определил старый хирург, имевший хорошую память и практически никогда и никого из своих бывших пациентов не забывавший. - Какими судьбами, молодой человек?

- Да в командировке я. Вот решил заглянуть. Хочу еще раз поблагодарить Вас за ваши "золотые" руки, Иван Петрович. Кланяюсь вам до земли. - Действительно поклонился Гаев, но тут же распрямился и подтвердил свое уважение к таланту хирурга. - Преклоняюсь перед вашим даром, и до смерти благодарен буду. Вы для меня столько сделали!..

- Да ничего особенного, голубчик, что уж вы так меня, старика захваливаете. Это же мое ремесло - штопать вам шкуры и латать дыры на теле. Ох, когда же они кончатся! - с вздохом переживания и всерьез спросил он то ли у Гаева, то ли у самого Бога. - Еще с сороковых режу, штопаю, сшиваю вас по частям, а вас все не меньше. Вот скоро снова повезут, уже, говорят, самолетами к нам раненых отправляют из Беслана, слышали?

- Да слышал, - помрачнев и посерьезнев лицом, ответил доктору Гаев.- Беда одна.

- И не говорите, молодой человек, действительно, беда! - покачал головой хирург, чуть приподнявшийся навстречу своему бывшему пациенту с кресла и уже хотевший встать с него, чтобы поприветствовать, как подобает, и обнять, как родного. Скольких возвращенных к жизни солдат он вот так же обнимал, понимая, что многих провожает на новые мучения и даже смерть. Ведь бывшие пациенты возвращались в свои части и продолжали службу, если позволяло здоровье, и у них оставались руки да головы на плечах. А скольких так и не удалось спасти!.. Эх, судьба ты, судьбинушка!..

- Да сидите, Иван Петрович, сидите, дорогой. - Опередил его Гаев. - Дайте мне чуть-чуть похозяйствовать в вашем кабинете. - И он дернул за язычок "молнии" на сумке, которая чуть ли не с легким визгом послушно раскрылась. Тут же спросил. - Ну, а рюмки у вас, надеюсь, найдутся?

- Вон там, в шкафу. - Указал расслабленной и перевитой синими жилами рукой с тонкими, изящными, как у пианиста пальцами, хирург.

Гаев быстренько прошелся к шкафу, стоявшему у стены справа, открыл дверцу и взял с полки пару темных рюмок из чешского стекла.

- Там у меня и конфеты, возьми, пожалуйста! - попросил врач.

- Да насчет этого будьте спокойны! - вытащил заранее припасенную коробку шоколадных конфет самарской фабрики "Россия" Гаев.

- Вот эти я люблю! От всех других отличаются. - Похвалил их доктор. - Ну, прямо во рту таят.

- Не разучились еще у меня на родине конфеты делать. - С гордостью подтвердил Гаев.

- Там у вас, кажется, не только конфеты, но и ракеты хорошо делают? - вспомнил Иван Петрович.

- Так точно! - по военному подтвердил Гаев, помня, что его доктор находился в чине полковника военно-медицинской службы. Как, помня и то, что более мирного человека на земле себе трудно было представить. - Конфеты и ракеты у нас самые лучшие в мире!

- Так уж и лучшие? - с хитрецой и легким сомнением переспросил доктор.

- Не сомневайтесь. Об этом все знают. Даже американцы наши ракеты своим предпочитают при запусках, вот даже договор с "РосКосмосом" подписали о сотрудничестве, как я слышал... Но, ракеты и конфеты никуда не денутся, давайте за ваше здоровье, Иван Петрович, по рюмочке, быстро откупорив бутылку коньяка, предложил Гаев.

- Не возражаю, наливай! - согласился доктор.

Они выпили по одной, потом по второй, закусили таявшими во рту шоколадными конфетами и ударились в воспоминания, порой возвращаясь к сегодняшнему дню и его болевым "точкам".

Вскоре к ним присоединилась и Люся, лишь время от времени отлучавшаяся, чтобы сделать тому или иному раненому обезболивающий или какой-то другой назначенный укол, проследить за тем, чтобы не забыли выпить таблетки и микстуры. Дело свое она знала четко. Не то, что некоторые медсестры в районной больнице, где лечились некоторые из заболевших бурьяновских мужиков. Одного из них после операции острого аппендицита семь раз оперировали, потому что хирурги брак в своей работе допустили. А потом еще и медсестры неправильно шов обработали, обожгли кожу и инфекцию внесли. И пошло поехало: свищи и гной, а заживления никакого. Резали, резали мужика, пока на его животе живого места не осталось. А потом вынуждены были даже бандаж поставить. Чтобы он держал жир и кожу на многострадальном брюхе бурьяновского неудачника. Дело дошло до скандала. Сын того деда главу района на джипе и "Волге" возил, пожаловался. Но что мог сделать хозяин района? Отругать? Да. Наказать? Но ведь этим пострадавшему от неквалифицированных врачей и медсестер не поможешь... И дело было не только в недостаточном профессиональном уровне медработников, но и в бездушии некоторых из них, нежелании почувствовать чужую боль. А вот Люся и Иван Петрович были совсем не такими. Эту самую боль они чувствовали и, как он не раз замечал, носили в себе, сокращали этим свои жизни! Таких медиков он уважал и любил.

После довольно продолжительного разговора с доктором и многочисленных воспоминаний о днях, проведенных в госпитале и в Чечне, Гаев отправился на набережную Дона, чтобы подышать свежим воздухом и как-то убить остававшееся до вечера и окончания смены у Люси время. Побродил, полюбовался местными видами - гладью широкой и спокойной реки, легкими катерами и моторками, снующими взад и вперед, небольшими теплоходами, перевозившими пассажиров, неуклюжими и почерневшими от времени, проржавленными баржами - сухогрузами, на которых перевозили по Дону зерно, минеральные удобрения, цемент, различные стройматериалы и многое, многое другое, и направился к Дому Люси. До ее прихода нужно было принять душ и немного отдохнуть. Он легко взбежал по лестнице на третий этаж и открыл знакомую дверь. В нос ударили все те же, что и несколько лет назад, запахи домашней пищи, уюта и женских духов, стойкий букет от которых, казалось, тут постоянно парил где-то в воздухе, напоминая о своей хозяйке и в ее отсутствие. А вот вешалка в прихожей была уже наполовину пуста - верхней мужской одежды и сменных хромовых сапог под ней на полу уже не было.

- Топ-топ-топ, его сапожки! - пошутил, почти пропев эту незамысловатую фразу, Гаев. - Можно чувствовать себя, как дома.

Он оставил сумку в прихожей и, раздевшись в Люсиной спальне, в одних плавках прошел в ванную. Открыл горячую воду, которая зашумела и запузырилась, выливаясь белыми струями из носика смесителя. Он вернулся в прихожую, взял из сумки сменную пару белья и стал дожидаться, пока ванна наполнится. А сам тем временем продолжал еще жить ощущениями, пережитыми недавно в военном госпитале, вспоминать прошлое. Все-таки не зря он заехал сюда. Потеплело у него на душе после встречи со старым доктором. Да вот и Люся скоро с работы вернется, будет чем заняться.

Чтобы не скучать, он порылся в стопке старых газет и, наткнувшись на знакомую фамилию автора, остановил внимание на его статье "Русские батальоны Армагедона" в газете, которую выписывала Люся, так как любила ее за независимый взгляд на реалии сегодняшнего дня.

"Я не знаю, что ждет человека в третьем тысячелетии. - Писал автор. - Контакт с иной реальностью, встреча инопланетян, открытие панацеи от всех болезней, оживление мертвых или создание вечного двигателя. Не знаю...

Но я точно знаю, что ждет человечество в третьем тысячелетии с неотвратимостью восхода солнца или океанского прилива. Нас ждет война. И не одна, а десятки войн. Войн за свободу, войн против технотворного планетарного рабства, в которое нас загоняет "новый мировой порядок"...

- Типун тебе на язык за такое пророчество. - Сходу вслух сказал Гаев и хотел, уже было, отложить газету в сторону, как натолкнулся в статье на фамилию знакомого ему разведчика. Журналист точно писал о нем. Этот парень действительно заслуживал того, чтобы о нем когда-нибудь написали. Не зря же носил на груди звезду Героя России. Вообще-то по должности он был химиком, бойцом взвода химической защиты. Но в силу какой-то странной военной логики именно "химикам" - наверное, самым мирным после медиков, военным были определены в заведование "Шмели" - реактивные огнеметы. Едва ли не самое грозное оружие из всего носимого пехотой. Короткие толстые тубусы "Шмелей" таят в себе ракеты, начиненные сверхмощной горючей смесью, которая после детонации способна сложить трехэтажный дом или испепелить все на площади в несколько десятков метров. Поэтому "химик" с "двустволкой" - блоком из двух "Шмелей" за спиной - стал на Чеченской войне почти обязательным номером боевого расчета разведчиков.

Журналист описал только один день из боевой жизни знакомого Гаеву героя. Но и этого было достаточно, чтобы понять, что такое война, и что такое на ней эти самые "Шмели" с их всепроникающими и сжигающими все живое жалами и огненными языками. "В тот день Ленцов, - писал автор очерка, шел левофланговым разведгруппы двести сорок седьмого парашютного десантного полка. Задача у разведчиков была обследовать лес вокруг дороги на Аргун и обеспечить выдвижение основных сил полка. Ночью перед выходом группы густо валил снег и к утру лес был почти по колено заметен... Разведчики осторожно пробирались между стволов, чутко вслушиваясь и вглядываясь в бело-черную "графику" заснеженного леса. И здесь неожиданно прямо из зарослей орешника на бойцов группы вразвалочку, руки в карманах, вышли из зарослей два боевика. Русских здесь явно не ждали. Очереди в упор опрокинули их на снег. За эту беспечность "чечам" пришлось заплатить своими жизнями". Гаев был хорошо наслышан о том случае. И знал, что его знакомый разведчик тогда краем глаза заметил движение за спиной. Резко обернулся - и уже инстинктивно рухнул в снег. Невысокий снежный холм, обойденный разведчиками, оказался землянкой. Черным зевом распахнулась дверь, и из темноты, щурясь от света, выскочил бородатый чеченец или "чеч", как звали боевиков "федералы" с автоматом наперевес. Но понять, что к чему, он не успел. Разведчик поймал в прорезь прицела бритый "чечиковский лоб", и через мгновение его проломила, разбрызгивая мозги, автоматная пуля. А из землянки на свет лез уже очередной "дух". Подождав, пока он весь окажется на улице, разведчик вогнал пулю между глаз и ему. Лишь после того как на пороге землянки рухнул замертво четвертый боевик, до тех, кто в ней оставался, стало доходить что происходит наверху. Но слишком долго размышлять им над судьбой разведчик не дал, метнул в черный зев двери рубчатую картофелину "лимонки"".

- Молодец, не растерялся! - вслух отметил Гаев и продолжил чтение.

Несмотря на фактор неожиданности, ситуация, в которой оказались разведчики, была крайне сложной. Группа оказалась прямо в центре лагеря боевиков. Из многочисленных землянок, как черти на белый свет, лезли испуганные, обалдевшие от неожиданности "чечи". Пользуясь неразберихой, разведчики густо валили их, но силы были слишком не равны. Пятнадцати десантникам было не под силу противостоять сотне боевиков. Тем более, что с каждой минутой те все больше приходили в себя. Землянки ощетинивались огнем, под прикрытием которого "чечи" змеями расползались по траншеям, укутанным снегом. Надо было отходить. Но оторваться от боевиков днем, да еще находясь почти в центре их лагеря, было очень непросто.

Именно такие ситуации в разведке всегда самые тяжелые. Чтобы дать возможность группе отойти, сбить след, кто-то должен остаться прикрывать отход. В девяти из десяти случаев остаться на верную гибель, жертвуя собой, чтобы спасти жизни своих товарищей.

На краю прохода через болото остался знакомый Гаеву разведчик. Стащил со спины тубусы "Шмелей", привел их в боевое положение. Выложил на снег гранаты, сменил "магазин" у автомата. Замаскировался. Крики и очереди приближались. И вот на краю болота показались боевики. Чуя близкую добычу, они почти бежали по следам десантников. Несколько из них сунулись было прямиком через болото, но, провалившись почти по пояс в грязную жижу, ругаясь, вылезли на снег и затрусили к "языку" прохода. Разведчик осторожно приподнял "Шмель". В прорези прицела поймал пробирающихся по "языку" боевиков, и выждав еще несколько мгновений, пока на переходе их соберется как можно больше, надавил на спуск. Оглушительно ахнул выстрел. Граната черной молнией метнулась к цели, и через долю мгновения "язык" утонул в огненно-черной вспышке. По ушам сухо ударил взрыв. Не давая боевикам опомниться, разведчик, прикрывавший отход товарищей, ударил в это огненное месиво из автомата. Когда дым рассеялся, на черном, обугленном снегу тут и там бугрились изуродованные и обожженные тела боевиков. Уцелевшие "чечи" торопливо отползали под защиту кустов. За некоторыми из них тянулись кровавые следы. Разведчик быстро сменил позицию и переполз к развилке старой ивы и замер. И вовремя. Спустя мгновение воздух распороли сотни пуль. Трещали срезаемые ими ветки, визжали рикошеты. Но били боевики не прицельно, куда попало, так и не поняв, где же находится позиция русского огнеметчика. Спустя несколько минут стрельба стихла, и от леса к проходу, сгибаясь, то и дело приникая к земле, устремились два боевика. Подождав, пока они окажутся на расстоянии броска гранаты, разведчик рванул чеку из "лимонки" и, разжав ладонь, отпустил предохранительный рычаг. Выждав мгновение, он коротким резким броском отправил гранату в боевиков. Как он и рассчитывал, взрыв прогремел в воздухе над головами боевиков, навсегда пригвоздив их к земле. Воздух вновь распороли выстрелы. Разведчик по-пластунски вновь переполз на новую позицию. Еще дважды пытались прорваться боевики через проход в болоте, и оба раза откатывались, оставляя убитых и раненых. Наконец, решив что прорваться здесь не удастся, боевики бросились искать путь вокруг болота. Выстрелы стихли. Воспользовавшись этим, разведчик отошел и через час нагнал свою группу, к которой уже подходили роты полка...

Когда утром на место боя вышли передовые части, только у болота валялось более двадцати обугленных и разорванных тел боевиков.

Вечером того же дня командир полка представил рядового разведки к званию Героя....

А вот Гаева, как он вдруг подумал, за аналогичный подвиг представили ранее только к ордену Красной Звезды. Впрочем, он не гнался за наградами. Главное для него тогда было - выполнить свой боевой долг и выручить товарищей, попавших , как в "ловушку" в подвал пятиэтажного дома в Грозном через открытую металлическую дверь , находившуюся в конце лестницы, спускавшейся рядом с третьим подъездом, то есть почти посредине дома. Именно из-за того, что эта чертова дверь была открыта, разведчики и сунулись туда, чтобы не "нашуметь" зря толовыми шашками или гранатой, подрывая замки других тяжеленных и толщенных подвальных дверей. Ведь в оконечности подвала засел, как они думали, пулеметный расчет боевиков, который простреливал всю близлежащую улицу, и не давал возможности прохода пехоте "федералов". Пыльные подступы к злополучному дому были усеяны лежавшими на солнцепеке трупами. Замусорены газетами и разными кульками, бутылками из под пива, пластиковыми пакетами от молока. Неопытные молодые бойцы из полка, в котором служил Гаев, нарвались на пулеметный огонь. Первая и вторая атаки пехотинцев быстро захлебнулись. А бронетанкового подкрепления почему-то не было. Вот тогда командир полка и передал по радиотелефону ротному Гаева, чтобы тот со своими разведчиками уничтожил огневую точку противника, защищенную полуметровым слоем железобетонных фундаментных блоков, сложенных по периметру здания так, что между ними оставались маленькие и удобные для стрельбы укрывавшихся за ними боевиков окошки, как амбразуры, в домах. Глядя на них тогда, Гаев невольно подумал о том, что строители, возводившие такие дома, словно о будущей войне думали. Удобства для обороняющихся боевиков создали шикарные. Подвалы были похожи на лабиринты, в которых без электрического освещения можно было легко заблудиться. К тому же, боевики знали, что основные помещения подвалов были соединены между собой не только длинными или лабиринтообразными проходами, но и туннелями теплотрасс, по которым можно было проползти в отсеки подвальной части дома по всей его длине, а также - в соседние дома. Для обороняющихся чеченцев это было подарком судьбы. А вот для наступавших "федералов" - одним из факторов, мешавших успешному освобождению и зачистке этих зданий и всего жилого микрорайона от засевших в нем боевиков, вооруженных до зубов и заранее подготовившихся к долговременной обороне. Чтобы "выкурить" пулеметчиков из таких подвалов с расставленными там боевыми расчетами, как раз очень подошли огнеметы, упомянутые выше. У Юрия Гаева тоже был именно такой же "Шмель", с помощью которого он рассчитывал уничтожить пулеметчиков. Но, как выяснилось потом, в подвале засел целый отряд боевиков, которые разделились на две группы, сосредоточенные в левом и правом крайних отсеках подвала этого длинного дома. Разведчики к входу в подвал посредине здания попали из соседнего многоэтажного дома, пробравшись к нему через дворы частных домов, покинутых в ту пору его жителями. Проходя по одному из них, чем-то напоминавшему его родной двор, Гаев увидел большую куклу, брошенную впопыхах ее хозяйкой рядом с крыльцом и пробитую чьей-то пулей. "Вот, и этой досталось". - Невесело подумал он тогда. - "Как бы и самому голову под вражескую пулю не подставить". Пехотинцы, прижатые пулеметным огнем к асфальту, сделали вид, что поднимаются, как было условлено, в атаку, отвлекли внимание пулеметчиков на себя. А разведгруппа, в составе которой находился и Гаев, быстренько на полусогнутых ногах и, чуть пригнувшись, проскочила узкую полоску двора, разделявшего две пятиэтажки, и нырнула в замеченную ими еще раньше приоткрытую дверь в подвал посредине дома, откуда велась интенсивная стрельба. После яркого августовского солнца в глазах попавших в угрюмую и сырую атмосферу подвала ребят потемнело и они, словно слепые котята, не зажигая фонарей, осторожно, ощупывая руками стены запыленных проходов, стали пробираться по направлению к пулеметной точке. Разведчики прошли уже метров тридцать, как услышали за спиной из глубины подвала громкие гортанные голоса чеченских боевиков, и то, как они бабахнули прикрытой металлической дверью, чтобы запереть ее изнутри и, таким образом, обезопасить себя от проникновения "федералов". А, может, они заметили, как в подвал проскочила небольшая группа разведчиков, и решили устроить ей западню, уничтожить, неожиданно напав из темноты. Скорее всего, так и было. Потому что вскоре Гаев и его сослуживцы услышали за своей спиной приближающиеся в свинцовой тишине шаги боевиков. А впереди все так же ритмично, словно пальцы чеченского барабанщика, выбивавшего звуки лезгинки, постукивал ручной пулемет, отсекая пехоту федералов от дома, к которому они рвались и в подвал которого уже проникли их разведчики. Что последним оставалось делать в такой ситуации? Во-первых, им любой ценой нужно было выполнить приказ командира полка, а , во-вторых, даже если бы они попытались сейчас выбраться из подвала, путь назад был уже отрезан приближавшимися к ним боевиками. В ту минуту командир разведгруппы пожалел, что у него только один "Шмель", а не два. Одного бойца с ним можно было поставить в арьергарде, чтобы прикрыл тыл и в случае чего открыл мощный огонь по боевикам, а другого впереди, чтобы выжигал по пути засевших в лабиринтах подвала и комнатках для хранения продуктов давно освоившихся здесь боевиков, поддерживая мощь огнемета стрельбой из автоматов.

Но кто знал, что все так обернется? Приходилось рассчитывать только на то оружие, которое было в распоряжении разведчиков. Да еще и неизвестно, выдержат ли потолки подвальных проходов взрывы гранат, посланных из "Шмеля". Но выбирать не приходилось. Опасность возможной гибели заставляла идти на риск. Гаева поставили замыкающим, и приказали ему прикрывать разведчиков с тыла. Вскоре боевики их почти настигли и открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Командир только успел крикнуть "ложись!", как черно-синюю темноту центрального подвального прохода разрезали прерывистые линии трассирующих пуль и лучи направленных в ту же сторону фонарей. Гаев, не задумываясь, нажал на спусковой крючок приведенного в боевую готовность "Шмеля" и вскоре в проходе позади разведгруппы появилась мощная желто-оранжевая вспышка. Следом раздался оглушительных взрыв, а за ним истошные крики разорванных, но еще живых боевиков. Взрывная волна хлопнула, словно дощечкой по голове и ушам. В ноздри ударил специфический запах огня и дыма, опаленных и горевших человеческих тел. Следом Гаев застрочил из своего автомата, а уже обнаружившие себя разведчики включили фонари и стали перебежками и бросками пробираться вперед, к месту, где была расположена огневая "точка" боевиков. Но вскоре и спереди на них обрушился плотный автоматный огонь, в котором погибло сразу двое ребят. Хорошо, что командир сообразил крикнуть подчиненным, чтобы они устремились за ним в ближайший боковой проход к кладовкам для продуктов и домашнего скарба. Гаев выстрелил из перезаряженного "Шмеля" еще раз в том же направлении, что и в первый раз, и, перекатившись через спину, чтобы не попали в него боевики, стреляя прицельно, как крокодил на четырех лапах, на четвереньках быстро добрался до спасительного поворота и бокового хода, прижимая к груди "Шмель".

- Вот влипли, так влипли! - посетовал командир - лейтенант Сафонов. - Как в дерьмо после шумной свадьбы! Мы же у духов в "клещах" оказались.

- Можно попытаться через боковое окошко вылезти из подвала. - высказал мысль ефрейтор Маслов.

- Ага, и подставить себя, как мишени, под автоматы боевиков. - не согласился с ним лейтенант. - Они только этого и ждут. Ты думаешь, духи уже не просматривают улицу и двор из таких же окошек, которые ближе к ним? Хреновое дело, скажу я вам, бойцы! Но где наша не пропадала. Нужно прорываться к пулеметной точке, иного выхода у нас нет.

- А если они развернут пулемет в нашу сторону и направят огонь прямо в проход? - в свою очередь не согласился с ним Маслов.

- Да, и такое не исключено. Вот же, блин, попались в мышеловку! - почти прошептал вдруг сорвавшимся голосом лейтенант.

- А если стенку между кладовками проломить и попробовать по другому проходу прорваться? - предложил Гаев.

- Это мысль, там они нас не ждут. Давайте рванем ее гранатой в одной из комнатушек и посмотрим, что из этого получится. Маслов, живо! - приказал он ефрейтору. - А вы закрепитесь пока в боковом проходе и держите духов! - остальным.

- Вы оставайтесь здесь, и в проход не суйтесь, а я мигом. - предупредил разведчиков Маслов и исчез за углом П - образного прохода. В этот миг в наступившей тишине раздался властный и с явным кавказским акцентом, громкий но, словно загробный, голос какого-то боевика:

- Хаватит стрелять, кацапы, сдавайтесь, гяуры, живыми отсюда не выйдете! Сдадитесь сами, сохраним ваши собачьи жизни.

- Сам ты собака и свинья! - крикнул ему в ответ Сафонов. - Это ты лучше сдавайся, все равно подохнешь здесь!

- Ты совсем полоумный? - раздался голос другого чеченца, говорившего практически без акцента. - Не понимаешь, что блокирован с двух сторон?

- А у меня еще окошко тут есть, могу и через него спастись. - Стал вешать "лапшу" на уши боевикам командир разведгруппы.

- Под перекрестным огнем? Не дури, сдавайся лучше, обещаем, умрешь без мук, с живого кожу сдирать не будем! Просто зарэжем, как барана. - Пообещал еще один голос, и следом за ним раздались веселые голоса других чеченцев, которые стали хохотать и материться по-русски, так как ругаться на родном языке им запрещал Коран.

И тут раздался взрыв гранатной растяжки, устроенной Масловым в одной из кладовок за поворотом. А следом снова затрещали автоматы боевиков, подумавших, что русские начали метать в них "лимонки" и прорываться наобум прямо по главному проходу. Приближаться к разведгруппе чеченцы не рискнули. Понимали, что ее бойцам терять нечего, взорвут вместе с собой, с русскими, как и с чеченцами, не зря же многие вместе выросли и учились в одних школах и у одних учителей, служили в одной армии, такое случалось.

Из-за поворота показалось лицо Маслова. Товарищ лейтенант, пролом в перегородке готов, можно пробираться. Айда за мной! - не по уставу махнул он рукой, еще не услышав приказания командира. Но в такой ситуации было не до лишних и ненужных приказаний. Все и так было понятно. И все в ту же секунду устремились за Масловым. Они прикрыли за собой металлическую дверь в тесную кладовку и стали пробираться через дыру пролома, сосредоточиваясь в другом проходе и держа наготове оружие. Справа была глухая полуметровая, если не больше, как понимал лейтенант, стена, и оттуда ничто не угрожало. Боевиков можно было ждать только слева или из сделанного разведчиками пролома, если они, конечно же, рискнут пойти в атаку. Но это было пока маловероятно. Поэтому лейтенант приказал Гаеву на сей раз стать со "Шмелем" впереди и в случае появления боевиков в этом проходе, ударить по ним гранатой с мощным зажигательным составом, а другим следовать за ним. Пройдя почти на цыпочках еще метров двадцать по подвалу, они увидели вышедших из-за очередного поворота боевиков с автоматами наперевес. Гаев не стал дожидаться, пока ему скомандует лейтенант или откроют огонь чеченцы. Он сразу же при появлении бандитов нажал на спусковой крючок огнемета и повалился на пол подвала. Как по команде за ним в густую пыль и песок подвала упали и другие разведчики, прикрывая уши ладонями и широко раскрывая рты, чтобы не контузило от прогремевшего через мгновение мощного взрыва, с резкой вспышкой и стремительным, всепожирающим по направлению удара пламенем, чуть откатывавшимся снизу назад. Следом за взрывом этой мощной гранаты раздались крики раненых и испуганных этим грохотом и огнем боевиков. Разведчики стремительным броском добежали до поворота прохода, заполненного гарью и запахами горелого человеческого мяса, и в боевиков полетели уже ручные гранаты. А затем застрочили автоматы федералов. И в ответ им - "Калаши" боевиков. Под окошком подвала, из которого падал расширяющийся книзу столб солнечного света, и перед ним валялись перегородившие дорогу обугленные трупы боевиков, разбросанные в беспорядке, автоматы возле них и тот самый пулемет, из которого они ранее палили по пехотинцам, находившимся на улице. А за поворотом, ведущим к центральному проходу, снова послышались многочисленные гортанные голоса чеченцев. Тех, кто находился в торце здания, разведчики уничтожили быстро, а вот с оставшимися могла возникнуть проблема. Через них им было не прорваться. Но теперь окошко подвала, ранее изрыгавшее смертельный огонь по наступавшим, без вражеского пулемета могло стать спасительным для разведчиков. И поставив Гаева со "Шмелем" и еще двоих автоматчиков у поворота к центральному проходу, лейтенант приказал остальным членам разведгруппы выбираться на улицу. Благо, к дому уже приближались пришедшие в себя после стихшего пулеметного огня пехотинцы - федералы.

Сразу после выстрела из "Шмеля" и после того, как над ним прошла взрывная волна, Гаев перезарядил огнемет. И как только приблизился к повороту, дождался пока его "ассистенты" бросят туда ручную гранату, а после ее взрыва припал к полу, и резко высунувшись из-за угла, снова нажал на спусковой крючок "Шмеля". После чего в конце прохода перед очередным его поворотом рухнула железобетонная плита и размозжила под собою сразу нескольких подбежавших к этому месту боевиков. Потом выстрелил из второго тубуса, отпрянув назад и укрывшись за кирпичной кладкой, находившейся по левую от него сторону. Этих двух выстрелов было достаточно, чтобы уничтожить боевиков во всем пролете центрального прохода до его первого от торца здания поворота и дать возможность разведчикам благополучно выбраться из подвала, помогая друг другу. Гаев выбрался последним, и как только отпрянул от подвального окна, оттуда раздались новые выстрелы боевиков, очевидно, воспользовавшихся другим проходом и пробравшихся в него через пролом перегородки, оставленный разведчиками. Он прижался спиной к стене и вдоль нее немного отпрянул влево, чтобы выйти из зоны обстрела и остаться незамеченным для боевиков, засевших в доме на верхних этажах. На ходу отстегнул еще одну гранату и, сделав резкое движение вправо, по направлению все к тому же надоевшему ему и многим другим подвальному окошку, бросил в него "лимонку". После взрыва из этого окошка уже никто не стрелял, а подбежавшие пехотинцы ворвались в подъезды дома и начали штурм верхних этажей, где засели боевики. Драться тут приходилось за каждую квартиру, можно сказать, каждый метр, как когда-то предкам Гаева в Сталинграде или Берлине или еще раньше во время штурмов вражеских крепостей у Измаила или на Ближнем Востоке, в Египте. За телами убитых товарищей в подвал злополучного дома разведчики возвратились позже, когда боевиков удалось полностью "выкурить" из него и из других домов микрорайона. Но и позже они постоянно напоминали о себе, появляясь, как мыши, из нор, то в одном, то в другом месте. Вскоре они поменяли тактику открытого и прямого военного противостояния на - партизанскую, перейдя к активной террористической деятельности.

После возвращения домой Юрий Гаев напишет стихи, навеянные теми событиями в Чечне.


БУНТ ПРИРОДЫ

Что небу до жуткого страха

Испуганных громом в ночи?

Ударит грозою с размаха,

И тут, хоть кричи, хоть молчи...

Земля задрожит под ногами,

Стряхнёт с себя муку шоссе,

Как будто бы черти рогами,

По взлётной пройдя полосе, -

Стихия!... Бунтует природа,

Устав от вражды сыновей.

Безумства глупца и народа

Уже опостылели ей.

Любое терпенье до срока!

А лопнет - и Бог не спасёт

Прожжённого молнией ока,

Всего, что казнит и трясёт

Людей за греховную злобу,

Пролитую кровь и вражду!

И мрак наступает по Глобу,

А я просветления жду!..

Когда же прозреют народы?

Положат всем войнам конец?

И, внемля желанью природы,

Любовный поднимут венец?

К чему все злодейства и траты,

Страданья и боли людей?..

В ком скорбь от тяжёлой утраты,

Не станет стрелять в лебедей!..

Тем более - в братьев,

Друг в друга!..

Пока ты свободен и жив,

Уйдя из священного круга

И чашу войны осушив...

Но снова безумцы воюют,

Взрывают дома и сердца,

И ветры зловещие дуют,

Бурьян над могилой отца...

Туда не пройти под обстрелом.

Стал линией фронта погост.

А в воздухе горьком и прелом

Встают мертвецы в полный рост,

Подняли их взрывами боя...

Качается, стонет земля!

И небо горит от разбоя,

Что начат по воле Кремля...

Борис Николаевич - грозный,

Кровавый, лихой господарь

В Содом превратил город Грозный,

Чтоб поняли, кто - Государь!..

Мы поняли, жалко, что поздно!..

Уходят в огонь пацаны.

И гибнут - то скопом, то розно,

Воистину - жизнь без цены...

Подставили наших мальчишек

В который "ошибочный" раз...

Как будто огромный излишек

В России мальчишеских глаз!...

О, Боже, дай разум безумным!

Прозрей, ослеплённый народ!

Чтоб высшим решением умным

Закончить разбой и разброд!

Чтоб только весенние грозы

Гремели без вспышек огня,..

Не кладбища белые розы,

А сын посмотрел на меня...

И дед столько лет воевавший

За светлую мирную жизнь,

Спокойно в могиле лежавший,

Не вскрикнул: "Ребята, держись!

Сейчас поднимусь на подмогу,

Со мною небесная рать...

Молитесь же, изверги, Богу!

Настала пора умирать!"...

И впрямь - шевелятся могилы,

Выходят из них мертвецы, -

Как высшие, правые силы,

Восстали седые отцы...

Приди, посмотри и подумай,

Что ты натворил, государь,

Совместно с Совмином и Думой,

И в колокол правды ударь!

Спаси свою грешную душу!

Всё видит и знает Господь! -

И небо, и море, и сушу...

И чёрную, страшную плоть...


28.

Гаев принимал душ, и от шума воды и резонировавших труб не слышал, как пришла со смены Люся. Первым делом она незаметно проскользнула на кухню, выложила на столик из сумки, прихваченные по дороге продукты, бутылки "Перцовой" и "Донского" для приема гостя. Рассовала все это по полкам холодильника. Сполоснула руки и прямо на ходу стала снимать с себя легкий штапельный сарафан с какими-то экзотическими цветами по всей поверхности, направляясь в спальню. За смену после очередных рабочих "суток" она устала, как вьючная собака. И по - большому счету, ей сейчас первым делом хотелось в душ, и затем в постель, чтобы поспать, хоть пару часиков. А тут хочешь, не хочешь, принимай гостя. И был бы, кто другой, она отделалась шутливым и ничего не значащим разговором, ни за что не стала приглашать к себе в дом, а тем более, давать ключи от квартиры. Но с Юрой Люся еще связывала свои определенные надежды, в которые, правда, и сама мало верила. Ведь когда-то он клялся ей в любви и обещал после Чечни приехать и увезти ее из Ростова в свой город, которым он очень гордился, и который не раз расхваливал. Однако обещания своего не выполнил. Позвонил, что у него какие-то неприятности, поэтому в Ростов он сразу не заедет, так как не хочет, чтобы его проблемы становились поводом для переживаний или плохого настроения других. А вот как утрясет свои дела, то обязательно примчится к ней для серьезного разговора, если она, конечно, не возражает. Люсю тогда все эти объяснения и намеки поначалу огорчили, подумала, что Гаев просто вешает ей "лапшу" на уши. Но, поразмыслив, она все-таки решила, что это не так. Ведь он и вообще мог не позвонить, забыть ее. Мало ли было таких мимолетных военных романов. А раз позвонил и объяснился, значит, действительно, у него возникли какие-то серьезные проблемы, которые он, как настоящий мужик, не хочет перекладывать на нее, старается решить сам. И она ему далеко не безразлична. Да и их бывшие встречи в ее квартире в отсутствие мужа о многом говорили - вроде бы прикипел он тогда к ней телом и душой, тянуло его к ней, как неопытного мальчика в омут. Но потом звонки становились все реже, а писем он вообще ей не посылал, чтобы не подвести перед мужем, к которому они могли попасть в руки. Вначале Гаев решил устроить собственные дела, завершить образование, встать на ноги, а уж потом устраивать свою семейную жизнь. Память о Люсе не давала ему покоя, порою словно сосала под "ложечкой". Хотелось все бросить и помчаться на крыльях любви к своей милой Люсе в Ростов, но мешали и мешали то одни, то другие дела - сессии, учеба, подработки, и затем уже настоящая работа в Бурьяновке. К тому же нередко, задумываясь о своих отношениях с Люсей, он спрашивал себя - что же это все-таки было? Любовь или мимолетная страсть соскучившегося по женскому телу молодого человека? И не находил точного ответа. Но еще больше останавливало его другое - Люся никогда не говорила ему, что любит его, она, как он думал, просто жалела его или развлекалась с ним от скуки. А когда он пытался добиться от нее после собственных горячих признаний в любви любит ли она его, Люся смеялась, прижималась к нему щекой и шептала в ухо: "Ой, какой же ты у меня еще дурашка. Ну, зачем тебе это знать - люблю я тебя или нет? Неужели моих ласк и моего тепла недостаточно?

- Конечно же, нет! - глядя на нее горящими глазами, шептал молодой любовник. - Я хочу точно знать, любишь ты меня или нет?

- Да зачем тебе это? - все уклонялась она от ответа.

- А чтобы быть уверенным, что со своим майором или с кем-то другим ты уже после не будешь обниматься вот так же, как со мной.

- Ох, какие же вы собственники, мужчины! Обязательно вам кто-то должен принадлежать, и обязательно - одному! А где гарантия, что ты от меня в этот же вечер не уйдешь к другой, более молодой и красивой?

- Да как ты можешь вот так! - недоумевал и возмущался Гаев. Если я тебя люблю, то как же я уйду к другой?

- Да очень просто! Мой майор тоже говорил, что только одну меня любит, и без меня на свете жить не сможет. А когда меня в командировку в "Ханкалу" задвинули, он привел себе молоденькую студенточку из профтехучилища и целый месяц с ней и ее подругами тут на рогах стоял, как соседки рассказывали. Целые оргии устраивал. Я потом два дня по углам пустые бутылки и бабские трусы находила. Представляешь! Вот цена мужской любви и клятв!

- А вы с ним сколько прожили? - спросил тогда Гаев.

- Одиннадцать лет. - Ответила Гаеву Люся, и тут же спросила. - А тебе это зачем, хочешь сказать, что я уже стала старой для него?

- Да нет, что ты, как королева, выглядишь, посмотри на себя, богиня! Просто попривык, пообтерся он возле тебя, ценить перестал. Что имеем, не храним, потерявши, плачем. Помнишь?

- Ага, заплачет он, как же! Да у него вот здесь - указала она рукой на свою левую обнаженную грудь, вместо сердца отверстие, размером в желудок. Как наготовлю ему вкусненького, угощу водочкой, довольный и любвеобильный. Как нет - злой и холодный.

- Нормальный мужик! - спокойно воспринял тогда замечание Люси о ее муже Гаев. - Он же с тобой спать не отказывался? А злой, может, совсем по другому поводу - у него на службе целый батальон под командованием. А это несколько сот молодых мужиков. Чего-то не поделили между собой - неуставные отношения или дедовщина, на кулаках правоту доказывают, набивают друг другу фонари или руки ломают... А отвечать за все ему.

- Да ладно, если б только это? - не согласилась с Гаевым Люся. - А пьянки сплошные офицерские? Запрутся в каптерке и глушат водяру, режутся в карты, мужланы, скоты! Словно и Бога на них нет. А потом на бровях домой приползают, солдаты их приводят, как раненых в голову! А вот чтобы в театр сходить с женами, в парк, не говоря о магазинах, их вовек не допросишься. Только обещают. И бросить пить обещают. Но снова пьют, а мы для них - офицерские жены - что-то наподобие прислуги и наложниц - только для отправления их надобностей и нужны. У, мужланы! Змеи подколодные! О чем тут еще говорить! Они только телом любят, а душа у них, чаще всего мертвая. Им только кажется, что они любят нас, женщин. Все мужики такие, возьмут свое, и след простыл.

- Ты не права. Тебе просто не повезло с твоим майором. А я тебя люблю.

- Маленький ты еще, вот и кажется тебе, что любишь. А пройдет время, таким же станешь - задела обидными словами Гаева Люся.

- Да я хоть сейчас готов на тебе жениться и жизнь за тебя отдать! - загорелся тогда Гаев.

- Вот, и мой майор таким же был, то же говорил... Жениться! А зачем тебе это, ты подумал?

- Да я же без тебя жить не смогу!

- А вот мы и проверим. Уедешь в Чечню, повоюешь, а я посмотрю, врешь ли ты мне все это, или правду говоришь.

Вспоминая все это не раз, Гаев уже понимал, что Люсе он вроде бы по ее формуле разлуки-проверки соврал. С плохим настроением после Грозного не хотел показываться на глаза. К тому же засело у него тогда в душе одно сомнение, точило ее, как какой-то жук-короед мягкую и нежную подкорку березы. Потому что не представившийся ему в Гехах майор, приказывавший принять участие в расправе над заложниками-чеченцами, показался ему уж очень похожим на мужа Люси. "Но тот же в Ростове, откуда ему здесь взяться?" - отгонял тогда Гаев от себя назойливую мысль. Но абсолютно в этом уверен не был. Ведь из Ростова "рогатого" майора могли командировать в Чечню для дальнейшего прохождения службы или в качестве военного инспектора армии или СКВО. И вот только теперь, после разговора с Люсей и ее сообщений о майоре он узнал, что того тоже посылали в командировку в Чечню. Стало быть, его собственная догадка могла иметь под собой почву. И тогда, выходит, майор вовсе не случайно обращался именно к нему, незаконно приказывая принять участие в расстреле гехинцев. Возможно, хотел, таким образом, подставить его и отомстить. Ведь никакого письменного приказа он лично не отдавал. А от устного приказа можно было всегда откреститься. "Слава Богу, что отказался! - с оглядкой на прошлое, подумал Гаев, стоя под душем в квартире Люси и ее бывшего мужа.- Значит, тогда он стараниями майора, возможно, узнавшего о связи его жены с Гаевым, или даже подсмотревшего одну из их любовных сцен, хотел свести с ним счеты и надолго запятнать его практически безукоризненную до сих пор биографию. "Вот же гнида!"" - словно легкая вспышка далекого уже взрыва обожгла душу Гаева эта неприятная память. - " А еще "особистом" назывался. Гадюка подкожная" - вместо "подколодная" подумал и не поправил себя, а остался даже доволен большей точностью такого сравнения Гаев.- Но откуда майор все-таки узнал о его связи с Люсей? Оставил диктофон под кроватью, или видеокамеру, стоявшую на платяном шкафу включил и поставил на "автомат" для записи? Или это Люся ему со зла выложила в пылу какого-нибудь скандала? А может, кто-то из соседок заложил? Нужно было внимательнее на его фотографию в альбоме посмотреть. А я даже сейчас этого не сообразил сразу сделать. Да и не рыться же было в чужих бумагах и шкафах. Где он у нее этот альбом? Придет Люся с работы, узнаем, недолго осталось ждать".

А Люся между тем разделась и прилегла на кровати в спальне. Когда голый Гаев вошел туда после душа, она всплеснула руками, встрепенулась и захохотала:

- Ох, бесстыдник, даже не прикрылся!

- Ой! - машинально прикрыл свое хозяйство руками Гаев и, заулыбавшись, заизвинялся. - Я не слышал, как ты пришла, думал, еще на работе, прости! - и стал натягивать на себя плавки, быстро отвернувшись к стене.

Люся с удовольствием, соскучившимся, плотоядным взглядом посмотрела на его крепкие и мускулистые, как у молодого оленя, поджарые ягодицы, бедра, чуть кривые, но уверенные в себе ноги, стройный торс, и мечтательно потянулась на кровати, а затем страстно вздохнула. Но, тут же опомнилась и успокоила себя мыслью о том, что ей тоже нужно поспешить в душ. Не укладывать же рядом с собой немытой и пропахшей больничными лекарствами такого чистенького и красивого телом и лицом молодца.

Поэтому она нехотя поднялась и, бросив на ходу Гаеву свое "ты не тушуйся, будь, как дома", направилась в ванную, чтобы быстренько принять душ. Но, как только вошла туда и открыла воду, то передумала. Принять ванну и вымыться основательно, приготовиться к предстоящей ночи любви ей показалось более уместным в такой ситуации. Она сполоснула ванну и прикрыла ее канализационное отверстие запорной крышкой. Насыпала в ванну морской соли, подлила припасенного французского пенообразующего геля с приятным ароматом, нравившимся Гаеву, и стала ждать, когда ванна наполнится водой. Потом сняла с плеч легкий летний халат, надоевший и резавший под мышками лифчик, сдернула с бедер трусики, и перешагнула в ванную, став напротив зеркальной стены, устроенной в туалетной комнате майором. И прежде, чем опуститься в воду, приятно согревавшую голые ноги, стала внимательно разглядывать себя с мыслью о том, не стара - ли она стала за последние годы для Гаева?

Лицо ее, обрамленное распущенными волосами, спускавшимися к плечам и полным, тяжелым грудям, каждая из которых была размером с приплюснутую и слегка вытянутую сверху голову взрослого человека, оставалось все еще привлекательным и даже соблазнительным. Полные и сочные губы, как сдвоенные черносливы из ее дачного сада, были такими смачными, что редко какой мужчина не замечал их с грешной мыслью или желанием впиться в них своими губами, а, возможно, представляя себе еще более приятную картину. Карие глаза под черными, наполовину выщипанными и подкрашенными, бровями еще горели живым и неугасимым огнем глубокой и мощной женской страсти. Ровный греческий (нордический) нос, как легкие и чувствительные крылья, поддерживали над губами чувственные и красивые ноздри. На щеках еще играл румянец. И все-таки время брало свое. Рядом с уголками глаз появились первые и такие суровые морщинки. А под окрашенными прядями - первые седины - свидетели событий и смертей в Чечне, куда ее временно командировали вместе с другими медработниками в 1996 году. И все-таки она оставалась довольной собой. Даже появившаяся полнота, немного размывшая более резкие раньше изгибы бедер и талии, сделали ее по-своему более привлекательной и желанной для мужчин. Не всех, конечно, а понимавших толк в женщинах и "пускавших при ее появлении слюни", а не "клевавших" на "кости" топ-моделей в глянцевых журналах. Ведь такие женщины, как Люся, как она считала, и про то ей не раз говорили ее любовники, была олицетворением самой природы-матери. Но вот, к сожалению, детей от майора она так и не завела, а от других в безбрачии не захотела, чтобы не создавать для них в будущем проблем нравственно-этического характера, когда дети вырастут и станут интересоваться всем и вся, "докапываясь" до самых мелочей. Как когда-то она "докапывалась" у матери кем был ее отец в молодости, когда родители в первый раз познакомились, где они жили, как и когда мать забеременела - до свадьбы или после? И Люся видела, как краснела и неловко чувствовала себя от таких откровенных вопросов ее уже сорокапятилетняя мать, работавшая бухгалтером на "Ростсельмаше" и в пятидесятые годы связавшая свою судьбу с курсантом военного училища. Жили они недолго в "гражданском", как теперь принято называть, браке. Поэтому у Люси осталась фамилия не от отца, а от матери. А отец вскоре погиб в Египте, выполняя свой интернациональный долг в качестве летчика-истребителя. Мать долго горевала по нему. Три года ни с кем не сходилась, все надеялась дождаться своего любимого, не веря в его гибель. Но потом как-то в гости к ней заехал следовавший через Ростов товарищ Петра Ильина - отца Люси - и рассказал, как тот был сбит израильским снарядом, и разбился где-то в районе Суэца. Спустя некоторое время, мать вышла замуж за второго мужчину в ее жизни - своего сослуживца, но долго с ним не прожила, так как не хотела обманывать. Ведь тот частенько требовал от нее признаний в любви и ревновал к прежнему мужу. Она же не хотела, чтобы из-за их ссор страдала дочь. Поэтому в будущем у нее были уже не мужья, а только ее друзья, как она их называла. Приводила под вечер, ужинала с ними, угощая вином, и оставляла на ночь. Но после того, как один из них спросонья и спьяну, сходив по нужде в туалет, как-то чуть не перепутал ее с перепугавшейся чужого дядьки дочерью, вообще перестала приводить их в дом, дрожа над Люсей, как над редким и экзотическим цветком, выращиваемым в домашней оранжерее. Потом, как-то бегая по весне по цехам объединения в одной легкой кофточке, сильно простыла и надолго слегла. И Люся ухаживала за нею, как сиделка. Но матери становилось все хуже и хуже. И как-то под утро ее не стало из-за того, что скопившаяся в легких или бронхах слизь закупорила ей дыхательные пути, а она этого во сне и не заметила. Задохнулась, не просыпаясь. А врач с "неотложки" записал в карточке осмотра непонятные еще для Люси слова: "Летальный исход от асфиксии легких и закупоривания дыхательных путей". Вот тогда Люся и решила стать не актрисой, как она первоначально мечтала после посещения местного драмтеатра, где посмотрела спектакль "Аленький цветочек" с таким несчастным и прекрасным главным героем, о котором могла мечтать каждая нормальная девчонка, а хирургической медсестрой. Потому что тот же доктор, поглаживая по головке и успокаивая пятнадцатилетнюю Люсю, все повторял и повторял: "Если бы на час раньше вызвали, мы бы смогли ее спасти, прочистили бы дыхательные пути, разрезали бы гортань, вставили фистулу, на худой конец, а теперь уже ничего невозможно сделать. Изменения необратимые..." А вызванная по телефону бабушка Люси тихо сидела на покрытом черным дермантином старинном стуле, скорее всего, принесенном когда-то из какой-то канцелярии, и беззвучно, чтобы не напугать внучку, плакала над бездыханным телом дочери, навсегда заснувшей на старинном диване в зале. Мать Люси, нежа и любя ее, уступила ей спальню и свою широкую двуспальную кровать, приобретенную по знакомству в комиссионном магазине. На ней, на совесть сделанной столяром-краснодеревщиком из мореного дуба, Люся спала до сих пор. О ней и о Гаеве, лежа и нежась в теплой ванной, думала она и в эту минуту.

Гаев терпеливо дождался хозяйки квартиры в гостиной, присев на старинный, обтянутый черной кожей, диван и просматривая старый ростовский "Молот" и другие газеты, во множестве издававшиеся в последние годы. А когда Люся появилась в проеме ниши, соединявшей прихожую, гостиную и кухню, то приветливо и как-то глупо улыбнулся. Одновременно веселыми и грешными глазами взглянул на свою "старую любовь", отжимавшую на ходу длинные и пышные волосы махровым полотенцем и отфыркивавшуюся от еще стекавших по лицу к губам капель, встряхивавшую головой, как прекрасная лань после купания. Но тут же он вспомнил о Лизе. И ему стало немного совестно: заехал как-то по-воровски от нее, ничего не сказал ей о своем намерении. И та даже в голове не держит, что я мог заехать к своей подруге. Да и зачем ей - ребенку - это было знать? Только бы зря себе и мне голову морочила после. Лучше уж так. Да и что в этом такого? Подумаешь, ночь здесь пробуду и дальше двину! Ну, покувыркаемся на прощанье с Люсей, выясним наши отношения, и до свидания, старая любовь, здравствуй новая! Лиза-то уже, похоже, совсем созрела для брачных отношений. И тут главное, все вовремя сделать - со старой любовью, как подойдет срок, расстаться, и новой не дать остыть, невесте, как груше на дереве, не перезреть в летнюю и жаркую пору.

- Ну, еще раз, здравствуй, что ли? - растопырил руки, приготовившись к объятию, Гаев.

- Здравствуй, коль не шутишь! - внимательно и озорно засверлила Люся карими буравчиками глаз долгожданного гостя. - С чем приехал? Говори сразу, не томи, а то я умру от своих опостылевших мыслей.

- Да подожди, не гони лошадей, куда так спешить. Давай сначала за стол сядем! - предложил Гаев.

- А что, и сядем. - Согласилась Люся. - Только я сейчас мигом накрою его, чтоб как-то удобнее было сидеть. Да и голодный, небось, с дороги, покормлю уж, как в старые времена. И, захлопотав, она устремилась на кухню. Первым делом принесла оттуда напитки и хрустальные стаканчики и фужеры. Потом фрукты в вазе. Нарезала сыра и колбасы, подогрела для Гаева пару его любимых шницелей очень кстати поджаренных ею накануне. И, накрыв стол с лихостью проворного официанта в ресторане, наконец, села, облокотившись по-кавказски о край стола, уставленного закусками. Подперла ладонями подбородок, уставилась на Гаева в ожидании его ответа.

- Давай по рюмочке за встречу! - откупоривая бутылку Перцовки, сказал Гаев. Он быстро справился со своей задачей, разлил водку по стаканчикам и поднял свой первым.

- Ну, давай, боец! - согласилась с ним Люся, заметив, как он волнуется, и между прочим, словно голодный, тайком поглядывает на ее полуобнаженную грудь без лифчика, к тому же просвечивающуюся под голубым нейлоновым халатом. Значит, клюнул. Нужно только "подратуваты" (подразнить), как говорила ее напарница-хохлушка из госпиталя, чтобы одержать победу.

Они чокнулись и выпили. Приятное тепло побежало по телу. Гаев сразу налил по второму, и они снова выпили, чтобы снять напряжение и волнение, первую неловкость, появившуюся после долгого расставания. Люся слегка заухала и замахала руками, как сова крыльями, давая понять, какая водка крепкая и горькая, а потом стала обмахивать ладонями грудь и лицо, покрывшееся после ванной и выпитого в такую жару легкими капельками пота, заискрившимися в лучах заходящего солнца, как драгоценные камешки. Вообще от Люси, сидевшей к окну спиной, как от богини, шли какие-то особые сияние и энергия, проникавшие в каждую клеточку Гаева, но уже не трогавшие его души. Возможную интимную близость со старой знакомой он воспринимал, как здоровый физический секс, необходимый любому нормальному организму. А любовь считал сплетением душ, интимом на небесах, святым таинством. Поэтому совесть, по большому счету, и не мучила его при встрече с Люсей. Надо же было здоровому тридцатилетнему мужику сбросить с себя напряжение, накопленное за несколько лет его холостяцкой и почти отшельнической жизни да еще такой замысловатой и придававшей ему огня эротической игры с Лизой. К тому же нужно было держать данное Люсе когда-то слово, чтобы в дальнейшем не считать себя банальным трепачом. Он набрался духу и хотел уже прямо выпалить, что так, мол, и так, ты мне по сей день дорога своим телом и теплом, добротой, но душой я успел прикипеть к другой - то ли лукавый, то ли Бог попутал, извини! Но, боясь уже испортить этот незабываемый сентябрьский вечер, которые особенно хороши на юге России, придавливая губами крупную дольку винограда сорта "Дамский пальчик", Люся прикрыла Гаеву рот ладошкой и, влюбленно глядя на него, почти прошептала вдруг размякшим голосом: "Не спеши, пойдем сначала в спальню! Дай мне обнять тебя, мой сокол, и насладиться тобою за все те годы, что я прожила в разлуке с тобой!" Она встала из-за стола и решительно подошла к Гаеву, почувствовавшему, как все его тело вмиг наполнилось какой-то сладкой истомой, и по всему телу прошла какая-то мучительно-приятная волна то ли легкого дыхания Люси, то ли нервного волнения. Он обнял и страстно поцеловал Люсю в ее сочные и полные желания губы. Она обняла его еще крепче и впилась в его губы так, что Гаев от долгого и сладкого поцелуя такой роскошной женщины обалдел, и чуть было не задохнулся. Обнявшись, они прошли в спальню, словно не чувствуя под собою ног.

Эта комната резко отличалась по стилю оформления и обстановки от, словно застрявшего в прошлом или позапрошлом веке, зала - наследия предков Люси. Тут была не просто ее опочивальня, читальный зал и туалетная комната одновременно, здесь был мир, созданный ее собственными руками для ее же удовольствий и наслаждений. Правда, кое-что здесь помог сделать бывший муж - майор, который, к примеру, охотно согласился смонтировать зеркальный потолок, на что ухлопал несколько своих зарплат. Бесплатное "кино" с двумя героями, испробовавшими все поддающиеся уму и даже абстрактному воображению позы при половых отношениях для получения наивысшего возбуждения и последующего сексуального удовлетворения, сопровождавшегося оргазмом двух партнеров, ему пришлось по вкусу. К этому они добавили оранжевые бра с мягким абрикосовым светом, создававшим особую обстановку интима и настраивавшему на совокупление. Специально подобранные для спальни бежевые, с нежными лепестками агав, дорогие обои, легкие розовые шторы и находившееся в одной цветовой гамме и гармонии с ними лиловое шелковое покрывало, а также огромное, во всю стену, фотопанно с прекрасной голой красавицей, возлежащей на резной кушетке на фоне полуразрушенного и увитого изумрудным плющом замка в эпоху Ренессанса, только усиливали это желание. Обязательный букет роз или других цветов из сада-дачи Люси или госпитального сада, а также купленные и подаренные ей ее пациентами и знакомыми, наполняли и без того надушенную дорогими французскими духами комнату чудеснейшим ароматом, имя которому - жизнь и любовь. Каждый раз, входя сюда, Гаев испытывал двойное чувство. С одной стороны, ему казалось, что он переступает границу прекрасного, но принадлежащего другому мужчине, а потому грешного и запретного. А с другой стороны, все это будило в нем дух здорового соперничества. И в молодом сержанте в ту пору просыпались, словно утраченные или заснувшие на время, гены древнего самца из палеозойского периода, готового смести перед собой все преграды ради достижения желанной цели и полного обладания понравившейся женщиной. И в такие мгновения ему хотелось закричать на весь мир от восторга, или протрубить гортанным и глуховатым голосом на всю лесную округу, как это делали в горах Кавказа благородные олени, свадебные игры которых он видел собственными глазами во время разведрейда по Шелковскому району в пойме Терека. Чем-то эти игрища поначалу напомнили ему боевые схватки рыцарей средневековья. Ведь когда мощные и крепкие рогачи сшибались грудями и лягались копытами, пытались укусить друг друга за, словно замшелые, морды, пугливые и более грациозные лани-самки внимательно косили на них своими большими и влажными карими глазами. В те минуты они определяли своего избранника, заранее тянулись к нему сердцем и всем своим существом, повинуясь древнему зову инстинктов и крови. Повинуясь закону природы о естественном и искусственном отборе самого жизнестойкого материала и семени для удачного продолжения их оленьего рода. Но, когда Гаев увидел, что такие поединки идут не из-за обладания одной самкой, а из- за целого гарема, то он вспомнил про турецких и других ближневосточных султанов. Однако те дрались с соперниками из-за красавиц не сами, а при помощи своих армий. И это было уже совсем другое, не честное и не мужское, а чисто разбойное дело, сопровождавшееся большими разорами и несчастиями для многих и многих мирных людей, смотревших на любую войну, как на страшное бедствие. Правда, в данную минуту в спальне Люси после долгой разлуки с ней и выпитой перцовки, от которой у него на лбу тоже выступила небольшая испарина, он не хотел думать ни о чем. К долгожданному телу Люси его тянуло, как магнитом. И он уже на ходу, не дойдя до любовно убранной Люсей кровати, торопливо обшаривал ее грудь и бок левой рукой, словно желая проверить, все ли у нее на месте. Она, уже давно думавшая о нем и будущих его объятиях и поцелуях, давно была близка к точке кипения, словно подогреваемая электрическим стержнем со спиралью в чайнике-кипятильнике вода. Правда, для Люси такой спиралью были ее собственные мысли и фантазии, которые она носила не столько в голове, сколько в своем добром и отзывчивом на мужское внимание и тепло сердце. Иногда Гаев сравнивал ее с резонатором, до которого достаточно было только дотронуться, или что-то сказать рядом, как он мгновенно откликался и начинал вздрагивать, реагируя на прикосновения и звуки. А когда Люся еще больше разогревалась и резонировала своему партнеру во время совокупления, то она была похожа уже на большой орган, издававший такую чудесную и сладкую музыку, что перед ним меркли все услышанные Юрием музыкальные произведения. Возможно, еще сказывался возраст расцвета и пика половой зрелости. Но что бы там ни было, это воспринималось им каждый раз, как неповторимое и божественное безумие. Выросший и сформировавшийся не только в годы демократической, но и сексуальной революций, Гаев видел в них близких сестер. Он чувствовал, что в такие переломные моменты секс - настолько острая, эмоциональная, адреналиносодержащая тема, без которой палитра современной жизни потеряла бы многие краски и наше общество стало хиреть и стареть. Как постарели обреченные на пуританство жители католической Ирландии, словно не желающие или делающие вид, в силу религиозных предрассудков, что не желают естественного продолжения своего рода и всего человечества. В этом плане учение Будды, имевшего десятки тысяч жен, или других религий, воспевавших любовь мужчины к женщине-продолжательнице рода, ему нравились куда больше. Ведь они не содержали в своих учениях, как Библия, и законы, обычаи православных христиан или католиков никакого лицемерия насчет отношений верующих мужчин и женщин, наполняли жизнь смыслом и узаконивали любовь во всех ее проявлениях. Хотя вызывающая сексуальность и порнография, заполнившие периодику, особенно бульварную печать и, еще в большей степени, телевидение, ему претили. Но серьезной опасности в них для молодежи он не видел, понимая, что та ко всему постепенно попривыкнет и будет правильно ориентироваться в мутном потоке жизни. Как в случае, когда человек заходит в тот же супермаркет, и на него обрушиваются сотни новых запахов и не виданных ранее цветных картинок-товаров и марок, и он все это чувствует и видит отчетливо - ноздри и глаза только успевают шевелиться. Но постепенно привыкает ко всему этому и не обращает на все особого внимания, занятый собственными мыслями и собственным ЭГО или мыслями о проблемах общества. Правда, многих вид тех же обнаженных женщин, и вид откровенных сексуальных сцен в видеофильмах возбуждают, но потом они ко всему относятся гораздо спокойнее, понимая, что главный объект их возбуждения находится в них самих или их любимых партнерах. Хотя и тут у каждого существовала своя норма и свое представление о предмете сексуального возбуждения, половой страсти и наслаждения. Сексуально озабоченных людей он считал дегенератами или недоразвитыми. С понятием "сексуально озабоченное общество", этим ярлыком, который в годы горбачевской перестройки пытались приклеить российскому народу западные либералы и "сексореволюционеры", он не соглашался, считая что таковым общество в целом быть не может. Оно может быть лишь эротизированным, как в пушкинские времена, когда от одного прикосновения к "мадемуазелям" те падали в обмороки, а дородные крестьянские девки загорались, как огонь. На эротику он смотрел, прежде всего, как на феномен культуры. И считал, что судить о степени эротизации общества можно, очевидно, лишь условно -, к примеру, по насыщенности этого общества сексуальными символами в той же рекламе товаров повседневного спроса. Но, во-первых, как сказал один умный и ученый человек, тут нет строгой корреляции между обществом и индивидуумом. А во-вторых, сексуальность, сексуальные символы при желании можно увидеть в чем угодно. В той же веточке или цветке японской экибаны, любовно и со смыслом составленной для любимого или обожаемого и желанного человека. Можно вообще войти в ситуацию пансексуализма и обнаружить эротику в контурах какого то нефтеперерабатывающего завода с его реакторами определенной формы или градирнями, в контурах железнодорожного вокзала, церкви с ее куполом, напоминающим женскую грудь. Или в ракете, устремленной в небо, как известный предмет мужского достояния во время его эрекции. И так далее. Человеческая фантазия безгранична. Причем, как считают психологи и сексологи, иносказательные символы, наподобие употребленного им только что для сравнения, воздействуют на подкорку человека порой куда сильнее, чем натуралистические образы. И этим эротика, как раз и отличается от примитивной порнографии, так как для восприятия последней нужны только глаза. А для правильного восприятия эротики - еще и ум, образное мышление, которое куда приятнее для развитого человека, чем простое созерцание чьих-то мощных ляжек или полупудовых грудей у так называемых голливудских и иных секс-бомб, пропахших виски и "Мальборо". И отгадка секрета тут проста - эротика оставляет простор для человеческого воображения и его высшей психической деятельности. После которой он, собственно, и ощущает себя интеллектуально развитым существом, отличающимся от примитивного скота, действующего по формуле, составленной из двух или трех слов: " где сгреб, там и...", как говорят в русском народе. И как это нередко делали в древности воины или рабовладельцы, которые быстро утоляли свои желания и позже искали иных развлечений и сексуальных отношений. В частности, поддерживали искусства, с помощью которых даже обычный половой акт становился вершиной любви, а не скотского обращения с женщиной. Гимном небу и богам. А вот перенасыщенность той же современной России эротическими символами повышала порог восприятия - чтобы возбудиться, тому же Гаеву нужны были все более и более острые ощущения. И это его настораживало. Ведь так, как он думал, недолго и до импотенции докатиться. И не только ему. Сколько молодых импотентов, как он узнал во время службы в армии из рассказов своих однополчан, сейчас появилось в стране. Разве это нормально? У молодых парней в двадцать с небольшим лет сознание и психика становятся такими "зашлакованными" западными и восточными порнографическими видеофильмами, что у них уже не "стоит" на обычную и даже обнаженную красивую девушку или женщину. Чтобы возбудиться, им требуются новые впечатления или наркотики с бредовыми галлюцинациями. Но ведь это же тупиковый путь. Не случайно, в развитых странах быстро осознали опасности и угрозы, исходящие от порнографии, запретили показ сомнительных кинолент в дневное время и когда все это могут увидеть школьники и дети младшего возраста. Ведь агрессивная порнография разрушает не только нравственность и моральные устои общества, но и физическое и психическое здоровье человека наподобие наркотика. Агрессивное вхождение "порнухи" в жизнь российского общества свидетельствовало о том, что страна превращается в Рим времен упадка. А каждый отдельно взятый россиянин - в своеобразные Содом и Гоморру, которые он несет в себе. Поэтому, когда во время одного из первых свиданий на квартире Люси Гаев посмотрел привезенный майором сногсшибательный, по ее словам, и что-то щекотавший у ее мужа видеофильм с откровенными сценами интима и группового секса, то поначалу возбудился, как кролик, чуть не заскочил на Люсю, а потом смеялся над собой. Позднее Гаеву от таких сцен, не раз увиденных им по РЕН-ТВ, становилось тошно, и он переключал телевизор на другие каналы. Но вот увидеть в зеркале потолка себя, раскинувшегося на темно-синей атласной простыне Люсиной постели совершенно голым, и сидящую на нем верхом Люсю, поджавшую под себя ноги, как белотелая богиня Европа на красном быке, преодолевающем пространство и время, а заодно и море удовольствия, ему показалось приятно. Это добавляло желания быть и быть с ней, пока не иссякнут силы и соки. И он с наслаждением и восторгом следил за быстрыми и энергичными движениями ягодиц своей любовницы, в такт этим движениям ритмично вздымавшейся пышной грудью, на которую шатром ниспадали, покрывая и щекоча и его живот и бедра, длинные волосы Люси.

- Ну, давай, давай, держи! - приговаривала она и следом добавляла. - Ох, ох, как хорошо, ох, как хорошо!

Потом вся напряглась, словно что-то выдавливая из себя, и, вытягиваясь, прогибаясь над Гаевым, почти закричала: "Ой, умираю, ой, мамочки, ой, не могу! Ой, все, и соскочила, рухнула с Гаева совершенно мокрая от жары и пота да такого активного секса.

Но, как известно, всему приходит конец. После нескольких полубезумных и быстрых, а также уже и медленных, словно у белух, совокуплений, Юрий, два раза смотавшийся в душ и обмывшийся там, почувствовал, что выдохся. Он сделал еще несколько машинальных движений в сторону пышного зада своей любовницы и упал обессиленный на повлажневшую подушку. Удовлетворенная и накричавшаяся вволю Люся уже не говорила, а только что-то мычала нечленораздельное, уходя в глубокий сон. "Сутки" давали себя знать. Гаев вздремнул с полчаса, но почувствовал, что в эту ночь он не заснет, и осторожно, чтобы не разбудить подругу, встал с постели, пожелав выпить стаканчик перцовки и что-то перекусить. Ночные труды давали себя знать - у него появился волчий аппетит.

Гаев, не одеваясь, на "цыпочках" прошел в зал и сел за стол, налил себе чарочку и приподняв ее, почувствовал, что кто-то будто смотрит на него в упор. Из-за стекла старинной "горки" на него самодовольно и как-то подозрительно взирал полноватый и лысоватый майор с круглыми, как у трубача, щеками, с оставленной в рамочке цветной фотографии, размером 18 на 36. "Почти в натуральную величину голова. - Подумал Гаев с усмешкой. - А не варит", и не зло рассмеялся. Ему было хорошо. Он явно кайфовал. Однако долго задерживаться в этом раю он не имел права. Нужно было ехать дальше в Армавир, чтобы заниматься неотложными делами, за которые Могильный обязательно спросит по всей программе. Но до утра оставалось еще несколько часов, которые он мог провести куда более приятно, чем занимаясь заготовками зерна на Кубани. Через полчаса Люся снова позвала его в постель. "Вот кобыла!"- уже как-то грубо подумал о ней немного опьяневший Гаев. - Такую не заездишь, даже если сильно захочешь. Такой целый полк подавай. Для развлечений хороша, но в жены не годится. Всю жизнь будешь ждать от нее подвоха или такого копыта, что вовек не забудешь. Не, на ней я не женюсь, Лиза совсем другое дело". - Твердо решил он, и утром честно признался в этом Люсе. У нее от такого сообщения лицо сначала побелело, потом покраснело, и она спокойно, словно смирившись с этим, сказала со вздохом сожаления: "Жалко, что ты мне не достался. Я бы уж тебя любила и холила, от других берегла. Но раз решил по-своему, значит, орел. Нечего за бабскую юбку держаться. А что орлу пожелать? Чтобы крылья никогда не промокали, и удачного полета! Все правильно. Я уже старая для тебя, куда меня в невесты! И она тихо заплакала. Подействовали не только грустные мысли и признание Гаева, но и "Донское", оставленное на похмелье. Гаев поцеловал ее по-братски в щеку и, взяв в руки дорожную сумку, направился к двери, чтобы не опоздать на первую электричку и не потерять командировочный день.


29.

Через несколько месяцев после написания Валерием Ивановичем заказной статьи о деятельности банка, которым руководил его потенциальный тесть, тот позвонил ему и предложил встретиться с одним из его друзей, метившим в депутаты областной Думы.

- А кто такой? - сразу поинтересовался уже наученный первым опытом придворных интриг Иванов.

- Подъезжай на набережную возле спортзала ЦСК ВМФ, там пересечемся, определимся, где удобнее поговорить, заодно и познакомишься с моим человеком. Сами мы пока в вашей конторе не хотим "светиться". Эти слова прозвучали как приказ.

Иванов возражать не стал, тем более, что ехать ему, собственно, никуда не нужно было. До спорткомплекса на набережной было минут пятнадцать - двадцать ходу пешком. К тому же всю "мелочевку" в номер он сдал, а вот большой темы у него на примете не было. Он ломал голову и парился в своем кабинете, уже дважды обозвав себя паралитиком и идиотом, у которого после нескольких месяцев напряженного газетного "конвейера" что-то словно заклинило в мозгу. И даже жаркие и страстные любовные встречи с Наткой, вошедшей в сексуально-сладострастный вкус, хотя и расслабляли его физически, но вот голову никак не облегчали. Видимо, сказывалась первая профессиональная усталость. Поэтому нужен был либо отдых, либо какая-то эмоциональная встряска, чтобы отвлечься от текучки и выплыть из нее свеженьким и готовеньким для новой серьезной статьи, над которой было бы интересно работать самому, и которую не стыдно было предложить читателям. Несколько полуреволюционных идей, возникших до этого, шеф отмел, чуть ли не с порога, сразу смекнув, что, таким образом, будут задеты интересы и амбиции весьма влиятельных, а потому способных дать "по зубам" фигур и даже целых компаний, с которыми можно было мирно и бесхлопотно жить. На острые темы он соглашался только тогда, когда у автора громкого "гвоздя", а еще лучше у самого редактора и газеты появлялся мощный покровитель - не ниже заместителя губернатора или его самого, или мощная фигура из финансово-промышленных групп в областном центре, или даже где-то повыше. Вот тогда можно было и своих редакционных овец-журналистов оставить целыми, собственную шкуру сохранить, заработать "очки" для популярности газеты, и к тому же все решить так, чтобы и "волки были сыты". Мало кто из работавших под началом этого редактора журналистов не понимал, чего именно от него ждет хозяин. И, если ему выпадал подобный шанс, расценивал его чаще, как удачу, чем риск сломать шею в чьей-то многоходовой и весьма не безопасной, а порой и примитивно - пиаровской, так называемой, лобовой акции или "мозговом штурме", как принято говорить на профессиональном языке журналистов. Многих от такой "свободы" слова слегка, а порой и сильно, подташнивало. Но менять навязанные из тех же властных и бизнес - структур "правила игры" было равносильно тому, что пробивать лбом многолетний фундамент находившегося неподалеку пивного завода, схожего с настоящим бастионом, созданным бароном Фон Вакано на целые века и пережившего разные общественные устройства и идеологии. К тому же, будучи реалистами и людьми неглупыми, журналисты понимали, что рынок - есть рынок, значит, кто платит, тот и заказывает музыку. Станешь артачиться, только себе же хуже. Старых борцов за справедливость, искателей правды здесь давно не осталось. Кого задушили рублем, поставив на грань нищеты, что больно било по самолюбию настоящих профессионалов, которых охотно подбирали коммерческие структуры, кого выдавили из редакции под предлогом идеологической несовместимости и несоответствия задачам нового времени. Для оставшихся же в редакции более-менее честных и порядочных литрабов идеальным вариантом такого рыночного подхода в газетном деле становилась ситуация, при которой их принципы и представления, выводы и мысли совпадали с тем, чего хотел от журналиста заказчик статьи, которую пиаром или банальной "заказухой" даже язык не поворачивался назвать. Так, Валерия Ивановича давно и серьезно беспокоили многие проблемы экологического характера, связанные с последствиями техногенного воздействия на внешнюю среду. Или, попросту говоря, некоторые печальные для природы итоги производственной деятельности отдельных предприятий и целых компаний и фирм, которые в погоне за прибылью порой словно забывали не только об экологической безопасности родной земли, но и своей собственной. Ведь дышали тем же воздухом, что и остальные, пили ту же воду, которую в пылу производственных достижений загрязняли. Он не понимал, почему тем же нефтяникам в области позволяли с такой легкостью разливать нефть из порванных трубопроводов. Небольшие штрафы, которые на них налагали, проблемы не решали. Серьезных средств в обновление трубопроводов никто не вкладывал. И на областном, а также правительственном уровне никаких кардинальных решений годами не принималось. А землю и реки все загрязняли и загрязнили. Складывалось впечатление, что у нефтяных магнатов в правительственных и около правительственных кругах, Госдуме есть влиятельные лобби, которые проталкивают выгодные им законы и нисколько не заботятся об интересах целых территорий, где добывается нефть. Правда, когда кое-кто из таких магнатов попытался замахнуться не на признательность власти, а на саму власть и только высказал мысль о своем желании выставить собственные кандидатуры на президентских и иных выборах, им быстро дали понять, кто в доме хозяин. О проблемах в "нефтянке" заговорили громче, стали смелее будировать различные законы. И вот статьи заказного характера, шедшие из московских и самарских "штабов" известных партий, редактор ставил, в общем-то, охотно, потому, что в каждом из них выражалось не официальное мнение, а мнение одной из партий и не более, что воспринималось нередко лишь, как повод для дискуссии в обществе, но не принятия каких-то конкретных мер органами власти. К тому же это создавало видимость демократии и свободы слова, по сути, не отражаясь на решении корневых проблем. Мнений-то было много, плюрализм же мнений приветствовался, чтобы как раз высвечивать нашу постсоветскую "демократию" и зарабатывать очки перед Западом да и своими гражданами. Хотя нередко главные и животрепещущие проблемы, имевшие общегосударственное и общенародное значение, попросту забалтывались. Так как разговоры и дискуссии только ими и оставались. Многие нужные законы и постановления на государственном уровне не принимались. Прав был Шекспир, когда говорил: "Вся жизнь - театр, и люди в ней - актеры". "Актеров" в период перестройки и ельцинско-путинских реформ развелось море. Но были среди них и те, кто болел душой за положение страны и собственного народа, не за одни политические "очки", отстаивал его интересы в непростой борьбе с новыми хозяевами жизни и их прислужниками. На фоне неуклонного обнищания подавляющего числа россиян лидер "Родины" Сергей Глазьев вдруг предложил проект закона о природной ренте. С полным убеждением в своей правоте он доказывал оппонентам, что рента - это та часть дохода, которая образуется вне зависимости от деятельности предприятия. Как бы оно ни работало - есть природный фактор, который отдельным предприятиям дает отдельные преимущества. И за счет этих преимуществ образуется сверхприбыль... Если мы изымаем природную ренту, мы не вводим новых налогов. Мы просто берем ту часть сверхприбыли, которая образуется в силу того, что Господь так распорядился и дал нашей стране определенные природные богатства, которые сегодня находятся в пользовании частных лиц. Легко обращавшийся с цифрами и расчетами Иванов был на сто процентов согласен с Глазьевым, понимая каких масштабов достигло в России жульничество магнатов-владельцев нефтедобывающих и газовых, да и многих других компаний. Которые не просто фактически незаконно присвоили себе то, что принадлежит всей стране, но еще и пытались околпачить весь народ, вступая чуть ли не в научный или чисто пиаровский диалог со сторонниками Глазьева и многих других, кто и до Глазьева говорил о том же, но не был услышан. В их же Поволжской области были люди, которые еще задолго до Глазьева пытались развеять миф о том, что якобы государство само раздало всем свое имущество в частную собственность, отнеся туда же и природные ресурсы. Чего же, мол, теперь возникать? А возникать было из-за чего. И понимавшие ситуацию люди на той же областной профсоюзной конференции нефтяников, проведенной в небольшом заволжском городе, считающейся их символической столицей, если не изменяет память, в 1998 году, говорили о том, что государство отдало частным компаниям право пользоваться природными ресурсами. На это были выданы лицензии и оговорены налоговые ставки. Но сами месторождения полезных ископаемых до сих пор остаются в собственности государства. И государство, как собственник недр, имеет право на то, чтобы получать ренту или часть сверхприбыли. А если владельцы компании не хотят делиться с народом, надо отобрать у них лицензию на право добычи полезных ископаемых.

Выступая на этой конференции, машинист компрессорного цеха крепления скважин НГДУ "Кинельнефть" Андрей Андреевич Кузин, уважаемый среди нефтяников человек, отдавший "нефтянке" десятки лет своей жизни, с болью говорил: "С нами делают, что хотят, выкручивают нам руки. Но мы должны потребовать свое. Ведь что происходит на нефтепромыслах? Наверное, только один Всевышний может спасти нас от серьезных технологических аварий, от несчастных случаев, экологических катастроф. Оборудование изношено. Технология отброшена. Замена оборудования практически не производится. Новой техники, известной автоматики и телемеханики не поступает. Та, что была, уже на краю гибели... Ни разведочного бурения, ни новой техники, ни новой технологии, ничего практически нет. И мы смотрим и говорим: "Дайте нам зарплату!" Да, зарплата - это важно, она кормит нас, наши семьи. И наших учителей и врачей. Но мы должны думать не только о зарплате, а и о том, как сохранить нам наши рабочие места для наших детей и внуков. На сегодня надежды в этом нет. Все постепенно стареет и разваливается. Поэтому наши требования должны быть не просто требованиями рядового профсоюзного собрания, митинга или конференции, а требованиями чрезвычайного характера. За ними должны последовать чрезвычайные меры. Мы должны через суд и прокуратуру потребовать расследования деятельности банка "Менатеп", компании "ЮКОС", чтобы получить ясный ответ - куда девались все те средства, которые они выкачали из нашего объединения? Почему они ушли бесследно, и кто виноват в том бедственном положении, которое сложилось в нашем нефтедобывающем регионе? Нефть - это, образно говоря, "кровь" промышленности. И сейчас ее пьют неизвестно кто, как вампиры. Ну, сколько можно терпеть такое положение? Надо потребовать, чтобы этому был положен конец!.."

И таких горячих и страстных выступлений тогда было много. Местные нефтяники искренне считали, что "ЮКОС" ведет с ними не совсем честную игру и до нитки их обирает, разоряя основную часть ранее созданных в нефтяной отрасли основных фондов. Снимая только "сливки", чтобы потом за счет их продажи приобрести ценные бумаги, сыграть на мировых биржах и т.д. и т. п. То есть ведет самарские нефтепромыслы и месторождения к медленному "умиранию". О какой уж тут справедливой плате за аренду было говорить!

Однако у руководства той же НК ЮКОС мнение на этот счет было другим. Тот же Михаил Ходорковский пояснял рядовым нефтяникам и остальным россиянам, что существенную часть налогообложения в нефтяной отрасли составляют налоги, которые фактически являются природной рентой. Это так называемые "роэлти" или природная рента, которые установлены для всей отрасли.

- Но такая рента существует во всех странах, где добывается природное сырье. И чем ниже себестоимость добычи и выше мировые цены, тем больше доля природной ренты, отчисления от сверхприбыли, которые образуются по чисто природным факторам. - Не соглашались с олигархами рядовые нефтяники. - В качестве классического примера обычно приводили Норвегию, арабские эмираты, где давно действуют механизмы изъятия сверхприбылей от эксплуатации месторождений полезных ископаемых в доход бюджетов. В ряде тех же арабских стран применяются и более сложные механизмы, при которых человек сразу при своем рождении за счет природной ренты получает личный счет и около 100 тысяч долларов США. На эти деньги он впоследствии может получать образование, начинать свой бизнес, строить или покупать жилье и т.д. То есть не обязательно забирать природную ренту в бюджет. Особенно, если учесть, как этот бюджет нередко буквально разворовывается различными ловкачами.

- Но что считать сверхприбылью? - вопрошают нефтяники - олигархи. - Если взять среднюю норму рентабельности нашей экономики около 8%, то с точки зрения отношения к этой норме все, что выше 8%, - это сверхприбыль? А ведь из этого нужно вычесть всевозможные расходы на обустройство месторождений, инфраструктуру, транспортировку нефти. И когда все посчитаешь с учетом того, чтобы воспроизводство нефти шло нормально, рентабельность должна быть не ниже 25-30%. А вот то, что сверху, - может рассматриваться как сверхприбыль. Причем в разных отраслях по-разному.

Вообще Иванов был в курсе, что у нас до сих пор природная рента изымалась только в форме экспортной пошлины. Внутри страны недавно введен налог на добычу полезных ископаемых, который многими рассматривается в качестве квазирентного налога. Но на самом деле по технологии его взимания это ничто иное, как надбавка к цене. То есть фактически акциз, который начисляется на себестоимость добываемой продукции и оплачивается потребителем. А потом говорят о заговорах монополистов-нефтяников. Да государство само простимулировало повышение цен на горючее внутри страны с помощью этого закона. А потом те же сельхозники не знали, как запастись горючим, чтобы посеять зерновые. Иванов предлагал редактору своей газеты приподнять завесу над одной из московских тайн, написать об этом статью. Но редактор посоветовал ему не лезть в большую политику, чтобы не набить шишек на ровном месте. "Погодите, - недоумевал еще неискушенный в закулисных играх Иванов. - Причем здесь мои шишки? Мы выступим с умной статьей, и газета "заработает" свои "очки", поднимется ее тираж. Что же в этом плохого для нас?"

- А то, что нашу газету лишат договора на публикации, оплачиваемые ЮКОСом? Это ты понимаешь? На что жить тогда будем? Ты зарплату вовремя привык получать? Вот и получай, а с такой инициативой пока повремени. Ты еще многого не знаешь. Нам ведь, редакторам, иногда, как ужам на сковороде, приходится вертеться, чтобы в условиях сегодняшней зависимости обеспечить хоть маленькую зарплату сотрудникам и достаточное количество средств для выпуска газеты. Заденем такого монстра, как ЮКОС, вообще обанкротят и прикроют. Так что иди, и работай, ищи другие темы.

- Все это понятно, - еще как-то попытался сопротивляться Иванов. - Но ведь есть такие темы, о которых вообще грех молчать - землю губят, замедленную бомбу под экологию закладывают, не занимаясь работой со старым фондом скважин и воспроизводством минерально-сырьевой базы.

- О, это вообще красная тема. Думаешь, ты первый, кто о ней заикнулся. Вот, посмотри, если интересно. - Взял со стола и протянул Иванову распечатку статьи какого-то неизвестного ему автора редактор. - Умно и точно все написано. Но что поделаешь, если за такую статью ЮКОС нас может раздавить при желании, как червяков?! Сель ави, старик. Не расстраивайся, не ты первый. Приходится приспосабливаться, чтобы выжить в сегодняшней мутной воде.

Иванов, как он сейчас все это помнил, вышел из кабинета редактора, словно в воду опущенный. Настроение упало до нуля. И все-таки тогда он нашел в себе силы прочитать статью неизвестного ему автора, переданную главным. Называлась она "Под землею ничего не видно, но зато все ясно на земле". Ничего крамольного в ней Иванов вообще не нашел. Все было написано честно и со знанием дела, с болью за судьбу родной земли и, как тогда еще добавил Валерий Иванович, в интересах всех жителей области. Почему же ее отклонили и не опубликовали? Несмотря на то, что прошло несколько лет со дня ее написания, она оставалась актуальной и по сей день. Затронутые в ней проблемы представляли серьезное значение для региона и не были решены. Попытки же местных экологов выдать привинтивные меры по экологическому оздоровлению внешней среды за что-то существенное его не убеждали. И он до сих пор подумывал о том, как бы по согласованию с автором использовать эту статью в одной из других газет или для выступления депутата Государственной или Губернской Думы. И даже не догадывался, что как раз что-то похожее на это сегодня хотел ему предложить его потенциальный тесть-банкир, подыскивавший подкопы под одного из депутатов губернской Думы, являвшегося еще и руководителем нефтедобывающего объединения, а, кроме того, вице-президентом ЮКОСА. Имел с ним давние счеты и личную обиду за то, что тот когда-то унизил его, посчитав букашкой, а не настоящим бизнесменом. На его просьбу о заключении взаимовыгодной сделки ответил отказом, так как имел возможность выбирать среди тех, с кем можно было иметь дело и не иметь ненужных проблем, особенно в правоохранительных органах. Поэтому аналогичный контракт подписал с конкурентом Логинова, мальчишкой- выскочкой в банковском бизнесе. Логинов тогда долго не мог прийти в себя от такого укола местного нефтяного магната. А вот недавно верный человек из областной прокуратуры шепнул ему на ухо, что над магнатом собираются тучи, и вот-вот как из Генпрокуратуры ударят громы и молнии в виде обвинения за неуплату налогов в должном размере, утаивание миллионных сумм реального дохода. Мол, решили облапошить всех на простой игре цен на нефть - реальных и липовых, выкрутили за счет этого кругленькую сумму. В то же время многие проблемы на нефтепромыслах и месторождениях нефти не решают, не вкладывают деньги в их модернизацию и воспроизводство запасов сырья, на экологические цели сильно не тратятся. Так что есть повод подумать, как эту информацию использовать. И Логинов стал лихорадочно искать ход, с помощью которого можно было не просто насолить своему давнему обидчику, но и отомстить ему. Но желательно это было сделать чужими руками, чтобы его ни в чем не заподозрили ни в администрации области, ни в губернской Думе, ни в мэрии, куда он собирался баллотироваться сам или хотел двинуть одного из своих близких людей, составлявших его клан. Ведь ответный удар могли нанести друзья и компаньоны нефтяного магната. Обсудив эту тему за рюмкой коньяку с одним из тех, кому он особенно доверял и на чью преданность в случае его избрания мэром или депутатом полагался, он вспомнил про ухажера своей дочери Иванова, с которым уже имел опыт честного пиара. Для этого он и назначил Иванову встречу на набережной. Точнее, разговор состоялся в джипе Логинова. Потенциальный тесть был предельно краток:

- Послушай, Лерик, так, кажется, до сих пор зовет тебя моя Наташа, мне нужна хорошая проблемная статья, у тебя есть что-нибудь в загашнике или в блокнотах?

- Сколько угодно, но знаете, как сейчас обстоит дело с опубликованием материалов на серьезные темы!

- Пусть тебя этот вопрос не волнует. Твое дело написать. А мы позаботимся обо всем остальном. Тебе такой ход моих мыслей понятен?

- Понятен. - Не ломаясь, согласился Иванов. - Только какая тематика и сфера вас интересуют?

- "Нефтянка" со всеми ее внутренностями. У тебя о нефтедобыче что-нибудь есть? Нам нужно, чтобы такая статья как можно быстрее была опубликована. Да и выступление для одного из депутатов Думы на ее основе не мешало бы подготовить. Этим я прошу тебя заняться с моим другом Аркадием. Я вас, кстати, еще не познакомил.

- А мы знакомы, - моментально взглянув в сторону друга банкира, сообщил Иванов. - Я как-то писал об их конторе.

- Да, знакомы. - Подтвердил Аркадий из глубины джипа, протягивая свою руку Иванову.

- Собственно, такая статья у меня есть. Я могу ее вам показать.

- Прямо сейчас? - довольно улыбнулся Логинов.

- Ее только нужно взять в редакции. Если у вас найдется полчаса, я принесу.

- Нет, ты, давай, сгоняй с Володей в свою контору на моем джипе, а мы с Аркашей пока пропустим по кружке пивка да немного подышим свежим воздухом. Вон, какой приятный ветерок с Волги задул. Прямо Самарской Лукой и лесом запахло. Очень кстати. Запарились за день в своих кабинетах. Ты не против, Аркаша?

- Да что ты, с большим желанием. Только удобно ли здесь в этих шатрах?

- А меньше любопытных глаз будет. Зачем в центре светиться. Пошли вон к тому армянину, у него хорошее "Клинское".

На колесах Иванов в считанные минуты сгонял в редакцию и, довольный удачей, улыбаясь, быстро сбежал по ступеням к набережной с Волжского проспекта, где тормознул джип. С услужливым видом Валерий Иванович через минуту подошел к столику в оранжевом павильоне, где сидели его потенциальный тесть и его друг.

- Вот. - Протянул он статью.

- Садись, и закажи себе пива. А я пока почитаю. - Тоном, не терпящим возражений, то ли предложил, то ли приказал банкир.

Охранники, сидевшие за соседним столиком, глазами предложили Иванову выполнить просьбу их шефа и считать ее для себя за честь.

Едва начав читать, банкир сразу же сделал замечание: "Так, ну вот это насчет позиции Кремля нам ни к чему, уберешь. А дальше я сейчас почитаю, вроде то, что нужно" - серьезно сказал банкир, и словно пролил бальзам на душу Иванова. Он сидел рядом и пробегал взглядом по строчкам статьи вслед за банкиром.

Неизвестный ему автор писал вот о чем. "В том, что происходит сегодня в "ЮКОСе", а также в Кремле, решившем на примере крупнейшей нефтяной компании и её главы, оказавшемся неблагодарным за прежний правительственно-президентский протекторат, показать чем такие олигархические понты чреваты и кто в доме хозяин, есть своя логика, о которой в пылу ажиотажа, развернувшегося в прессе по поводу ареста Михаила Борисовича и акций НК, теперь мало кто вспоминает. А зря. Правящий Дом не всегда был таким жёстким и беспощадным в отношении нефтяного магната и его подельников. Даже совсем наоборот. Им было за что благодарить российское руководство. Дабы убедиться в этом, сделаем небольшой экскурс в совсем недалёкое прошлое.

Два с половиной года назад с подачи правительства был отменён налог на изучение недр и воспроизводство минерально-сырьевой базы. С точки зрения Кабинета Министров вроде бы всё логично. Накануне в России была снижена пошлина за вывоз нефти, сокращена её добыча на 150 тыс. бареллей в месяц в соответствии с договорённостями со странами ОПЕК. К тому же многие месторождения постарели, дают всё меньше и меньше сырья. Наверное, тогда на данном решении сказалось и то, что рост зарплаты у нефтяников в 2001 и 2002 годах был одним из самых высоких в стране. Да и личным доходам владельцев нефтяных компаний тоже можно было позавидовать. Не зря же г. Ходорковский (председатель совета директоров НК "ЮКОС") стал в ту пору уже самым богатым человеком в стране. Во многом, благодаря сверхприбылям и лоббированию интересов нефтепромышленников в Госдуме, подконтрольной правительству и президенту. Как известно, она фактически без сопротивления уступила нефтяному олигарху и ему подобным - в их стремлении освободиться от налога на пользование недрами, их изучение и воспроизводство минерально-сырьевой базы. Спрашивается, откуда у такой благосклонности выросли ноги? Особенно учитывая, что НК "ЮКОС", как и другие нефтяные компании, не бедствовала и даже выводила свои капиталы за рубеж, приобретала предприятия или акции на них в США и Китае? А на изучение российских недр, в том числе в Поволжской области, с её постаревшими и оскудевшими месторождениями, нефтедобытчики и владельцы НК даже из сверхприбылей, получаемых за счёт экономии средств на ренте за эксплуатацию недр и продажу национального богатства в виде "чёрного золота", денег не выделяли или выделяли с гулькин нос. А не в том количестве, что нужно для поддержания работоспособности и нормального "здоровья" старых месторождений и экологической безопасности территорий, на которых они расположены и которые фактически вскормили того же М.Ходорковского и его братию.

Брать весь "груз" данной проблемы на свои плечи владельцы нефтедобывающих предприятий по понятной (и не только им) причине не могли: не одни они несут ответственность за сегодняшнее состояние недр. Большой "след" тут оставили их предшественники. А потому, к примеру, выделение из бюджета той же Поволжской области в 2002 году 44,4 млн. рублей на геологическое изучение недр стало логичным проявлением ответственности и государственной мудрости представителями тамошней исполнительной и законодательной ветвей власти. Ведь тому же М. Ходорковскому в такой ситуации было трудно уже сослаться на отсутствие у наших чиновников и депутатов желания совместно с нефтяниками решать одну из серьёзнейших областных (да и российских тоже) проблем, напрямую связанную не только с экономическим благополучием, но и экологической безопасностью губернии и РФ в целом.

В реальности пока добытчики сырья особой активности в этом направлении не проявляют. Эпизодические или явно недостаточные вливания финансов в изучение недр, борьбу с последствиями из разработки, в том числе - с подтоплениями земель, для их рекультивации, изоляции и разобщения пластов, носят пока локальный, а не глобальный характер. Больше всего охрану окружающей среды нефтяники осуществляют на поверхности месторождений, борясь с возможными разливами нефти и нефтепродуктов, растворов и шламов. Кстати, для переработки последних на нефтестабилизационном предприятии НГДУ родного города Иванова была построена дорогостоящая установка немецкой фирмы "Гумбольдт-Ведаг". Ещё одна установка смонтирована и запущена в п. Зольный Поволжской области. В прошлом году "ЮКОС" заложил на территории области две исследовательские скважины. В этом году на юге губернии начались локальные разведочные работы на новых месторождениях. Вот практически и всё, что сделано здесь. По крайней мере, другой информации "открытая" для прессы НК "ЮКОС" не предоставляет.

Если вникнуть в суть сделанного на нефтепромыслах и иных подразделениях НК, то станет ясно, что всего этого недостаточно. Поверхностные сооружения и отдельные исследовательские работы охватывают лишь верхушку "айсберга". Ведь основное вторжение в природу происходит на глубине (зачастую на большой глубине, где очень высокие давления, температуры, химически агрессивные среды и даже своя глубинная биология). На разных глубинах режимы подземных кладовых далеко неоднородны. В разных пластах разные условия: пористость, давление, температура, насыщенность продуктивным компонентом, проницаемость и т.д. Многие нефтяники характеризуют то же Мухановское месторождение в Поволжской области, как слоистый пирог, но сказать с большой долей ответственности, да что там с большой, приблизительной точностью о том, что на самом деле и в каком виде находится под землёй, не могут ни добытчики, ни даже учёные-нефтяники. Лишь геологи да геофизики как-то проясняют эту картину. Без их работы, особенно широкого исследовательского бурения и полученных на этой основе данных, разрабатывать и эксплуатировать месторождения природного сырья, примерно одно и то же, что заставлять гнуть спину человека, не зная состояния его физического здоровья, лечить больного без диагноза.

Стоит только представить себе, что то же Мухановское месторождение или месторождения, расположенные вокруг г. Похвистнева, Сергиевска или Нефтегорска, с их разными пластами, горизонтами и структурами, уже пронзены и вновь пронзаются десятками и сотнями скважин, можно понять насколько важно именно здесь соблюдать всяческую осторожность и экологическую грамотность. Она должна быть обеспечена геологическими исследованиями, финансировать которые правительство больше не хочет.

Нельзя сказать, что работа в этом направлении той же НК "ЮКОС" вообще не ведётся. При бурении скважин, обеспеченных заказами "ЮКОСа", соблюдается целый комплекс технических и технологических мер, чтобы буровой раствор, сопровождающий породоразрушающий инструмент, был, с одной стороны, нейтрален по отношению к разбуриваемым горизонтам, с другой - обеспечивал бы изоляцию каждого пласта. С этим дело обстоит более или менее благополучно. Тем более, что за параметрами растворов и технологией проводки скважин следят соответствующие службы, в частности, и геологическая, провайзерская. Кстати, эта служба создана в последние годы для контроля за качеством бурения.

А вот в вопросах обеспечения охраны недр при креплении и освоении скважин всё обстоит сложнее. И как бы потом ни сваливали эксплуатационники и геологи все последствия своих недоработок или полного бездействия по причине недофинансирования на сложные геологические условия того или иного месторождения, - у этих последствий всегда есть вполне субъективные причины. Приведу такой пример. Без жёсткого контроля со стороны геологов и технологов буровики в ходе бурения работали насосами с неполным комплектом клапанов. В результате - рывки в подаче раствора, сопровождаемые проникновением этого раствора в продуктивные пласты. Такую скважину, как объясняют специалисты, уже очень трудно зацементировать, чтобы разобщить все горизонты: появятся перетоки жидкостей, воздействие разных горизонтов друг на друга. В экологическом плане в результате подобных перетоков тот же г. Похвистнево, как об этом ещё три года назад с болью и тревогой говорил мне его глава, может остаться без питьевой воды. Ведь нефтеносный слой будет смешан с водоносным. Во многих местах, в том числе на территории Похвистневского, Сергиевского, Кинель-Черкасского и Богатовского районов Поволжской области (как мне известно), несмотря на принимаемые меры по укреплению колонн старого фонда скважин и пород, пластов месторождений, замечены случаи подтопления земель, которые зарастают осокой и камышом. Председатель СПК "Арзамасцевский ", уважаемый в области человек и руководитель с более чем тридцатилетним стажем, при встрече с Ивановым и его коллегой, помнится, в сердцах говорил об этой проблеме - ведь фактически в результате хозяйственной деятельности добытчиков гибнут пахотные земли!

И дело не только в этом ущербе. Освоить скважину, пробуренную с огрехами, гораздо труднее - забитые раствором поры породы плохо отдают нефть. В результате, чтобы достигнуть желаемого притока, приходится применять слишком интенсивные методы его вызова: гидроудары, промывание кислотами, торпедирование, которыми всё ещё почему-то гордятся нефтяники. А ведь зачастую теперь эти методы в мире попросту запрещены. Долгое время их не применяли и в густонаселённой Поволжской области. А потому буровики порой оставляли скважины, из которых не получали желаемого притока сырья, консервировали их. Но ещё раньше нередко было не так. Скважины любой ценой пытались ввести в эксплуатацию на плановом уровне. Ведь деньги на бурение были затрачены огромные. Да и в последние годы в связи с необходимостью повышения нефтедобычи, в соответствии с решениями "ЮКОСа" и администрации Поволжской области, вновь стали применять подаваемые, как прогрессивно-технологические, методы гидроразрыва пластов и другие. Чтобы любой ценой увеличить нефтедобычу, повысить поступления в бюджеты разных уровней а , значит, и дать новые очки руководителям и представителям органов власти. Об экологической угрозе, сопровождающей такие прорывы и "прогресс" предпочитают не вспоминать. Бедность заставляет так действовать на местах.

Слава Богу, что теперь, хоть погони за рекордами в скоростях бурения, метрах проходки не стало, былой небрежности в креплении скважин, - цементировании стальной эксплуатационной колонны в толще пород. Об экологическом уровне в тех условиях и говорить не приходилось. Не случайно в последние годы Сибирская Сервисная Компания ( конкретно - Отрадненский филиал ССК ) главное внимание при проводке скважин стала уделять качеству бурения и поменяла многие критерии, изменила систему стимулирования труда. Но на это пошли не все буровые предприятия Поволжской области, да и России в целом. Добиться же высокого качества бурения и исследования недр, восстановления запасов сырья, экологической безопасности без участия в этой работе геологов-разведчиков, буровиков фактически невозможно. А "ЮКОС", как мне известно, в последнее время вновь резко сократил финансирование буровых и геолого-разведочных работ, что порождает целую цепь проблем. Те же сервисники-ремонтники остались в результате такого шага снова "на мели". Портфели заказов у них резко похудели. Ну, естественно, и доходы упали. Дальнейшее ухудшение положения дел в "нефтянке" ее специалисты связывают с повышением таможенных пошлин на экспорт "черного золота". О высоких же ценах на него предпочитают не говорить. Очевидно, потому, что это позитивно существенно не отразилось на размерах капвложений в развитие производства и воспроизводство минерально-сырьевой базы. Государство, к моему удивлению, тоже этой проблемой, похоже, сильно не озабочено. Несмотря на увеличение доходов за счет выгодной ценовой коньюнктуры в области экспорта и продажи нефти. Налицо - недооценка серьезности данной проблемы. Чиновники у нас привыкли работать, как "пожарная команда" и жить с перспективой, похоже, не хотят. В чем-то их можно понять. У государства денег на содержание и поддержку буровиков, геологоразведчиков (обеспечение их заказами) не хватает. Столько других проблем! Но нельзя же жить только сегодняшним днём. В том числе и добытчикам, получающим прибыли от эксплуатации самарских недр. Сверхприбыли!

Кстати, это касается и самих геологов. Наши старые месторождения уже достаточно изучены, чтобы вполне точно сказать, на какую отдачу способен тот или иной пласт. Снижение этой отдачи чаще всего говорит о том, что работа геологами и буровиками, их смежниками в прошлые годы, да и сегодня была выполнена скверно. Об этом прекрасно знают и буровики, и геологи, и эксплуатационники. Но знают они и другое: в прошлые годы с них требовали не качества работ, а чаще - их количества, вала. Вот и наваляли... А расхлёбывать эти последствия необходимо нынешним хозяевам "ЮКОСа", "Лукойла" и других добывающих компаний и фирм, представителям областных, городских и районных властей, отслеживающих, но признаемся, редко говорящих в печати о новой - старой экологической угрозе, рождённой поспешной и некачественной разработкой месторождений нефти и газа, наличием скважин с перетоками жидкостей из разных пластов. В с. Муханово давно уже качество питьевой воды в колодцах не то, что раньше. А в Сергиевском, Шенталинском, Красноярском, Нефтегорском и других районах? Жители многих сёл жалуются не просто на плохое качество питьевой воды, но и порой замечают в ней следы нефти или нефтепродуктов. Да что говорить о колодцах, если в том же нефтеграде давно уже стало подтапливать гаражи и подвалы. Какой же мы оставим землю своим внукам, если прекратим или сохраним на том же уровне геологические исследования недр и контроль за работой буровиков и эксплуатационников? А ведь к ним сегодня не подступишься - отгородились коммерческой тайной и законом о ней, принятым не без влияния лоббистов нефтяных компаний. Как-то на пресс-конференции, по случаю пуска в нефтеграде одной из первых в России станций ультрафиолетовой очистки воды, сооружённой на бюджетные средства, я спросил одного высокопоставленного областного чиновника, занимающегося вопросами природоохраной деятельности: "Есть ли в области на нефтепромыслах скважины или иные производственные объекты с повышенным фоном радиации?" На что, помнится, прозвучал категоричный отрицательный ответ. А через месяц в областной прессе появились сведения о том, что на густонаселённой территории Поволжской области находится свыше 300 источников возможного радиационного загрязнения. По нефтеграду, кстати, ходили слухи о стократном превышении уровня радиации на одном из объектов нефтестабилизационного предприятия. Информация об этом прозвучала и по местному телевидению. Но официального подтверждения её ни у нефтяников, ни в экологической службе города тогда получить не удалось, как я ни пытался. Зависимость от "ЮКОСа" мешала. Боялись прогневить его хозяев и в том числе приезжавшего в город М.Ходорковского. Что чревато было потерями при получении финансовой помощи НК по её программе социальной и экологической реабилитации территорий, на которых ведётся нефтедобыча.

Принятие закона об отмене налога на изучение недр и воспроизводство минерально-сырьевой базы то ли из-за недопонимания членов правительства и затем депутатов Госдумы, то ли умышленных уступок заинтересованным в этом силам, серьёзно усугубило ситуацию. Кстати, объективную информацию о ней вообще трудно получить. Ни геологи, ни нефтяники, ни экологи (повторюсь) в достаточной мере не информируют население и в том числе журналистов об имеющихся сегодня реалиях и неблагоприятных факторах и угрозах. По одной простой причине - за всем стоят громадные деньги, которые надо будет потратить, если взяться за решение проблемы экологической безопасности, исследования и восстановления недр и минерально-сырьевых запасов всерьёз.

Безденежье в своё время поставило вопрос о самом существовании той же геолого - разведочной конторы в Поволжской области. У Отрадненского филиала Сибирской Сервисной Компании (ещё два филиала её находятся в Западной Сибири) тоже появились серьёзные проблемы, так как буровикам вновь не хватает заказов, оплаченных нефтяниками или из бюджета области. В частности, на разведку новых запасов сырья и изучение старых месторождений. НГДУ "Первомайнефть", к примеру, в 2002 году никакого прироста запасов сырья не получило вообще! Мало чем отличалась аналогичная картина и в следующем году. И она характерна для большинства нефтяных районов страны. О каком же развитии геологического обеспечения и поиске новых нефтяных "Клондайков" или "Сургутов", решении экологических проблем в такой ситуации можно говорить, если основное производство вновь готово оказаться на "мели"?

Данная проблема должна опять попасть в фокус внимания депутатов и общественности. От неё нельзя отмахиваться до бесконечности. Потомки нам этого могут не простить, потому что им придётся расхлёбывать в прямом и переносном смысле то, что оставлено под землёй вчера и остаётся сегодня".

- Гм, да, очень занятно! - закончив чтение статьи, высказал свое мнение о ней банкир. Нужно только кое-что подредактировать, пристраховаться кое в чем, а так все, о, кей! Готов приобрести. Сколько ты хочешь?

- Да что вы, я и так рад постараться для вас. - Скромно опуская хитрые глаза, замялся Иванов.

- Ну, так, не так, а триста баксов ты заслужил. Так что держи! - протянул тонкий конвертик с зелеными своему щелкоперу банкир.


30.

Иванов после встречи на набережной Волги почувствовал себя человеком. Сегодня он одним махом заработал трехмесячную зарплату, и теперь мог позволить себе расслабиться и спокойно поразмышлять над ближайшими планами. По крайней мере, с пару недель не нужно было упираться в конторе, как рабу, над очередными опусами, ходить по кабинетам и упрашивать то редактора отдела, то ответственного секретаря или главного редактора, чтобы его материалы поставили в номер, а не выбросили в корзину, унижаться и злиться, когда он получал отказ. Иногда вся эта канитель чуть не доводила его до депрессии, от которой опускались руки, и ничего не хотелось делать. Но постоянно нужны были деньги на пропитание и для встреч с Наташей. И, кляня в душе своих начальников и все порядки, сложившиеся в обществе и прессе, Иванов пересиливал себя, становился более покладистым, просился у шефа на любые, даже самые мало оплачиваемые и хлопотные задания. Во время встреч с людьми он как бы оживал, набираясь новых впечатлений, и чувствуя профессиональный интерес к свежей теме. Сегодня он решил устроить небольшую пирушку с ближайшими коллегами здесь же на набережной. Тем более, что рабочий день подходил к концу, и можно было предаться приятным наслаждениям и неспешному времяпрепровождению за дружеской беседою, чтобы выпустить "пар", накопившийся от рутинной и неблагодарной работы. В последнее время такие мальчишники или посиделки стали для него чуть ли не единственным спасением от раздражения и неудовлетворенности жизнью, которые порою подвигали его к весьма опасным, как он потом понимал, мыслям и поступкам, за которые его могли наказать или даже растоптать, как личность или рядового журналиста. "Молчание ягнят", которое он наблюдал во многих редакциях, где доводилось побывать, было не случайным. Видели его коллеги как непреклонных и твердых журналистов удаляли от газет. А потом не давали возможности напечатать серьезные и правдивые статьи. Травили, третировали, а когда те добивались опубликования кому-то неугодных фактов и сведений, тащили в суды, выматывали при помощи прикормленных адвокатов и "обвинителей" нервы "зарвавшимся писакам". А бывало и хуже: нападали и избивали, а то и совсем убивали. В Автограде "грохнули" двух редакторов ведущей городской газеты - однофамильца Иванова и позднее - его бывшего зама Сидорова, ставшего главным после убийства своего шефа и продолжившего его дело. Но вскоре тоже застреленного. А сколько покушений на убийства и избиений журналистов было еще после этого! Иванов, как-то познакомился с собкором одной из областных газет - вынужденным переселенцем из Казахстана. За Каспий он попал после выезда из Грозного, где назревала война, и русским журналистам уже угрожали расправой. Да и не только им. Н.Кан-Калику - одному из преподавателей университета имени Л.Н. Толстого -, где знакомый Иванова в молодости учился, чеченские боевики отрезали голову и положили ее для всеобщего обозрения и устрашения прямо перед парадными дверями этого вуза. А ведь это был человек, который и мухи не обидел. Редчайший интеллигент и умница, великолепный специалист психолог, многие годы передававший свои знания тем же чеченским студентам. Редактора республиканской газеты Д.Безуглого, в которой работал ранее знакомый Иванова, избили до полусмерти прямо перед Домом Печати. Расправы шли со многими представителями творческой интеллигенции. А уехать куда-то было не так просто. Жилье не продашь, а если продашь, то за бесценок. В другом месте не то, что дома, маленькой квартирки не приобретешь. Поэтому многие из тех, кто был вынужден покинуть родные места, подавались туда, где можно было хотя бы приткнуться на время у родственников или хороших знакомых. Знакомый Иванова с сыном, оставшимся после развода с первой женой, вначале помыкались по России, где ему, приглашая его на работу, обещали, но так и не давали квартиры. Потом переехал в Молдавию, откуда родом была его вторая супруга, и где у них был свой дом. Многое в нем он сделал своими руками. Но вскоре разгорелся Приднестровский конфликт, жилье пришлось бросить и уехать, так как русских журналистов и там заносили в "черные" списки и подстреливали или сжигали. Потом, когда пламя конфликта утихло, и беженцы стали возвращаться в Приднестровье и другие районы Молдовы, откуда их выдавили националистически настроенные и криминальные местные группировки. Семье журналиста жить там не дали. Слава Богу, что удалось за сущие гроши продать одному из бывших сотрудников жены журналиста коттедж, и на эти деньги приобрести квартиру в Казахстане, где у них были родственники. Но националистический "конек", оседланный представителями титульной нации, вскоре и там стал своими "копытами" отдавливать ноги многим и многим русским людям, особенно тем, кто работал в органах управления, занимал какие-то руководящие должности, был журналистом и писал правду о процессе суверенизации, и ее последствиях для не казахов. Кстати, при случае знакомый Иванова, чтобы тот не заподозрил его в необъективности по отношению к событиям той поры в Казахстане, даже как-то показал ему статью в казахстанском журнале, посвященную анализу положения в тот период. Написана она была известными в этой республике людьми - Б.Г.Аягановым, А.У. Куандыковым и С.З.Баймагамбетовым и называлась "Этнополитическая ситуация в Казахстане: региональный опыт". Так вот там черным по белому написано: "За прошедшие пять лет после проведенной переписи населения 1989 года определилась тенденция роста численности казахского и узбекского этносов и сокращение численности русского, украинского и немецкого. (Фактически в эти годы начался массовых исход представителей не титульной национальности из республики. - Прим. Авт.). Этнический состав населения на начало 1994 года представляется следующими данными: казахи -7,5 млн. (44,3%) русские - 6 млн. (35,8%), украинцы - 857 тыс. (5%), белорусы - 178 тыс. (1%), немцы - 614 тыс. (3,6%), узбеки - 372 тыс. (2,2%) татары - 330 тыс. (2,0%), азербайджанцы - 102 тыс. (0,6%).

Казахи, как титульный этнос, не составляют абсолютного большинства среди всего населения республики, хотя на территории республики проживает около 80% всех казахов.

Регионами преимущественного проживания представителей казахского этноса являются западные и южные области республики, экологически загрязненные и экономически бедные. Так, в Кзыл-Ординской они составляют 90,7%, а в Атырауской 82,1 % всего населения. В остальных же доля титульного этноса колеблется в пределах от 20 до 65%..."

- При такой "систематизации", замечал знакомый Иванова, - получалось, что русских и других не казахов как бы косвенно обвиняли в том, что будто бы это из-за них сами казахи живут в худших условиях и гораздо беднее. Наверное, потому, что русские, татары, азербайджанцы и представители многих и многих народов бывшего Советского Союза создавали блага и материальные ценности в данной стране, а самим казахам это делать не позволяли? Ну, надо же было до такой степени все передернуть! Чтобы обвинить созидателей и строителей городов в пустыне и голой степи в их невольной виновности перед представителями титульного этноса, внушить мысль о том, что они должны были как-то ответить за это или, по крайней мере, потесниться и не вякать в ответ на все усиливавшийся национально-государственный пресс.

Далее в статье писалось о том, что этнические русские сегодня заселяют практически все регионы Казахстана, а в 8 областях, в том числе и в столице, составляют этническое большинство. Их этнотерриториальное расселение, сложившееся исторически, в основном сохраняется. Большая их часть расселена на севере, северо-западе и северо-востоке республики.

"Динамика демографических показателей в республике, - продолжали авторы статьи,- указывает на существование определенных противоречий межнационального характера, которые следует учитывать практически во всех сферах экономического и социального развития. Современная демографическая ситуация является следствием социально-экономической политики руководства бывшего СССР, существенным образом сказавшейся и повлиявшей на этносоциальную структуру казахстанского общества.

Русские составляют большинство среди всего занятого населения страны (40%). Русский этнос, преобладая в определяющих жизнь республики отраслях народного хозяйства, уступает в занятости только в сфере сельского хозяйства, где русских 18%, и в народном образовании (36%). ...

Русские сегодня находятся под прессом постоянной конкуренции с представителями других этносов, в особенности с казахами, чего не было в недавнем прошлом...

Такая ситуация, когда меняются социально статусные позиции контактирующих этнических общностей (вчера были героем целины, сегодня вы бомж, продукт искусственно начатого общественного процесса - пометил на полях статьи знакомый Иванова. Как научно и завуалированно, а не просто - "враждующих" или даже порой избивающих, насилующих и т.п., чтоб получить место под солнцем. - его же ремарка), во всем мире приводила к обострению национальных противоречий, межэтнической напряженности (Еще и оправдываются во многих преступлениях и за притеснения, совершенные по отношению к представителям не титульной национальности. - Ремарка знакомого Иванова на полях журнала "Саясат".).

Имеет место не всегда обоснованная тревога у некоторой части общества внутри Казахстана и вне его пределов относительно физического и духовного выживания казахстанских русских..."

"Да, прочитав эти строки, подумал тогда Иванов, оказывается, можно и вот так гладко и утонченно откликаться на душераздирающие крики о помощи своих же соотечественников и сограждан, в массовом порядке испытывавших на себе не только пресс национальной конкуренции, упомянутой авторами саясатовской статьи, но и настоящего произвола. А еще говорили о равных конституционных правах с русскими, о торжестве демократии после суверенизации". Помнил Иванов, по рассказам своего знакомого, как в ту пору проявлялись для многих не казахов и это торжество, и демократия, и суверенизация. В августе 1997 года в этом закаспийском городе, где перед приездом в Поволжскую область жил и работал знакомый Иванову журналист со своей семьей, был убит молодой парень - казах по национальности. Подозрение пало на азербайджанцев, которых в этом городе было немало. Многие из них торговали на рынках. По городу прошел слух, что на 19 августа 1997 года радикально настроенные казахские националисты хотят устроить резню. Возможно, такие слухи распускались преднамеренно, чтобы вытеснить азербайджанцев с актауского рынка и вообще из города и Мангистауской области. Но слухи слухами, а события в Бухаре, горький опыт 1993 года, когда в городе нефтяников Новом Узене и областном центре Шевченко (Предыдущее название Актау) заставлял думать о самом худшем. Русские помнили, как тогда произошли стихийные выступления казахов. Одним махом они попытались вымести всех азербайджанцев, а заодно с ними и представителей других национальностей с Мангышлака. Были человеческие жертвы, пришлось вводить танки и пехоту, чтобы навести порядок. Что вызвало очередной массовый исход русских из этих мест. Вот тогда и подался в Россию со своей семьей незадолго до этого к тому же избитый до полусмерти казахскими молодчиками журналист, знакомый Иванова. Поначалу он остановился в их областном центре. Здесь, быстро оценив его творческий "багаж" и способности, ему предлагали приличные должности в лучших газетах. Но жить было негде. В городе на Волге, денег, вырученных от продажи трехкомнатной квартиры, находившейся в двухстах шагах от берега моря в казахстанском Актау, не хватало даже на "малосемейку". Поэтому он и попросился собкором в один из малых городов, где цены на жилье были пониже, да и съем его стоил вдвое дешевле, что при небольшой зарплате журналистов было немаловажно. Ничего не знавший об этом, Иванов, случайно попал как-то в круг коллег-профессионалов, разговаривавших о своем. Там он заметил и знакомого собкора из главной газеты области. И как-то невпопад или не в тему, как теперь говорят, буквально позавидовал ему: "Слушай, ну, ты и счастливчик, сам распоряжаешься своим временем. Откатал материалы, передал в редакцию, и делай, что хочешь! Синекура и только"! Собкор тогда лишь как-то загадочно усмехнулся и ответил: "Хорошо там, где нас нет"... Но когда позже при очередной встрече они разговорились по душам, то коллега, проработавший в редакциях больше тридцати лет, раскрыл ему глаза на то, о чем он раньше мог только смутно догадываться, но сам с таким не сталкивался. Как выяснилось, не такой уж и сладкой была жизнь у областных газетчиков в провинции и на их исторической родине, как-то не спешившей проявлять к ним свои материнские чувства и, практически не помогавшей в обустройстве на новом месте. Да и разве только им! Вот лишь одна из множества невыдуманных историй, о которых за время работы в газете узнал Иванов. Вместе с собкором областной газеты по востоку области он занимался проверкой сигнала от жителей одного из общежитий, незаконно переведенных в разряд гостиниц в небольшом поселке одного железнодорожного города, находящегося в часе езды от областного центра. Вообще этот город здесь называют транспортным "перекрестком", потому, что железная дорога неподалеку от него пересекается со второстепенными. К тому же в этом месте сходятся крупные автомагистрали. Но в последнее время определение "перекресток" все чаще стало ассоциироваться, как замечал Иванов, с другими речевыми и понятийными приобретениями, которые были в ходу у его рядовых жителей, натерпевшихся от бюрократов из ЖКХ и столкнувшихся с бездушием и безразличием чиновников городской мэрии.

Подлинного уважения к гражданам, отстаивавшим свои законные интересы, здесь со стороны главы города и его ближайшего окружения, со временем ушедших в отставку, пока они были у руля, не чувствовалось. Видимо, несколько сроков пребывания у кормила власти притупили сердечный слух градоначальника. Что уж говорить о его отношении к тем, кто, как кур в ощип, попал за пределами России в водоворот событий, вызванных подписанием документов в Беловежской Пуще теперь уже экс-президентами трех славянских государств! Миллионы россиян, оставшиеся беззащитными перед выпадами радикал - националистов и уголовников, тамошних чиновников, сделавших ставку на национальный карьеризм и вытеснение из органов управления представителей не коренных (не титульных, как, к примеру, это было обозначено в Казахстане) этносов в ставших суверенными государствах, на собственной шкуре испытали не только весь этот произвол, сопровождавшийся отниманием у них служебных должностей, а порой и потерями жилья, но и горечь предательства их национальных и гражданских интересов правительством России, циничное и безразличное отношение к их бедам и проблемам со стороны чиновников муниципалитетов, с которыми они сталкивались при вынужденном переселении из того же Казахстана и республик Средней Азии.

Нередко звучавшая в устах даже довольно высокопоставленных лиц, как показывают опросы вынужденных переселенцев, фраза "Вас здесь никто не ждал" для многих стала крылатой. Пережитые страх за жизнь, потерю имущества, человеческое унижение и оскорбление после всего сделанного в том же Казахстане посланными туда Советской Родиной целинниками, были дополнены высокомерием и безразличием тех же отдельных "заевшихся" городских чиновников и должностных лиц к судьбам и насущным проблемам потерпевших "крушение" не по своей вине переселенцев и беженцев. А ведь в пятидесятые годы их предшественники-руководители в той же Поволжской области и железнодорожном городе агитировали молодежь и комсомольцев на героические дела, одним из которых в прошлые годы считалось освоение целинных и залежных земель в Казахстане. О лучших целинниках писали в центральных газетах и рассказывали по телевидению, им при вручении орденов в Кремле рукоплескала вся страна, ими гордились их земляки на малой родине. Но как быстро все порой забывается. И как быстро можно из героев попасть в число нежданных гостей, или, хуже того, стать обузой, потенциальным социальным балластом, а то и людьми, среди которых, как кому-то кажется или хочется, могут находиться "террористы". Именно такую инсинуацию в разговоре с собкором - знакомым Иванова - выдал как-то руководитель местного ЖЭУ. По совершенно конкретному случаю. В поселке, входящем в административное подчинение города железнодорожников, проживает немало вынужденных переселенцев из Казахстана и республик Средней Азии. Та вот. Коммунальный начальник был возмущен тем, что некоторые журналисты, якобы не разобравшись в ситуации, встали на защиту этих простых и доведенных до отчаяния людей, проживавших в бывшем общежитии Поволжской Машинно-испытательной станции. Но не все же на происходящее должны смотреть только глазами коммунального начальника - рассуждали тогда журналисты, - У нас тоже есть глаза. И не видеть бездушия и цинизма чиновников по отношению к загнанным в угол людям в искусственно созданной самими же чиновниками ситуации было невозможно и стыдно.

Как рассказывали те же члены семьи Ивахненко, вынужденно переселившиеся в город железнодорожников из Актюбинской области Казахстана, там в последние годы пребывания им пришлось пережить что-то наподобие Гоморры и Содома или побития хананеев в библейские времена. Девочек в том месте, где они жили, насиловали. Родители Ивахненко дрожали и за свою дочь, но и их самих оскорбляли и унижали. Дело доходило до рукоприкладства. Мирных людей из-за того, что они русские, психологически выдавливали с насиженного места. Пришлось продать просторную квартиру почти за бесценок, по российским меркам, и податься на историческую родину. Но на новом месте, где переселенцы рассчитывали на помощь и поддержку соотечественников и муниципальных властей, они за вырученные деньги не смогли приобрести даже однокомнатной квартиры. А когда Антонина Петровна Ивахненко побывала на приеме у главы города, он без сантиментов и очень холодно поговорил с ней, прямо дав понять, что на помощь муниципалитета рассчитывать не стоит. Более того, слова мэра "Вы зря сюда приехали" своей бездушностью и безапелляционностью больно ранили сердце пожилой женщины. И свели на "нет" какой бы то ни было социальный оптимизм и надежды на благополучное решение семейных проблем. Теперь только оставалось ждать очереди на получение ведомственного жилья от Поволжской МИС, куда устроился на работу механиком и добросовестно трудился, используя свой богатый жизненный опыт и высокую квалификацию, глава семьи Василий Дмитриевич. В коллективе машинно-испытательной станции его заметили и поставили в очередь на получение жилья. Но вы же знаете, как в конце девяностых решалась такая непростая для обедневших, особенно после "дефолта" 1998 года, хозяйств и предприятий проблема... Очередь шла медленно. И, как назло, была оборвана почти перед фамилией Ивахненко. Стоявший в очереди перед Василием Дмитриевичем счастливый коллега получил последнюю бесплатную квартиру. Семья была расстроена этим сообщением, но не паниковала, на руководство МИС не пеняла. Напротив, благодарила его за две комнаты в общежитии, как они думали. Иначе думать и не могли, ведь перед заселением в этот самый "рай" писали заявление с просьбой поселить их именно в общежитии на имя начальника Поволжской МИС. То же делали и другие поселившиеся туда с разрешения руководителя МИС. Как они подтвердили, - до того, пока этот дом, находящийся по ул. Испытателей 9 в рабочем поселке не был передан согласно акту передачи на баланс его МП ЖКХ. Журналисты, вступившиеся за рядовых людей, понимали, то обстоятельство, что жильцы нынешней "гостиницы" поселялись туда именно, как в общежитие, и писали заявления об этом. Что имело большое значение для установления истины в возникшем позже правовом споре и определении правых и неправых в разгоревшемся конфликте. Но эти заявления вскоре почему-то, словно испарились. Во всяком случае, на требование жильцов - предъявить их при разборе данной ситуации - представитель ЖКХ этого не сделал, сославшись на то, что таких заявлений в природе не существует.

- Но ведь это же не серьезно! - говорили ему журналисты. - Просто так никто и никогда никого в ведомственные общежития и гостиницы не поселял. А заявления, как считают, постояльцы "гостиницы", просто спрятали. Чтобы они не сумели доказать, что заселяли их все-таки в общежитие, а не в гостиницу, естественно, и расценки за проживание там должны быть соответственными, а не такими, как сейчас. Тем более, что, как определили прокуратура, районный суд, а также территориальное управление по Поволжской области Министерства имущественных отношений РФ, передача данного объекта в муниципальную собственность города железнодорожников на основании постановления его Главы от 03.10.1995 ╧ 345 из федеральной собственности была незаконной. Кстати, в ответе руководителя данного управления жильцам гостиницы, в том числе Ивахненко и другим, и было рекомендовано для разрешения вопроса об условиях проживания там обратиться в районный суд. О такой же возможности напомнил после попытки жителей поселка найти правду в администрации области в то время еще один из руководителей департамента этой администрации.

Вообще в этой истории с ее весьма спорной ситуацией было много действующих лиц. К делу вынуждены были подключиться специалисты общественной приемной Аппарата полномочного представителя Президента РФ в Приволжском федеральном округе по Поволжской области, еще раньше - упомянутый нами руководитель департамента экономического развития и инвестиций, старший прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства областной прокуратуры и другие работники прокуратуры. Честные и добропорядочные представители федеральной и областной исполнительной власти, правоохранительных органов фактически в очередной раз показали, что выше закона РФ и ее Конституции для них в их повседневной работе нет и не может быть ничего. Знакомство с главой города железнодорожников, попавшего из-за своей неосмотрительности в неловкое положение, отошло как бы на второй план. Желания защитить честь подмоченного обращениями и жалобами граждан чиновничьего мундира и проучить их ни у кого из областных коллег мэра даже не было. Да и районный суд, как считают жильцы "гостиницы", дал справедливую правовую оценку обстоятельствам этого дела. В частности, в решении районного суда черным по белому записано, что в данном случае имелось нарушение прав граждан, которые полагали, что проживают в общежитии, поскольку имеют постоянную регистрацию, а о нарушенном праве им стало известно лишь в 2003 году, когда было предложено платить за койко-место по нормам гостиничных услуг. На основании вышеизложенного, и руководствуясь ст. 197-199 ГПК РФ судья принял решение, в соответствии с которым восстановлен срок давности и признан незаконным приказ директора Поволжской МИС от 13 мая 1975 года ╧ 76 . "Об отнесении вновь построенного общежития к гостиницам 4 разряда". Приказ признан незаконным с момента издания. То есть вопрос о признании общежития МИС гостиницей, вроде, был снят. Одновременно по иску межрайонного прокурора в интересах ряда проживавших в "гостинице" граждан к администрации города железнодорожников судом была признана незаконной регистрация права собственности муниципальным образованием на гостиницу, здание которой зарегистрировано в едином государственном реестре прав на недвижимое имущество и сделок с ним от 13.02. 04 г. Но в иске прокурора - о возложении на администрацию железнодорожного города обязанности произвести перерасчет платы за проживание в общежитии ╧ 9 по улице Испытателей в рабочем поселке граждан за 2003 и 2004 год, в соответствии с постановлением главы местного самоуправления от 27 декабря 2002 года за ╧ 506 и от 30 декабря 2003 года за ╧ 397, все же было отказано. О предоставлении членам семьи Ивахненко льгот по оплате жилья - такой пункт в иске тоже был - в ходе судебного разбирательства вообще как-то позабыли, сосредоточив внимание на других. Во всяком случае, в решении районного суда об этом - ни слова. В общем, вышло оно не совсем кондиционным, как виделось журналистам со стороны. Неудовлетворенным таким решением предлагалось обжаловать его в десятидневный срок со дня вынесения решения в окончательной форме. Что вскоре и было сделано. В ноябре 2004 года в открытом судебном заседании дело по кассационной жалобе главы администрации города железнодорожников на решение районного суда Поволжской области от 31 августа 2004 года в судебную коллегию по гражданским делам Поволжского областного суда было рассмотрено повторно. После того, как доклад судьи был заслушан повторно, представлены объяснения представителя Администрации города, поддержавшего доводы автора кассационной жалобы, заключение представителя прокуратуры Поволжской области, судебная коллегия вынесла определение об отмене решения Н-ского районного суда Поволжской области от 31 августа 2004 года и направила дело на новое рассмотрение. Однако, это определение прокуратурой Поволжской области было опротестовано и в порядке надзора направлено для рассмотрения теперь уже на заседании президиума областного суда. Но до окончательной точки в этом деле было еще далеко.

Ни Иванов, ни его коллега собкор областной газеты не оспаривали в печати и не ставили под сомнение, ни определение коллегии по гражданским делам областного суда, ни облпрокуратуры. У них для этого не было прав. Но, чтобы облегчить поиск истины, и помочь работникам юстиции как-то шире и глубже взглянуть на всю эту ситуацию, позволили себе, естественно, с самым глубоким почтением к нашим правоохранительным и судебным органам, лишь добавить информации о фактах и обстоятельствах, а также людях, связанных с этим делом. Кроме того, им трудно было спокойно взирать на весьма странную логику, которой руководствовались в ЖЭУ рабочего поселка и администрации города железнодорожников. Начальники повышали и повышали расценки за проживание в "гостинице" МП ЖКХ, словно совершенно не думая о том, что эта плата стала уже объективно "неподъемной" для жильцов, и о том, что она по нормальной человеческой логике должна соответствовать качеству предоставляемой услуги. То есть находиться в полном согласии с законом о защите прав потребителей. Это, если уж совсем стать на формальную точку зрения и руководствоваться всеми законами РФ и области, имеющими отношение к данной теме. Черствость и бездушие, переходящие в откровенный цинизм отдельных должностных лиц при рассмотрении ими жалоб и определении реальной платежеспособности малоимущих, у нас кое-где стали нормой. "Пусть платят или освобождают помещения гостиницы" - "хором" звучали в маленьком городе голоса солидарных с его главой и коммунальным начальником чиновников городского уровня.

- Но как быть этим загнанным в житейский угол 89 жильцам дома, который гостиницей, судя по существующим там реальным бытовым условиям, даже язык не поворачивается назвать?- пытались в разговоре с ними как-то найти и другие ответы на возникшие острые вопросы газетчики и телевизионщики.- Это же живые люди, которые в такое положение попали не по своей вине. Должна же быть какая-то справедливость. И разве возникновению приличных сумм задолженностей за проживание в "гостинице" косвенно не поспособствовали сами работники ЖКХ и администрации города? Они даже не попытались найти устраивающее всех решение. Не приняли во внимание реальный уровень доходов, платежеспособность граждан. И фактически ущемили элементарные права десятков поселян. Некоторые жильцы, в том числе А.П.Ивахненко, вообще в своих выводах пошли дальше. Они посчитали, что ситуация с задолженностями в "гостинице" создавалась искусственно. Чтобы выдавить из гостиницы бедных жильцов и подготовить здание к продаже частным предпринимателям. Когда по областному телевидению и затем в межрайонной газете "Молва" (в своей областной газете Иванову и собкору напечатать статью и фотоиллюстрации не разрешили) журналисты наглядно показали, что это за "гостиничные" условия, привели мнения людей, проживающих по ул. Испытателей 9, короткие комментарии к ним, многие ахнули. Ведь увидели настоящий кошмар, и стали возмущаться вместе с жильцами общежития-гостиницы: "Да разве так можно жить? Такую жизнь заслужили люди, всю жизнь честно трудившиеся на благо Родины?"

Как пояснялось в ответе прежней администрации города железнодорожников на запрос полномочного представителя президента РФ в Приволжском федеральном округе по этому поводу, "относительно (цитирую) высокий экономически обоснованный тариф объясняется тем, что поставщиками коммунальных услуг выставляются счета по тарифам, установленным для предприятий. Покрытие убытков по содержанию гостиницы бюджетом не предусматривается, т.к. данный вид деятельности является хозрасчетным". " Ну, чем не образчик стерильного, формального чиновничьего подхода! Казуистики! - писал собкор. - Об инструкциях и различных постановлениях помнят, а о живых людях и реальных обстоятельствах, в которые они попали, словно забыли, как о далеких и потому мало заметных марсианах и их проблемах. Да и что там за народ! Может, как думает коммунальный начальник, там даже террористы есть? Ведь многие живут без прописки!.. Как будто эти люди сами себе такую прописку могут давать.

Вот уже долгое время проживавшая вначале, как она считала, в общежитии (будучи, кстати, работником милиции), затем в "гостинице" Ирина Николаевна Кулакова на момент написания данной книги не могла добиться обмена паспорта, и чтобы ее подросшую и достигшую за это время совершеннолетия дочь прописали по месту проживания. В гостиницах, даже таких своеобразных, как эта, постоянную прописку не дают, а если ты из ближнего зарубежья, то и гражданства РФ не дождешься. И такие барьеры, выстроенные самими же власть предержащими в нашей стране и том же упомянутом выше рабочем поселке, мешают в осуществлении многих и многих элементарных человеческих прав. Ни стипендии в сельскохозяйственной Академии или другом учебном заведении не получишь, ни пособия, ни субсидии на оплату коммунальных услуг, ни в выборах в те же органы местного самоуправления или в госорганы не поучаствуешь. Продолжать этот список отобранных или, точнее, не предоставленных реально существующему человеку прав, можно долго. Как, скажите, зарегистрировать новорожденного в ЗАГСе, если ты не имеешь прописки и штампа в паспорте? Как, наконец, сам паспорт получить, если ты в списке арендаторов, и вообще существующих на свете, хотя и родился не где-нибудь на Марсе, а в нашей общей стране, даже не числишься? И разве это не почва для злоупотреблений и той же незаконной выдачи паспортов и оформления прописки за какую-то мзду? Правда, у прижатых высокими тарифами жильцов "гостиницы" для не правового решения аналогичных вопросов тоже денег нет, они фактически разорены, ведь в поселке работы с высокой зарплатой не найти, а в городе не устроишься, везде нужны знакомства и блат. В городе железнодорожников Иванову и его знакомому собкору приходилось слышать то же самое. Там, кстати, у кого ни спросишь, практически каждый считает, что, например, в саму мэрию при бывшем градоначальнике можно было устроиться на работу только по очень большому знакомству. Образование, знания, способности такой роли при приеме на работу, как родственные или иные связи, не играли. Где же жильцам той же "гостиницы", многим из которых, как было заявлено, не на что рассчитывать, найти высокие или нормальные доходы, чтобы иметь возможность для расчетов за "гостиницу" по установленным расценкам? Не идти же на большую дорогу. А к этому или к поиску каких-то других источников доходов их невольно подталкивали скороспелые решения местных чиновников, не желающих считаться со всеми существующими реалиями.

Такое отношение к людям и их законным интересам порождает недовольство граждан, а порой и возмущение. Комнаты, где проживают студенты сельскохозяйственной Академии, "гостиничными", даже с большой натяжкой, назвать трудно. Первое впечатление, что это камеры предварительного заключения в плохом изоляторе временного содержания. Ни нормальной мебели, ни сменного белья, ни уборки в давно не ремонтировавшихся и обшарпанных комнатах, ни туалета, ни ванной. Один санузел в этом блоке "гостиницы" - на четыре комнаты и шестнадцать постояльцев. "Прижмет, терпи, стой в очереди. А про ванну и душ вообще особый разговор. Две кабинки со смесителями на 89 человек, проживающих в этом здании. А плата сегодня, как сообщили ребята, по 2 тысячи рублей за комнату. Ну, разве это не издевательство над здравым смыслом, не чиновничий цинизм!

А что там за холл! Это же вообще что-то непостижимое - росписи на стенах, обвалившиеся косяки, никаких тебе радиоприемников и телевизоров. И вот за такие условия дерут и дерут! Как рассказывают постояльцы, особенно круто - с приезжих. Как-то прибыла команда спортсменов из Москвы или Московской области, так с них вообще несусветную сумму за проживание хотели снять. Однако, не получилось. Тренер так возмутился и пригрозил тем, что привезет сюда тележурналистов и юристов, что от него отстали и взяли за проживание по "божеской" цене.

Но и такая "божеская" цена для обычных постояльцев в большую тягость. У Антонины Петровны и Василия Дмитриевича Ивахненко, которые вышли на пенсии и с учетом инвалидности получают соответственно 1650 и 1763 рубля, платить за две комнаты, в которых проживают с престарелой 75 летней матерью, по 4 тысячи рублей ежемесячно нет даже физической возможности. Никакой льготы на оплату чиновники им не предоставили. И суд этого вопроса не решил. Где же выход? Выселяться? Идти под открытое небо на старости лет? Над пожилыми людьми эта угроза висит, как дамоклов меч, сокращает им жизни, доводит до отчаяния. Василий Дмитриевич при встрече с отчаянием сказал собкору, что отсюда никуда не уйдет. Если станут выселять, лучше возьмет ружье в руки, закроет комнату на замок, и будет стоять до последнего патрона, чем выйдет ни с чем на улицу. Понимаешь, до чего доходит! - рассказывал собкор Иванову.

Одним из постояльцев "гостиницы", как писал собкор, знакомый Иванова, и после убедился он лично, вместе с другими возмущавшимся и жаловавшимся чиновникам на существующие здесь невыносимые условия и чрезмерно задранные тарифы, был военный врач Виктор Трунилин. Его, возможно, начальник ЖЭКа тоже до сих пор держит в сомнительных, а то и хуже того, потенциально опасных лицах. Напрасно. Ведь это военный человек, который защищал и защищает того же коммунального начальника как раз от террористов, шесть раз побывал в командировках в Чечне, работал в госпитале, спасая раненых. Да и, если внимательнее посмотреть на других жильцов "гостиницы", случайных "чужаков" здесь нет. Все это, как выяснили собкор и Иванов, были в основном приличные люди. Размышлений и неприятных эмоций от всего увиденного и услышанного в городе железнодорожников у Иванова и его коллег было столько, что, казалось, хватит надолго, чтобы в конце-концов забыть об этой теме и удовлетвориться тем, что записано в ответах администрации города на запросы вышестоящих организаций по жалобам граждан, судебных органов. Жизнь предоставляла журналистам куда более богатый и обширный материал. И помогала обо всем этом думать по-своему. Тем более, что многие из них были вооружены богатым опытом и многое повидали на своем веку. Прошу извинить читателя за такое документально-публицистическое отступление от требований основного жанра художественного произведения. Но мною, как автором, это сделано совершенно сознательно, чтобы донести подлинную правду о положении наших соотечественников в России и за ее пределами. Думаю, что и строгий критик простит мне такое смешение жанров, кстати, ставшее сегодня и в книгах других писателей не редкостью. Само время многое так смешало в реальной жизни, так потрясло ее многовековые устои и ценности, такого понавыкручивало, что порой трудно удержаться в рамках строгих канонов!

Знакомый Иванова спрашивал его: "Послушай, Валера, ну, как с таким отношением наших чиновников, нанятых на службу народом, к этому же народу можно мириться? Особенно когда сравнишь это отношение с так называемой "азиатчиной" или байством, имеющим место в Казахстане и республиках Средней Азии. На азиатов кивают, как на отсталых. А сами наши чиновники часто азиаты и есть. Когда я был в девяностые годы в городе Актау (Прежнее название - Шевченко), там своими глазами видел, как встречали теплоход с переселенцами-казахами, возвращавшимися после нескольких десятилетий эмиграции в Иран. В морском порту собралось все руководство области, представители общественности. Было много музыки и цветов, радостных улыбок. Иммигрантов встречали радушно, с улыбками на лице, обнимали по-братски. Многие плакали от волнения. А через месяц всем этим переселенцам за счет республики и города были предоставлены отдельные квартиры. И не социальное жилье, а в собственность. Так Родина как бы искупала свою вину за ошибки и жестокость прошлых поколений, примиряла тех, кто при Советской власти был за нее, с их противниками, бежавшими после разгрома Белой армии и добровольческого (басмаческого) движения за рубеж. Ты фильм "Белое солнце пустыни" помнишь?"

- Конечно, помню.

- Так вот представь, многие из тех, кого казахи обнимали при встрече в морском порту Актау, на заре своей юности были такими же, как известный герой того фильма Абдула или его басмачи из банды, с которой воевали красноармеец Сухов и таможенник Верещагин. А теперь представь себе, что тот же Сухов был позже послан на освоение Целины. И еще позже, дослужившись там до какой-то руководящей должности, под давлением казахских националистов вынужден был покинуть город, который построил своими руками. Как раз в то время, когда в этот город возвращались бывшие басмачи и их не только принимали с объятьями, но и сразу вселяли в просторные квартиры на берегу моря! Как тебе это?

- Сложная штука жизнь. Чем больше живу в нашей стране, тем большему удивляюсь. Действительно, что же это такое получается - русские люди у нас самые проклятые что ли? Да за какие такие грехи? Тут, похоже, без попов не разобраться. Но, как мне известно, и они в этом не очень компетентны. Только делают вид, что убеждены в том, что говорят по этому поводу. Мол, у русского народа своя, особая стезя, и страдания ему, как народу-жертвеннику и святотерпцу, даны не зря. За все воздастся милостью божьей. Примерно то же и муллы мусульманские говорят. А вот буддийские монахи, особенно тибетские ламы, как мне кажется, больше других знают об истинном предназначении России и других православных христиан, но держат это в тайне от нас.

Знакомый Иванова, словно не услышал этих слов, видимо, не желая высказываться на сей счет. Он только тяжело вздохнул и стал размышлять дальше, относя свои мысли не только к Казахстану и республикам Средней Азии, но и той же Молдове:

- Знаешь, Валер, не беру на себя роль политолога или философствующего славянофила. Все, о чем скажу ниже, можешь расценивать лишь как след моих наблюдений и чувств, пережитых ранее. Это всего-навсего лишь размышления обывателя. Я вот лично не могу понять, почему в девяностые годы прошлого века да нередко и теперь Российское правительство нередко обвиняли и обвиняют в том, что оно действует силовыми методами в отношении суверенных республик бывшего Союза. По-моему, здесь явное преувеличение.

- Полностью согласен с тобой. Разве можно назвать силовыми методами то, что Кабинет Министров делает для защиты интересов русских в том же Казахстане, странах Прибалтики? Смешно и стыдно говорить о каких-то серьезных шагах, если бывшие эссэсовцы и неофашисты глумятся над ветеранами Великой Отечественной и могилами павших советских бойцов. Там люди стонут, а до наших политиков их стоны доходят, как по испорченному телефону.

- Более того, не только на стоны и боли наших соотечественников-героев и их детей и внуков, честно защищавших нашу Родину в лихую годину и проливших реки крови при освобождении той же Латвии или Литвы, Молдавии, но и на реакцию официальных властей этих стран-соседей не всегда реагируют, как в роли известного диплодока.

- Какого диплодока? - сразу не понял Иванов.

- А ты не слышал эту притчу?

- Нет. - Честно признался Валерий Иванович.

- Ну да. Это же я сам ее раньше и придумал, а потом забыл записать. Ну, дело не в этом. Вот послушай. Увидели шакалы диплодока в лесу и перепугались, стали кричать от страха почти по-человечески. А динозавр и внимания не обращает - спит себе да спит, стоя на ногах. Осмелело мелкое зверье, стаей обходит то слева, то справа: не движется. За хвост укусили - молчание. За брюхо - та же реакция. И набросились стаей четвероногие. Грызут его живую плоть, рвут на куски, а он все спокоен и беспечен.

- Это почему же? Не может такого быть. - Не поверил Иванов.

- Еще как может. Дело в том, что у диплодока, как считают ученые, сигнал опасности и боли от хвоста до мозга только за пятнадцать минут доходит. Но это у диплодока!.. А у России и ее правительства, да и у порядочной части народа, до сих пор пребывающих в сонном состоянии, несмотря на многие угрозы со стороны своих врагов, реакция, как видно, протекает через "позвонки" ее национального "хребта" еще медленнее - за годы! А если, не дай Бог, хвост живой громадины "перебит" суверенной границей, возникшей в одночасье по воле политиков, и ныне находится на "чужой" территории, как, скажем, в Крыму или Одесской (ранее там была еще и Измаильская) области, Бессарабии, отвоеванных у турок ценой тысяч жизней русских людей при Суворове, Кутузове, Румянцеве и других гениях военного искусства, так его, этот хвост, по логике, рожденной в малом "демократическом полушарии" эпохи Ельцина и его компании, да и путинцев, можно вообще отбросить. Как трусливой ящерице, не утруждая себя заботой о нем, не чувствуя возникшей там боли от ядовитых и наглых укусов националистов из ближнего зарубежья. Пусть жрут себе зверюги! Несколько миллионов русских, составляющих такой хвост, по логике псевдодемократов и целомудренных депутатов-чистоплюев из российского парламента - ничто. Они не имеют никакого значения для самочувствия остального национально-государственного организма российского "диплодока". Но это иллюзия. Если вчера начали расправляться с хвостом, завтра, видя безнаказанность, доберутся и до головы. Тем более, что инстинкт самосохранения у пока еще живой добычи, как мне представляется, почти утерян!.. Чего же не поживиться? Да заодно не свести счеты за нанесенные ранее обиды? Большей частью надуманные и искусно подогреваемые национальными (читай - антинародными, профашистскими) средствами пропаганды и массовой дезинформации.

- Ну, ты, брат, прямо философ. Да и мышление у тебя образное - пора книги писать. - Не кривя душой, заметил Иванов.

- Да я писал, издал кое-что, но потом такая жизнь пошла, так газетная суета закрутила, что некогда собраться с мыслями и выложить все наболевшее на бумагу. В газетках-то наших такого не печатают.

- А ты пробовал?

- Да я об этом еще в начале девяностых писал, в ту же "Независимую газету" статью вот с этими мыслями и образами предлагал, когда в качестве беженца в столицу попал и пытался с московскими газетами сотрудничать. На жизнь-то надо было как-то зарабатывать. Так вот в этой самой "Независимой" газете одна из сотрудниц отдела писем, прочитав мою статью, безапелляционно и нагло заявила: "Вы не по тому адресу пришли. Нам это не подходит. Сама за всех решила и выставила за двери. К редактору газеты не отвела.

- Возможно, он был занят и не мог тебя принять? - высказал предположение Иванов.

- Да не в этом дело. Я же наших "демократов" в статье критиковал, о бедах русских за пределами России писал. А у нее, видимо, была на этот счет точная установка свыше - "не пущать" ни статьи такого содержания на страницы их газеты, ни ретивых журналистов к редакционному начальству. Уважение к посетителю, даже журналисту, предлагающему свои услуги, в московских изданиях давно, как огнем, выжгли. Раньше ведь мы в такие редакции, как в святые места заходили. Принимали, выслушивали, путное печатали.

- Да, уважение к человеку не только там, словно спалили, а и во многих других местах, где обязаны принимать и выслушивать граждан своей страны по существующему закону. Это только в провинциальных редакциях еще тратят время на приемы и разговоры с посетителями с улицы. А в Москве мы для чиновников и тех же наших коллег - виртуальные существа, которых вызывают, когда нужно и используют только в своих интересах. Я вот в этом году был на семинаре в Москве. Попутно нескольким редакциям российских газет хотел предложить посмотреть захваченные с собою материалы. Даже на порог не пустили, хотя их коллега вроде бы, тоже работаю в газете и знаю немало такого, что им вообще не известно. Подъезжаю на улицу Правды,24. Звоню из вестибюлей Домов Печати в ту же Российскую газету, "Сельскую жизнь", в "Комсомолку", "Труд" - бесполезно. От свежих материалов с мест, из глубинки, напрочь отказываются. Как будто им до этих мест и этой глубинки никакого дела нет. У всех на устах только один вопрос: "Вы готовы заплатить за ваш материал, чтобы мы его опубликовали? И точка. В суть материала, даже если это какая-то потрясающая сенсация, никто вникать не хочет. Я им, кстати, тогда привез заметку, в которой рассказывалось о готовящемся запуске искусственного спутника Земли. На нем устанавливалась разработанная совместными усилиями европейских и отечественных специалистов аппаратура, с помощью которой можно сделать открытие вселенского масштаба и в корне изменить наше представление о природе мироздания, возникновении жизни на нашей планете. И по "электронке" ранее посылал. Ни ответа, ни привета, хотя есть столько актуальных и интересных тем. Такое впечатление, что Россия для многих московских журналистов ограничилась рамками Садового кольца. Почти вся их мышиная возня вокруг Кремля и Госдумы. Берут материалы только от своих собкоров. А те, как правило, прикормлены на местах тамошним начальством, и о таком, что я им предлагал, вообще не пишут. Зачем им ссориться и выносить "мусор из избы"? Я писал о закрытии Поволжской биологической фабрики - единственной в стране, где производилась вакцина от того же куриного гриппа. Помнишь, сколько было шума из-за него в мире? А в Москве мой материал на важную для всей России тему - под сукно. И сами не съездили в Поволжье, не разобрались в ситуации. А ведь случись эпидемия этого куриного гриппа, могут погибнуть миллионы наших соотечественников. Но молчат, правды не говорят.

- Вот в том-то и дело. Настоящей правды в центральных и областных газетах практически не стало. Там фактически все виртуально и пишется только с чьей-то установки. А нам о каком-то демократическом процессе талдычат сверху. Ну, да ладно, это, как говорится, наши профессиональные обиды. А если вернуться к нашей прежней теме - положению русских за рубежом? Вот где беда. И эпидемия бездушия. Я, как ты знаешь, в свое время в Молдавии работал. С ситуацией в начале девяностых там знаком, как говорится, не по газетам.

- Интересно, расскажи! - попросил своего знакомого любознательный Иванов, впитывавший от других любую информацию, как губка, но, к его чести, отбиравший из общей ее массы самое рациональное и интересное, общественно значимое.

- В Молдавии на четыре с половиной миллиона общей численности населения русских в начале девяностых было порядка пятисот тысяч человек. Приблизительно - десятая часть. Еще шестьсот тысяч - украинцев. Другие наиболее заметные нацменьшинства - гагаузы, болгары, цыгане и евреи. Всего не молдаван (не румын) около полутора миллиона человек. Так вот. В основном (не считая гагаузов, болгар, цыган) население городов, ядро научных, промышленных кадровых сил, создававших на протяжении десятилетий главный национальный продукт республики, как раз и составляли в одночасье ставшие лишними не молдаване, которые распоряжались этим богатством. Последнее было обидно для молдаван? Унизительно? Еще бы!.. Будь добрая воля и здоровая идея национального возрождения, нормальная национальная политика, сработала бы эта потенциальная энергия на созидание. Постепенно молдаванам за счет повышения образовательного уровня, профессиональной подготовки национальных кадров надо было цивилизованным путем, на основе деловой и профессиональной конкуренции устранить такой перекос, обрести истинную национальную гордость. Но это трудный, долгий путь, требовавший выдержки и терпения, серьезных усилий.

- Его, конечно, - заметил Иванов, - молдаване, как и те же казахи, не приняли!

- Так точно, коллега. Потому, что в противовес идее постепенного возрождения и эволюции в недрах НФ (Народного Фронта), было там такое движение, ядро которого составляли националисты, а если сказать еще понятнее, представители национальной элиты, родилась другая, более соблазнительная: решить свои проблемы революционным (читай - большевистским, грабительским) путем. Выдавить из республики русскоязычное население, изменить ситуацию в свою пользу одним махом. За счет обострения межнациональных отношений, замаскированной и открытой войны против русских и со всем русским, воссоединения с Румынией. Удобным прикрытием для такого "передела" ценностей могла послужить и послужила "псевдодемократизация" молдавского общества, борьба с коммунистическими пережитками, носителями которых, по идеологии Народного Фронта республики и "демократического" (читай -большевистско-фашистского) руководства являются русские, "пришельцы"... Тем более соблазнительной эта идея стала в период подготовки закона о приватизации госсобственности, проект которого предусматривал поровну разделить национальное достояние между жителями республики, независимо от национальной принадлежности.

- А как вышло на самом деле? - поинтересовался Иванов.

- На самом деле жажда легкой наживы за счет других - русских, украинцев, евреев, цыган и так далее, подтолкнула наиболее рьяных националистов из числа молдаван к яростной борьбе против этой статьи проекта закона, конкурентов на жирный кусок национального "пирога". Вот истинная почва для рождения известного с начала девяностых годов лозунга: "Русских - за Днестр, евреев - в Днестр!", зазвучавшего в те дни на митингах перед Домом Правительства Молдовы и в скрытой форме прорывавшегося на страницы республиканской печати, в эфир. Упреждающее принятие закона о государственном языке перед законом о приватизации явилось лишь подготовкой к имущественному переделу, послужило созданию облеченных в юридическую форму якобы объективных условий для изменения положения в пользу молдаван. Помню, в общем - то талантливый и совестливый поэт Ион Хадыркэ, ставший позднее заместителем председателя Верховного Совета Молдавии, не постыдился написать и прочитать на многотысячном митинге стихи с такой строчкой: "Нам тесно, нам очень тесно..." Имея в виду, что тесно молдаванам с не молдаванами. И я с этим человеком ранее здоровался за руку, бывая по творческим делам в Союзе Писателей Молдовы. Позже на научно-практической, как она называлась, конференции в Кишиневе, многие из его единомышленников с пеной у рта доказывали необходимость объективного и справедливого, с их точки зрения, закона о государственном языке. Причем им должен был стать только молдавский или румынский, как у них модно было говорить в ту пору. Честные русские журналисты и ученые пытались им оппонировать. Ведь говорить в ту пору только о лингвистическом дискомфорте для русских и говорящих на русском, означало ни что иное, как слишком упростить, если не полностью фальсифицировать, складывавшуюся ситуацию. Девиз освобождения Молдовы от оккупации проимперских сил России в это время был направлен на моральный подъем молдаван и моральное подавление русских, которых, казалось бы (учитывая договор 1939 года Риббентропа-Молотова), объективно обвинили в содеянном зле. Правда, ловча, и словно забывая при этом, что не русский народ, а сталинский режим, не менее жестокий и к русскому народу, поработил в ту пору молдаван. Но когда начинается большая драка за передел, кто будет задумываться о нюансах, пусть и таких важных. Сбить с толку собственный народ, подогретый национальной эйфорией в разгар "революционных" событий, проще простого. Тем более, что у многих молдаван старшего поколения еще свежи были в памяти годы сталинского террора: выселение в Сибирь "кулацких" семей, голод 1948 года, игнорирование национальных традиций и интересов молдаван в годы брежневско-бодюловского застоя (правда, на нынешнем фоне Молдовы он многим кажется чуть ли не раем). Экспериментально-авантюристический, волюнтаристский подход к решению многих проблем в первые годы горбачевской перестройки, когда уничтожались многие виноградные плантации с лучшими сортами, из которых изготавливались самые ценные вина. То есть, когда есть реальная почва для недовольства. Любое социальное напряжение в условиях Молдавии легко было преобразовать в националистическую энергию. Стоило только отождествить политику Центра, Москвы с ролью русских в республике. Тем более, при такой ее яркой и ядовитой окраске, как "оккупационная", взятой на вооружение активистами Народного Фронта Молдавии. Тут уже у молдаван в глубине души зарождался и выплескивался наружу целый сгусток национальных чувств и искренних эмоций.

- И вот тогда вас оттуда попросили! - высказал предположение Иванов.

- Ну, а как же еще? Раз оккупанты, значит, виновны во всех бедах. А раз виновны, нечего оправдываться, надо либо покориться воле коренного населения, стать второсортными людьми на территории Молдовы, либо быть изгнанными, уничтоженными. Средства для борьбы с оккупантами не выбирают!.. И перед собственной совестью, историей и Богом ответственности не несут! - с чувством продолжал собеседник Иванова. - Такова была логика и психология большинства молдаван в эти смутные годы. Да такой она осталась и по сей день. Слышал от знакомых и родственников, живущих там. Особенно отчетливо эта логика стала прослеживаться с момента начала боевых действий в Приднестровье. Средства массовой информации Кишинева и Москвы постоянно твердили об отсутствии в основе конфликта проблемы межнационального антагонизма, ссылались на противостояние двух режимов - якобы прокоммунистического на левом берегу Днестра и демократического на правом. И это противостояние было. Нельзя отрицать. Но почему же до сих пор оно сохраняется, если уже и на правом берегу Днестра к власти пришли коммунисты? Все эти годы я был свидетелем развития событий в Молдове и Приднестровье, жил в начале девяностых в этой республике, а после внимательно отслеживал этот конфликт со стороны. И со всей ответственностью могу заявить, что национальная проблема все же существует. И повинны в ее обострении, в первую очередь, молдавские лидеры, как в прочем и значительная часть молдавского народа, соблазненная идеей быстрого передела общенародного достояния и всех благ в свою пользу. Русские, живущие там или уехавшие из республики, это ясно осознают, остро чувствуют. И только до мозга российского государственного "диплодока" это почему-то не доходит.

- Ну, почему же? Вон как резко на эту тему выступают в Госдуме Жириновский и Рогозин, другие!

- Единицы, если быть точнее. И то, с каким запозданием некоторые спохватились. Поняли, что на этом можно нажить политический капитал. Наверно, один Жириновский в ту пору громко говорил о притеснениях русских в "ближнем" зарубежье. А основная часть наших политиков, пытаясь соблюсти девичью "невинность", словно не замечала массового террора, организованного на территории той же Молдовы (видел своими глазами) в основном против русского населения. Не замечала потому, что в сложной социально-экономической ситуации ей не выгодно было проявлять свой живой интерес к судьбам соплеменников. Межгосударственные договоры о положении нацменьшинств в республиках, соблюдении прав и свобод граждан всех национальностей на деле оказались лишь жалкой фикцией. Ничего для цивилизованного переселения соотечественников правительствами так и не сделано. Во всех столицах одна болтовня по этому поводу, фарс. Спасение утопающего - дело рук самого утопающего! - вот нравственный критерий, которым в отношении русских за пределами России в ту пору руководствовалось и до сих пор руководствуется правительство России. Не дай Бог вновь прослыть мировым жандармом! Душителем демократии. Но в том-то и дело, что когда льется человеческая кровь, растаптывается национальное достоинство русского народа, о демократии не может быть и речи. Спекуляция серьезными понятиями ослепляет и одурачивает собственных сограждан, мешает разобраться в истинном положении самим молдаванам, которые как бы и не заметили смены первого демократического строя в своей республике на тоталитарный строй. Где вновь у власти бывшие коммунисты, но не те, что искренне верили в идею социальной справедливости и коммунизма, а приспособленцы, люди из так называемого второго эшелона, равносильно эксплуатирующие любую идею, лишь бы она в данный момент давала им блага, отводила опасность народного прозрения. Не случайно в ту пору вчерашний секретарь по идеологии ЦК Компартии Молдовы Мирча Снегур, впоследствии побывавший и на посту президента этой страны, истерично заявлял по радио, что надо смести с молдавской земли коммунистическую заразу, словно забыв, что сам долгие годы насаждал ее.

- Поменялись времена, и понадобилось сменить конька, чтобы остаться у кормила власти? - высказал мысль Иванов.

- Конечно. В качестве такого конька был избран национал-социализм. Идея же национального возрождения, сохранения территориальной целостности была лишь прикрытием. Вот так личная и клановая корысть порой переплетаются с высокими и благородными устремлениями народа, который все дальше то одни, то другие правители и политики Молдовы уводят от истинных ценностей и ведут, если не к катастрофе, то к большой и серьезной беде. Потому, что урон, понесенный Молдовой от национализма, демагогии и некомпетентности республиканских правительств, не решивших мирным путем ни одного существенного вопроса за многие годы с начала "суверенизации" республики, изгнания русских и еврейских специалистов, ничем не восполним. А стало быть, вместо движения вперед Молдова уже давно отброшена в социально-экономическом и нравственном отношении на годы, если не десятилетия, назад. Свидетельством тому - резкое снижение уровня жизни, моральное падение людей и рост преступности, почти полный экономический развал. Мародерством в захваченных в период войны в Приднестровье Бендерах, разграбленным имуществом магазинов, обувной фабрики "Флоаре", консервного завода, сотнями изнасилованных женщин, нередко на глазах избитых до полусмерти и связанных мужей, кровью невинных мирных жителей (некоторых распиливали на пилорамах) еще недавно цветущего города, не восполнишь всего потерянного, не спасешь положение. Это иллюзия, которой при нарастающей оппозиции молдавские лидеры пытаются сбить с толку собственный народ. Одурачив, унизив его бесчеловечной и позорной войной в Приднестровье. И последующими, бездарными действиями. Почему это не вызывает обиду у народа Молдовы? Где спрятана ныне его совесть? Почему после Приднестровского конфликта так надолго замолчали еще недавно громко выступавшие на митингах представители интеллигенции? Испытывали и до сих пор испытывают чувство неловкости, замешательство от собственного вклада в печальный поворот Молдовы к ее деградации и постепенно надвигающейся катастрофе? От вклада в псевдодемократию и национальную нетерпимость? Боятся покаяться перед собой, народом и Богом? Какая же это тогда совесть народная? Трусливая и подлая? Сама попавшая на крючок политических ловкачей, быстро сменивших удобных в начале девяностых интеллигентов-подручных и более не нуждающихся в их услугах? Испугавшаяся репрессивного аппарата, угодливо прислуживающего правящей верхушке, неопартократии и местной мафии? Долго не слышно было и голосов простых честных людей, их возмущения садизмом и зверствами, проявлявшимися в ходе того же Приднестровского конфликта. Как будто какая-то национальная идея может оправдать их. Нет, садизм и уголовщина не имеют национальной окраски. Они от дьявола и душевного разложения человека, как представителя земной цивилизации вообще. Полуголодное существование рождает низменные страсти. Мои, еще вчера, как казалось мне, добрые, соседи на глазах в эти годы обозлились, становились непохожими на себя. Из-за любой мелочи могли оскорбить, назвать русской свиньей, пойти на скандал, самую страшную угрозу, как будто никогда ранее в них не было ничего человеческого.

- А в каком месте ты там жил и кем тогда работал? - поинтересовался Иванов.

- Есть там на юге Молдовы небольшой городок, до недавнего времени - просто крупное село, райцентр. Так вот в ту пору я работал ответственным секретарем в газете этой самой Тараклии, и по совместительству - на республиканскую газету "Советская Молдавия", информационное агентство "Молдова-пресс"- отделение ТАСС. Пробиться с какой-то правдой о реальном отношении жителей юга республики к русским, о чем я не раз писал, было практически невозможно. Лишь иногда кое-что проскакивало в социал-демократической газете "Голос народа", редактор которой стоял на здравых позициях гуманности и социал-демократии. Но со временем и там многое поменялось. Политику газеты стала определять узкая группа националистически настроенных псевдодемократов. Журналистам республиканской "молодежки" быстро рот заткнули. Устроили погром и поджог в редакции. А другие газеты, типа "Молдовэ суверенэ", национальное телевидение и радио такую националистическую истерию подняли, что сказать против них хоть слово стало опасным. Могли прибить прямо на улице. В центре Молдавской столицы нередко собиралась большая толпа (назвать их группой людей даже язык не поворачивается) радикально настроенных молодчиков, которая рыскала по городу и избивала всех попадавшихся на пути русских, украинцев, евреев, цыган, только за то, что они были не молдаване. А официальные власти на все эти бесчинства смотрели сквозь пальцы и фактически через своих представителей сами их и организовывали, подстрекали молодежь молдавской национальности к черносотенным погромам. Чтобы оказывать не только физическое, но и психологическое давление на всех "лишних", с которыми стало тесно жить в одном из лучших городов бывшего Союза и в густонаселенной республике.

- Похоже, хлебнуть тебе там лиха пришлось с лихвой в ту пору? - снова поинтересовался Иванов у своего знакомого.

- Да уж! Пришлось пережить травлю, грубый шантаж, покушения на жизнь, и в конце-концов уехать из Молдовы. И не догадываются мои соседи, что все это было спланировано и направлено не только против меня, русского человека, но и против них самих. Потому что идеология "мудрецов" от народа направлена на борьбу с собственным народом. Прочитай известные "Протоколы". Они опубликованы еще в 1905 году в книге правительственного писателя Сергея Нилуса "Великое в малом и антихрист, как близкая политическая возможность"! И ты многое поймешь, как поняли бы и молдаване, на какую "удочку" они попались. Там прямо говорится: "Наша власть (имеется в виду власть империалистической верхушки, которой в услуженье пошли многие правительства бывших советских республик) - в хроническом недоедании и слабости рабочего, потому что всем этим он закрепощается нашей воле..." (П -3. - прим. авт.).И далее: "Нужда в насущном хлебе заставляет гоев (простонародье) молчать и быть нашими покорными слугами (П-13.)". А какой слуга выскажет свое возмущение? Опасно и невыгодно! Тем более, когда вот-вот начнется дележ общего пирога. Но почему-то этот сладкий миг все откладывается и откладывается. А тем временем чиновничья верхушка, задушившая гласность и подлинную свободу слова, набивает себе карманы. Она погрязла в коррупции и махинациях типа поставки в Румынию продовольствия на 39 миллионов еще тех советских рублей, и обратного ввоза нескольких десятков автомашин иностранного производства да видеотехники, распределенных преимущественно в своей среде, для страховки власть предержащих в ту пору от галопирующей инфляции. Собственное правительство перевело Молдову за счет таких выкрутасов на полуголодное существование, а тень вины за это вновь навело на русских - не поставляют хлеб, сырье и так далее.

- Ты писал об этом? - спросил Иванов.

- Писал. В той же статье, о которой тебе говорил. Называлась она, если не изменяет память, "Передел на глазах у диплодока". Но ее, как ты понял, в той же "Независимой газете", которой в ту пору руководил и до сей поры претендующий на роль одного из идеологов России известный "демократ" Виктор Третьяков. Я призывал в ту пору, чтобы злу, описанному мной выше, должны быть противопоставлены твердая воля и решимость всех миролюбивых сил, а в ситуации, когда налицо был и геноцид русского населения в Молдове, - военная и экономическая мощь российского государства. Иначе, зачем нам тогда вообще Вооруженные Силы?

- Ты что же, хотел выступить в роли поджигателя войны? - расширил зрачки глаз Иванов.

- Да ни в коем случае. Я не призывал к прямому военному вмешательству, как это нередко делают в других странах, те же США, но суровое предостережение зарвавшимся национал - фашистам сделать нужно было. Преступления не должны оставаться безнаказанными. Русских людей, да и сбитых с толку молдаван нужно было от них оградить. Проинформировать молдавское руководство о возможных последствиях для него в случае игнорирования ноты МИД России, помочь ему почувствовать истинную, а не мнимую силу нашей великой страны, поддержать в этом убеждении и собственных политиков, а также военных. В принципе сделать это было просто. Никаких технических сложностей ни в Москве, ни в Кишиневе для начала именно таких действий разумные политики и специалисты не видели. На территории Молдовы дислоцировалась 14 -ая армия со всей ее мощью. А "диплодок" спал или делал вид, что спит. Если бы в события в Приднестровье не вмешался покойный, земля ему пухом, генерал Лебедь, то начавшаяся в Бендерах резня могла стать значительно более кровавой и масштабной.

- А ты самого Александра Ивановича в ту пору там видел?

- И видел, и слышал. И знал, кто он и откуда.

- Я слышал он родом из Новочеркасска. - Уточнил Иванов.

- Так точно, отец у него слесарем был, а мать - из семьи донских казаков. Мы с ним одного года рождения, в одно время и в армию призывались. Правда, служили в разных местах и по-разному. Я только срочную службу в ГДР отмаршировал и на животе отползал. А он после окончания Рязанского воздушно-десантного училища прошел большой путь от младшего офицера до командующего армией, ну и так далее. Кстати, в пору курсантской юности был командиром взвода курсантов в роте, которой командовал Павел Грачев - будущий министр обороны. В 1981-82, если не ошибаюсь, воевал в Афганистане в должности командира десантного батальона, участвовал в выполнении таких заданий, как перехват караванов с оружием. Потом учился в Военной академии имени Фрунзе. После ее окончания командовал десантным полком. В 1986 - 88 годах - заместитель командира, в последующие три года - командир десантной дивизии. Ну а в период событий 1991 года в Москве ты, наверное, помнишь, как он отличился.

- Кажется, Белый Дом защищал. Точно не помню уже. Ты посмотри, как быстро время многое стирает в памяти! - честно признался Иванов.

- Да ты же тогда еще мальчишкой был, вот и не помнишь. Много тебя это занимало!.. А я помню.19 - 20 августа 1991 года заместитель командующего воздушно-десантными войсками генерал-майор Лебедь во главе батальона десантников Тульской дивизии был отправлен к парламенту, чтобы провести там разведку его обороны. Когда генералу сказали, что он "поддержал защитников Белого Дома", Александр Иванович ответил без тени смущения: "Должен заявить, что никого в Белом Доме и вокруг него не поддерживал. Никаких команд нам отдано не было. Никаких врагов мы там не видели. Как бы ни развивались события, мы бы сделали все, чтобы кровь не пролилась". Я писал в свое время об этом. - Заметил собкор. - Потому так хорошо все и помню. В июне 1992 года Лебедь сменил генерала Ю.Неткачева на посту командующего 14-й армией, дислоцированной в Приднестровье. Тот, как я помню, без согласования с Москвой шага самостоятельного боялся предпринять, вел себя нерешительно для того сложного времени и лично мне напоминал больше дипломата, чем генерала, от одного слова которого ретивые и разгоряченные националисты должны были бы трепетать. Но не трепетали, а буквально наглели и наглели. Провокации в ту пору шли за провокациями. Припугивали и совершали бандитские вылазки и марши не только по Приднестровью, но и в те города и районы, где компактно проживали гагаузы и болгары. По "Черному " списку истребляли неугодных радикал - националистам здравомыслящих и умеренных людей. Одних подстреливали, других вылавливали по ночам, обливали бензином и сжигали заживо... Много чего нехорошего было в ту пору в Молдове. Так вот если чуть подробнее вспомнить о том периоде, то после кровавых боев в Бендерах генерал Лебедь с первых шагов действовал, как и подобает настоящему генералу. Никого и ничего не боялся. Чтобы развести противоборствующие стороны, приказал нанести артиллерийский удар по Кицканскому плацдарму молдавской армии, что привело ее в состояние шока. И именно благодаря этому "разводка" двух линий воюющих состоялась. Решительными действиями генерала один из многочисленных военных конфликтов на территории бывшего СССР был потушен. Указом Ельцина А.И.Лебедю за это было присвоено звание генерал-лейтенанта. А в сентябре 1993 года на выборах в Верховный Совет непризнанной новопровозглашенной на левом берегу Днестра республике А.И.Лебедь получил 87% голосов избирателей. Популярность его там была высока не только среди русских, но и молдаван. Прежде всего из-за его решительности и умения своевременно отреагировать на ситуацию.

- А вот за Хасавьюртовские соглашения и переговоры с чеченцами его критиковали.

- Да что он уже тогда при запущенном процессе и в такой роли, как ему отвели, мог сделать большего? Если бы такой человек, как он, командовал в 1995 - 1996 году в Грозном, то после взятия силами российских Федеральных войск президентского дворца он взял бы и Черные, а также Скалистые горы и быстро очистил Чечню от боевиков и ваххабитов. Думаю, даже приказ какого-то высокопоставленного предателя из Кремля или убедительная просьба олигарха из Москвы его бы не остановили. И такой затяжной, кровопролитной войны с ее тяжкими последствиями, террористическими актами уже давно бы не было. И столько бы наших россиян - солдат срочной службы там не погибло. Лебедь кровью своих солдат не торговал, как некоторые, уж поверь мне. Я его в деле видел, и был хорошо наслышан о его службе и дипломатии в Молдове. Зря вот только он в политику полез. Это его, как мне кажется, и сгубило. Там же столько всякой "грязи"!.. Нужно было в своей профессии оставаться. Там он был на своем месте.

- А вот говорят, что в ту пору, кроме защитников русскоязычного населения в ПМР съехались со всей страны те, кто был не прочь "половить рыбку в мутной воде", надеясь на то, что война все спишет?

- Было и это. Архангельский лес через Приднестровье ушел в Германию на продажу, а деньги, вырученные за него, остались там. Малое предприятие "Татьяна", которое возглавлял депутат Верховного Совета ПМР Александр Большаков, даже в разгар войны нелегально сплавляло в Молдову бензин, полученный из России в качестве помощи защитникам Бендер и Тирасполя. Начальник личной охраны президента ПМР Смирнова обвинялся в рэкете. После событий в Бендерах комендантом Приднестровья был назначен полковник Бергман, и военная комендатура, заметь, получила особые полномочия для борьбы с преступностью. Чтобы противодействовать этой затее Лебедя, явно коррумпированные приднестровские власти открыли в феврале 1993 года "альтернативную" комендатуру. Бергман был низложен всего лишь до армейского коменданта. То есть противодействие усилиям Лебедя и его подчиненных шли с двух сторон. Тогда же последовала серия взаимных обвинений в коррупции и искажении фактов с целью дискредитации. В начале 1993-го генерал Лебедь заявил: "Если глубокоуважаемому мною народу Приднестровья по непонятным мне причинам угодно быть холуями у своих проворовавшихся отцов-основателей, растаскивающих и продающих за доллары и марки все подряд, то это дело народа Приднестровья. Каждый народ достоин своего правительства. Начальники прикидываются идиотами, делая вид, что ничего не знают. "Отцы" местного телевидения, руководители средств массовой информации наращивают усилия по раскручиванию маховика лжи и клеветы..."

- И что же власти Приднестровья? - спросил Иванов.

- А что они? Выражали недоумение поведением генерала. Ведь и он в тот момент мог хорошо "нагреть" руки. Им это было не понятно. Его действия пытались объяснить новой линией кремлевского руководства по отношению к Молдове. "Уход" республики в Румынию откладывался, последние выборы привели к власти прагматичные силы. Юрий Лучинский, возглавивший руководство республики, хотел сближения с Россией и интеграции с СНГ. Поэтому в Тирасполе считали, что Москва хочет их бросить. Зачем демократам небольшая "резервация" или осколок от бывшей коммунистической страны. Они не хотели понять того, что Лебедю на политическую окраску их территории было наплевать. Главное, к чему он стремился тогда, - навести порядок на вверенной ему территории. Сохранить жизни людей. Не дать разворовать и разграбить последнее. А многих это не устраивало. Многих устраивал не просто коммунистический, но воровской заповедник. Вот и стали против него интриговать и клеветать, связывая чужие грехи с его светлым именем.

А наш "диплодок" все спал или дремал. Серьезного политического урегулирования Приднестровского конфликта при посредничестве или под влиянием Кремля, МИД России достигнуто не было. Как известно, не решены эти вопросы и до сих пор. А вообще, армию нужно использовать либо только по ее прямому назначению, либо давать более широкие полномочия военным для наведения порядка в местах боевых действий. В том числе на территории нашего государства или в непосредственной близости от него, а также в случаях, когда требуется оперативная защита попадающего под огонь боевиков-националистов или террористов русского или, точнее, российского населения в странах "ближнего зарубежья". Нельзя оставлять на произвол судьбы сотни тысяч или миллионы наших соотечественников, силой судеб оказавшихся за границами России. Посмотри, как решительно выбрасывают свои десанты в разных точках мира американцы, когда возникает угроза безопасности, тем более жизни их сограждан! Правильно делают! За это их и уважают. И уж если не уважают и не любят, то считаются. С силой всегда считаются, особенно если она еще и разумная. А у нас еще нередко бывает так, что российская армия, ее военная "дубинка" используются не по назначению, силовые методы испытывает на себе не виновник, а невинный... Из-за того, что армия его не защищает (Реакция Лебедя на события в Молдове - исключение). Привыкание к пренебрежению судьбами отдельных людей, сотен тысяч русских в Молдове, миллионов - в бывших республиках Советского Союза - это репетиция перед более серьезным пренебрежением судьбой всего народа России. Война в Чечне, как я думаю, это только первый "звоночек" в ряду возможных пагубных последствий такой политики и такого отношения к собственным согражданам. Так что пора нашему национально-государственному "диплодоку" проснуться и в полной мере ощутить боль и страдания, переполняющие русское сердце. Унижение национального достоинства не может быть бесконечным. Беспределу надо обрезать крылья. Иначе неизвестно куда мы все залетим. Русский человек вправе ждать от российского правительства решительных шагов по защите его прав и свобод, соблюдения известной Декларации о правах человека. Иначе чего стоит широко провозглашенный лозунг о демократизации всей нашей жизни? Чего стоит сама жизнь?

- Да, брат, ты во многом прав. С тобой трудно не согласиться. - Поразился знанию жизни и логике своего знакомого Иванов. - Но ведь жизнь не стоит на месте. Все меняется к лучшему. Таков закон природы.

- Природы - да. Наших правителей - это бабка еще надвое сказала. Посмотри, как русских в России встречают? У нее перед своими соотечественниками, возвращающимися из бывших советских республик никаких долгов нет? Чувства вины за то, что 25 миллионов русских поставлены в положение изгоев - тоже?

Действительно, знакомому Иванова было на что обижаться. На протяжении нескольких лет он испытывал на своей шкуре не только банальную местечковую дискриминацию "чужака", но и шантаж. По телефону и при личных встречах ему угрожали, следили, чуть ли не за каждым шагом, чтобы найти повод для придирок и клеветы. И кто? Милиционеры - подручные или родственники нескольких бизнесменов и чиновников, владельцев магазинов, кафе и коммерческих киосков, где областной торговой инспекцией были выявлены многочисленные нарушения правил торговли, о чем в своей статье написал знакомый Иванова. Не называя себя, шантажисты и злопыхатели звонили журналисту по его служебному телефону. Припугивали тем, что ему и его семье не дадут жить в этом городе. А если он напишет, хотя бы еще слово об " уважаемых людях или их друзьях милиционерах", то с его семьей расправятся, квартиру и корпункт взорвут, а его самого вывезут на городскую свалку и закопают в мусоре, чтобы от него и памяти не осталось, и чтобы гнил он в самом настоящем навозе. Пугали и тем, что знают в лицо жену и младшего сына журналиста. Мол, можем похитить в любой момент. Усекай, и соображай, как себя вести дальше. А когда журналист набрался духу и сделал диктофонные записи с угрозами шантажистов, чтобы написать другой материал в газету, в его отсутствие взломали замок на двери корпункта и все там перерыли. Но ничего "крамольного" для себя не нашли, и снова угрожали, распускали о нем самые нелепые слухи: мол, и сын у него не родной, и пьяница он, и наркоман, и СПИДом болен, и взяточник. И еще, какой только напраслины не возводили на человека. А "ларчик просто открывался": журналисту, таким образом, давили на психику, чтобы вывести из равновесия и выбить из "седла", нейтрализовать и постепенно приручить, заставить плясать под их дудочку. Дважды на него совершали нападения. В первый раз в марте 2001 года, во дворе рядом с городским кинотеатром, когда он шел с работы домой. Двое молодых парней лет двадцати - двадцати пяти в черных кожаных куртках подошли и попросили закурить. Он ответил, что у него нет сигарет. В ответ его стали оскорблять, мол, что же ты, журналист, а такой нищий, даже курева у тебя нет? А еще себя человеком считаешь? "Да говно ты, а не человек, раз у тебя денег нет!" - плюнул знакомому Иванова в лицо один из парней в черных кожанках, и, не дожидаясь реакции оскорбленного и униженного им журналиста, замахнулся, чтобы ударить его по лицу. Но журналист, в молодости несколько лет занимавшийся боксом, успел наполовину увернуться от удара напавшего на него озлобленного парня, удар прошелся как бы вскользь по касательной, а вот оперкот, нанесенный журналистом, сходу сбил наглеца с ног. Второй парень после этого тоже было самоуверенно попытался налететь с увесистыми кулаками на человека с поседевшими висками, судя по внешнему виду, годившемуся ему в отцы, но, получив достойный отпор, быстро ретировался. Отбежал в сторону. Второй парень успел подняться на ноги и устремился за ним следом. В десяти шагах от журналиста они приостановились и, обернувшись к нему, в раздражении и бессилии стали угрожать: "Ну, смотри, писатель, мы еще с тобой встретимся, будешь знать, как писать о наших родственниках!.. Пришьем в следующий раз!" Второе нападение, через месяц, ничем не мотивированное, как думал поначалу журналист, было совершено на него в баре возле стадиона "Олимпия", куда он зашел после напряженного и нервного рабочего дня, чтобы купить пачку сигарет и выпить рюмку коньяку. Бар был пуст. Там находился только один посетитель, от которого, как подумал журналист, продавщица никак не могла избавиться. Он что-то шептал ей на ухо, а она краснела и все повторяла: "Сережа, иди домой, не мешай мне работать. Ну, что ты привязался ко мне? Мало тебе девушек на улице?" Увидев нового посетителя в проеме двери, она, кажется, даже обрадовалась ему. Ведь парень, как муха к клейкой ленте, прилип к стойке бара, и все наваливался и наваливался на нее грудью, шепча продавщице всякие сальности. Той в глубине души такие ухаживания были даже чуточку приятны, но кто знает, что у парня действительно на уме? Может, решил ограбить ее. Бар-то был пуст. А в кассе выручка! Даст по голове, загребет денег, и ходу. Когда журналист подошел к стойке в нескольких шагах от продавщицы и парня, тот только мельком взглянул на него слегка помутненным взглядом и продолжал "доставать" девушку. Журналист сделал вид, что не обращает на него никакого внимания, и разглядывал витрину, потом попросил у продавщицы пачку сигарет и рюмку коньяку.

Продавщица улыбнулась, подала сигареты, и стала отмеривать коньяк с помощью размеченной мензурки. При этом попросила журналиста после того, как он выпьет рюмочку, вывести привязавшегося к ней парня из бара и забрать с собой.

- А на что он мне нужен? - не понял характера такой просьбы журналист, еще точно не сообразив, то ли девушке понадобилась помощь, то ли это была заранее спланированная и организованная "подстава", чтобы придраться к очередному посетителю и, как это нередко случалось в данном городе, пограбить его. Пока ничего страшного или опасного не происходило, поэтому любое замечание в адрес молодого человека могло только подлить масла в огонь. Поэтому журналист разумно сел за столик и сделал вид, что никуда не торопится, и наблюдал за парнем.

Тот вдруг обернулся, почувствовав на себе пристальный взгляд, и спросил журналиста: "Отец, ты как, на деньги богат? Может, и мне стопку возьмешь?"

Журналист, все еще сомневаясь в истинных намерениях парня, все-таки склонен был думать в эту минуту, что молодому человеку после "бодуна" сильно хотелось похмелиться, а денег в кармане не было. Значит, ничего страшного. И какое-то время поразмыслив, он ответил: "Нет, но рюмку могу взять". И обратился к продавщице бара: "Налейте ему за мой счет, только одну рюмку". Барменша наполнила пятидесятиграммовую рюмку жидкостью янтарного цвета и подала молодому человеку. Тот взял и направился к столику журналиста, даже не спрашивая разрешения - можно ли сесть рядом с ним. Опустился на стул, и, не поблагодарив угостившего его человека, нагло посмотрел ему в глаза и сказал: "Ну, что, отец, давай выпьем!"

- Выпьем по глоточку! - сухо и спокойно ответил журналист.

- За что? - спросил парень.

- Да за здоровье и взаимопонимание между людьми. - Не задумываясь, предложил журналист.

- Вот за это стоит. - Согласился парень. - Хороший тост. Только откуда этому взаимопониманию быть, если у одних карманы от денег трещат, а другим и похмелиться не на что?

- Ну, вчера же было на что, не каждый день на улице праздник. - Заметил журналист.

- Ты прав, отец, у меня сегодня на сердце кошки скребут. И голова трещит. Вот даже на занятия не пошел, куда с таким настроением!

- Так пошел бы на дачу, да покопался на участке, чтоб развеяться и отдышаться, зачем свое плохое настроение и самочувствие на других переносить? Сюда же люди отдыхать приходят.

- Да брось ты, какой там отдыхать? Побухать сюда буровики заваливают да разбежаться по своим норам. У них же сейчас тоже настроение на нуле - половину бригад разогнали, работы нет.

- А ты откуда знаешь. - Продолжал разговор с парнем, чтобы отвлечь его от дурных мыслей и избавить продавщицу от его приставаний, журналист.

- Так я же там работал до недавнего времени. У нас в УБР было восемьсот с лишним человек. А сейчас штат почти наполовину сократили из-за отсутствия заказов.

- Так, значит, ты у Столярова работал? Известный в стране человек. Я его еще с молодости знаю. Слава о рекордах его комсомольско-молодежной бригады буровиков гремела тогда на всю страну.

- Да, и сейчас гремит. Только другая слава! - насупился парень.

- Это какая же другая?

- А как у барина. Кого захотел, того уволил, оставил без куска хлеба. У меня на шее жена и дочка, чем мне их кормить? Приходится перед родителями унижаться, пользоваться их милостью.

- Ну, так не в Столярове тут дело. ЮКОС заказов на бурение не дает, сливки снимает, а о воспроизводстве запасов сырья не думает. - В этом главная причина.

- В любой ситуации можно начальству оправдания найти. А почему же он не всех подряд уволил, а выборочно?

- Наверное, потому, что хозяин хороший, лучших профессионалов старается сохранить, как костяк для организма. Кости останутся, мясо нарастет, - слышал такую поговорку?

- Слышал. Только кое у кого оно уже не нарастет! - вдруг громко и сердито, почти угрожающе выпалил парень. - Ты мне тут баки не забивай, знаю я тебя. Твое дело все в пользу начальства объяснять, нас, работяг, дурачить.

- Ты это зря. Если я тебя чем-то задел, извини, но чего на меня и на своего начальника злиться, если, как я понимаю, хорошей квалификации у тебя еще нет? Все в свое время приходит. Учиться нужно...

- Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал великий Ленин. - Криво усмехнулся парень. - Учился, вот даже книжки классиков марксизма-ленинизма читал, как видишь, хотя сейчас молодежь за это дело и за уши не притянешь. И сейчас учусь, осваиваю новую специальность.

- Ну, и хорошо, поучишься, и все наладится, найдешь работу.

- А кто семью все это время содержать будет? Ты что ли, писака?

- Не понял! - чуть не опешил и насторожился от такой осведомленности и грубости парня журналист. - Так ты меня знаешь?

- Знаю. Не первый день присматриваюсь.

И он стал рассказывать журналисту о нем все то, что, как с заигранной и растиражированной пластинки доносилось до него из уст то звонившего по телефону шантажиста, то подходившего к нему и высказывавшего угрозы и всякие гнусности бывшего милиционера, устроившегося охранником одного из магазинов, когда журналист зашел туда мимоходом. Все эти высказывания были полны злобы и лжи и, словно списаны с одной, кем-то заготовленной для компромата бумаги. Журналисту стало ясно, что все эти люди между собой как-то связаны и имеют к нему свои счеты. Наверное, у "вохровцев" или их родственников, чьи жены владели "комками" или кафэшками, после того, как о допущенных ими нарушениях было написано в статье "Очередь за предписаниями", опубликованной в главной газете области, для этого имелись какие-то основания - задел их самолюбие, выставил с нелицеприятной стороны перед близкими и знакомыми. Но какой "зуб" мог на него вырасти вот у этого парня?

- Ты мою мать опозорил, писака. Тебя вообще в кругу наших знакомых к смерти приговорить хотели, но потом решили, что не стоит пачкать руки.

- Однако! - вслух удивился журналист. - Я и не думал, что из-за такой ерунды, как сообщение в газете о том, что твоей матери или кому-то из ваших знакомых выдали предписания на уплату пустяковых, по их понятиям, штрафов, могут убить.

- У нас в городе и не за то убивают, своих. А ты чужак и мудак. А на наших людей замахиваешься.

- Послушай парень, ты не много на себя берешь? Не забываешься? Я вдвое старше тебя, а ты так хамишь. Оригинально отблагодарил. Ну, чисто по-русски! - стал выходить из себя оскорбленный журналист.

- А вот сейчас посмотрим, кто забывается, а у кого память остается! - вскочил из-за стола парень и набросился с кулаками на журналиста.

Девушка за стойкой закричала, призывая на помощь работников из соседнего с баром магазина стройматериалов. Но там в это время тоже никого, кроме продавщицы, чуть постарше барменши годами, не было. Она появилась в проеме двери, но вызывать милицию не спешила. Драки, очевидно, в баре происходили часто, и "вызывать огонь на себя", звоня в милицию, здесь давно отучились, чтобы потом себе дороже не стало.

Журналист успел встать со стула и прижался к стойке бара спиной, прикрылся руками. Жизненный опыт научил его в таких ситуациях становиться спиной к стене или еще к чему-то, чтобы не получить удар в спину ножом. Видя, что он не пропускает ударов кулаками и умело защищается, парень, очевидно, занимавшийся каратэ, стал отбегать назад и с разбега наносить удары ногами. Как рассказывал потом Иванову его знакомый собкор, он тогда почувствовал, что долго таких ударов не выдержит и потеряет сознание. К тому же одним из таких ударов в кулак журналиста, которым он прикрывал голову, нападавший сломал ему палец на левой руке. Чувствуя, что помощи ждать неоткуда, и если только пассивно защищаться и дальше, ему не устоять, журналист вначале перехватил парня за ногу и сильно отшвырнул от себя. А когда он снова налетел, то сделал шаг в сторону, и ответил прямым в челюсть. Парень после этого, похоже, попал в нокдаун, и "бойцовский пыл" в нем вдруг стал быстренько затухать. Журналист предупредил его:

- Парень, если я тебе врежу так, как ты бил меня, я из тебя дух вышибу. Прекрати это безобразие, остынь и включи мозги! Ты что, не видишь: я тебе в отцы гожусь, у меня сын такой же старший, как ты, озверел что ли?

- Что ты врешь, что у тебя сын такой? У тебя только школьник, и тот не твой, а детдомовский. - подняв мутные глаза, промямлил парень.

- А ну-ка, давай выйдем отсюда, там за дверью поговорим. Расскажешь мне, откуда у тебя такие познания обо мне! - уже взял в свои руки инициативу насевший на парня журналист. Парень, как было видно по его лицу, вдруг испугался, встретив такое неожиданное для него - натренированного и сильного человека - решительное сопротивление. К тому же он видел, что журналист нисколько не спасовал перед ним, и сейчас, видимо, может и шею ему свернуть, если выйти за порог бара. Но ему было стыдно перед знавшими его продавщицами, и он, нехотя согласился выйти.

Уже вечерело. Высокие тополя, вязы и здания отбрасывали на землю и на асфальтированный "пятачок" площадки, с которой отправлялись на работу бригады нефтяников на служебных автобусах, длинные тени. В тот момент на "пятачке" у автобусной остановки и бара было пустынно. Парень, заметив это, похоже, совсем сдрейфил и с напускной бравадой спросил: "Ну, че, дальше бодаться будем?"

Однако было видно, что, получив отпор, таким желанием он уже не горел.

- А я с тобой и не бодался. - поправил его журналист. - Это ты, как взбесившийся зверь, на меня налетел, да еще и оскорбил в придачу. Понанес, Бог знает, чего, как безмозглый попугай, повторяя чужую брехню.

- Как брехню? Ну да? - снова с полупьяну заартачился и набычился парень.

- Да самую настоящую. Тебе сказали, а ты, не зная правды, подхватил и понес дальше, как сорока на хвосте. Разве так мужчины поступают?

- Ну, ты меня извини, отец, если что не так! - вдруг, словно что-то дошло до парня. - Я ведь и, в самом деле, думал, что ты такая сволочь, как о тебе говорили.

- Говорили, говорили... А у самого мозгов не было правду узнать. У меня три сына. Старший на атомном реакторе работает, второй на Балтике моряком служит. Третий - школьник. А ты на меня, как на сопляка, налетел и так нахамил. И журналист в течение нескольких минут пояснил ему суть той истории с публикацией, за которую его начали преследовать. Немного о том, где работал и чем занимался раньше. Для парня кое-что прояснилось, ему стало неловко, и он снова извинился:

- Ну, прости еще раз, не знал. Это меня моя мать настрополила. Теперь я все понял. Не держи на меня зла. Не пиши заявления в милицию.

- Да ладно, в милицию! Где она сегодня - милиция? Разве наш ГОВД - это милиция? Половина состава больше на бандитов, переодетых в форму, похожи. Днем на службе в форме, а ночью с кистенем у подъезда или в сквере.

- Да, ты прав. Минты - последние люди, их у нас в городе никто не уважает.

- А за что уважать, если сами людей грабят. У меня, прямо на бульваре из рук сумку с ключами от гаража как-то вечером в июле выхватили и еще припугнули: "Сообщишь дежурному, домой приедем и прибьем. А труп на свалке закатаем". В прокуратуру заявление написал, но никто и палец о палец не ударил, чтоб найти и наказать грабителей в форме. У меня сумка пухлая была, я туда махровое полотенце положил, забрал из гаража, чтоб жена дома простирала. А они, наверное, подумали, что я где-то деньги получил, поживиться захотели.

- А, может, машину твою хотели угнать и продать, если знали, где твой гараж.

- Я тоже так подумал, и сказал им: "Ребята, вы, наверное, думаете, что в сумке денег много, а там только ключи от гаража и полотенце. Зря стараетесь. Так один из минтов еще набрался наглости и спрашивает: "А у тебя какой номер гаража?"

-155-й - говорю. На Чернышевской. А на самом деле у меня совсем другой номер, и не по Чернышевской, а по Строителей. Вот такие пироги. Да там, кстати, "четверка" десятилетняя, полуразбитая. По случаю за недорого купил на Ракитовском рынке. Так не столько ездил на ней, сколько ремонтировал, когда деньги были. А так в гараже и стояла. Ну, ладно, боец, будем считать инцидент исчерпанным".

- Заметано, ты мужик, что надо! - честно ответил парень и направился за угол бара. Он жил где-то неподалеку в одном из двухэтажных домов через дорогу.

Но на этом выпады против собкора в небольшом городке нефтяников не закончились. После его правдивой статьи об аварии на водозаборе, когда после рано ударивших крепких ноябрьских морозов коммунальники разморозили тепловые сети, покрывшиеся фантастическими, ледяными кустами и деревьями, почти сталактитовыми громадными сосульками, оставили без тепла половину домов в городе, врагов у него прибавилось. Его, как он рассказывал Иванову и другим своим собратьям по журналистскому цеху, начали буквально "пасти", как волки овцу. Чтобы при случае "задрать". И вот, как однажды показалось недоброжелателям журналиста, такой случай представился. За зарплатой собкор ездил в областной центр. И "вохровцы", имевшие из-за своих обиженных его статьями родственников к нему счеты, решили подловить его после приезда из областного центра, рассчитывая на то, что, встретившись с друзьями-корешами, тот обязательно пропустит, хоть рюмку. Многие журналисты в это время прикладывались к спиртному, не находя другого выхода негативной энергии, накопленной после нервотрепок в редакциях, связанных с попранием элементарных прав журналистов. На закон о Печати и СМИ редакторы той поры словно начхали. И жили не по нему, а по своим понятиям и интересам, а также негласным правилам, продиктованным свыше - из кабинетов областной и иных администраций. Двойная мораль и двойные стандарты в оценках и поведении стали к тому времени нормой. И бороться с этим было практически невозможно. Вот и ударяла пишущая и не потерявшая последнюю совесть братия по стаканам, пытаясь залить водкой или пивом кипевшее в них негодование от всей этой несправедливости и мерзости. Как правило, пили спокойно, уныло говорили о своем, никого не затрагивали. И, посидев в своей компании, как под наркозом, отправлялись по своим родным норам.

Так было и на этот раз. Рядом с Домом печати находилось дешевое кафе-магазин, куда заныривали журналисты. Собкор посидел нам с часик со своими приятелями - уважаемыми в их профессиональных кругах людьми, мастерами своего дела. Выпили по рюмке-другой, поговорили о наболевшем, в основном о том, что работы прибавилось, а платить стали меньше - жалкие копейки, не знаешь как от зарплаты до зарплаты протянуть, поделились последними семейными радостями, и разошлись. Собкор спокойно доехал до своего городка, вышел из автобуса и по пути домой заглянул в пристанционное кафе "Смак". За два часа езды на автобусе у него появилась жажда.

В небольшом кафе, кроме продавщицы, находился один посетитель - прямо напротив входа в заведение у стены, и двое молодых людей в камуфляжах. Они сидели за столиком справа от двери. В зале было тихо и спокойно, из боковых светильников лился мирный, почти персиковый по цвету, свет. На стенах висели эстампы с простенькими пейзажами, кашпо с живыми вечнозелеными цветами. И все это создавало обстановку почти домашнего уюта. Собкор заказал себе стаканчик минералки и рюмку водки, присел за свободный столик. Туда же положил папку с бумагами и кепку. Но как только сел, услышал странный и явно с придиркой, вопрос: "А нам кто возьмет, ты что, один будешь пить?"

Журналист посмотрел в сторону обращавшегося к нему человека и ответил: "Я не собираюсь здесь засиживаться, на минутку заглянул по пути домой, запарился за день от беготни, вот выпью и пойду. И вас я не знаю, чтобы угощать ни с того, ни с сего".

- Знаешь, не знаешь, какая разница? В одном городе живем. Нехорошо одному пить. Хоть бы нас угостил. - Снова стал клянчить у журналиста выпивку один из сидевших по соседству.

- Ну, блин. - Возмутился журналист. - Нигде спокойно нельзя и минуты посидеть. Везде к тебе цепляются!

- Ну, что тебе, жалко, что ли?

- Ладно, вот пойди, возьми себе, только отстаньте от меня! - протянул он полтинник парню из-за соседнего столика.

Тот поблагодарил и пошел за выпивкой. Принес пару белых пластмассовых стаканчиков с водкой и предложил: "Ну, давай, не побрезгуй, выпей с нами. За твое здоровье"!

- За мое здоровье? Согласен. Только раз, и разошлись.

Не чувствуя никакой агрессии со стороны парней, журналист пересел за их столик и спросил: "По какому поводу гуляем"?

- Да так, что-то под ложечкой засосало, вот и зашли после смены.

- А вы где работаете? - на всякий случай спросил журналист.

- В охране мы. Ну, давай, за твое здоровье, молодец, что не задираешь нос, как все другие начальники.

- Да я не начальник. - Поправил парня в камуфляже журналист.

- Ладно, ты думаешь, мы тебя не знаем? Знаем. Каждый день газеты читаем.

- Ну, и что с того?

- А то, что ты постоянно среди начальства крутишься, да и сам, говорят, из Самары, а не местный.

- Это так. Только еще раз говорю, что не начальник, а просто литератор.

- Значит, тоже начальник. А я всех начальников не переношу, и всех их..., по возможности, буду к ногтю прижимать, компроментировать.

- Компрометировать. - Поправил его журналист.

- Чего? - не понял разницы в словах парень в камуфляже. - Ты еще и издеваешься? А ну вали отсюда, пока цел?

- Чего ты так петушишься, - попытался успокоить его журналист, человек не робкого десятка. - Я тебя что, обидел чем-то?

- Обидел!

- Чем же это? Тем, что угостил вас по вашей же просьбе?

- И этим, и всей своей поганой жизнью. Ты вот бумажки пишешь, а мы в дождь и холод на посту объект охраняем.

- Не нравится такая работа, поменяй на другую. Поучись, а не завидуй другим, не набрасывайся вот так, как на меня. Я-то при чем, что ты охранником работаешь? Учиться-то, наверное, не очень хотелось?

Парень в камуфляжной форме подошел к стойке бара, за которой стоял телефон и хотел взять его, чтобы позвонить куда-то. Но продавщица не позволила ему взять телефон и попыталась урезонить и усовестить, мол, чего на порядочного человека зря "бочки" накатываешь?

- Ну, ладно, мы еще поглядим, кто у нас будет на коне, а кто в грязи. - Со злостью выпалил он то ли буфетчице, то ли в адрес журналиста, и быстро направился к выходу.

- Вы лучше здесь подождите, пока он уйдет, не выходите, а то мало ли чего? Видите, какой психованный? Еще пырнет ножом со злости. У нас такое случается. - Остановила собравшегося к выходу журналиста буфетчица. Тот согласился с ней и решил, что разумнее в такой ситуации будет немного переждать. Но буквально через несколько минут дверь кафе распахнулась, и в зал вошли трое "вохровцев", которые только и ждали, как потом понял журналист, сигнала охранника. В кафе они вошли с решительным видом и потребовали у его редких посетителей, как в военное время, чтобы все оставались на местах и предъявили документы. Но почему-то сидевшего за столиком у стенки посетителя, когда он встал и направился к выходу, задерживать не стали, даже документы не проверили. А вот журналиста стали "раскручивать" по полной программе. Ему сразу стало ясно, что это провокация. Ведь кафе никто и ничего не угрожало, милиционеров сюда буфетчица не вызывала, к тому же "Смак", как объект, на охране в ВОХРе не состоял. Сомнений быть не могло - решили свести счеты за публикации в печати. И все теперь происходило, как по накатанному сценарию, ранее отработанной программе или договоренности о том, что как только журналист появится в кафе, прихватить его там и "поработать" с ним.

- Ну, вот, на ловца и зверь бежит! - проверяя удостоверение собкора, довольно сказал старший группы, блондин со втянутыми щеками лет сорока, позднее представившийся подполковником.

- А в чем, собственно, дело? - Задал ему вопрос журналист.

- Ты водку пил?

- Выпил немного, и что? У нас сухой закон что ли? Сейчас вечер.

- Заткнись, говно, ты еще будешь разговаривать со мной, я подполковник... - Нагло и оскорбительно ответил он журналисту. - А ты...

И тут на собкора посыпались такие слова, о которых даже говорить неловко.

- Может, вы меня с кем-то перепутали? - Спросил с возмущением журналист.

- Не перепутали, я вас всех, собак журналюг, на дух не переношу. Вам бы только писать, писатели, а как воевать в Чечне, вас там нет. Ты почему в Чечню воевать не едешь? И дети у тебя в армии не служили.

- Мой сын в декабре с Балтфлота уволился в запас. Другой на атомной станции работает, третий - школьник. А насчет того, что не еду воевать, вопрос, по-моему, лишний. Каждый делает свое дело. Я в свое время послужил, являюсь офицером запаса. Да и двое дедов моих за Родину в Великую Отечественную войну головы сложили. Отец, полковой разведчик, дважды контуженный, раньше времени на тот свет ушел.

- Да какой ты офицер? Говно ты, а не офицер! - Снова стал провоцировать и оскорблять "подполковник".

- Какой я офицер, не тебе судить. Уж точно, таким, как ты, не был никогда. Я же в армии служил, а не охранником на "гражданке". - Парировал журналист. - И вообще, в таком тоне я с вами вообще не намерен разговаривать, вызовите представителя прокуратуры, если у вас ко мне есть какие-то серьезные претензии.

- Почему ты зашел сюда, мудак, мы тебя сейчас в медвытрезвитель отправим, и всей твоей карьере конец придет.- Все напирал и припугивал "подполковник" без погон. На бушлате никаких знаков отличия, как положено по уставу, у него не было. Журналист это заметил и понял, что, скорее всего, над ним издеваются рядовые "вохровцы", которых науськали их родственники.

- Ну, прямо напугали. Можно подумать, что я министр печати и информации. За что это, и по какому праву вы меня в вытрезвитель отправите? Я что, пьян или кому-то угрожаю, плохо вел себя в кафе? Я заслужил с собой такое обращение? - Адресовал последний вопрос буфетчице журналист.

- Да что вы пристали к мужчине? - Возмутилась та. - Человек на пять минут зашел в кафе, спокойно сидел. Никого не затрагивал, что вы творите тут? Вы так у меня всех клиентов распугаете.

- Иди за стойку, пока с тобой самой не разобрались, и сопи в две дырочки. - Приказал буфетчице тоном, не терпящим возражения, "подполковник".

- Если вы считаете, что я выпил лишнего, дайте, я вызову такси и уеду домой, или сами вызовите машину! - Потребовал журналист.

- Машину ему, сейчас подъедет, не сомневайся, садись и слушай меня. Деньги-то у тебя на "мотор" есть?

- Есть. А что вас это так волнует?

- А ну, покажи! - Приказал "подполковник".

- Вот. - Вытащил из кармана и показал сотню из зарплаты журналист.

- А еще?

- Зачем еще? Тут "тридцатник" от силы проезд стоит.

- Нет. Ты нас не понял. Мы на тебя время потратили, а кто нам его оплатит? И домой мы тебя бесплатно не повезем.

Милиционер, что сидел слева от "подполковника", натренированным приемом, видимо делал это не впервые, выхватил купюру из руки журналиста.

- Вот так офицеры! - чуть не рассмеялся после этого журналист. - Да чем вы лучше разбойничков с большой дороги?.. На большой дороге, по иронии судьбы, мы, кстати, и находимся. Трасса - за стеной.

- Мы офицеры! - ударил себя в грудь кулаком "подполковник", я Афган прошел, а ты говно, раз не воюешь! - Снова он оскорбил журналиста.

Буфетчица сделала вид, что уже не слышала этого оскорбительного разговора, и вытирала стаканы полотенцем.

- А ты что, воюешь сейчас что ли? Или у тебя оружие имеется, поэтому ты такой шустрый? - Не удержался журналист, которого поведение "вохровцев" уже довело до белого каления.

- Да, какой "подполковник" будет без оружия по вечерам ходить, да еще на службе?

- А если есть оружие, и ты считаешь себя офицером, то я готов с тобой в любое время на пистолетах стреляться за твое оскорбление. Сидишь с друзьями, и такой смелый, хамишь направо и налево.

- А ты хочешь, чтобы с тобой по-человечески разговаривали? Ты же чеченец - у тебя это на лице написано. Ты где родился?

- В Грозном. - Ответил журналист. Но я чистокровный русский и выходец из приличной семьи. Отец - пензяк, фронтовик, прошел путь от рабочего до заместителя Генерального директора объединения "Грознефтехимзаводы", где трудилось 35 тысяч рабочих и инженеров. Мать с воронежскими корнями... Ее дедам памятники на Северном Кавказе поставлены. Фамилия одного из них - Давыдова - даже в истории КПСС была названа одной из 26 представителей ленинской когорты. По материнской линии наш род восходит к боярам Давыдовым - одной из древнейших фамилий России. А вы кто такие, чтобы так меня унижать? Но дело даже не в этом. Если бы я был и без роду племени, или чеченцем, вы и тогда не имели бы права так оскорблять и унижать. Или ты думаешь, что, если человек не русский, то его можно оскорблять? А ведь сам больше на мордвина, чем на русского похож.

- Все вы - родившиеся там - не русские и мрази, говно...! - Снова стал оскорблять "подполковник". - До тебя тут у нас журналистом тоже один из ваших краев работал. Не слышал, что с ним сделали? Тоже чеченец был, знаешь, где он теперь? - То ли пугая, то ли выясняя, знает ли об этом журналист, допытывался "подполковник". Остальные молчали и слушали его и журналиста.

Журналист вспомнил рассказ начальницы паспортного стола, когда получал у нее в кабинете свой паспорт с новой пропиской, и сделал вид, что не знает. На самом деле от нее он тогда узнал, что его предшественника, с которым он ранее, кстати, проработал в областной газете в Грозном не один год, здесь убили. Был это спокойный, рассудительный человек, писавший на сельскохозяйственные темы. Коммуникабельный при контактах, никогда не разделявший своих коллег по перу на русских и не русских. На плохих и хороших людей - да. Вот, видимо, из-за этого и погиб, не придясь кому-то в нефтеграде по вкусу. Ведь в газете писать только о хорошем невозможно. Приходится, и критиковать кого-то. А вы представляете, как к такой критике относились местные дуроломы и царьки! Нет больше Саламу. Да вознесется душа его на небеса из этого бедлама!

- Я только краем уха слышал, что этого человека, кажется, звали Саламу Мадаев.

- Да, ты правильно говоришь. - Подтвердил "подполковник". - А сейчас он на кладбище лежит. А сын твоей коллеги из городской газеты не знаешь где?

- Знаю, что убили его.

- И тебя прибьем, если хоть слово плохое кому, о нас скажешь! - Уже почти безумствовал и злорадствовал от своего положения, как садист, "подполковник". - Вывезем за город на свалку и замочим, закатаем под мусор. Понял?

- Ты меня не пугай, пуганый уже. А если в тебе сохранилась хоть капля офицерской чести, то я тебя вызываю на дуэль.

- На дуэль? - Рассмеялся "подполковник", - мы тебя и без пистолетов заделаем так, что мама родная не узнает.

Журналист рванулся, чтобы выскочить из-за стола, но сидевшие с двух сторон амбалы в вохровской форме схватили его за руки, а тот, что справа, больно ткнул дулом пистолета в незащищенный ребрами бок и прошипел прямо в ухо: "Сиди, сука, пока не пришили! Сейчас будешь угощать нас" А затем обратился к барменше и приказал: "Давай там закуски получше, да водки нам. Не одному же ему пить, к тому же он нас сегодня угощает"!

Попили, поели за счет журналиста минты, и отправили его в медвытрезвитель, где унижения и оскорбления продолжились. На требование журналиста - вызвать представителя прокуратуры - ему рассмеялись в лицо и обматерили последними словами. Припугнули тем, что изобьют дубинками, если он не заткнется. Его это не испугало, и он сообщил работникам медвытрезвителя, что доставившие его сюда "вохровцы" под пистолетом заставили выпить рюмку водки с опущенной туда белой таблеткой, скорее всего, клофелином, поэтому он опьянел, но еще не до такой степени, чтобы потерять сознание, и просит сделать медицинскую экспертизу в больнице. Дежурный и медсестра о чем-то пошептались между собой и стали проводить свое обследование, никак не реагируя на просьбу об медэкспертизе. А потом отправили в изолятор и продержали там всю ночь.

Утром дежурный по медвытрезвителю отдал журналисту документы и мелкие деньги. Зарплату, полученную накануне, как корова языком, кто-то слизал. Журналист спросил: "А где остальное?"

- Это, наверное, у тебя вохровцы, которые сюда доставили, забрали. Пограбить захотели, вот и наехали на тебя после зарплаты, вычислили.

- Да нет, тут дело не только в деньгах! - Не согласился с ним журналист. - Им другое нужно было. Счеты за статью в газете сводили. Ты вот мне скажи, почему вы меня вчера на экспертизу не отправили? А если бы передозировка препарата была, и я не очнулся, на вас бы мою смерть повесили?

- Да я и сам переживал, поэтому все поглядывал на твое самочувствие. Вижу, не спишь, сидишь на топчане, значит, ничего страшного, думаю. Жить будет. А экспертизу в это время некому было делать, я звонил, наводил справки, когда тебя отдыхать отправили.

- Ни хрена себе отдых вы мне устроили!..

- Ну, давай, счастливо, а то мне скоро смену сдавать.

Журналист вышел из здания медвытрезвителя совершенно опустошенный и злой, и направился домой, чтобы описать все случившееся с ним, еще точно не зная, что предпринять дальше. Вот эти записки он и показал позже Иванову, который после их прочтения вдруг загорелся и стал доказывать, что все это нужно предать гласности, опубликовать в газете. Ведь это черте что, а не порядки. Самый настоящий произвол! Почти фашизм какой-то минтовский.

- Да если бы дело было в одних милиционерах! - не согласился с ним собкор. - Тут, брат, целая система, перемалывающая характеры и судьбы людей. Как с нею сладить? Не она на службе у народа, а народ на службе у нее наподобие стада, которое лягают и стригут, как хотят. Вот в чем главная беда!


31.

После того, как статья Иванова, проданная банкиру и опубликованная под литературным псевдонимом в одной из газет, попалась на глаза шефу Валерия Ивановича, тот пригласил его к себе в кабинет и, обмерив более внимательным, чем раньше, взглядом, не предлагая сесть, сухим голосом спросил, указывая на публикацию: "Твоих рук дело? - И не дожидаясь ответа, задал второй вопрос. - Решил открыть самостоятельный бизнес и попиарить, без нашего согласия?"

- А что, разве на это нужно чье-то согласие? - искренне удивился Иванов, хорошо усвоив основные положения Закона о Печати и электронных СМИ? Вы же не захотели публиковать этот материал в нашей газете, Какие претензии? - удивился Иванов. - В вашу собственность он после этого не перешел. Право автора в соответствии с законом, как мне известно, в таком случае самому распоряжаться плодом своего труда.

- Ах, ты умник, про закон мне лекцию решил прочитать. Да понимаешь ли ты, в какую большую и опасную игру ввязываешься? Какие киты в ней выступают в роли "форвардов" и кто их хозяева? Им с их финансовыми возможностями ничего не стоит раздавить не только тебя, но и нашу газету. Неужели ты думаешь, что они не вычислят автора, прикрывшегося псевдонимом? Да они это у того же редактора газеты, опубликовавшей эту статью, все узнают. Не знаешь, как это делается? Мне тебе объяснять? Не деньгами, так угрозами возьмут нужную информацию. Ты подумал о возможных последствиях? Для себя! Ну, если сам себя не бережешь, то хотя бы о нас мог подумать? Я же тебе раньше все объяснял!

После такой тирады слов редактор побледнел, а в Иванове взбурлило чувство законного протеста и мужского достоинства. Не только из-за того тона, которым с ним разговаривал его шеф, но и из-за существующей несправедливости, постоянного унижения, граничащего с оскорблением, наглого диктата жить не по закону и совести, а по правилам, выгодным тем или иным сильным мира сего. Что же это за демократия, о которой чуть ли не каждый день пишет их газета, к какому правовому и гражданскому обществу мы движемся? Он весь напрягся и с таким решительным видом сделал шаг навстречу своему шефу, что тот испуганно отскочил назад и чуть не закричал, чтобы позвать на помощь других сотрудников.

- Ты что, ты что, обалдел? - задал он с опаской очередной обидный, но уже в чем-то жалкий и смешной, вопрос Иванову.

- Я-то при своем уме и в нормальном расположении духа. А вот вас, словно какая-то мания преследования в последнее время мучает.

- Если бы ты знал, что там - в Белом Доме и в других инстанциях перед очередными выборами происходит, то так бодро себя не чувствовал. Кругом интриги, сговоры, группировки, козни! С ума можно сойти!

- Вы, наверное, просто подустали. Вам отдохнуть нужно, нервы подлечить. А то вокруг одни козни да злоумышленники мерещатся.

- Да иди ты, знаешь куда.., мерещатся! Посидел бы в моей шкуре, хоть месяц, покрутился в верхах, как черт на сковороде, тогда бы понял, что это такое.

- Как все сложно, когда все и вся живут не по закону, а по понятиям. Ну, что же это за жизнь? Для этого мы пришли сюда, чтобы только прислуживать, ходить в холуях и угождать? - откровенно спросил своего шефа Иванов. Я когда-то читал, что раньше люди в редакции газет, как в церкви заходили, с чувством уважения и благоговения. А теперь за что нас уважать, если мы каждого шороха боимся?

- Шороха! А про автоматные очереди не слышал? Про взрывы машин и квартир? Уши заложило? Или ты такой безумно храбрый, что тебе на все забить?

- Да на хрена тогда все это нужно? Надо на станцию юных техников или в бюро добрых услуг идти работать! - не сдавался Иванов.

- Вот и иди! Только меня от твоих проблем избавь!

- Так почему я должен уходить туда? У меня с нервами все в порядке. Меня никакая мания не мучает.

- Вон! - заорал на всю редакцию главный так, что из соседних кабинетов повыскакивали в коридор и повысовывали головы из дверных проемов любопытные литрабы. - Чтоб духу твоего здесь больше не было! - А про себя подумал: "Ну, и наглое же пошло поколение журналистов! С одной стороны, ищут, где деньги "срубить", и делают это любой ценой, продаются за 33 сребреника, а с другой - только хамить научились. Но прижми серьезно - сразу и расколются. А посмотри, в какую позу становятся, как начальство не уважают. Раньше многие его подчиненные, напротив, разговаривали с ним очень вежливо и вот таких демонстраций не устраивали, но уж, если нужно было за правое дело постоять, то стояли, как каменные, хоть расстреливай их. А эти - только с виду такие смелые и твердые. Оттого и злость разбирает, только зря на нервах играют да кровь портят..."!

- Давай, давай! Бумаги забирай и вперед! Мне здесь анархисты не нужны. - еще раз крикнул редактор вслед медленно шедшему по коридору Иванову.

- Не дождетесь! - рассмеялся, даже не поворачиваясь лицом к шефу, Валерий Иванович,- Если уйду, то только по решению суда. А вы можете писать свой необоснованный приказ. Я его все равно обжалую и вернусь в редакцию.

- Ну, это мы еще посмотрим! - уже более тихим и хрипловатым после крика и сильного волнения голосом сказал шеф.

- А вот и посмотрим. - Спокойно и твердо заявил ему Иванов сквозь строй соглядатаев - его сотрудников -, отстоявший метрах в шести и, резко щелкнув каблуками, подпрыгнув, как циркач, прошел к себе в кабинет.

- Ну, чего высунулись? - Недовольно бросил им упрек шеф. - Что вам здесь, спектакль что ли? Давайте по местам, и за работу.

Но любопытство брало верх, всем было понятно, что между шефом и Ивановым произошло что-то из ряда вон выходящее. Но что? От этого вопроса кое-кто, особенно из женской половины, чуть не умирал. Выдержав паузу, в кабинет к Иванову стали один за другим заскакивать с расспросами его коллеги. Иванов отмалчивался и говорил, что ничего существенного между ним и шефом не произошло. Обычная рабочая ситуация. Просто не сошлись во мнениях по одному деликатному вопросу. Вот и все. Но сотрудники все захаживали и захаживали. Одни продолжали домогаться с новыми вопросами, другие утешали, третьи советовали Иванову быть с шефом поосторожнее, мол, очень мстительный человек. Не одному уже напакостил в жизни. Уволил, да так перед другими редакторами очернил, что кое-кому и в жизнь не отмыться. Выдали им уже не трудовые книжки при увольнении, а так называемые "волчьи билеты"... Нигде не могут устроиться на работу.

- Да что вы меня пугаете? На крайний случай в школу пойду учительствовать. Подумаешь, пуп земли выискался! При коммунистах людям мозги морочил, работал заведующим отделом партийной жизни областной газеты. И сейчас продолжает тем же заниматься, как будто времена для него не поменялись. Никто ему ни возразить, ни собственного мнения высказать не имеет права. Сами ратуем в статьях за одно, а живем... - Он не договорил и осекся, так как в кабинет заглянул шеф и со строгим лицом спросил: "У вас здесь что, собрание в рабочее время? Подбиваешь против меня людей?"

- Да как вы такое могли подумать? - Уже сухим голосом ответил ему Иванов.

А редакционная братия вскочила с мест и стала проскальзывать между боковиной дверной стойки и редактором. В минуту кабинет Иванова опустел, и в нем остались только он и шеф.

- Ну, что ты бузишь, Валера, зачем людей от работы отрываешь? - Уже подобревшим и каким-то заигрывающим голосом, с видом старого и хитрого лиса сказал редактор.- Настраиваешь против меня? Ладно, погорячились, и будет. Давай работать. Дел много. Мне твой патрон только что звонил, предложил подготовить заказную статью за хорошее вознаграждение. Можешь поиметь на ней неплохие комиссионные. Босс гарантирует свою поддержку и защиту. И у него, кажется в союзниках сам Хозяин, а также прокурор. Но прошу тебя, будь осторожен, как минер. Не нарывайся зря! А то вместе под фанфары взлетим. Ты же знаешь, что такое областной центр - городок наш ничего! Мать твою...

- Я понял, сделаю, что нужно. - голосом, в котором были плохо скрытые нотки обиды и недовольства, но и сиюминутной готовности к примирению, ответил Иванов и сел на стул за своим столом. - С кем мне нужно встретиться, чтобы собрать материал?

- Встреча назначена на завтра в известном тебе банке, на 10 утра. Так что дерзай!

- Хорошо. - Кивнул головой Иванов. В десять я буду там.

- Не в десять, а пораньше. Как положено, чтобы тебя не искали и не ждали.

- Ну, хорошо, хорошо, буду в половине десятого.

- Вот это другой разговор. - Облегченно вздохнул шеф и вышел из кабинета.

Иванова после этого обуревали самые разные чувства. От одних ему было приятно - не спасовал перед шефом, от других тошно - все-таки остался у него в услужении и зависимости. В душе он себя чувствовал все-таки пока не свободным человеком, а рабом. И, как ни верти, а о работе по существующему закону о Печати и СМИ пока приходилось только мечтать. О душевном равновесии - тоже.

В этом он убедился еще раз буквально через несколько дней. Когда вышел на интересную и, как ему показалось, выигрышную для газеты тему. Но редактор категорически отказал ему в публикации заявленного материала. Хотя за день до того после выполнения заказа банкира рассыпался перед Ивановым в любезностях и был очень приветлив. Речь шла об интервью или статье с руководителем одного из хозяйств известного ему района. Этот человек хотел поделиться на страницах областной газеты мыслями о положении на данной территории и о некоторых слагаемых авторитета власти.

- Такая публикация вообще не желательна по высшим соображениям. - Пояснил шеф. Особенно сейчас. Сам знаешь, что прокуратура копает под губернатора. А ты, как нарочно, такую тему заявляешь... Ну, о каком авторитете власти сейчас можно говорить, если все так туманно и мокро?

Иванов, конечно же, не мог не знать о том, что в канун Нового года губернатор Поволжской области срочно слег в ведомственную юкосовскую больницу, где легче было спрятаться от назойливых журналистов и следователей. Ведь врачи тоже наделены правом "пущать" или не "пущать" посетителей к больному в зависимости от его состояния. Очевидно, состояние Хозяина области настолько ухудшилось в связи с последними событиями, бросившими тень на всю его карьеру, что впору было думать даже о возможном летальном политическом исходе. Или лихорадочно искать спасительный выход. Который он, забегая вперед, и нашел, переиграв всех своих недоброжелателей и соперников на политическом ристалище. Но читателю, очевидно, небезынтересно узнать, что стало причиной такого временного цейтнота, в который попал Хозяин.

О первых симптомах его "хронической болезни" и неутешительном "диагнозе" еще примерно за полтора года до этого общественности области и журналистам сообщил первый заместитель Генерального прокурора России Владимир Колесников. Он тогда побывал в их городе - миллионнике с неприятным для ряда высокопоставленных лиц визитом. Накануне он проинспектировал ход расследования десятков уголовных дел, связанных со злоупотреблениями чиновников и руководителей ряда крупных предприятий. Выступая по главному телевидению губернии, Владимир Колесников пообещал жителям области, что всем, кто нарушил закон, вне зависимости от их служебного положения, придется ответить по всей строгости, а кое-кому и сесть на скамью подсудимых. Недвусмысленные намеки и прямое обвинение прозвучали тогда в адрес действующего губернатора, якобы имеющего отношение к, с позволения сказать, операции с ценными бумагами, незаконным приобретением на них коммерческой структурой порядка тысячи автомобилей под гарантии администрации Поволжской области. Однако вскоре, отвечая на вопросы журналистов региональных СМИ (ответ губернатора В.Колесникову прозвучал и по каналу областного телевидения) это обвинение заместителя генпрокурора губернатор легко парировал, расценив его как чей-то политический заказ. И сказал, что готов к честному разбирательству данного дела в суде. В защиту губернатора в ту пору вступилась вся преданная ему журналистская рать. В областных газетах и на телевидении прошла целая серия публикаций, целью которых было "внести ясность", а как теперь представляется, "отмыть несколько запятнанный" имидж первого человека амбициозной Поволжской области. Веру многих и многих людей в невиновность губернатора и необоснованные происки центра сильно укрепили появившиеся через некоторое время информационные сообщения о том, что дело "ЛОГОВАЗа" лопнуло, как мыльный пузырь. Однако в федеральных СМИ появилась и другая информация - о выдаче Генпрокуратурой РФ ордера на арест Бориса Березовского и объявлении его в международный розыск, обращении в Интерпол в связи с обвинениями по делу "ЛОГОВАЗА" и незаконным присвоением бюджетных средств в крупных размерах. Что снова бросало тень не только на компанию Бориса Абрамовича, но и на поволжского губернатора. Потом пришла пора некоторого информационного затишья по данному уголовному делу. Но недруги Хозяина внутри региона не дремали. По инициативе одного из лидеров оппозиции началась многомесячная кампания по отстранению действующего губернатора Поволжской области от должности. Так ничем, по большому счету, и не закончившаяся и как бы приостановленная в связи с тем, что президент подписал указ о новом порядке выдвижения и назначения руководителей регионов. А председатель ВЦИК порекомендовал действующим губернаторам добровольно сложить с себя полномочия и уйти в отставку. Отвечая представителям региональных СМИ, на вопрос об отношении к данному предложению, губернатор Поволжской области пояснил тогда, что лично он подумает, время (3 месяца по регламенту) у него для этого есть.

Возможно, эта задумчивость и нерешительность, а также временный уход губернатора от активной политической деятельности и стали причиной новых обвинений в его адрес, как кое-кто пытался все представить? Или так уж все неудачно для него совпало в связи с уходящим годом обезьяны и ожиданием года петуха? Не знаю. Заподозрить служителей закона в политической ангажированности не хотелось бы. Они, похоже, просто честно делали, хотя и с остановками и разрешениями от начальства ехать дальше, свое дело. К тому же, губернатора еще до предложения председателя ВЦИК приглашали для дачи показаний в городскую прокуратуру областного центра, но он не являлся, ссылаясь на плохое самочувствие. Так или не так не суть важно. Интереснее другое. На сей раз, точнее, 28 декабря 2004 года, как следовало из официальной версии, против самого губернатора и еще двух представителей правительства Поволжской области было уже возбуждено уголовное дело по статье "Превышение должностных полномочий". Кем? Главным управлением по борьбе с экономическими преступлениями (ГУБЭП) МВД РФ. По версии следствия, неназванная коммерческая структура в 2001 году взяла бюджетный кредит в размере 300 млн. рублей. Сделано это было якобы в целях стабилизации продовольственного рынка Поволжской области. И, разумеется, с одобрения губернатора и его подчиненных. Как пояснил журналистам прокурор областного центра, из всего объема поставок на территории нашей области был реализован всего один процент. Остальное количество - на территории Московской и Рязанской областей. Облагодетельствованная губернатором фирма, использовавшая поволжские бюджетные деньги, получила прибыль в 754 млн. рублей. Но, несмотря на такой "навар", кредит не возвращала. Происходило это благодаря тому, что губернатор подписал постановление об отсрочке возврата займа. И не только. Им в адрес Правительства РФ было направлено 10 писем - с просьбой об отсрочке таможенных платежей на основании бедственного положения Поволжской области, нашествия саранчи и тяжелых последствий засухи. Естественно, это вызвало законные вопросы у следователей. В Москве и областном центре, где находятся представители злополучной и пока безымянной фирмы были проведены обыски и начались допросы подозреваемых. Поволжского губернатора тоже снова пригласили... теперь уже в качестве обвиняемого на допрос. Но он не явился, так как срочно заболел. Иванов предполагал, что, очевидно, Хозяин собирался с силами, выигрывал, таким образом, время для консультаций с адвокатами и своими людьми в Москве, готовился к своей защите. И не зря. Ведь, как было известно в журналистских кругах, названный выше факт уголовного дела не составлял исключение. Были и другие факты вольного обращения с бюджетными инструментами и средствами, получившие широкую общественную огласку. Областное телевидение сразу после выдвижения обвинения против губернатора сообщило о том, что он фигурирует в деле по обвинению областного Агентства по регулированию продовольственного рынка. По некоторым сведениям, информировали телевизионщики, это Агентство якобы перечислило на счета некоего губернского торгового дома более 150 млн. рублей для приобретения дизельного топлива и зерна, но так ничего от него и не получило. Руководитель данного Агентства уже полтора года находится в розыске по обвинению в хищении семи млн. долларов $. Рядом с названным для губернатора стоит и дело по обвинению ОАО "Техтрансстрой", которое не расплатилось по кредиту в 57 млн. долларов $. Получен он был под гарантии администрации Поволжской области. Деньги, кстати, планировалось вложить не в создание или развитие хозяйственных объектов данного региона, а освоить в далеком от него сибирском Красноярске. И спросить теперь за такое весьма оригинальное решение, как выяснялось, можно, главным образом, лишь с губернатора и других чиновников администрации Поволжской области, имевших причастность к оформлению документов на предоставление гарантий. Почему только с них? Руководитель "Техтрансстроя" господин Ильметьев покончил с собой, выбросившись с балкона. "Техтрансстрой", как выяснилось после этого, оказался в весьма затруднительном финансовом положении, к тому же не способным погасить кредит, взятый под гарантии администрации Поволжской области. Вот и завертелось колесо...

Поразмыслив на досуге, Иванов понял, что шеф отчасти был прав - в такое смутное время, когда напрямую шла речь о подмоченном авторитете губернатора, говорить об авторитете муниципальной власти в одном из сельских районов области было равносильно тому, чтобы подливать масла в огонь. Но ведь и платные статьи с такими приятными сердцу "агентскими" не каждый день заказывают. ЮКОС и его "дочка" - нефтегазодобывающее объединение, находящиеся под прицелом у Генпрокуратуры. Начальники подразделений в страхе, что со дня на день и к ним нагрянут с прокурорскими проверками. О заказных статьях в такой ситуации даже не заикайся, смотрят, как на засланца от органов и только отмахиваются со страхом, ссылаясь на то, что Совет директоров компании запретил подобные операции. На автогигант со своими предложениями вообще бесполезно соваться, металлургический комбинат - то же, продан американцам. А те каждую копейку берегут. С ними договориться почти невозможно. А пугать критикой бесполезно. Есть прикрытие на самом высоком уровне в Москве. ЗИМ - на боку, еле сводит концы с концами. Из 35 тысяч рабочих и инженерно-технических работников в наличии осталось всего полторы тысячи человек. Совесть не позволит там о чем-то за деньги писать. Даже ЦСКБ "Прогресс" и другие предприятия ракетно-космического комплекса, авиационный завод "Авиаагрегат", Подшипниковый завод, если перебирать крупнейшие предприятия областного центра и области, обеднели. И так, куда ни кинь, всюду клин. И вот только у торговых фирм, Газпрома, некоторых частных строительных фирм, энергетиков да кандидатов в депутаты разных уровней, в администрациях области и городов еще можно было чем-то поживиться в смысле получения денег за пиар. В администрациях сельских районов и в сельхозкооперативах на журналистов, предлагавших свои услуги за плату по расценкам областных редакций, уже смотрели чуть ли не как на вымогателей или сборщиков ясака во времена Золотой Орды. Поэтому получить платный заказ в последние годы считалось для обедневших и разоренных нищенскими доходами журналистов большой удачей. Иванову в этом смысле еще везло. Да и шеф, хотя и бесился от "неудобных" для той или иной ситуации тем, нередко рисковал своим положением и спокойствием, если публикация могла принести экономически придушенной газете приличные деньги. Вот и на сей раз, услышав от главбуха редакции, что на очередную зарплату сотрудникам не хватает порядка ста тысяч рублей, продолжив разговор с Ивановым, сказал ему:

- Ну, а уж если нам пойти на скандал кое с кем вон оттуда, - ткнул в небо пальцем шеф, то пусть твой корреспондент заплатит по 52 или, на худой конец, 47 тысяч рублей за полосу.

- Да откуда он возьмет такие деньги? У него же зарплата...

- Пусть ищет спонсоров! - категорично подытожил разговор шеф, иначе мы ничего печатать не будем. Сами сейчас в долгах, как в шелках. На очередную зарплату денег нет. Так что давай, крутись!

- Да, легко сказать! - вздохнул он артистично.

- А сейчас ничего легкого нет. - Опустил его с небес на землю шеф. Я тоже кручусь, и вы крутитесь, а то пальцы сосать будем или на панель пойдем...

У Иванова от досады что-то словно сжалось в груди. Он позвонил своему корреспонденту-начальнику, предлагавшему напечатать его статью, сообщил об условиях, выдвинутых редактором. И, конечно же, этим, мягко говоря, не просто озадачил, но и сильно огорчил, человека из района. Немало огорчился и сам, практически не надеясь на благополучный исход этого дела. Хороший материал останется под сукном, редакция и он без денег, а у шефа появится отличный шанс хорошо и при всем коллективе "щелкнуть его по лбу" и унизить, чтобы сильно не заносился. Вот же попал... И чтобы как-то отвлечься от неприятных мыслей, Иванов стал перечитывать страницы статьи, предлагавшейся к публикации. Написана она была толково и, главное, показывала подлинное положение в районе. А называлась "Авторитет муниципальной власти. Или несколько слов о том, на чем он зиждется". Иванов пробежался взглядом по первому подзаголовку данной статьи и отметил про себя: о важном решил сказать человек. И это с его стороны было мужественным поступком. Уже один первый подзаголовок "Слуги народа или его господа" чего значил в ситуации, когда не только журналистам, но и другим специалистам на местах закрывали рты, все держали под контролем, несмотря на то, что официально любая цензура в стране была отменена, преследования за критику - запрещены и даже подсудны. Свобода слова гарантирована Конституцией и Законом о Печати и СМИ. Но вот парадокс: все об этом знали, а жили совсем по другим, неписаным правилам, негласно установленным на местах руководителями муниципалитетов, бравшими пример с губернатора. И все-таки человек из глубинки поднял свой голос в защиту родной земли и ее жителей. Так на Руси испокон веков было. Какие бы темные времена ни наступали, как бы запуган и задавлен ни был народ, а находились смельчаки, типа горьковского Данко, освещавшие сожжением собственных сердец дорогу другим.

"Чтобы местную власть уважали,- писал автор, - доверяли ей и сотрудничали с нею, нашим чиновникам не нужно искать особых рецептов, или ездить в загранкомандировки на народные деньги и за бугром открывать для себя свои "Америки", самый ценный и подходящий опыт управления территорией. Достаточно, как мне представляется, вспомнить, что любой глава района и его подчиненные - это люди, нанятые на работу избирателями, и не лениться действовать в соответствии с наказами и интересами подавляющего большинства людей, населяющих наш район, думая о его социально-экономическом самочувствии и конкретными делами на благо родной территории улучшая ее. Они должны служить ей с честью и совестью, а не высокомерно возвышаться над ней и превращать в свою жалкую служанку, совершенно не слыша ее болей и стонов, порожденных безразличием и равнодушием, некомпетентностью и неумением квалифицированно и своевременно отвечать на вызовы такого непростого для села времени. Беда же наших избирателей, к сожалению, частенько состоит в том, что многие из них, как в достопамятные времена, описанные еще Николаем Алексеевичем Некрасовым, ждут на месте главы района "доброго барина", надеясь на то, что как только он придет, то все существующие в районе проблемы быстро решит. Это иллюзия. Чтобы вывести нашу территорию на успешный путь, нужно наладить подлинное, а не мнимое самоуправление. Мы должны добиться такого положения, при котором власть, избранная народом, будет открытой для него и прозрачной, а сам народ через своих представителей станет активно осуществлять эту власть. И не только высказывать свою волю при определении тех или иных приоритетов и проблем, над которыми нужно в первую очередь поработать, но и, видя во власти своего союзника, поддерживать ее и вместе с нею работать над преодолением рытвин и провалов, оставленных прежним руководством. А их было немало. Прошло всего около четырех месяцев с тех пор, как в результате непродуманных действий администрации нашего района сначала поселок нефтяников, а потом и другие поселки и села захлестнула волна народного недовольства и возмущения, вызванная резким повышением тарифов на услуги ЖКХ. В той ситуации, как в зеркале, отразилась пропасть, разделяющая действующих чиновников администрации района и его население. Складывалось впечатление, что в кабинетах муниципалитета словно забыли или не представляли себе реального материального положения и платежеспособности простых людей, многие из которых вообще остались без работы и источников дохода, соответствующего принимаемым чиновниками решениям. Руководители района встали в стойку послушных исполнителей воли тех, кто напрямую был заинтересован в повышении тарифов и извлечении из этого собственной выгоды. Они не хотели прислушаться не только к голосу народа, но и даже к слову районного прокурора, заявившего протест на постановление главы администрации района. Он был опубликован в газете "Сельская трибуна" 26 января 2005 года. В нем, в частности, прямо сказано, что данное постановление противоречит требованиям федерального законодательства РФ в жилищно-коммунальной сфере и подлежит отмене по следующим основаниям:

в соответствии со ст. 15 Закона РФ "Об основах федеральной жилищной политики" пересмотр или изменение цен на содержание, ремонт жилья, наем жилого помещения и тарифов на коммунальные услуги в жилом помещении может осуществляться, как правило, не чаще одного раза в год одновременно с принятием решения об утверждении местного бюджета на очередной финансовый год и только на основании результатов независимой экспертизы фактических затрат на содержание, ремонт жилья и оказание коммунальных услуг. Такая экспертиза проводится в порядке, определяемом органом местного самоуправления. Не допускается изменение этих цен и тарифов без одновременного внесения изменений и дополнений в нормативные правовые акты о местных бюджетах на текущий финансовый год.

Казалось бы, чего проще, - воспользуйся этой демократической нормой закона и защити интересы жителей района, которые тебя в этом не только поддержат, но проникнутся немаловажными для руководителя чувствами доверия и благодарности ему. Так нет же, избран был другой путь в такой непростой ситуации.

Установлено, - говорилось далее в протесте прокурора, что бюджет района был принят районным Собранием представителей 27.12.04 г., то есть до утверждения ставок оплаты содержания, ремонта жилья и коммунальных услуг, что противоречит указанным требованиям закона.

Также, утверждая эти тарифы на 2005 год, органами местного самоуправления не была проведена предварительная экспертиза...

Порядок проведения финансовых и технологических экспертиз тарифов, напомнил прокурор руководству района, на предприятиях жилищно-коммунального хозяйства в РФ утвержден постановлением Госстроя РФ от 21.05.99 г. ╧ 39. Короче говоря, прокурор указал на многочисленные нарушения закона в постановлении главы администрации района и прилюдно его укорил в некомпетентности или правовой забывчивости. И вместо того, чтобы сразу прислушаться к голосу стража закона и многочисленным голосам возмущенных избирателей, действующий глава стал пикироваться с ними, доказывая свою административную и правовую "правоту". А население возмущалось, ведь цены на отдельные виды коммунальных услуг были моментально увеличены в три - четыре раза. Такую резко возросшую плату за коммунальные услуги население связало с появившейся в районе частной коммунальной компанией. Не было ни конкурса, ни аукциона, вдруг, как с неба упал, некто и стал диктовать свои условия. Причем местная власть тщательно скрывала все сведения о владельце компании, это создавало почву для различных домыслов и слухов. Поговаривали, что во всей этой катавасии заинтересован кто-то из руководителей администрации. Потому, что его близкий родственник якобы стал хозяином коммунальной компании... А четких разъяснений на этот счет или опровержения данных слухов не последовало. Сам глава района от встреч с теми же жителями поселка нефтяников и другими почему-то уклонялся (Поговаривали, что болел в последнее время).

...Складывалось впечатление, что главу совершенно не беспокоит, как "слугу" народа, что его решение этим народом было встречено чуть ли не в штыки. Жалкие попытки работников администрации и журналистов местного телеканала разъяснить смысл и якобы обоснованность постановления главы успеха не имели, и многими были расценены, как очередная попытка их околпачивания, а стало быть, и унижения. О каком же доверии к решению руководителя района и возглавляемой им команды в такой ситуации можно было говорить? Ситуация накалилась до предела и готова была выйти из под контроля. В передовой статье районной газеты "Сельская трибуна", в частности, совершенно правомерно в ту пору был поставлен вопрос: "Так кто же создает социальную напряженность? Администрация района издает постановление "Об утверждении ставки оплаты жилья и стоимости коммунальных услуг для населения ..." с 1 января 2005 года, а прокурор района выносит протест, усмотрев, что глава района в ряде случаев превысил свои полномочия. Люди возмущаются невиданным скачком роста стоимости коммунальных услуг, пачками присылают и везут в редакцию газеты протестные письма, а с экранов местного ТВ убеждают в правомерности, извините за тавтологию, неправомерных действий муниципальной власти. И после этого высказывается убеждение в том, что пенсионеры все поняли и почти одобряют рост тарифов и ставок на оплату коммунальных услуг. А в редакции газеты сидят и за пенсионеров пишут гневные жалобы и обращения. Мы бы и рады что-то сказать в поддержку действий власти района по поводу решения о тарифах на услуги ЖКХ, но как это сделать, чем обосновать. Делать же вид, что ничего серьезного для усиления социальной напряженности не происходит, мы не можем, не имеем права.

Не следует искать врагов там, где их нет. Митинги, возмущение граждан, выраженные в их письмах и обращениях, - результат непродуманных действий, отсутствия чувства меры, желания потакать необузданным аппетитам так называемых стратегических инвесторов, ЖКХ. Десятки миллионов рублей, направляемых ежегодно из бюджета района на поддержание коммунального хозяйства, - это деньги налогоплательщиков, а не личные средства чиновников. И поэтому вряд ли уместно укорять телезрителей в том, что вон сколько направляем, и надо бы высказать благодарность. И искренне изумляться, что взамен идут возмущения. Их мы сами порождаем, сами и должны себя в этом винить..."

В кабинет Иванова зашел его напарник по отделу и спросил: "Читаешь очередной шедевр?"

- Да нет, вот посмотри, кажется, очень актуальная и правдиво написанная статья. - Протянул первые страницы материала коллеге Иванов.

- Которую редактор не "пущает" на полосу, так?

- А ты откуда знаешь?

- Так у тебя все на лице написано. Сердце на лоб вылезло.

- И не говори. - Усмехнулся Иванов.

- Такая уж наша литрабская судьба - все пропускать через сердце. Вот оно и вырастает до таких размеров, что на лбу видно. Еще чуть-чуть и лопнет.

- Да хватит балаболить, ты почитай лучше. Это же то, что народ волнует, понимаешь?

- А у главного реакция, как у медузы, которой до этого нет никакого дела.

- Ну, ладно, читай, и мне дай дочитать. - Остановил коллегу Иванов, и продолжил чтение статьи.

" Конечно, не обошлось здесь без политических игр некоторых претендентов на кресло главы района в канун новых выборов, - писал далее автор, - но и действия власть предержащих были настолько неуклюжими, что только, как говорится, подлили масла в огонь. Сопротивление и возмущение жителей района нарастало. Очевидно, уже не на шутку встревоженный такой реакцией, 8 февраля глава района отменил постановление "Об утверждении ставок оплаты жилья и стоимости коммунальных услуг для населения ..." и, как председатель Собрания представителей, предложил депутатам рассмотреть новые, пониженные нормативы и ставки.

Следует отметить, что в начале предыдущей недели тогда работала депутатская группа. Рабочая группа с участием представителей администрации района и Н-ской коммунальной компании рассматривала вопросы ценообразования на предоставляемые услуги населению. Одна из депутатов пришла к выводу и высказала мнение, что расчеты по себестоимости этих услуг компания взяла "с потолка", обоснованность своих затрат не представила. Депутата возмутило, что в стоимость этих услуг была заложена арендная плата за то имущество, которое муниципалитет предоставил в распоряжение компании (котельные, коммуникации, здания, техника, оборудование.).

Другой депутат предложил не только отменить новые повышенные тарифы, но и вернуться к тем, которые существовали в 2004 году. А комиссии продолжить работу с тем, чтобы выйти на заседание районного Собрания представителей с окончательными и точно обоснованными расчетами по оплате коммунальных услуг.

Честно говоря, так и хотелось тогда спросить наших депутатов: "А о чем вы раньше-то думали? Кто вам помешал все это сделать еще в ноябре или, на худой конец, в декабре 2004 года? Когда все это можно было отрегулировать и, если было не по силам самим, привлечь депутатов более высокого уровня, ... членов РЭК и т.д.? Почему вы так послушно проголосовали за непопулярное и встреченное населением района в штыки решение, поставившее их в невыносимые условия существования? Почему все не просчитали толком? Да еще как раз тогда же, когда была начата и нормально не подготовленная, так называемая монетизация льгот, сразу больно ударившая по карману пенсионеров и инвалидов, составляющих более трети населения на нашей территории? Слишком послушных верхам и смело не защищающих интересы своих избирателей чиновников и депутатов в народе никогда не уважали. Своими непродуманными действиями и инертностью они подорвали к себе доверие электората. Да к тому же и с коммунальниками гладких отношений у них так и не получилось...

В итоге все-таки победил здравый смысл. В дело вмешался глава правительства Поволжской области. Вопрос о тарифах, точнее их необоснованности в ряде территорий, был заслушан на внеочередном заседании. Квартплата в поселках района за однокомнатную квартиру, в которой проживают два человека, была снижена с 1383 рублей до 934, двухкомнатной с тремя проживающими - с 1976 до 1329, трехкомнатной с четырьмя жильцами - с 2706 до 1869...

Несмотря на принятые запоздалые меры, недовольство у народа осталось. В одно из морозных февральских воскресений в поселке нефтяников состоялось собрание жителей района. На площади рядом с обелиском Славы собралось примерно около двух тысяч человек. Основной темой разговора было ухудшение жизни простых людей. Собравшиеся приняли обращение к главе района, в котором высказали свои требования и мысль о том, что никакие прогрессивные реформы невозможны в стране, где такие нищенские зарплаты и пенсии.

Ниже в статье под подзаголовком "В центре внимания руководителей должен быть человек" были приведены выдержки из писем рядовых сельчан с правдой жизни, болями и печалями. Особенно внимание Иванова привлекло одно из них. В нем пенсионерка Е.Цаплина писала о том, что "начала работать в колхозе "Волна революции" в 1965 году. Ее дом был расположен близко к этому хозяйству. А у нее были две дочки, надолго их оставлять она не могла, поэтому работала учетчиком молока, что ее вполне устраивало. Женщина привыкла работать добросовестно, и при установленном минимуме человеко-дней за год 180, всегда вырабатывала за 300 трудодней. Руководство колхоза отметило такое трудолюбие, перевели Цаплину в бухгалтерию. Работала кассиром, и весовщицей, и заведующей током. "Довелось мне и фермой заведовать.- Продолжала она. - При мне сменились четыре председателя колхоза.

Большую часть трудовой жизни я проработала техником-осеменатором. Платили неплохо, да и уважение было. Я очень любила свою работу, была первой в своей профессии не только в районе, но и в области. У меня же были свои ученики. Много лет мой портрет висел на Доске почета, обо мне рассказывали на страницах "Сельской трибуны". Участвовала в профессиональных конкурсах разного уровня и всегда занимала призовые места. Храню три медали с ВДНХ СССР. За свой труд получала ценные подарки. Много я занималась общественной работой, была заместителем секретаря парткома, депутатом сельского Совета и всегда отстаивала интересы своих избирателей. В моей трудовой книжке много благодарностей.

В 1995 году в нашем колхозе разделили землю на паи. Составили список, и каждому вышло на пай 17,1 га. Кто составлял эти списки, я не знаю. Но подписывали их председатель колхоза Н.И.Кистанов и его секретарь О.Н.Кузьминова. Не вошел в список 31 человек, в том числе и я. Среди не вошедших в список много тех, кто долгие годы проработал в колхозе.

Говорят, что этот пай стоит 47 тысяч 880 рублей. Колхоз наш развалился, и землей распоряжается внешний управляющий О.В.Лукьянов. Все, кто имеет свидетельства на землю, отдают их ему. Но поскольку нам ничего не дали, мне и отдавать нечего. На просьбу выделить мне пай, отвечают, что земли нет. Обидно, что те, кто пришел в колхоз после меня, в том числе и Н.И.Кистанов, получили пай, а мы, кто создавал материальные богатства, остались ни с чем.

Хожу теперь по всем инстанциям, начиная с районной администрации, а толку нет. Была и у прокурора, а результат тот же, хотя здесь нарушены мои права как работника колхоза. Все посылают в суд, а там за все надо платить, а откуда взять деньги, если я всю жизнь честно проработала? Конечно, многого, что сейчас происходит в нашем обществе, я не понимаю. Хотя , казалось, чего проще: колхоз делит землю на всех, кто работал в хозяйстве, с учетом трудового стажа и личного вклада. Много у нас, пенсионеров, вопросов, в том числе: почему в земельном отделе наш пай земли стоит 47880 рублей, а Лукьянов предлагает за него пять тысяч рублей, да еще дополнительно 500 рублей требует. Пусть все исправят те, кто наделал ошибки, и не доводят нас до жалоб президенту".

Автор статьи, в которой приводилось письмо, комментировал эти факты так: " Что можно сказать по поводу таких писем, в которых нередко из-за равнодушия к проблемам рядовых граждан и бездействия властей звучат голоса отчаяния и крики души? Да стыдно, господа чиновники - "слуги" народные, вот так относиться к собственным избирателям. Такое отношение подрывает авторитет исполнительной власти, доверие к ней, вносит нездоровые настроения в общество и фактически потихоньку, а иногда и стремительно, разъедает его, как коррозия металл, или язва - внешне здорового и вылощенного человека. Так работать в органах власти и жить нельзя. С этим надо кончать раз и навсегда. Если мы, конечно, хотим выйти из психологического и социально-экономического прорыва, в котором находимся не первый год. Власть, как когда-то писал известный государственный деятель России П.А.Столыпин, не может считаться целью. Власть - это средство для сохранения жизни, спокойствия порядка: поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластие, нельзя не считать опасным безвластие правительства. На "хлебном", по представлению многих претендентов на власть, месте главы района должен быть не "добрый барин", щедро раздающий перед выборами обещания и после быстро забывающий о них, а работоспособный руководитель, душой болеющий за дело, решение корневых проблем территории. Когда само население у нас это поймет, и будет руководствоваться несколько иными, чем раньше критериями, смотреть - порядочный это человек или не порядочный, профессиональный или не профессиональный, ответственный или безответственный, тогда и роль предвыборного пиара не будет столь существенной, как сейчас. Поменьше станет клеветы и грязи, которая нередко выливается на достойных кандидатов и которую кое-кто любит смаковать. Ведь люди о таком руководителе будут судить по его делам. Вся жизнь в районе изменится к лучшему. А пока, надо признать, он находится в кризисной ситуации. Большие проблемы у нас в сельском хозяйстве, находящемся на стадии развала, большие проблемы в ЖКХ, здравоохранении... Но основа основ - экономика. И если посмотреть на нее в целом, то ситуация тут достаточно сложная. Не только потому, что на ней отразились общие негативные факторы пореформенного периода, а и то, что та же ситуация в сельском хозяйстве была не только упущена для принятия правильных и своевременных управленческих решений, но и, по большому счету, запущена. Фактически районное руководство потеряло над ней контроль. Многие хозяйства обанкрочены, а введенное конкурсное или внешнее управление не дало своих положительных результатов. Никого не оздоровили, а только разорили, пораспродав что только было можно для погашения долгов этих хозяйств. Реструктуризации их толком не добивались. В районе процедуре банкротства подверглось 21 хозяйство. Большинство внешних или арбитражных управляющих не собираются помогать колхозу или совхозу "встать на ноги", а стараются побыстрее все распродать. Кстати, банкротство некоторых хозяйств, таких, как колхоз "Липовский", у сельчан вызывает сомнения, ведь там было мало долгов. Тут бы и вмешаться в ситуацию руководству района, проанализировать ее, чтобы ни у кого не осталось ненужных сомнений. Но ничего подобного. К тому же руководство района как бы самоустранилось от подбора кадров руководителей данных хозяйств. А ведь такое самоустранение - тоже позиция, заслуживающая порицания. Невмешательство в дела хозяйств было ошибочным. К примеру, в соседнем районе такого ахового положения не сложилось. Уже давно у нас в районной администрации нужно было создать отдел социально-гигиенического и экономического мониторинга, чтобы владеть правдивой информацией и на ее основе делать выводы, принимать решения, если надо, бить тревогу, но не доводить хозяйства и жителей сел до такого положения, в котором они находятся сейчас. И те выводы, которые руководство района теперь делает для себя и избирателей, анализируя социально-экономическое положение на данной территории, выглядят малоубедительными. Конечно, не все так уж плохо. Сославшись на те же данные совместного заседания депутатов районного Собрания представителей и коллегии при главе района, на котором они были озвучены и потом доведены до населения, если не вдуматься, можно сказать, что, к примеру, в целом по промышленности района сохраняется тенденция роста производства. За 12 месяцев 2004 года объем промышленной продукции увеличился по сравнению с предшествующим годом на 11,9 % и составил 157, 8 млн. рублей. Остается только похлопать в ладоши? Не торопитесь, вспомните лучше про инфляцию, которая за прошлый год превысила этот показатель. Для чего вспоминать? А для того, чтобы понять истинную картину состояния дел в той же промышленности, где учетные или статистические проценты роста напрямую сегодня связаны с объемами производства не только в их чисто физическом, но и денежном выражении. Скажем, вы произвели то же количество той же продукции, что и год назад, но за следующий год она по цене выросла на 11,9 % или даже на большую величину. Поэтому статистический показатель, которым тешат себя и народ наши руководители, даже при реально уменьшенном объеме производства может быть выше, так как очень удобен для отчетов подобного рода перед депутатами и населением, редко вникающими в суть дела и всю эту цифирь сходу берущие на веру.

На 1 января 2005 года производством сельхозпродукции здесь заняты 25 сельхозпредприятий, в том числе 6 хозяйств, входящих в состав Областной МТС, и 54 крестьянско-фермерских хозяйства. Общая посевная площадь под урожай 2004 года в сельхозпредприятиях и крестьянских фермерских хозяйствах составила 79142 гектара, что на 3, 36 тысячи га больше уровня 2003 года. Ну, и как работает этот производственный потенциал? Сельхозпредприятиями и КФХ района посеяно зерновых и зернобобовых культур на 500 га больше, как сказано в отчете руководства района, уровня прошлого года. Кормовые культуры заняли 11725 га (86% к уровню прошлого года), подсолнечник посеян на 3,8 тыс. га больше того же уровня. 37 % площадей зерновых культур обрабатывались по ресурсосберегающей технологии, и ее элементам, что позволило на 10-15% сократить производственные затраты. За отчетный период завезено, по официальным данным, и внесено минеральных удобрений в количестве 19,0 кг в действующем веществе на 1 га (по плану, даже, как признаются сами отчитывающиеся, нужно было завезти 40 кг на 1 га). Но это ведь средние цифры. А что стоит за ними? На самом деле удобрения в районе вносятся пока в основном в хозяйствах, вошедших в подразделение ГУП СО "Областная МТС" (45,7 кг действующего вещества на гектар), ООО "Сургутсельхозснаб" (15,2 кг на 1 га) и в колхозе "Первое мая" (14,0 кг на 1 га). Поэтому впору говорить о том, что в других хозяйствах земля-кормилица у нас работает на износ. Не случайно, урожайность зерновых по району в прошлом году составила лишь 13 центнеров, что на 3,2 центнера больше уровня 2003 года. Но ведь в соседнем районе на аналогичных (правда, лучше удобренных) почвах и при таком же климате получили намного больше зерна. В лучших хозяйствах - по 35 и более центнеров с гектара. Районное руководство там постоянно держит руку на "пульсе" жизни сельхозпредприятий, всячески поддерживает их. Отсюда и результаты. Правда, и они гораздо ниже, чем у тех же фермеров в Германии или Франции, где удобрений в землю вносится на порядок больше, и где строго следят за агрономией и агротехникой, а государство постоянно дотирует сельхозпроизводителей. В Голландии 75% всех затрат на выращивание зерна государство тоже компенсирует фермерам. Почему же наши руководители и депутаты не добиваются принятия законов, по которым бы и у нас шло достаточное дотирование сельхозпроизводителей и защита их интересов на государственном и законодательном уровне? Кому, как не главам сельскохозяйственных районов, совместно с депутатами всех уровней, этим удобнее всего заниматься? У них и средства для проезда до областного центра и до Москвы всегда под рукой, и полномочия есть. Да и долг перед избирателями обязывает. Не ехать же каждому крестьянину со своей горькой правдой в столицу или превращаться в известного ходока начала прошлого века - искателя правды. А в том, что правда эта действительно горькая, убеждаешься каждый день, наблюдая за развалом в сельском хозяйстве района, особенно в его животноводческой отрасли, где даже по признанию нынешнего руководства района, "сохраняется тенденция уменьшения объемов производства продукции...", что связано со снижением поголовья скота. А это сокращение вызвано в основном, как считают наши руководители, нехваткой денежных средств на полевые работы, высокими затратами на содержание животных. Лишь в 9 предприятиях занимаются животноводством, в 11 хозяйствах поголовье крупного рогатого скота ликвидировано напрочь. По состоянию на 1 января 2005 года численность поголовья крупного рогатого скота в сельхозпредприятиях составила 5134 головы или на 17,7 % меньше уровня прошлого года. Лишь в таких предприятиях, как "Первое мая", "Нава-Н", "Сельхозсоюз" сохранено поголовье коров на уровне прошлых лет. Поголовье же свиней в сельхозпредприятиях полностью ликвидировано. А вот более ранние данные. На 1 мая 2004 года поголовье крупного рогатого скота в целом по району составило 6156 голов. Из них 2791 корова. За год до этого оно составляло 7593 головы, из них 3221 корова. То есть поголовье за это время уменьшилось на 1437 голов. А ведь еще 10 лет назад на 1 января 1994 года в районе насчитывалось 29112 голов крупного рогатого скота, из них - 10698 коров. Только в одном колхозе им. ХХ111 партсъезда было 2443 головы крупного рогатого скота, из них 840 коров. По-моему, комментарии здесь излишни. Цифры говорят сами за себя. Пополняется список хозяйств, которые вообще расстались с животноводством. К СПК "Черновский", ГУП "Кутузовский", колхозу "Прогресс", ООО "Рассвет" (Мордовская Селитьба) прибавились колхоз "Победа", ООО "Фаворит"(бывший колхоз "Волна революции"), колхоз "Липовский", ООО "Сургутсельхозснаб". Одновременно снизились надои на фуражную корову в хозяйствах района в 2004 году.

Это - о голой констатации фактов. А теперь по существу причин, приведших к таким печальным итогам. Позволю себе не согласиться с тем, что нехватка денежных средств в хозяйствах для полевых работ и высокие затраты на содержание животных - главные причины сокращения их поголовья. Так объяснять ситуацию легче всего, валя все на правительство и его политику. А что сделало руководство района для привлечения в район того же "Россельхозбанка", дающего очень выгодные кредиты для крестьянских и коллективных хозяйств? Навело контакты с его руководителями, создало условия для открытия полноценного представительства этой финансовой организации в нашем районе? Нет? А вот соседи такой возможностью не преминули воспользоваться. Их руководители напрямую завязали контакты с представителями "Россельхозбанка", сами "тянут" их в район, чтобы помочь своим сельхозпроизводителям. И "Россельхозбанк" все больше начинает себя проявлять с положительной стороны. "Главное, что нас устраивает в нем, говорят специалисты из соседнего района, - это возможность использования земли в качестве залога. Ведь другие банки, тот же Сбербанк, сегодня о земле, как о залоге, с тобой даже разговаривать не будут. А что еще не вставшим на ноги хозяйствам закладывать? Старые производственные помещения, побитую технику? Для нас готовность "Россельхозбанка" иметь землю в качестве залога многого стоит. К тому же есть у него удобные для нас программы по финансированию тех же ремонтов техники и т.д. Если кому-то интересно, могу рассказать, что здесь в качестве залога используются те же тракторы или комбайны. Заключается договор с какой-то фирмой на ремонт машин, банк сам оплачивает этот ремонт, а в качестве залога использует твой же трактор или комбайн. Фактически само хозяйство, не вкладывая ни рубля в очень выгодное для него дело, рискует при этом только пятой частью от стоимости трактора или комбайна, производя ту же замену коленчатого вала или двигателя, каких-то узлов. Расчет за это - частью полученного урожая. Тоже плюс для аграриев". Областное правительство, говорилось далее в присланной статье, - сейчас готово предоставлять выгодные для сельхозпроизводителей кредиты на посевную, уборку под залог земли (Правда, в нашем районе оформлением земель в собственность еще толком не занимались, это дело нужно форсировать). Так что безвыходных ситуаций не бывает. Нужно только иметь желание грамотно и активно работать, поддерживать сельхопроизводителей, чтобы дело сдвинулось с мертвой "точки" или перестало катиться под откос, при помощи новых возможностей пошло в гору. Ведь действовать по-старинке и ограничиваться только выделением тех же 4,6 млн. рублей, как у нас в прошлом году, из скудного бюджета района в виде кредитов на приобретение минеральных удобрений, проведение посевных работ, закупку молока - не лучшее решение острой и неразрешимой вот уже на протяжении многих последних лет проблемы. Статьи по социальным и культурным расходам урезаются, а сельхозпроизводство такие бюджетные "инъекции" не спасают.

До весенней посевной в этом году оставались считанные дни, а у большинства хозяйств района не хватало денег на приобретение нужного количества горюче-смазочных материалов. Во-первых, потому, что многие из них, по большому счету, разорены. А во-вторых, из-за заоблачных цен на ГСМ, которые в начале этого года и ближе к весне резко поползли вверх. Да и других нерешенных вопросов, связанных с организованным проведением весенне-полевых работ, хватало. Больше всего сельчан беспокоило отсутствие у них возможности закупить и внести в почву нужное количество минеральных удобрений. Если бы не помогла область, то в этом году мы были бы обречены на низкий урожай зерновых и других сельхозкультур, дальнейшее оскудение земли-кормилицы, которую уже так замордовали и изнасиловали, что с каждым годом ждать от нее хорошей отдачи все проблематичнее. И еще один момент. Не надо рассказывать для не осведомленных сказки про сортообновление в районе. Им грамотно и эффективно пока занимаются только передовые и наиболее экономически успешные хозяйства. Основная же масса хозяйств и в районах получше нашего серьезно этим делом не занимается. Хотя внедрение новых засухоустойчивых и высокопродуктивных сортов может дать прибавку урожая в 20 и 30 процентов, а то и больше.

Честно говоря, мне сегодня меньше всего хотелось бы говорить о методах и технологиях работы наших районных администраторов и, тем более, руководителей хозяйств на селе. Многие из них учились в сельхозакадемиях и, наверняка, знают, что нужно для того, чтобы дела в сельхозпроизводстве пошли успешно. И мы не ахали над низкими и порой постыдными результатами. Ведь у нас есть хозяйства, в которых на одну фуражную корову надаивают за сутки всего по три литра молока. Как от плохой козы. Ну, куда это годится?

Не надо быть крупным специалистом сельского хозяйства, чтобы понять: при таких "козьих" надоях (исключение - только надои от коров в колхозе "Первое мая") говорить о рентабельности молочного животноводства просто несерьезно. Нужны не только "реанимация" материальной базы животноводства, но и улучшение породности и продуктивности скота, кропотливая племенная и селекционная работа, закупка высокопродуктивных дойных коров, как это можно сегодня наблюдать на примере ряда хозяйств того же Красноярского района, где поголовье не сократилось, а, напротив, выросло. Значит, дело не только в чисто финансовых, материальных, технических и технологических проблемах. Большое значение имеет и уровень управленческих решений, принимаемых как в администрации района, так и в хозяйствах, и, конечно же, где-то повыше, том же Минсельхозе, проедающих немалые деньги налогоплательщиков, но как-то существенно не влияющих на положение дел в сельском хозяйстве нашего и многих других районов. А ведь на селе рушатся основы самой жизни. Вы посмотрите, что делается вокруг! Иногда задумаешься над этим, и невольно вспомнишь про Мамая, который будто вчера прошелся со своим войском по этим местам. Вот лишь несколько примеров для убедительности. Село Большая Чесноковка. Некогда здесь был крепкий колхоз, но он за годы перестройки и реформирования окончательно развалился, объявлен банкротом и здесь введено внешнее управление. За все годы пертурбаций крестьяне устали следить за происходящим, и теперь уже даже гибель хозяйства принимают не так близко к сердцу. Поэтому на встрече главы администрации села Мордовская Селитьба и села Большая Чесноковка с населением, собравшиеся на собрание люди со скукой и безнадегой в глазах прослушали очередные и совершенно безотрадные статистические данные о своей жизни. Сколько человек умерло, сколько народилось, какие праздники прошли, о том, что количество скота в селе уменьшилось и т.д. Участковый сообщил, что в селе за год совершено три преступления. Немного оживился народ, когда выступал депутат районного Собрания представителей. Ему задали вопросы по медицинскому обслуживанию и, в частности, почему в селе закрыли ФАП? Как сообщил депутат, закрыт пункт временно, поскольку финансов мало, вот и приходится медработников время от времени отправлять в отпуск за свой счет. Хотя в медико-социальном отделении в Елшанке обстановка другая, за счет средств управления соцзащиты купили мягкий инвентарь (подушки, одеяла, матрацы и т.д.) и необходимое оборудование для проведения анализа крови, полностью обеспечили лекарствами больницу. Теперь в Елшанке можно не только определять количество лейкоцитов-тромбоцитов в крови, но и делать биохиманализ и проверять уровень сахара. Непонятно только было, как такое сообщение облегчало жизнь и спрос в медуслугах в Большой Чесноковке? Сельчан волновало обеспечение льготными лекарствами. Поспорив о льготах и монетизации, сельчане задались вопросом: "А можно ли восстановить колхоз?"

- Нет. - Остудил горячие головы начальник райсельхозуправления. - В наше время нет такого понятия, как колхоз, значит, и восстанавливать нечего.

Да разве можно руководителю такого уровня вот так отвечать и без того загнанным судьбой в угол людям! Такой ответ способен убить в них последнюю надежду. Тем более, что и такое понятие, как "колхоз" до сих пор существует, и права крестьян или наемных работников, в конце-концов, просто граждан в законе прописаны, и об эффективности тех или иных форм производства районное начальство обязано думать, консультировать по этому поводу сельчан, помогать им с правильным выбором. За то оно деньги и получает. А иначе зачем оно вообще тем же чесноковцам нужно? Чтобы только налоги с них собирать? И не помогать в осмыслении происходящего, не отвечать, как подобает, на вопросы, которых у тех же чесноковцев накопилось немало?

На той же встрече сетовали сельчане, что землю выделили на паи, только за оформление платить надо, а не успеешь, - отойдет государству. С другой стороны, где эти твои 14 или 17 га земли, в какой части поля, ведь не огородишь их?

Поговорили тогда о необходимости водить скот на прививки, а те, кто не приведет, будет оштрафован на 5 - 6 тысяч рублей. Правда, столь высокая сумма штрафа ни на кого впечатления не произвела - все равно платить нечем. Поговорили и о многом другом. И нет гарантии, что разговоры так и не останутся разговорами. Что наконец-то отремонтируют в селе клуб, благоустроят улицы и т.д.

А взять Нероновку. Там тоже была аналогичная встреча с жителями села. Чем обеспокоены ее жители? Многим. Был садик, как рассказывали сельчане там, - остались руины, была школа - участь здания тоже предопределена. Был колхоз - сейчас кандидат в банкроты. Были крестьянские профессии, такие, как доярка, скотник, комбайнер, осеменатор, агроном - всех не перечислить - уходят в Лету. Скоро, как было подмечено, словно вымирающие виды животных и исчезающие с лица земли растения, эти профессии будет необходимо заносить в своеобразную Красную книгу. И где? На селе! вы только вдумайтесь, до чего довело его нынешнее руководство района!

И таких обеспокоенных голосов в районе с каждым годом и днем все больше. А достойного ответа на свои вопросы от руководителей района люди не получают. А потому в них поселяются пессимизм и неверие в способность нынешнего руководства что-то изменить к лучшему.

Понятно, что многие проблемы села сейчас упираются в отсутствие или дефицит необходимых денежных средств. Сумма собственных доходов районного бюджета в 2005 году составит 82124 тыс. рублей. Всего с учетом субсидий и субвенций - 231245 тыс. рублей. Основные налоги, приносящие поступления, - налоги на прибыль, доходы (45361 тыс.), налог на доходы физических лиц (45361), налог на имущество (10343), безвозмездные поступления (140121), субвенции из бюджетов иных уровней (85997 - из федерального), дотации в размере 52425 тыс. рублей из областного и федерального бюджетов. Всего расходов первоначально было предусмотрено 244439 тыс. рублей. И список расходных статей гораздо больше, чем доходных. При этом районных программ всего три. Программа капитального строительства муниципальных объектов куцая. Ею, по первоначальному варианту, предусмотрена реконструкция здания средней школы ╧1 под образовательный центр, на что при долевом участии будет затрачено 4 млн. 217 тыс. рублей. Из местного бюджета - всего 700 тыс. рублей. 1 млн. 300 тыс. рублей будет затрачен по программе переселения граждан из ветхого и аварийного жилфонда. 2 млн. потратят на строительство водовода к пансионату для участников ВОВ. Всего по "строительной" программе - 7517 тыс. рублей. 1 871 тыс. рублей запланировано потратить по программе капремонта муниципальных объектов на 2005 год. 71 тыс. рублей - по программе "Дети Сергиевского района" (по коду ФКР 1006) и 365 тыс. рублей ( по тому же коду ФКР, но по другому коду администратора).

Вот о главном и все. Не очень радостные и обнадеживающие перспективы. В то же время расходы администрации района предусмотрены в размере 48 млн. 767 тыс. рублей (почти по миллиону на человека). Не хило! А наши чиновники жалуются на малые доходы бюджета и необходимость сокращения собственных - чисто административных расходов. Заметьте, что расходы на содержание и функционирование местных администраций выделены в другую строку бюджета, по которой им перепадает 42 млн. 423 тыс. рублей. Общее образование - 26662 тыс. рублей. Культура - 16003 тыс. рублей. В то же время на всю молодежную политику и оздоровление детей запланировано на 2005 год израсходовать только 1042, на борьбу с беспризорностью, опеку и попечительство 2776 тыс. рублей. Если суммировать количество средств, отпускаемых на общегосударственные вопросы, содержание администраций и чиновничьего аппарата, то как ни верти, а получается, что они "съедают" более ста миллионов рублей при общей сумме расходов уточненного и измененного в сторону увеличения районного бюджета в 265 млн. 584 тысячи рублей. То есть не трудно из такого сравнения понять, что тратят деньги налогоплательщиков наши администраторы на себя довольно щедро ( и Собрание представителей позволяет это делать), а управляют территорией не эффективно, по большому счету, довели ее до ручки. К тому же, как мне кажется, точной информацией о том, где и на что именно тратятся бюджетные деньги, и основными финансовыми показателями (у кого в районе какая средняя зарплата, сколько в районе малообеспеченных, каков реальный уровень их доходов и прочим) районная администрация не обладает и как бы работает вслепую. Социально-гигиенических мониторингов, показывающих положение граждан, не проводит. Некоторые о них даже не задумываются, несмотря на то, что они позволяют собрать всю нужную для правильного анализа и решений информацию по любой отрасли и любой прослойке населения. А это для управленцев такого уровня иначе, как бедой или низким уровнем квалификации, не назовешь. Некоторые решения руководства района вообще вызывают большое сомнение в их необходимости. В 2004 году секвестированию подверглись практически все расходные статьи бюджета.

Вывод напрашивается сам собой: населению нужно больше думать о том, кого оно избирает в Собрание своих представителей и главой района. Если оно хочет и дальше жить так же бедно и без надежды на лучшее будущее, пусть голосует за тех же депутатов и тот же курс главы района, который на этот раз решил не баллотироваться, но поддерживает своих людей. А если не хочет, желает изменить все к лучшему, то надо всерьез подумать о депутатах и главе другого, нового типа. Таких, у кого хватит и образования, и опыта, делового кругозора, и главное, желания и ответственности что-то хорошее сделать для народа, вывести район из кризиса".

- По-моему, все по делу и из жизни, очень типично для большинства районов и хозяйств области, как ты думаешь? - поинтересовался мнением своего коллеги Иванов.

- Да это типично не только для нашего региона, но и основной части России. Вот такую правду о сельской жизни с умным анализом и нужно доводить до наших читателей. Тогда у нас за счет сельчан тираж резко пойдет в гору. А то ведь падает и падает. На селе нас уже почти не читают. Потому, что городские проблемы крестьян мало волнуют в такой сложной для них самих ситуации. Я лично за то, чтобы печатать эту статью.

- Да ведь дело не только в нашем тираже, а в главном - помочь словом делу, поднять пласт проблем, показать пути их решения. А шеф "против". Точнее, поставил невыполнимые для простого сельского руководителя - автора этих заметок - условия. Заранее зная, что таких денег из бедного села никто не даст. Вот тебе и свобода слова! -

с грустью в голосе завершил Иванов. - Ну не гадство это? Не проституция? Не зря нас теперь тоже причисляют к представителям самой древней профессии? Пойдем по пиву что ли ударим после такого облома! Может, что-то вместе придумаем.

- Вот это идея. Психуй, не психуй, а правды сегодня нигде не найдешь.

- Но это же страшно! Неужели в Москве этого не понимают? Во что нас превратили - газетчиков? В какие условия поставили? Все специально сделали так, чтобы настоящей правды на страницах газет не было. Разыгрывают одни фарсы. Задушили экономически. Нет, ты как хочешь, а я этого больше терпеть не буду. Завтра накатаю открытое письмо журналистам области, прокурору и председателю регионального отделения партии "Единая Россия", опишу ситуацию с соблюдением закона о Печати и СМИ, прямо задам вопрос: "Почему он у нас так грубо попирается?"

- Ой, смотри, Валер, как бы ты на этой затее шею не свернул. Отомстят суки так, что и не узнаешь, кто тебя под распыл подвел. Или всю душу потом вымотают.


32.

Иванов с Хоминым вышли из редакции и направились к пивному заводу. К его правой боковой стене, если идти по Ульяновскому спуску к Волге, прилепились кафе-бар, ларек по продаже свежего "Жигулевского" и "Фон Вакано", а также торговый ряд с навесом. Под ним висели и красовались золотисто-черноватые балыки из стерляди, кефали, сома, сазана, привлекающие взгляды гурманов просвечивавшимся на солнышке жирком, пузатые, увесистые крупные лещи, тощие, но все еще хищные, судя по раскрытым пастям с многочисленными острыми шипами зубов, щуки. Последние были чем-то похожи на стервозных жен, постоянно кусавших своих мужей. На легком ветерке обсыхали также вязанки различной тощей и просоленной вяленой рыбы: воблы, чехони, красноперки. А на витрине внизу - горки всякой сушеной, словно в рыбьем аду, мелочи: язи, острожки, окуньки и т.д. Лучшего выбора для гурманов - любителей пивного пира под рыбку - в областном центре, пожалуй, не было нигде. И поэтому сюда устремлялись из архитектурной Академии и технического универсистета, расположенных повыше, студенты и студенточки, у которых водились денежки в карманах, чтобы отвести душу после занятий и сдачи экзаменов и зачетов в душных аудиториях, гедонисты - любители удовольствий - из разных концов большого города. К тому же цена на пиво здесь была самая низкая, без различных торговых наценок, а неподалеку находились городской пляж и набережная со скверами и скамейками, растянувшаяся на три с половиной километра. В многочисленных торговых палатках и рядом с ними торговали шашлыками, шаурмой, пловом, чебуреками и различными другими восточными закусками, так как хозяевами торговых точек были в основном армяне, наладившие здесь свой традиционный бизнес.

Иванов и его коллега взяли пару полуторалитровых пластмассовых баклажек, продававшихся под тем же навесом, где и балыки. Внимательно выбрали стерлядку, наполнили тару пивом и, обойдя ГРЭС, спортивный комплекс ЦСКА ВМФ, направились вдоль по набережной в сторону бирюзово - голубой башни конторы нефте-газодобывающего объединения. Чтобы удобно приткнуться где-нибудь на берегу реки и спокойно покайфовать, побалагурить о житье-бытье и последних выкрутасах редактора, незавидной доле рядовых газетчиков. Они уже спустились с парапета набережной на белесо-желтоватый песчаный берег реки, расположились под одним из недавно установленных здесь для купающихся "грибочков", когда раздалась знакомая и призывная мелодия "Happy bersday tu you..." в сотовом Иванова.

- Отключи его на фик! - посоветовал Хомин, - А то не дадут покайфовать, выдернут сейчас куда-нибудь и завялят, как вот эту стерлядку, ну, их на хрен! - кивнул он на разложенную и уже порезанную на кусочки такую соблазнительную, но кем-то ранее пойманную и замученную рыбу. А сам, чтобы не сломали кайф и не сорвали раньше времени, стал наполнять пенившимся и прохладным пивом полулитровые пластмассовые стаканы, прикупленные ими вместе с тарой.

- Алло! - ответил по телефону, поднесенному к уху, не послушавшийся коллегу Иванов. А вдруг что-то очень важное, мало ли что могло случиться и за последний час после того, как они покинули редакцию. - Говорите, ну что вы дышите в трубку и молчите? - стал терять он терпение и уже хотел отключить мобильник, как услышал знакомый голос Натки: "Лерик, ты что такой раскаленный и нервный? Случилось что-то?"

- Да с чего ты взяла? Я на набережной с другом оттягиваюсь, решили пивка попить и воздухом подышать после трудового дня. А ты где? Может, подкатишь к нам? Искупаемся и покайфуем немного.

- Ну, ты и кайф выбрал! Нашел, что мне предлагать, хотя бы подумал! Как будто я в кабаке выросла.

- Да при чем здесь это? Я без всякого значения...

- Вот то-то и оно, что не подумал, а предложил мужицкий кайф своей любимой девочке. Ладно уж, расслабляйся там со своим коллегой, только не очень. Я тебе другой кайф хотела предложить! Отец по каким-то делам срочно в Москву уехал, так ты бы мог спокойно сегодня переночевать у меня. А ты мне - пиво, да еще, наверное, с воблой предлагаешь, на вонючем берегу!

- Почему с воблой? Со стерлядью... - хотел поправить свою подругу Валерий Иванович.

- Хрен редьки не слаще. Я тут шампанское и ананасы, цитрусовые припасла. И все зря!

- Почему зря? - попытался успокоить ее Валерий Иванович. - Мы сейчас пиво попьем, и я подлечу к тебе.

- Весь пропахший запахами вяленой рыбы и пива! Вот удовольствие! - видимо, надула губы от досады невидимая, но вдруг виртуально всплывшая, как галограмма перед глазами своего возлюбленного, Натка.

- Да ладно уж тебе, какие мы рафинированные и нежные, что даже запаха пива на дух не переносим. Кстати, к стерляди я еще и не притрагивался, придется все Хомину отдать слопать.

Плотный здоровяк Хомин от радости даже вскрякнул и стал напевать себе под нос импровизированную песенку: "Не бывает худа без добра, съем всю стерлядь мигом до ребра. Не бывает худа без добра..." А потом - слегка похохатывать то ли над Ивановым, поведение которого уже контролировала еще не успевшая стать ему супругой дочка банкира, то ли еще не понятно над чем. Он то похохатывал, то прихлебывал полными губами искрившееся на солнышке пиво, то с удовольствием причмокивал его, явно кайфуя и расслабляясь после нудного и нервного рабочего дня. И когда Иванов отключил телефон и засунул его в карман черных джинсов, заорал, повернувшись к Волге: "Ах, ты Волга-река, широка, глубока! Дай мне пива напиться от глотка до глотка!.." - он продолжал импровизировать и играть роль вырвавшегося на свободу человека.

Иванов, глядя на него, тоже повеселел и рассмеялся: " Дядь, Володь, а ты от такого количества пива, как мечтаешь, не лопнешь? "

- Я, да ты что? Пусть хоть вся Волжская вода в пиво превратится, выпью. Не оставлять же персам, к которым она течет?

- Ну, и жаден же ты до пива!

- Я до всего жаден, старик, один раз живем. Нужно побольше успеть всего откушать, потом поздно будет. Неужели ты этого не понимаешь?

- А я вот так не могу.

- Потому и мучишься разными мыслями, слишком много в голову берешь, а надо больше вот сюда! И вот сюда! - прихлопнул себя по уже бронзовому от загара животу и по тому месту, что ниже его, Хомин, сделав движение тазом, как Майкл Джексон.

- Жизнью нужно наслаждаться, иначе все на этом свете зря, одна пыль и скука.

- Ну, ты прямо гедонист какой-то, культ наслаждений у тебя на первом месте.

- Я же умный человек, Лерик. - расхвалил сам себя Хомин. - Только дураки не ценят собственного кайфа. А ведь наслаждение, если вдуматься, является высшим благом и критерием человеческого поведения, определяющим всю систему моральных требований. Почему практически все лучшие писатели и поэты воспевали и воспевают любовь, как высшую форму наслаждения? Кто были Бальзак, Ги де Мопасан, Гете и наш доморощенный Пушкин? Да гедонисты первого разряда, знавшие цену наслаждениям и умевшие их воспеть. Для доказательства цитирую нашего классика:


* * *

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!


О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле -

И делишь наконец мой пламень поневоле!


- Но ведь Пушкин в первой же строке этого стихотворения говорит о том, что он не дорожит мятежным наслажденьем, какой же он гедонист!

- Вот в том-то и дело, что он не дорожит случайным, даже бурным наслаждением только одного тела. А дорожит гораздо большим, о чем пишет ниже. Ты внимательнее вдумайся в его слова: "О, как мучительно тобою счастлив я, когда склоняяся на долгие моленья, ты предаешься мне..." В случае быстрого и легкого овладения женщиной он особого наслаждения не испытывает. А вот, когда "склоняяся на долгие моленья", доведенный до экстаза не только тела, но и души, получает наивысшее наслаждение. Вот это и есть гедонизм. И он тому же Пушкину диктовал свои условия поведения - нежные ухаживания за женщинами, трепетную любовь к Натали, долгое ожидание ее любви и самого счастливого момента, когда сливаются тела и души. Но, главным образом, души, возвышая человека, поднимая его на крыльях любви к небесам, превращая из обычного смертного в полубога. Таких людей древние греки и римляне изображали в своей мифологии и живописи.

- О, господи, а ведь и я сам уже не раз испытывал нечто подобное. Только не знал, как правильно это выразить словами. А у тебя все так прекрасно прозвучало. Тебе надо написать на эту тему новеллу или статью.

- Да какую статью, блин! Опять ты про работу и банальное, все настроение испортил таким напоминанием. Да гори оно все синим пламенем, хотя бы на этот прекрасный вечер у Волги. Ты посмотри на нее и за нее. Видишь тот берег? Представь, что там живут самые счастливые люди, которые забыли о том, что такое работа, отдыхают в кэмпинге, пьют пиво и предаются своим прекрасным человеческим наслаждениям. Там совсем другая, полная радости и счастья жизнь, другой, чистый и прозрачный, как утренняя роса, воздух, словно соловьиная песня втекающий по вечерам в легкие. Они радуются и блаженствуют от такого наслаждения, такой неповторимой музыки самой жизни - любящей и любимой, готовой принять под свое лоно очередных счастливчиков, ценящих самое прекрасное на земле.

- Однако, Хомин! Да ты, как я вижу, поэт! Вот живешь, работаешь бок о бок с человеком годами и, оказывается, ничего о нем не знаешь. Ну, брат, ты меня просто поразил, приятно поразил, дружище! А то все смотрю на тебя в кабинете: серая мышка не более, строчит и строчит свои заметки, от которых многим ни жарко, ни холодно, как автомат какой-то. И все так серьезно, сухо, сжато, как в телеграммах или скупых официальных отчетах. И трудно угадать, что же у него внутри. А тут на тебе, взял и раскрылся, да еще так приятно! Да за такое нужно было бы не пива, а чего покрепче выпить.

- А какие проблемы. Десять ступенек вверх, и в пятнадцати шагах павильон. Пойдем что ли остограмимся?

- Ну, пойдем! - согласился Иванов.

- Подожди, старик, у тебя же сегодня свидание. Нехорошо к девушке являться в нетрезвом виде.

- Да что я, от рюмки водки пьяным, что ли стану?

- Пьяным, ни пьяным, а запах будет. Бабы длинноносые, вмиг такое усекают. Хотя можно зайти в аптеку и купить "Антиполицая", чтобы освежить рты.

- Так мы и сделаем. А сейчас пойдем, выпьем за тебя и нашу дружбу.

- Не страшись новизны -

Всегда отпускается первый грех,

Ибо он прекрасен.

Грешники мы не когда грешим,

А когда застываем в унылом сомненье

Перед неведомой переменой

Или соблазном вновь оживить, повторить, пережить

Пережитое. - Продолжал декламировать стихи по пути в пивную палатку Хомин.

- Послушай, а чьи это стихи? По-моему, очень мудрые.

- Это написал Агъей, точнее, настоящее его имя Сатчидананда Хирананда Ватсьяны. Индийский поэт, кстати, наш коллега журналист. Автор свыше двадцати книг, но у нас в стране толком не известен.

- Сразу и не выговоришь фамилию. Сатчитананда Ватсъяны. А ты его, откуда знаешь?

- Да приходилось в молодости заниматься переводами.

- С хинди? - удивился еще больше своему коллеге Иванов.

- А почему ты удивляешься. Я же факультет восточных языков закончил в свое время. Ну, да, кто теперь об этом помнит? Кому это в нашей газете нужно? Мы же не ТАСС и не центральные "Известия" или "Российская газета". У нас своих собкоров за границей нет. Да и не нужно, свои бы внутренние проблемы разгрести!

- Честное слово, Хомин, признался Иванов, я тебя зауважал. Знаешь даже таких редких поэтов, переводил с хинди!

- Да, для меня это было интересным делом. Когда-то я жил в Алма-Ате, там был Дом советско-индийской дружбы. Шикарное, скажу тебе сооружение и заведение. В нем даже Индира Ганди появлялась во время ее визита в СССР. Вот там мы с индусами и общались в роскошных, по советским меркам, апартаментах и условиях. Там я и начал изучать поэзию нашего древнего соседа. Мы ведь ее, по большому счету, и не знаем. Что нам в школе преподавали? Рабиндраната Тагора и все, пожалуй. А ведь там сотни, тысячи замечательных авторов. И не только по стилю и характеру письма, уровню художественного творчества, но и по судьбам, жизненным исканиям. Агъей, кстати, в литературе хинди был родоначальником экспериментализма. Его мировоззрение не свободно от эклектики и во многом противоречиво. Увлечение экзистенциализмом подчас приводило его к отрыву от традиций индийской культуры. Но лично мне, он своим новаторством и был интересен. Впрочем, как и тем, что в студенческие годы активно занимался революционной деятельностью. В конце 1930 года за участие в террористической борьбе был арестован и четыре года провел в тюрьме. После еще два года находился под полицейским надзором.

- А что же в этом интересного? - не удержался от вопроса Иванов.

- Да ведь я по молодости тоже бунтарем был, чуть в диссиденты не попал, благо уехал из Казахстана вовремя и осел здесь. А то бы неизвестно чем, все тогда закончилось. В молодости мы все были бунтарями. Тем более, что моя юность пришлась на хрущевскую "оттепель", когда казалось, что еще год-два и все совершенно переменится в жизни. Все мы начнем жить по-другому. Но потом Хруща скинули с "престола" и начался постепенный откат от первых либерально-демократических веяний. Эпоха Брежнева, застой раскачали и разрушили иллюзии людей моего поколения, точнее, задушили их многолетней кондовой пылью периода стагнации и всевластия КПСС и ее догм. Кстати, несмотря ни на что, как теперь ни врут наши идеологи и политики, вроде бы отменившие цензуру, в те времена опубликовать проблемную и даже очень смелую статью было гораздо легче, чем сейчас. Лично я такое выдавал в областной газете, что теперь о таком уровне критики и дозволенности писать правду, то, что думаешь, можно только мечтать, как это ни парадоксально. Заболтали у нас в новой России свободу слова и печати. Сейчас они существуют только для денежных "мешков", а не для всего народа. А в ту пору свои мысли до общества мог донести практически любой. Не знаю, как где, а в нашей областной газете публиковали не только угодные обкому и высоким чиновникам письма трудящихся, а также материалы журналистов. Чего только стоили статьи Олжаса Сулейменова, вызывавшие бурные дискуссии в обществе! Да и я, помню, написал материал о том, как у нас манипулировали с государственными наградами высшего достоинства, занимались очковтирательством. Представляешь, каждый хозяин области или района был заинтересован в том, чтобы на его территории было как можно больше орденоносцев. Но как получить ордена из Москвы? Способы для этого были разные. К примеру, давали ЦУ двум братьям чабанам, пасшим примерно одинаковые отары овец: в этом году ты, Беке, отдашь половину приплода ягнят из своей отары в отару брата, а на следующий год - он в твою.

- А зачем? - спросил Иванов.

- Затем, что в первый год у Беке получался неимоверно высокий, рекордный приплод ягнят. За него он получал орден Ленина или Трудового Красного Знамени, а, кроме того, районную или областную премию, иногда "Жигули", как приз, а на второй год то же самое - его родной брат Мэке. И все это подавалось, как плод великого социалистического соревнования. От этого хорошо было самим чабанам, а также районному и областному начальству, которые, таким образом, плодили орденоносцев и владельцев личного автотранспорта на селе. Бравировали друг перед другом на совещаниях в столице республики и в Москве, возили туда с собой, как кукол или известных индейских вождей с перьями в Штатах из резерваций, своих Героев Социалистического Труда, обвешанных множеством государственных наград.

- Ловко! Я о таком и не слышал. - Искренне признался Иванов. - Но ведь твоя статья, разоблачившая такие фокусы, выходит, стала настоящим вызовом той "показухе" и обману, в котором были заинтересованы не только высокопоставленные и облеченные властью партийные руководители и советские работники, но и многие рядовые колхозники? Ведь тебя за это могли и убить?

- Могли. Но тогда на такое редко решались. Отделался выговором по партийной линии за неправильное понимание политики местного руководства. Потом пришлось долго отмываться, чтобы доказать свою правоту, пережить травлю, но правды я тогда все-таки добился. За нее, видимо, в ту пору боролись многие. И, как бы сейчас ни критиковали прошлые порядки новые хозяева России, а к голосу журналистов и просто порядочных и честных людей в Москве все-таки прислушивались. Помню, после наших писем в ЦК КПСС в Казахстане была проведена проверка и впоследствии принято постановление ЦК КПСС о борьбе с очковтирательством... А попробуй сейчас добиться такого! Быстренько устроят автокатастрофу или просто пулю в лоб пустят, изобьют, утопят или такую невыносимую жизнь устроят, что сам в петлю залезешь. Это я к тому, что ты, Валера, как я вижу, парень честный, всякую неправду и несправедливость через сердце пропускаешь, вот собрался письмо или обращение к журналистам области и в прокуратуру писать. А ты уверен, что тебя правильно поймут и поддержат, не сделают посмешищем или очередным объектом травли в печати? Оглянись вокруг, посмотри, что делается. О какой правде сегодня вообще можно говорить!

Они сидели за столиком в павильончике и уже не видели ни простора голубой, широко разливавшейся в других местах Волги, ни белых теплоходов, проплывающих по великой реке, ни противоположного берега счастья. Перед глазами у коллег по работе, словно шоры у лошадей, стояли только оранжевые края торговой палатки, и лишь с одной стороны, у выхода, видна была загазованная и пыльная дорога Волжского проспекта, по которой с шумом и ревом проносились стада обезумевших автомашин.

- Прочитай, пожалуйста, что-нибудь еще из хинди? - попросил слегка захмелевший и загрустивший от разговора с Хоминым Валерий.

- Это можно. Сколько угодно. Я человек тридцать индусов наизусть знаю. - похвастался Хомин и стал читать Иванову лирические стихи, чтобы вывести его из такого угнетенного обстоятельствами психологического состояния. Вот стихи Ахтара Уль-Эмана - представителя поэзии урду:


"На Тропах Любви

Ты - полная тайны ночь, но ты - и рассвет лучистый,

Ты - душу палящий яд, но ты - и нектар душистый.

Что делать, настал расцвет твоей красоты весенней,

А с ним и пора пришла волнений и обольщений.

Но бережней будь, прошу, цветов не топчи дорогая,

Походкой пьянящей своей по тропам любви шагая:

Пылают на этих лугах живые сердца повсюду,

И каждое ждет красоты, и каждое тянется к чуду,

И каждое жаждет жить!.."


- Хорошо! - высказал свое мнение Иванов. - В каждой строчке - дыхание поэзии. Послушаешь, и сам хочешь жить!..

- Вот и живи себе в удовольствие. Люби свою подругу, рожай детей, и не бери в голову всего остального! Этот мир не переделаешь, уж поверь мне, старому волку!


33.

Иванов и Хомин распрощались на ближайшей троллейбусной остановке. Простояв в ожидании общественного транспорта минут с пятнадцать, Хомин присел на скамеечку остановочного павильона и сказал: "Мне спешить некуда, я дождусь своего семнадцатого номера, а ты лови тачку и гони к подруге, пока на тебя не обиделась. А то прогонит прочь, и станет жизнь без смысла..."

После выпитого пива, он подобрел, повеселел, и все продолжал импровизировать и философствовать. А Валерию Ивановичу, откровенно говоря, все это уже поднадоело. Ему хотелось иных ощущений и общения. Возраст брал свое. Кровь начинала взыгрывать от выбрасываемого в нее железами тестостерона и адреналина. Да и, честно говоря, в газетной сутолоке и напряженной текучке последних дней он почти забыл свою возлюбленную, точнее, никак не мог к ней вырваться, заваленный заданиями и срочными заказами, которые приходилось выполнять и по вечерам, а иногда и по ночам, чтобы утром положить на стол шефа свежеиспеченный "шедевр". Сегодня же можно было расслабиться полностью, никаких дополнительных "халтур" у него не было, заказов от шефа - тоже. Иванов сел в первое попавшееся такси и без панибратства, суховатым голосом, чтобы потом не набрасывать лишних десяток (знал привычки и психологию таксистов), сказал: "В Управленческий. Только побыстрее, пожалуйста!"

- Понял, шеф. - Сразу правильно среагировал водитель, знавший какой породы люди проживают в этом элитном поселке. - Вмиг доставим!

Они быстро промчались по Волжскому проспекту, свернули по направлению к поселку, и тут у Валерия Ивановича что-то словно засосало под ложечкой от одного воспоминания о том, как его когда-то его прихватили и поотбивали бока увесистыми кулаками мордовороты из охраны Логинова. А вдруг они снова поджидают его и повторят свою экзекуцию? Эта мысль всерьез встревожила Иванова и, еще метров за сто до логиновского особняка он попросил водителя остановиться. Расплатился с ним и вышел, чтобы подойти к дому банкира осторожненько, заранее оглядевшись и, еще раз переговорив с Наткой по мобильнику.

- Да не волнуйся ты за это. - Успокоила она его. - Сегодня на дежурстве Семеныч. Он мужик добрый и понятливый, я его предупредила насчет тебя, к тому же ему ручку "позолотила" немножко, он отцу не доложит, пропустит...

- И все же какой-то внутренний страх, точнее, напряжение так и сидели внутри Иванова, когда он подходил к воротам и сторожке знакомой и такой неприветливой усадьбы банкира. Охранник лет пятидесяти, с седыми висками и въедливым взглядом слегка прищуренных карих глаз, внимательно оглядел его с головы до ног и без тени фамильярности и шутливости спросил: "Валерий?"

- Он самый. - Так же сдержанно и почти официально ответил гость.

- Проходи! - Кивнул ему головой охранник, и направился к себе в сторожку.

Валерий Иванович быстро прошел по выложенному фигурно-мозаичной разноцветной плиткой подъезду к взметнувшемуся в небо трехэтажному особняку. Затем легко взбежал по лестнице к гостевому крыльцу парадного входа и только хотел взяться за надраенный до блеска бронзовый набалдашник двери, как она перед ним отворилась и на пороге появилась одетая в прозрачный роскошный пеньюар Натка.

- Привет! - Улыбнулась она широкой улыбкой и игривыми, лучистыми глазами. - Наконец-то, я уже умираю от ожидания. Ну, что ты там застрял со своими мужиками, как будто здесь пива не мог попить! У отца целая этажерка этого добра. Пошли скорее, я тебе что-то хочу показать!

- Привет! - как-то скованно ответил ей, почувствовав себя не совсем в своей тарелке, Валерий Иванович, и направился по ступеням прихожей к холлу замка финансиста. Такой роскоши он не видел давно. Точнее, - только в кино. В этом году Логинов по настоянию супруги и дочери изменил внутренний интерьер дома, скопировав его из дома заокеанского бизнесмена, показанного в одном из многочисленных бразильских сериалов. Украсил просторные помещения работами авангардистов. Все было сделано в скупом, но весьма выразительном и ненавязчивом модернистском стиле. Со вкусом оформленный дизайн дополнялся гармонично подобранной, на первый взгляд, простой, но дорогой и удобной мебелью, несколькими оригинальными современными скульптурами, современное значение которых как бы подчеркивалось и оттенялось двумя древними статуями черных Будд, изготовленных из темного, неизвестного Иванову, тщательно отполированного дерева. Он внимательно осмотрел их, и спросил:

- Откуда это? Они как будто из буддистского храма?

- Да отцу из Индии привезли по его заказу. Это он так говорит. А когда я была в Москве, в магазине современного дизайна таких Будд видела. Скорее всего, и эти оттуда, а отцу лапшу на уши его подрядчики повесили, лишь бы денег побольше содрать. А вообще они мне нравятся, потому что так и дышат какой-то загадочной древностью. Камасутрой и Махабхаратой. Напоминают о Кришне и его многочисленных женах, неиссякаемых источниках любви и наслаждений. - При этих словах она страстно посмотрела на своего друга и, засмеявшись, потащила его через холл к лестнице, ведущей на второй этаж.

- Куда ты меня тащишь! - тоже рассмеялся, и стал подыгрывать своей подруге в ее любовно-эротической игре Валерий Иванович. - Неужели хочешь приковать к кровати и залюбить до смерти!

- Ишь, о чем размечтался! - лукаво-шутливым голосом ответила Натка. - Сначала в джакузи, отмокнуть, а там будет видно. Я уже включила воду, посмотри, как все бурлит. Словно сама жизнь. Вот так бы и страсть в нас играла и кипела! - засмеялась она. - Иди, освежись после своего пива и набережной.

Иванов вошел в просторную ванную или купальню, как точнее можно было бы ее назвать. Быстро разделся догола прямо на глазах у Наташи, и только тут вдруг его посетила еще одна тревожная мысль: "А где ее мамаша? Может, она в Доме? " И он, на всякий случай, спросил об этом свою подругу.

-Да не волнуйся ты, она с отцом в столицу укатила. Неужели ты думаешь, она бы его одного в Москву отпустила, чтобы какая-нибудь молодая пассия окрутила и спустила с него кругленькую сумму! У меня мамочка не глупая, внимательно отца от всяких там девиц легкого поведения оберегает. Да и вообще, мало ли что, жена всегда должна находиться рядом с мужем. У нас ведь тоже так будет? - спросила она Валерия Ивановича.

- А зачем всем быть похожими на других? По-моему, жена и муж должны доверять друг другу. А не следить друг за другом. Недоверие только разрушает супружеские отношения.

- Так-то оно так. Только женщины в возрасте научены горьким опытом своих знакомых и подруг, насмотрелись уже, как некоторые хищницы в одночасье окручивают богатых мужиков и приобретают целые состояния. Не пошевелив пальцем. Затянут к себе в постель состоятельного человека, потешат его так, как жена никогда не тешила, и игра сделана. Мужики же порой такие податливые и глупые, им молодое тело и необычные ласки весь остальной мир заменяют, особенно, когда подходит определенный возраст, и появляются последние шансы насладиться жизнью.

Валерий Иванович облегченно вздохнул при известии о том, что мать Наташи улетела в Москву вместе с отцом, и с удовольствием окунулся в бурлящую от кислородной подкачки воду вместительного логиновского джакузи. Следом, скинув с себя пеньюар, в джакузи влезла и Натка. Они купались, шутили и наслаждались видом молодых и стройных тел, насыщали глаза приятной и такой долгожданной картиной, о которой давно мечтали вдвоем. Наконец Иванов не выдержал и потянулся к Натке своими разгоряченными от купания и всего этого действа губами, стал жадно и с наслаждением целовать ее сначала в губы, потом в длинную и нежную, как у лебедей, шею, небольшие упругие холмики грудей. А она слегка постанывала от этих ласк и поглаживала своими руками мокрую и гладкую спину и ягодицы своего друга. Потом крепко прижалась к нему и стала страстно, почти исступленно повторять одни и те же слова: "Я хочу, я хочу, я хочу тебя...".

После джакузи они перешли в спальню Наташи, где выпили по бокалу Шампанского и продолжили свою ночь наслаждений. Иванов, не раз спавший со своей возлюбленной, ничего подобного ранее не испытывал. Во-первых, непреодолимое желание к близости у него вызывали какие-то благовония, заранее приготовленные и расставленные Натальей по обе стороны от ее просторной и прекрасной белой кровати, словно выточенной из слоновой кости. Манил и запах прекрасных французских духов. Наташа познакомилась с очень опытной массажисткой в фитнессалоне, куда ходила почти каждый день, чтобы потренировать мышцы на тренажерах, принять сеанс фитотерапии и затем - восточного массажа. Постепенно они сблизились, и когда массажистка узнала, что ее клиентка - дочь банкира, девушка с кошельком, стала оказывать ей особые знаки внимания и услуги, консультировать об интимных вещах.

- Чтобы добиться наивысшей степени наслаждения в сексе, оргазма, - как-то поведала она секреты женского мастерства, - не обязательно извиваться в постели, изображать из себя горящую змею и стонать, как бестии, вызывая у мужчин и у себя сильное возбуждение. Главное - самой настроиться на половой акт заранее так, чтобы он был приятен не только мужчине, но и тебе. Это что касается психологии. Женщина должна начинать раньше мужчины "разогревать" себя мыслями о предстоящей близости с ним, проигрывать откровенные любовные сцены в уме, представлять все это ярко и абстрактно, как в цветном кино. И не думать ни о чем остальном, особенно о проблемах жизни. Иначе никакого наслаждения не будет. А от случая к случаю, ты будешь угасать, и становиться фригидной, холодной и безразличной к мужскому вниманию и ласкам, и даже совокуплению матроной. А что касается физиологии и анатомии человека, то тут природа заготовила для нас массу таких загадочно-сладких и чувствительных точек, эрогенных зон, что грех не знать о них, как мужчинам, так и женщинам. Если твой друг в этом деле не осведомлен, можешь просветить его для взаимного удовольствия. У тебя за ушками, вдоль позвоночника на спине, на груди, животе и ниже живота столько эрогенных зон, что ты почти целиком состоишь из них. У мужчин их гораздо меньше. Но есть они и у них.

- А где? - горящими глазами спросила и стала допытываться Наташа у опытной массажистки. Да вот здесь и вот здесь, показала она ей на схеме, имевшейся в ее кабинете. И о них знают практически все женщины, особенно те, кто занимаются оральным сексом. А вот у меня есть такие секретики, что закачаешься!

- А что это за секретики? - спросила массажистку, еще больше заинтригованная ею Наташа, лежавшая на кушетке и ощущавшая приятные поглаживания массажистки.

- Это дорогого стоит, девочка! С такой наукой можно всю жизнь счастливой быть. И так мужчинами владеть, что они, сволочи, будут у тебя в руках, как игрушечные. Да и сама ты сможешь с их помощью, лучше с помощью хорошо обученного одного чистоплотного любовника, получать верх удовольствия от половой жизни.

- Сколько? - не задумываясь спросила Наташа. - Надеюсь, в пределах разумного?

- Штуку баксов заплатишь, научу! - пообещала сразу "въехавшая" в смысл вопроса клиентки массажистка.

И вскоре Наташа выпросила у матери денег, якобы для изучения очень полезного курса рефлексотерапии, который должен был помочь ее женскому счастью.

Мать, только краем уха, что-то слышавшая о таких премудростях, сильно не сопротивлялась просьбе любимой доченьки, но поставила перед ней условие, что та после этих курсов передаст и ей знания, полученные на занятиях по супер-массажу, дошедшие до нас еще из древности. В ее отношениях с мужем это тоже было немаловажно.

Когда деньги были уплачены, массажистка показала Наташе точки на стопах ног, которые, как выяснилось, нужно лизать языком, чтобы женщина или мужчина не просто почувствовали сексуальное удовольствие, но и вошли в такой экстаз, от которого их колотило и переворачивало и доводило до полного оргазма и исступления.

- Неужели все так просто? - поразилась Наташа. - Но ведь лизать ноги не очень-то приятно, особенно мужчине, у которого они нередко пахнут потом.

- Да пусть перед тем, как лечь в постель, помоется хорошо. Сделай ванночку с ароматной травой - той же мятой или лавандой. В мире все просто и очень мудро устроено. В основе нашей науки лежит старинное представление людей о том, что тело человека разделено на десять энергетических меридианов. Вот, например, большой палец ноги напрямую связан с головой. Чтобы избавиться от перхоти и себореи, нужно помассировать одну крохотную точку под ногтем этого пальца. А чтобы вылечить ангину, надо массировать основную фалангу большого пальца. А вот массаж подошвенной зоны большого пальца ведет к запору. Хочешь мягко отомстить своему обидчику, помассируй ему подошву пальчика, и через день он весь раздуется, станет мучаться от такой "пробки" в кишечнике, что выкинет из головы все остальное. Сосредоточится на своей проблеме. А ты тут как тут. Помассировала переднюю часть лодыжки, и у него все проблемы, как рукой сняло. И, действительно, рукой - твоей рукой. Только не переусердствуй, а то у твоего благоверного так желудок расстроится, что никаких горшков и унитазов не хватит. Все хорошо в меру. Будешь это понимать и чувствовать, вот тогда и он тебя оценит. Но еще не по-настоящему, а так себе - как умелую и заботливую женщину.

- А что особенно задевает и забирает мужчин?

- Прежде всего, твое умное поведение. Не смей им никогда возражать. Это первое, мужчины не любят, когда с ними пререкаются и не подчиняются их воле.

- Но так же можно уподобиться безмолвной рабыне!..

- Э, нет. Это только кажущееся рабство. Когда мужчина доволен тобой, он особенно податлив, и ты можешь без особого труда управлять им, просить, о чем хочешь или даже требовать, настаивать, но мягко, дипломатично. Бог для того и дал нам ум, чтобы мы были умнее мужчин, и пользовались им для управления ими. Физически то мы им ничего не можем противопоставить, они явно сильнее нас. А вот умом и лукавством, лестью и нежностью можно добиться гораздо больше, чем силой.

Сила физическая - только для примитивов. Умные женщины пользуются иной силой.

- Спасибо за этот совет, но я уже как-то читала об этом. Да и мама меня учила. Вы мне о главном расскажите, на какой "крючок" любимого мужчину можно поймать и так зацепить, что он будет умирать от счастья и не помышлять о других.

- Ну, какие вы быстрые молодые, вот все вам сразу возьми и подай, даже пяти минут подождать не можете, чтобы получить науку, которая сделает вас счастливыми на всю жизнь! - Засмеялась и в то же время несколько назидательно заметила массажистка. - Вот теперь слушай внимательно. Чего не запомнишь сразу, переспроси, а еще лучше, запиши. Дам тебе несколько капитальных советов из области "рефлекс-интима".

И массажистка стала подробно и усердно объяснять, на какие именно точки стопы и как надо воздействовать, чтобы мужчина забился в экстазе и даже "обкакался" от удовольствия. Массажистка сказала, что не пошутила. При желании, воздействуя на рефлексогенную зону гениталий на подошвенной части пятки, можно сначала добиться того, чтобы мужчина застонал от удовольствия и стал кусать подушку зубами. Потом заревел, как бык, начал исходить потом, а если продолжить и полизать язычком еще одну точку, - то потерял над собой всякий контроль и заколотится в таком удовольствии, что не почувствовал, как обмочился или... Такого мужчины не забывают. От такого они становятся, словно наркоманами. И, раз отведав запретного плода, вновь и вновь хотят его. А он есть только у тебя. Вот ты и управляешь мужиком. Поняла?

- Но насколько это этично и порядочно по отношению к своему избраннику? - попыталась разобраться Наташа.

- Да о чем ты говоришь? Особенно при сегодняшней жизни. Не помнишь, как еще полтора века назад сказали о жизни классики марксизма-ленинизма: жизнь - это борьба. Я бы добавила - за хороших мужиков. А в борьбе все средства хороши. Ты же за своего любимого будешь бороться? Не победишь ты, победят другие. Не знаешь, сколько у нас баб в областном центре одиноких! Каждая третья не замужем. Если не более того. Да и вообще нас женщин здесь, как я слышала, по три на одного мужика. Так что тебе решать - то ли быть хозяйкой положения и жить с постоянным мужчиной, то ли оставаться нерешительной простофилей, и перебиваться случайными подачками судьбы. И вообще, в том, что я тебе рассказала, нет ничего предосудительного или противозаконного. Ты делаешь родному или близкому человеку массаж стоп. Ничего сексуального, даже с юридической точки зрения, не происходит, за исключением того, что у твоего мужика случается оргазм, после которого он пару дней даже ходить не сможет. Кстати, то же - и у женщин. Научи своего мужика тому же, и сама будешь биться в экстазе, залетать на небеса удовольствия.

И именно такой "залет" Наталья и запланировала на сегодняшнюю ночь, пригласив к себе в дом Иванова. Она хотела испробовать на нем науку массажистки и научить его тому же, чтобы узнать какое-то запредельное, как пообещала ей ее "учительница" удовольствие.

Иванов ни о чем не догадывался, когда они с Наташей улеглись на покрытую темно-синим атласом простыни кровать и стали поначалу привычно обниматься и целоваться. Наслаждаться теплом и нежностью молодых и полных сил тел. Потом Наташа отползла к ногам Лерика и сказала, что для начала сделает ему восточный массаж, которому ее обучила массажистка. Лерик не сопротивлялся. Но когда понял, что Наташа стала лизать ему пятку, искренне удивился и заулыбался от удовольствия. "Вот же до чего дожил, - грешно подумал он, - лежу в Доме банкира, а его дочка лижет мне пятки"... Но вскоре до него дошло, что в содержании известного простонародного выражения, как оказалось, был заложен глубокий сексуальный смысл. От полизываний Наташи он вначале словно захмелел, потом наполнился какой-то неведомой ему до сих пор сильной истомой, а еще через несколько минут стал мычать, как вошедший в раж племенной бык. Такого он не испытывал никогда. Казалось, что не только крайняя плоть, но все его тело превратилось в один сильно чувствующий и блаженствующий орган, которому хотелось и хотелось еще большего удовольствия. И он постепенно вошел в такой экстаз, что чуть не потерял сознание, словно улетел в какой-то далекий и неведомый мир на крыльях своей необыкновенной любви. Он был беспредельно благодарен Наташе за то, что она делала. И ему, в свою очередь, теперь хотелось отблагодарить ее. Но, казалось, что для этого уже не хватит ни каких физических и душевных сил. От его экстаза Наталья сама вошла в экстаз и со стонами извивалась на темно-голубой атласной простыне всеми прелестями своего холеного и изнеженного молодого женского тела. Он смотрел на это, словно в прекрасном бреду, и уже шептал ей: "Волшебница, волшебница, что ты со мною сделала? Что мне теперь сделать?..".

- Полижи мне пятки вот в этих точках, я пометила помадой, уже не сказала, а почти промычала Наташа, и развернулась к лицу Иванова своими длинными и стройными ногами.

Иванов стал нежно лизать одну из пяток в помеченной розовой помадкой точке. Наташа стала напрягаться и прогибаться, словно живая солнечная дуга над кроватью, потом перевернулась на живот и схватила подушку руками, уткнулась в нее лицом, чтобы заглушить крики и стоны, которые она уже не в силах была удержать. Ее аж встряхивало. Оргазм у нее наступил буквально через несколько минут. Такого Иванову и во сне не снилось. "Вот это женщина!" - с безумным восторгом подумал он, словно сходя с ума от всего происходящего и, испытывая такое чувство мужского удовлетворения и достоинства, которых не знал ранее.

После этого они даже не поняли, как отключилисть и крепко заснули. А когда проснулись, тела их были так обессилены, что, казалось, невозможно уже тронуться с места. И все же Валерий Иванович нашел в себе силы и кое-как дотянулся рукой до столика, на котором стояла сплетенная корзинка с фруктами и початая бутылка Шампанского. Он прямо из горлышка отхлебнул несколько глотков вина и закусил его белой виноградиной. Не говоря ни слова, протянул изумрудную бутылку Наташе, лежавшей вниз лицом. Она, естественно, на это никак не прореагировала. Тогда вошедший во вкус необыкновенного любовного свидания Валерий Иванович, где-то прочитавший об особом, возбуждающем эффекте Шампанского, стал тонкой струйкой проливать его на спину Наташе. Та сначала поежилась, потом пошевелилась и вдруг перевернулась с груди на спину. И выливавшейся пенистой и искристой, почти янтарной в свете ночных бра струйкой вина Иванов полил ее от груди до нижней части живота.

Наташа вдруг, словно от живой воды, ожила, очнулась и вскрикнула: "Ты что, обалдел? Сумасшедший! Что ты делаешь? А впрочем, делай, что хочешь. Потом выхватила у него из рук бутылку и стала поливать вином его еще неостывшее, но уже несколько заторможенное и инертное тело. Шампанское, действительно, возбудило Иванова. И ему снова захотелось близости с Наташей. Но уже обыкновенной, такой, какой они занимались раньше. Он попытался лечь на свою возлюбленную сверху, но почувствовал, что сил для очередной близости у него уже не осталось.

Ему вдруг захотелось подышать свежим воздухом. И, не одеваясь, он вышел на балкон с видом на ночную Волгу. Она была слабо освещена неоновым светом уже почти полной луны и мягким звездным светом многочисленных светил, словно бриллианты, щедро разбросанных по бархатно-синему ясному небу. По фарватеру реки проплывал ночной пароход с квадратиками оранжевых окон, откуда-то издалека доносилась мелодия Джо Доссана. Пахло сладким, почти медовым, липовым цветом. И было так хорошо, что, казалось, счастью нет предела, и от его избытка можно было умереть.

Валерий Иванович вспомнил строки пушкинского стихотворения, и, не соглашаясь с классиком, перефразировал строчку его стихотворения по-своему:

" Я дорожу мятежным наслажденьем

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!.."


Другой век, другие нравы и ассоциации, иные привязанности и ценности! - При этой мысли Иванов еще раз сладко зевнул и потянулся. И в тот же миг где-то неподалеку раздалась автоматная очередь. Кто-то в кого-то стрелял. Валерий Иванович даже пригнулся от страха и быстро шмыгнул с балкона в комнату Логиновского дома. Услышавшая шаги Наташа с удивлением посмотрела на него и спросила:

- Ты чего испугался, аж побледнел весь?

- Да кто-то из автомата стреляет.

- В кого? В нас? - испугалась девушка.

- Да не в нас, а в кого-то другого на улице.

- Наташа перекрестилась и прошептала: "О, Господи, сохрани и помилуй! Прости нам грехи наши! Убереги моих родных и близких от суда неправедного и от лихоимства бандитского!

- Где ты такую молитву слышала - про лихоимство бандитское? - Съерничал и о чем-то глубоко задумался вдруг погрустневший Иванов. Сон с него, как рукой, сняло. До утра он не мог заснуть, и все прислушивался к голосам и звукам за стенами дома. После часов любовных безумств и забвений отвратительные реалии современной жизни снова стали ближе. И, казалось, вот-вот и пронзят, как молнией, своей беспощадностью молодые и влюбленные сердца, наколют их, словно еще живых и хлопающих крыльями мотыльков, на большую и длинную иглу суровой повседневности.


34.

Лиза с нетерпением ждала из командировки Гаева и, чтобы как-то скрасить свое одиночество, пригласила на чай соседку. Они попили чаю, поговорили о житье-бытье по-бабьи, всплакнули, вспомнив покойных родителей Елизаветы, и решили в ближайшую субботу сходить в церковь и заказать поминальную молитву священнику, поставить свечи в память о Мордвиновых.

Потом поговорили о ближайших планах Елизаветы, ее предстоящей свадьбе с Юрием Гаевым. Точнее, это любопытная соседка - бывшая подруга матери - расспрашивала Лизу о том, как у нее сложились отношения с зоотехником, и когда они собираются играть свадьбу?

- Да рано еще об этом думать! - попробовала отговориться Лиза. - Пока точно не решили, хотя в любви он мне уже признался.

- Вот! Чего же ты ждешь? Раз развязался у него язык, хватайся за него и под венец. А то они все мастера о любви говорить, да под юбку заглядывать. А жениться не торопятся. Все свою свободу кобелиную ценят, не нагуляются никак.

- Да что вы такое, теть Люба, говорите? Гаев совсем не такой, как некоторые.

- Да брось ты, не такой, растакой! Ангел! Знаем мы их. Все одинаковые. Ты бдительность не теряй, и сильно словам не верь! Почаще на кипяток дуй, чтоб губ не обжечь. А то не только губы, сердце ошпаришь ненароком! Вот смотрю, какой день уже маешься, а он тебе хоть раз позвонил из командировки? Небось, завеялся уже с какой-то оторвой в Ростове или Армавире. Там их хватает - охотниц до чужого счастья, как и в любом другом городе. По собственному горькому опыту знаю. Моего лучше не отпускай никуда одного. Как поедет, так какая-нибудь стерва прицепится. Любят городские бабы на чужой счет погулять. Подойдет к продавщице газводы или пива, не успеет глотка отпить, как его уже в оборот берут, глазками по нему стреляют. Мой-то мужик видный. Да и твой тоже ничего, как погляжу. Неужели ты думаешь, такого городские шлюндры пропустят просто так?

- Ну, тетя Люба, я тебя за хорошим позвала, чайку попить, по душам поговорить, а ты мне всю душу наизнанку выворачиваешь. Ну, зачем так?

- Да ты еще зеленая совсем, вот и не понимаешь, девонька, как некоторые люди склонны к измене.

- А почему, как ты думаешь, теть Люб, ты же уже пожила, должна знать?

- А потому, что кому-то не нравится то, что рядом, хочется чего-то неведомого, новенького. А еще есть и такие, которые считают на полном серьезе, что измены только укрепляют брак. Я вот как-то читала про рассуждения жившего еще в прошлом или позапрошлом веке господина. Когда его спросили, зачем он так усердно изменяет своей очаровательной жене, знаешь, что он ответил?

- Что?

- Чтобы успешно воевать с одной красавицей - необходимо завести другую, так как алмаз шлифуется только алмазом. Видала, какой стервец! Как все подвел и объяснил красиво!

- А женщины тоже изменяют?

- Ха, бабонька, а как же! Одна моя знакомая считает, что каждая женщина хотя бы один раз обязана изменить мужу. Ведь в жизни любого человека есть обязательные события - рождение, обучение, появление детей. Сюда же относится и измена. Моей знакомой очень нравились военные, за ней долго ухаживал один молодой старолей. А муж у нее был полковник, лет на десять постарше ее. Когда они служили в Германии, пол Лейпцигом, то по выходным частенько ходили вместе гулять в городской парк или выезжали на загородный пляж, находившийся на озере. Всюду было много душистых цветов, пели звонкоголосые птицы, в зеркальной глади озера отражались белоснежные лебеди, которые плавали парами и ухаживали друг за другом на глазах у людей. И лейтенантик ее любил спеть под гитару, как соловей. И ее это совершенно очаровывало, особенно когда он сидел рядом с нею в одних плавках и поигрывал не только на струнах гитары, но и собственными мышцами и глазами. В отсутствие вечно занятого полковника он мог себе это позволить, тем более, что будучи его прямым начальником, полковник ему во всем доверял. И молодому человеку все это льстило, туманило мозги. Однажды увлекшись игрой на гитаре и глядя в восторженные глаза своей дамы, он не выдержал и признался ей в любви. Стал умолять ее о близости. И знаешь, что получилось? Как выяснилось, супруге полковника нравилось только любоваться молотым старшим лейтенантом и слушать его приятный баритон, а вот близости она в тот момент хотела совсем с другим. О чем ему и сказала, что, мол, у моего мужа и без вас есть рога, поэтому вы в таком деле лишний. Лучше пойте свои песенки, а о таком я думать вам запрещаю. Хотя последней надежды лишать не хочу. Возможно, когда-нибудь я и смогу вам отдаться, но только не сейчас. Не требуйте от меня этого. Ты поняла, какие стервы бывают перекормленные мужиками и избалованные? Они с ними, как кошки с мышками, играют. Смотри, чтоб и твой в такие мягкие и когтистые лапы не попал. А то не вырвется потом. И ты его не вырвешь. Сейчас же в этом деле беспредел полный, никто за измены не наказывает. А на мужиков, как будто на дичь, женщины охоту открыли.

- А что, раньше наказывали?

- Э, у нас раньше коммунистов из партии за измены могли турнуть, а после еще и с работы. Вся жизнь под откос могла пойти. Вообще, насколько я знаю, отношение к изменам везде разное. Кстати, российские законы раньше содержали статьи, касающиеся измен. А знаешь, как по ним судили? Тоже по-разному. Когда даме удавалось одновременно быть замужем сразу за несколькими, судьи такие ситуации определяли очень просто: законный муж только один - первый по счету, а все последующие - незаконные или недействительные, словно не существующие. Женщину трахают, а словно и не трахают, потому что их вроде как бы и нет. А вот в Америке на такие факты смотрели иначе. Могли присудить женщине за ее "двоемужество" жить с двумя мужьями законно, а не скрытно. Некоторых даже обязывали это делать. В Грузии такую бы бля просто в пропасть сбросили, и не охнули. И не только в Грузии, на всем Кавказе такие законы. Изменила мужу - умри, сама на себя руки наложи или утопись. В Японии женщину-изменщицу должен был убить сам муж или ее отец. В Боснии насчет измен вообще - туши свет. Муж жене изменщице уши и нос обрежет, а соседи будут еще недовольны, что мягко поступил. Соблазнителя же повесят. Туда ему, подлецу, и дорога!

- И вам не жалко?

- Кого? Боснийского жигало, как сейчас говорят в латиноамериканских сериалах? Да чтоб им все пусто этим кобелям было!

- Ой, какая вы, оказывается, жестокая, тетя Люба! И за что вы так мужчин не любите?

- А за что их любить, гадов ползучих? Влезут в душу, напустят яду, а ты потом мучайся! Э, молодая ты еще, ничего не понимаешь. Вот поживешь с десяток лет со своим Гаевым, тогда узнаешь что к чему - за что их любить, а за что ненавидеть, подлецов, надо! Сколько баб из-за них мучается!.. Ой, что это я, дура, разбрехалась зря. Может, взаправду, твой зоотехник порядочный человек да однолюб? - увидев расстроенное лицо молодой соседки, пожалела о сказанном накануне тетя Люба. - Ну, милая, я вижу, у вас настоящая любовь вырисовывается. Ты уж точно на него не надышешься, без него уже сохнешь да дрожишь, как лист осиновый. Ладно, извини меня старую дуру! Набрехала тут из-за собственных обид на мужиков. А у вас, видать, все хорошо и серьезно. Ну, и слава Богу, милая, перекрестила она свою подопечную и поцеловала ее в лоб, как собственную дочь. Засиделась я у тебя. Спасибо за чай, пора корову доить. Покедова, Лизуха. Не вянь зря, приедет твой Юрок. Куда ему деться? Вот заготовит зерно и вернется.

Соседка встала с причитаниями и оханиями со стула, еще раз обняла Лизу, и направилась к выходу из горницы.

Лиза посмотрела фильм из бразильского сериала, убрала со стола посуду, и пошла в спальню, чтобы помолиться за своего жениха, которому, наверное, трудно приходится в чужом краю, почитать Библию. Помолившись перед материнской иконой, она присела на краешек кровати, и взяла в руки Священное Писание. Невольно Вечная Книга почему-то опять открылась именно в том месте, которое девушке было особенно приятно и дорого - на Песни Песней.

- Я сплю, а сердце мое бодрствует; - начала читать она сладкие для нее строки. - Вот голос моего возлюбленного, который стучится: "отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои - ночною влагою".

Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их? - продолжала она приятное для ее сердца чтение. - Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.

Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка.

Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.

Лиза на минуту отложила Книгу, и в это время услышала звонок. В ее сердце что-то тревожно екнуло, и она стремглав побежала в горницу, где был установлен стационарный телефон. Дрожащими от волнения руками подхватила трубку. На другом конце провода какой-то мужчина, представившийся командиром роты капитаном Федоровым, спросил: "Это квартира Мордвиновых?" И, не дождавшись быстрого ответа, задал второй вопрос: "Можно пригласить Елизавету Мордвинову?"

- А в чем дело? - наконец пришла в себя и ответила Лиза. - Да, это квартира Мордвиновых, Я слушаю вас.

- Так вы Елизавета? - погрустневшим голосом, в котором был оттенок трагизма, заговорил капитан. - Дело в том, что Ваш жених Юрий Гаев подобран сегодня моими ребятами на месте вчерашнего боя с боевиками. Там никто не уцелел. Погиб весь взвод.

- Что? Не может этого быть! - закричала в черную трубку старого телефона Лиза, вмиг доведенная до отчаяния. - Юрий в командировке в Армавире. Он сейчас не воюет. Он свое уже отвоевал.

- Да это он, наверное, чтобы вас не расстраивать, сообщил вам, что едет в командировку по гражданским делам. А сам возвратился после госпиталя в Чечню и вот погиб. Так что примите наши самые искренние соболезнования. Я почему вам лично позвонил? У него на шее медальон был с вашими номером телефона, именем и фамилией. А документов при солдате никаких не было. Вот я и счел своим долгом позвонить вам, чтобы сообщить это печальное известие, извините!

- Подождите, - стала умолять его Лиза, - ради Бога, не бросайте трубку, скажите, как вас разыскать, хотя бы номер телефона воинской части дайте!

- Я вообще-то не имею права этого делать, ну, да случай такой, что, Бог и "особисты" меня простят. И капитан назвал Лизе номер своего сотового телефона. Она дрожащими пальцами, из которых то и дело выскакивала шариковая ручка, записала его и поблагодарила.

- Да побойтесь Бога, за что вы меня благодарите, уважаемая? Вы не стесняйтесь, поплачьте, не держите в сердце боли, вам легче от этого станет. Я знаю, что такое терять своих близких. Сам брата недавно здесь же потерял. Погиб под Аргуном...

- Да подождите вы хоронить моего Юру. Тому, у кого вы с шеи медальон сняли, сколько лет было?

- Да лет двадцать, как и другим срочникам... - Уточнил капитан.

- Так что же вы мне несете? Это не мой Юрий, ему уже тридцать. Он дважды в Чечне раньше побывал. Второй раз по контракту служил. А сейчас на гражданке!.. - зарыдала и засмеялась она от радости, внезапно охватившей все ее существо, догадавшись, что произошла ошибка.

- Да, но ведь в медальоне автограф с именем Юрия Гаева и два номера телефонов, в том числе ваш с вашими фамилией и именем... Откуда было ему взяться здесь, на месте боев, да еще на шее убитого солдата?... А! - догадался и радостно закричал в трубку капитан. - Наверное, они махнулись своими медальонами, не глядя, где-то при встрече. Такое с нашими сослуживцами случается. Гаев этому солдатику свой медальон, очевидно, как своеобразный талисман или оберег дал. Возможно, в поезде вместе ехали да познакомились. Ну, в таком случае поздравляю вас. Значит, ваш жених жив, не расстраивайтесь! - снова радостно прокричал, словно из преисподней, далекий-далекий капитан Федоров. И потом добавил: "Извините, виноват, да храни вас Бог!"

- Ладно уж, чего уж! - сразу все простила капитану Лиза, уже чувствуя себя на седьмом небе от радости за то, что ее любимый жив и произошла ошибка. - Храни и вас Бог, спасибо, что позвонили! Дай Бог вам там самому остаться в живых.

- Будем стараться. Привет Большой Земле и России!..

После этих слов она, обессиленная, опустилась прямо на пол. Повалилась на серый в крапинку палас, которым когда-то премировали ее покойную мать, и вдруг разревелась так громко и протяжно, что, очевидно, ее громкий плач донесся до соседнего двора, и через некоторое время на пороге горницы вновь показалась перепуганная и бледная от увиденной картины тетя Люба.

- Батюшки, Лизонька, что случилось? Кто-то обидел тебя? Небось, какие-то хулиганы в дом ворвались? Да успокойся, милая, ты же вся дрожишь! Что случилось?

- Да ничего не случилось, вот... - показала на телефон рукой зареванная Лиза.

- Что вот? - Не поняла ее соседка. - Угрожал что ли кто?

- Да нет, хуже! - Напугала она своими словами и до того уже сильно перепуганную соседку. - Звонил какой-то капитан Федоров из Чечни.

- И что? - продолжала допытываться тетя Люба.

- Сказал, что Гаева убили. А он на самом деле жив! Вот как бывает! - Снова заревела Лиза и за нею следом - расстроенная тетя Люба.

- Да как же это так, - все-таки не поняла она, - и убит, и живой остался? Как это понимать?

- А так, что Юру с кем-то перепутали. А его медальон на убитом солдате нашли. Вот как! - снова заревела Лиза.

- Ой, свят, свят, Боже! Ни фига себе, что же это делается-то? Они что, не проверили и тебе сразу позвонили, вот такую новость преподнесли? Ах, паразиты, окаянные! А, если бы это была не ты - молодая и здоровая -, а больная мать-сердечница? Да они бы таким сообщением убили ее наповал. Ох, ты Боже ж ты мой, сколько горюшка на земле, сколько горюшка на бабьи головы и сердца свалилось. И чем они там в этой армии только думают, мужланы!

- Да не ругай ты их зря. А, если бы и вправду, это был мой Юра. Что же, лучше промолчать и ничего не сообщить? Он же, как лучше хотел, понимаете?

- Понимаю, чего не понять! Все они, кто начал эту войну и воюет, как лучше хотели, а видишь, что из этого получилось. Вон Петьку убили. И скольких еще наших и не наших молодых ребят поубивали и покалечили! Ох, ты Боже святый, огради ты наших родных и близких и сохрани! Пойдем к иконе! - потащила тетя Люба молодую соседку в ее спальню. И, встав на колени, они обе еще долго молились и кланялись Божьей Матери с младенцем Христом на руках, как защитнице и покровительнице всех, кто нуждался в ее помощи и поддержке. Молились и за то, чтобы Гаев вернулся в Бурьяновку живым и невредимым.

Когда душа Лизы успокоилась, и она почувствовала, что наконец-то способна спокойно соображать и анализировать происходящее, поблагодарила Божью Матерь за ее благодеяния, выразила свою признательность соседке тете Любе, тепло распрощалась с ней и прикорнула на родительской постели. Но сомкнула глаза всего на несколько минут. После пережитого возбуждения спать не хотелось, и все думалось о Юрии Гаеве. На большом расстоянии от него сердце девушки чувствовало какую-то еще непонятную опасность, грозящую ему. Наверное, это последствия нашего дурацкого разговора с капитаном Федоровым, - подумала она, - но эта мысль не успокоила окончательно. Чуткая душа все еще продолжала ныть. Она встала, и чтобы чем-то занять себя, прошла в комнату своего постояльца, теперь уже жениха, снова полистала его большую зеленую тетрадь с историческими записками и заметками. Соприкоснувшись сегодня вживую с отдаленным эхом и злом войны, она наконец-то поняла, почему Гаев столько внимания в отдаленной тысячелетиями эпохе Гая Юлия Цезаря так скрупулезно изучал события предшествовавшие войнам и эпизоды из самих войн, действия своего знаменитого предка. Очевидно, он хотел понять саму природу войны, как величайшей беды человечества, причины, побуждающие к ее началу, роль первых лиц государства в том, чтобы добиться в ней победы, максимально снизить неминуемые жертвы. Для будущего политика, которым мечтал стать Гаев, как и вообще для России, постоянно находившейся в состоянии войны то с теми, то с другими агрессорами или соседями, а также отдельными представителями собственного народа, это было особенно важно. Внимание Гаева привлекали случайные или не случайные (это одному Богу известно) исторические и политические аналогии из истории Римской Империи и России, которые можно было сравнить, и в их отражениях, как в зеркалах, увидеть достоинства и недостатки великих предков и нынешних военачальников и политиков. К примеру, Юрий Гаев в своих заметках дотошно, как бы по полочкам, разбирал события, предшествовавшие Чеченской войне и ниже - события, предворявшие Александрийскую войну римлян.

Как показалось Лизе, Гаев особое внимание уделял стилю мышления своего далекого предка, продуманности и обоснованности его действий. Ведь тот никогда, как говорится, не бросался в воду, не зная броду. Все осмысливал наперед, представляя себе возможные последствия от тех или иных шагов. То есть он был явно ответственным государственным деятелем. Когда Гай Юлий Цезарь узнал, что его лютого врага, вздыбившего всю Италию и большую часть империи, - Помпея - видели на Кипре, - писал Юрий Гаев, - то, поразмыслив, предположил, что Помпей направляется в Египет по причине близких связей с царствующим домом и разных удобств этой страны. Тогда и сам он прибыл в Александрию с одним легионом, которому приказал следовать за собой из Фессалии. В дополнение к этому легиону в распоряжении Цезаря находился и другой, который он взял у легата Фуфия Калена и вызвал из Ахайи, с восемью сотнями всадников. С сотней родосских военных кораблей и несколькими азиатскими кораблями. В обоих легионах было около трех тысяч двухсот человек. Остальные были больны от ран, полученных в сражении, и изнурены военными тяготами и долгим путем и потому не могли последовать за ним. Но Цезарь так полагался на славу о своих подвигах, психологическое превосходство над противником, что без колебания двинулся в эту экспедицию с недостаточными силами, в расчете, что везде будет в безопасности. В Александрии он узнал о смерти Помпея и некоторых связанных с нею обстоятельствах. Но об этом чуть ниже.

Накануне Цезарь решил оставить все дела и преследовать Помпея, куда бы он ни бежал: иначе он мог снова набрать другие войска и возобновить войну. Он проходил в день столько, сколько могла его конница, и приказал одному легиону идти следом за собой, но не таким скорым маршем. В Амфиполе был выставлен эдикт от имени Помпея, чтобы все молодые люди этой провинции - греки и римские граждане - являлись для принесения присяги. Сделал ли это Помпей с целью устранить у Цезаря все подозрения и как можно дольше скрыть свое истинное намерение продолжить бегство, или же он пытался при помощи вновь набранных сил удержать за собой Македонию, предполагая, что никто не будет его теснить, - этого нельзя было решить. Во всяком случае он простоял на якоре только одну ночь, вызвал к себе своих амфипольских друзей и добыл у них денег на необходимые расходы. При известии о приближении Цезаря Помпей ушел оттуда и через несколько дней достиг Матилены. Задержанный там на два дня бурей, он достал еще несколько весельных судов и прибыл в Киликию, а оттуда на Кипр. Там он узнал, что все антиохийцы и римские граждане, занимавшиеся торговыми операциями, по взаимному соглашению взялись за оружие. Чтобы не пустить его к себе, и разослали к тем помпеянцам, которые, по слухам, спаслись бегством в соседние города, гонцов с запрещением въезда в Антиохию: в противном случае они рискуют своей жизнью. То же самое произошло и на Родосе с консулом прошлого года Л.Лентулом, с консуляром П.Лентулом и некоторыми другими помпеянцами. Бежав вслед за Помпеем и прибыв к этому острову, они не могли попасть в город и гавань: им послали сказать, чтобы они отсюда удалились, и они против воли должны были сняться с якоря. И уже по всем общинам разносилась молва о приходе Цезаря.

При известии об этом Помпей отказался от намерения отправиться в Сирию. Он взял денежные суммы у откупщиков и занял у некоторых частных лиц, погрузил на корабли большое количество меди для военных надобностей, а также вооружил две тысячи человек, которых отчасти набрал из челяди откупщиков, отчасти взял у купцов, руководствуясь указаниями их господ относительно их пригодности для этой цели. Так прибыл он в Пелусий. Там случайно находился царь Птолемей, еще мальчик. Последний вел с большими силами войну с сестрой своей Клеопатрой, которую он, под влиянием своих родных и друзей, несколько месяцев тому назад лишил царской власти и изгнал из Египта. Лагерь Клеопатры был недалеко от его лагеря. Помпей послал к Птолемею просьбу принять его в Александрии в качестве гостя и друга его отца и оказать ему могущественную поддержку в несчастье. Но послы Помпея по исполнении своей обязанности завязали слишком откровенные разговоры с царскими солдатами и стали их уговаривать исполнить свой долг перед Помпеем, не презирая его в несчастье. Среди них было много солдат Помпея, которых получил от него в Сирии Габиний и перевел в Александрию, а по окончании войны оставил на службе у Птоломея, отца юного царя.

Об этих разговорах узнали друзья царя, управлявшие по его малолетству царством. Боялись ли они (по крайней мере, это они говорили впоследствии), как бы Помпей не переманил к себе царского войска для захвата Александрии и Египта. Или же презирали его из-за несчастного положения, как вообще в беде люди легко обращаются из друзей во врагов, - во всяком случае, они официально дали посланцам Помпея любезный ответ и предложили ему явиться к царю. Но втайне задумали иное: они послали начальника царских войск Ахиллу, человека чрезвычайно смелого, и военного трибуна Л. Септимия убить Помпея. Когда они встретились, последние дружественно приветствовали его. Кроме того, его сбило с толку некоторое знакомство с Септимием, который во время войны с пиратами служил у него центурионом. Таким образом, он решился взойти на маленькое судно с немногими спутниками, и был убит Ахиллой и Септимием. Точно так же и Л.Лентул, по приказу царя, был схвачен и убит в тюрьме.

По прибытии в Азию Цезарь узнал, что Т.Ампий пытался взять в Эфесе деньги из храма Дианы, и с этой целью вызвал всех сенаторов из провинции, чтобы они были свидетелями относительно размеров взятой суммы. Но приход Цезаря помешал ему в этом и он бежал. Таким образом, Цезарь дважды спас эфесские сокровища...

Точно так же установили, подсчитав дни назад, что в храме Минервы в Элиде в день победы Цезаря статуя богини Победы, стоявшая до сих пор перед статуей Минервы и обращенная к ней лицом, повернулась к дверям и порогу храма. В тот же день в Антиохии и в Сирии два раза раздавались такие громкие боевые крики и сигналы, что граждане вооружились и поспешили на стены. То же произошло в Птолемиаде. А в Пергаме, в тайном и уединенном месте храма, которое греки называют adyta и куда могут входить только жрецы, вдруг заиграли тимпаны. Также и в Траллах в храме богини Победы, где Цезарю была посвящена статуя, оказалось, что в те дни выросла из-под пола между соединениями камней пальма.

Когда корабль Цезаря пришвартовался в Александрийской гавани, и он со своей свитой сошел на берег, тут же вдруг услыхал крики солдат, которых царь оставил для охраны города. Оказывается, они бежали толпой на него из-за того, что перед ним понесли фасцы. Толпа заявляла, что этим умаляется царское величество. Цезарь не стал заноситься и пояснил взволнованным солдатам-египтянам, что вовсе не хотел умалить величия их царя, но не мог нарушать и закона Римской республики, который предписывал ему действовать именно так. Когда взаимопонимание и компромисс были найдены, шум затих. Но все-таки в следующие затем дни от стечения народной массы часто происходили беспорядки, и многих его солдат убивали на улицах в разных частях города. Как у нас в "горячих" точках - пометил в этом месте на полях тетради Юрий Гаев. Интересно, что же предпринял великий полководец, пытаясь сберечь как можно больше своих солдат от возможной гибели и какой ценой ему давались победы над своими противниками и врагами Рима? А вот что. Первым делом он вызвал еще два легиона из Азии, которые были образованы из Помпеевых солдат. Сам же он был вынужден оставаться из-за сильных пассатных ветров, делавших отплытие из Александрии очень затруднительным. Между тем он был убежден, что спор между царем и царевной, которые к тому времени все не могли поделить власть в Египте, принадлежит решению римского народа и его консула, и тем более касается его должности. Ведь именно в его предыдущее консульство, по постановлению народа и сената, был заключен с Птолемеем-отцом союз. Поэтому он заявил, что, по его мнению, царь Птолемей-сын и его сестра Клеопатра должны распустить свои войска и решать свой спор лучше легальным путем перед его трибуналом, чем между собой оружием. То есть Цезарь изначально был против какого бы то ни было кровопролития и силового решения вопроса, приведшего к междоусобной войне и человеческим жертвам. Он был за политическое и, естественно, справедливое, с точки зрения римского права, интересов страны и народа урегулирование возникшей проблемы. Хотя для этого было немало серьезных препятствий.

Царством управлял по малолетству царя его воспитатель евнух по имени Пофин. Он, прежде всего, начал жаловаться среди своих приверженцев, что царя вызывают на суд для защиты своего дела. Затем, найдя для себя несколько помощников в задуманном деле среди царских друзей, он тайно вызвал войско из Пелусия в Александрию и командующим своими войсками назначил Ахиллу. Соблазнив его обещаниями от себя и от имени царя, он дал ему понять - письменно и через гонцов, - что от него хочет. В завещании царя Птолемея были названы наследниками старший из двух сыновей и старшая из двух дочерей. Об исполнении этой воли Птолемей в том же завещании заклинал римский народ всеми богами и союзами, заключенными с Римом. Один экземпляр его завещания был через послов доставлен в Рим, для хранения в государственном казначействе (но хранился у Помпея, так как из-за политических смут его нельзя было передать в казначейство). Другой с тождественным текстом был оставлен в Александрии и предъявлен Цезарю запечатанным.

Когда это дело разбиралось перед Цезарем, он всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царем и царевной, чтобы избежать применения военной силы. Но вдруг ему сообщили о прибытии в Александрию царского войска и всей конницы. Силы Цезаря отнюдь не были настолько значительными, чтобы на них можно было положиться в случае сражения вне города. Действия юного царя стали понятны умудренному опытом Цезарю - мальчику хотелось оказать давление и добиться решения в свою пользу. Но предприняв такой опрометчивый шаг, он до предела обострил обстановку в Александрии. Самого Цезаря, как посредника, поставил в сложное положение (Как когда-то наших генералов и политиков в Нагорном Карабахе или Таджикистане - местные радикалы. - Сделал на полях пометку Гаев.). Не оставалось ничего иного, как держаться в подходящих местах внутри города и узнать намерения Ахиллы. Во всяком случае, Цезарь приказал своим солдатам быть под оружием, а царя уговорил отправить наиболее влиятельных из своих приближенных послами к Ахилле и объявить ему свою волю. Посланные им Диоскорид и Серапион, которые перед этим оба были послами в Риме и пользовались большим влиянием у его отца Птолемея, прибыли к Ахилле. Как только они показались ему на глаза, то он, не давая себе труда выслушать их и узнать о цели прибытия, приказал схватить их и казнить. Один из них был тяжело ранен, но вовремя подобран и унесен своими как убитый, а другой был убит на месте. Такие враждебные действия развязали руки Цезарю. Первым делом, воспользовавшись ситуацией, он приказал захватить и взять под стражу молодого царя. Так, как полагал, что царское имя будет иметь большое значение у подданных, и желал придать ему такой вид, что война начата не столько по воле царя, сколько по частному почину немногих отдельных людей. И притом разбойников ( То же нужно было сделать Ельцину по отношению к Джохару Дудаеву в 1994 году. Он должен был поручить спецназу - захватить его еще до начала большой войны, а его приверженцев попробовать разоружить. - Сделал еще одну пометку на полях Юрий Гаев.).

Войска, прибывшие под командование Ахиллы, ни по своей численности, ни по своему составу, ни по боевой опытности, по оценке Цезаря, отнюдь не были ничтожными (Как и соединения боевиков под началом Джохара Дудаева). У него было под оружием двадцать тысяч человек. Это были, прежде всего, Габиниевы солдаты, которые уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины. Они успели здесь жениться и большей частью имели детей. К ним присоединились люди, набранные из пиратов и разбойников в провинциях Сирии, Киликии и в окрестных местностях. Кроме того, сюда же сошлись осужденные за уголовные преступления и изгнанники. Всем беглым рабам был верный приют в Александрии и обеспеченное положение, лишь бы они записывались в солдаты ( Ну точь- в точь, как в Чечне. - еще раз пометил Гаев). И если кого-нибудь хотел схватить его прежний господин, то другие солдаты дружно отбивали. Так, как все они были в такой же степени виновны. Защита кого - либо из своих от насилия была для них делом личной безопасности. Они привыкли - по своего рода старой александрийской военной традиции - требовать выдачи друзей царя на смерть, грабить достояние богатых, осаждать царский дворец, чтобы вынудить повышение жалованья, одних сгонять с престола, других сажать на него. Все они вследствие многочисленных местных войн уже обжились в Александрии. И не просто обжились, но и активно участвовали в ее политической жизни. В свое время снова возвели на престол Птолемея-отца, убили обоих сыновей Бибула и вели войны с самими египтянами. Так что это были вполне опытные в политике и военном деле люди, представлявшие реальную опасность для Цезаря и его легионов.

Полагаясь на эти войска и презирая малочисленность отряда Цезаря, Ахилла занял всю Александрию, кроме той части города, которая была в руках Цезаря и его солдат, и уже с самого начала попытался одним натиском ворваться в его дом. Но Цезарь расставил по улицам когорты и выдержал это нападение. В это же время шло сражение и у гавани. И это делало борьбу крайне ожесточенной. Войска были разделены на отряды. Приходилось сражаться одновременно на нескольких улицах, и враги своей массой пытались захватить военные корабли. Пятьдесят из них было послано на помощь Помпею, и после сражения в Фессалии они вернулись сюда. Все это были квадриремы и квинкверемы, отлично снаряженные и готовые для плавания. Кроме них, - двадцать судов - все палубные - стояли перед Александрией для охраны города. С их захватом враги надеялись отбить у Цезаря его флот, завладеть гаванью и всем морем и отрезать Цезаря от продовольствия и подкреплений. Поэтому и сражались с упорством, соответствующим значению этой борьбы: для одних от этого зависела скорая победа, для римлян - их спасение. Но Цезарь вышел победителем и сжег все эти корабли вместе с теми, которые находились в доках, так как не мог охранять такого большого района малыми силами. Затем он поспешно высадил своих солдат на Фаросе.

Фарос, чудо строительного искусства, - очень высокая башня на острове, от которого она и получила свое название. Этот остров лежит против Александрии и образует ее гавань. Но прежние цари устроили на море каменную дамбу в девятьсот шагов длиной и таким образом соединили остров с городом узким, похожим на мост путем. На острове находятся дома александрийцев и поселок, величиной с город. Те корабли, которые по неосторожности или от бурь меняли свой курс и попадали сюда, делались добычей жителей Фароса (это была своеобразная ловушка), которые грабили их точно пираты. Но против воли тех, кто занимает Фарос, ни один корабль не может войти в гавань вследствие узости прохода. Именно этого и боялся Цезарь. Поэтому в то время как враги были заняты сражением, он высадил туда солдат, захватил Фарос и поставил там гарнизон. Таким образом, и провиант, и подкрепления могли безопасно подходить к нему морским путем. Он разослал гонцов по всем ближайшим провинциям и вывел оттуда вспомогательные войска. В остальных частях города сражения оканчивались вничью (Как в свое время в Грозном. - Пометил на полях Гаев.- Хотя возможности федеральных войск, стоявших в этом городе до начала Чеченской войны, не были использованы. Политики проявили нерешительность, а потому потом было пролито столько крови.). Цезарь занял наиболее необходимые места и за ночь укрепил их. В той стороне города была часть царского дворца, где вначале Цезарю отвели помещение. К ней примыкал театр, который образовывал своего рода крепость со свободным доступом к гавани и к царской верфи. Эти укрепления Цезарь в следующие дни усилил так, чтобы они служили ему стеной, и не приходилось бы принимать бой против воли. Между тем младшая дочь царя Птолемея, в надежде овладеть вакантным престолом, удалилась из дворца к Ахилле и вместе с ним стала руководить военными действиями. Но скоро между ними начались споры о первенстве, вследствие чего увеличились подарки солдатам, так как каждый привлекал их на свою сторону не иначе, как ценой больших жертв. В то время как враги были заняты этим, Пофин (воспитатель молодого царя и правитель царства, находившийся в городской части, занятой Цезарем) посылал к Ахилле гонцов и ободрял его продолжать начатое дело и не падать духом. Но эти посредники были выданы и арестованы Людьми Клеопатры, также помышлявшей об абсолютной власти и самой Клеопатрой. Она находилась во дворце при Цезаре - подслушивала и наблюдала через слуховые окна, сделанные в потайных ходах дворца, за каждым шагом великого римлянина. Чтобы добиться первенства, она даже решила соблазнить Цезаря, и это у нее со временем получилось. Она пировала с ним по ночам. Даже мудрый Цезарь, догадывавшийся об истинных намерениях красавицы-Клеопатры, не смог устоять перед ее чарами. Хотя с другой стороны, почему бы было не совместить полезное с приятным, если это способствовало восстановлению мира и справедливости и служило интересам римского, да по большому счету, и египетского народа? Можно было бы долго и подробно описывать сладкие ночи, проведенные Цезарем с Клеопатрой, но об этом уже было много написано и отснято кинематографистами. Так что большинство читателей, хотя бы видевших знаменитый фильм "Клеопатра", это хорошо представляют. Хочется лишь напомнить, что плодом вначале вроде бы мимолетной (походной), потом настоящей и продолжительной страстной любви Цезаря и Клеопатры стал их сын Цезарь. Известен период, когда после окончания Александрийской войны и наведения порядка в Азии, возвращения в Рим, Гай Юлий Цезарь сильно тосковал по ним и даже ради них хотел оставить свое место первого человека в Империи, уйти с государственной службы и удалиться в Египет. Ведь, как и любым смертным, им владели сильные человеческие чувства. Клеопатра всегда оставалась для него яркой вспышкой на темном небосклоне серых, а порою и черных от горя буден. Хотелось бы в связи с этим вспомнить лишь одну из их незабываемых южных и страстных, полных поэзии и возвышенных чувств, египетских ночей. Клеопатра, ранее находившаяся практически в качестве заложницы в знак верности Птолемея-отца союзу с Римом при Цезаре на его судне, уже давно положила на него свой глаз. Она, как женщина, восторгалась многими его достоинствами: конечно же, не только стройным телом и красивым лицом с черными, живыми глазами, но и его огромным умом, способностью почти молниеносно принимать самые точные и выверенные решения, как правило, приносившие ему победы над его противниками и врагами. Она видела, что это не просто государственный деятель, но вообще очень талантливый человек, который занимаясь политикой, параллельно изучает и творит историю, пишет стихи и поэмы, высоко ценит живопись и все прекрасное. Разумеется, - и редкую женскую красоту, которой была наделена египетская бестия. Она тоже очень ценила и любила все прекрасное, что украшало жизнь людей и царей в ту пору. Когда наступила одна из их ночей и в опочивальне царицы были зажжены факелы, осветившие ее прекрасное ложе, усыпанное лепестками чайных роз, и когда на него возлег принятый ею в качестве возлюбленного Цезарь, еще облаченный в тогу, она приказала музыкантшам сыграть им древнюю мелодию прекрасной любви, а голым танцовщицам станцевать такой же древний танец жизни на земле, в котором языком жестов как бы пересказывались для Цезаря и Клеопатры два прекрасных мифа.

Давным-давно, когда бог Ра был еще царем Египта, дочь его Тефнут, которую из горячей любви к ней он сделал своим пламенным Оком, поссорилась с ним и ушла. Грозной львицей бродила она по пустыням Нубии, опаляя пламенем песок и камни, повергая врагов дыханием своим. И погрузился Египет во мрак и траур. Покинула радость дома и хижины. Никто не украшал их цветами. Никто не пил хмельного. Были забыты пляски и пение. Горевал и дряхлый Ра. И призвал он к себе сына своего Шуи, вместе с ним бога Тота. И сказал он им:

- Не уберег я своего солнышка. Разыщите и приведите его!

Приняли Шу и Тот личины обезьян и отправились в путь-дорогу. Увидев пламенную дочь Ра, Шу и Тот почтительно обратились к богине и передали просьбу великого бога вернуться в Египет. Но не рассеялся гнев Тефнут и обрушилась она на посланцев Ра, грозя растерзать их острыми когтями, если не скроются они с глаз ее.

Тогда Шу и Тот применили хитрость. Они кривлялись перед нею, стали увеселять ее прыжками и умиротворили сердце грозной богини. И оставила Тефнут в песках гнев свой. Решила она вернуться на чело отца своего. В радости сняли Шу и Тот обезьяньи шкуры и приняли приличествующие им образы. Пошли все вместе в Египет. Еще в Нубии, в городе Омбосе, произошла встреча дочери и отца. Там же соединились в браке Тефнут и Шу, дети Ра, брат и сестра.

В день созревания виноградной лозы и половодья Тефнут возвратилась в Египет, чтобы лицезреть египетский Нил вместе со всеми чудесами своей возлюбленной земли. И возликовала она. Жрецы несли в дар Оку Ра таких же быстрых, как Тефнут, газелей, гусей-гоготунов. Они встречали ее сосудами с вином и чашами с пенящимся пивом. Они украшали ее цветами, ветвями финиковой пальмы и сикомора, сверкающими диадемами, пестрыми тканями. Жрицы в праздничных одеяниях били в бубны, потрясали систрами. Они пели:

- О, как прекрасен твой лик, Тефнут, когда ты возвращаешься в возлюбленную страну! Как ликует Ра при твоем появлении!

Многие, переодевшись в обезьяньи шкуры, потешали народ и, прыгая, призывали богиню:

- Иди, Тефнут, спустись к Египту, о газель пустыни, великая и могучая в Нубии!

Музыкантши, певуньи и танцовщицы, принимавшие самые невообразимые, в том числе скабрезные позы, а также изображавшие выразительные сцены с помощью собственных оголенных, как сама природа, тел и выразительных взглядов и жестов, отвлекли Цезаря на время от его тревог и печалей. Он смог на время забыть о сложившемся положения, в котором находился его отряд и он сам, и пробудили желание жить обычной мирной жизнью, наполненной самым прекрасным, и любить. Примерно то же в ту далекую и полную звуков старинных арф и лютен, флейт, прекрасных голосов и красивых тел ночь, испытывала и Клеопатра, для которой был инсценирован другой древнеегипетский миф. Об Исиде - чаровнице и вымогательнице, напомненный после первой инсценировки Цезарем и тотчас изображенный слугами Клеопатры. В нем рассказывалось о том, что все преходяще на этой земле. Вот даже и величайший из богов - Ра -, создавший самого себя, сотворивший землю, небо, воду, воздух, богов, людей, зверей, скот, червей, птиц и рыб, со временем состарился. И тогда он стал содрогаться в кашле, дрожали его губы, выделяя слюну. Стали его белые кости серебром, загорелые руки и ноги - золотом, пышные волосы - лазуритом, память же притупилась.

И отвернулись лица богов и людей от пресветлого бога, и обратились к Исиде, ибо во всем подобная Ра, она была молода, сильна и обладала знанием всего, чем богато небо.

Сокрытого же имени Ра Исида не знала, и замыслила она открыть эту тайну, неведомую никому из богов и людей, ибо ведающий имя бога обретает над ним власть.

Подобрала Исида слюну Ра, стекающую на землю, растерла ее с пылью в своей ладони и растянула образовавшийся комок в длинного змея с головою в виде наконечника стрелы, - да не убежит от него никто живой.

Со змеем в руке отправилась Исида на путь Ра, которым он обходит обе земли Египта. Только Ра приблизился, как змей его ужалил. И задрожали его челюсти, затряслись руки и ноги, почернело лицо. Яд заливал его тело, подобно тому, как Нил во время наводнения заливает берега.

Собрался великий бог с духом и, укрепив свое сердце, воззвал к богам за помощью:

- Вы, вышедшие из меня, выслушайте, что со мной произошло: пронзило меня больно нечто, чего я не смог увидеть и схватить. Сердце мое пылает, тело дрожит... Не огонь ли это? Не вода ли это?

Услышав эти слова, явились к Ра его дети и при виде отца залились бессильными слезами. Одна Исида не плакала, не рыдала. Выступила она вперед и произнесла с невинным видом:

- Что с тобою, отец? Не наступил ли ты на змея, самим же сотворенного? Не подняло ли на тебя голову одно из творений твоих?

- Откуда это мне знать, дочь моя, - простонал Ра. - Не видел я причинившего мне боль. Но я то холоднее воды, то горячее огня. Я не вижу неба. Влага выступила на моем теле, как у смертных.

Выслушав это, Исида сказала:

- Назови мне имя твое, божественный отец. Ибо живет тот, кто имеет имя, а у умершего нет имени.

- О каком имени ты говоришь, дочь моя? - проговорил Ра, - создающий свет, смежающий очи и творящий мрак, отмечающий год, месяцы и дни, разливающий Хапи. Утром я Хепри, в полдень - Ра, вечером - Атум.

- Не было твоего имени во всем, что ты перечислил, - отозвалась Исида. - Поэтому ты дрожишь и покрываешься потом. Назови свое имя, и тело выбросит яд. Ибо живет тот, чье имя изречено.

А яд жег, распространяясь по всему телу. Жар его был сильнее пламени. Не вынес Ра этой муки и, наклонившись к уху своей дочери, прошептал свое скрытое имя. Не спрашивайте его у меня! Ибо сказанного Ра не слышал никто, кроме Исиды.

И возликовало ее сердце, радуясь тому, что ее госпожа стала владычицей всего мира. И разверзла Исида свои уста:

- Вытекай яд, удаляйся из Ра, отца моего.

Ра перестал дрожать, лицо стало белеть, испарился пот.

- Вот мне стало легче! - выдохнул он. - Пойду-ка я своим путем.

И зашагал он. Боги же потянулись за ним.

Осталась одна Исида-чаровница. Когда боги скрылись из глаз, богиня не стала скрывать своей радости:

- Я владычица мира, я владычица! - Воскликнула она. - Сам Ра во власти моей!

Через тысячелетия археологи прочитают текст этой легенды, написанной на "Туринском папирусе" конца Нового царства и поймут, что Исида выступала в ней в роли покровительницы египетской магии. Ей по легенде удается обрести власть над Ра, выведав его сокровенное имя. Слова, сказанные для излечения Ра от укуса ядовитой змеи, воспринимались египтянами как действенное заклинание. Знавший эту легенду Цезарь, не случайно рассказал ее Клеопатре и потом приказал изобразить танцовщицам и придворным актерам. Тем самым он давал понять Клеопатре, что догадывается о ее помыслах. И уже одним этим защищен от ее магии и чар, ей не удастся так просто завладеть его именем, то есть честью, получить власть над ним, если ее помыслы не чисты и она на самом деле не любит его, а только играет с ним в любовь ради политических выгод. Обворожительная Клеопатра, сердце которой уже давно горело от горячего желания сблизиться с Цезарем, прочитала ему отрывки некоторых древних стихов о любви, чтобы рассеять все сомнения своего избранника и властелина. Она сама была наполовину обнажена, нагое и прекрасное тело ее, абрис которого почти ясно проступал через легкое платье из тончайшей, старинной ткани, так и манил взор Цезаря. Но не менее прекрасными и волнующими были и ее слова:

Любовь к тебе вошла мне в плоть и кровь

И с ними, как вино с водой, смешалась,

Как с пряною приправой - померанец

Иль с молоком - душистый мед.


О, поспеши к Сестре своей,

Как на ристалище - летящий конь.

Как бык,

Стремглав бегущий к яслям.

Твоя любовь - небесный дар,

Огонь, воспламеняющий солому,

Добычу бьющий с лету ловчий сокол.


Твоей любви отвергнуть я не в силах.

Будь верен упоенью своему!...

Не отступлюсь от милого, хоть бейте!

Хоть продержите целый день в болоте!

Хоть в Сирию меня плетьми гоните.

Хоть в Нубию - дубьем,

Хоть пальмовыми розгами - в пустыню

Иль тумаками - к устью Нила.

На увещанья ваши не поддамся.

Я не хочу противиться любви.

После этих слов на глазах у Клеопатры появились крупные, как переливающиеся бриллианты, слезы. Она с таким страданием и любовью посмотрела на Цезаря, что он не удержался и поцеловал ее в эти влажные и полные любви к нему глаза, а потом впился губами соскучившегося по женским ласкам и любви воина в сочные и прекрасные губы царицы. Потом у них было еще несколько прекрасных и надолго запавших в душу Цезаря ночей. Но все это не мешало заниматься ему в те тревожные и непростые для его отряда и самого дни неотложными делами. Цезарь пошел на решительные и четко просчитанные шаги. За измену и двуличие он приказал казнить Пофина. Это было началом Александрийской войны. Но не Цезарь был виновен в ее начале, а Птолемей и его младшая сестра, интриганы и авантюристы, окружавшие их и подталкивавшие на борьбу за престол с Клеопатрой и вставшим на ее сторону Цезарем.

Когда вспыхнула Александрийская война, Цезарь вызвал с Родоса, из Сирии и Киликии весь флот, потребовал стрелков с Крита, конницу от набатейского царя Малха и приказал отовсюду доставлять метательные машины, присылать хлеб и подвозить подкрепления. Между тем со дня на день расширялись шанцевые укрепления. Все сколько-нибудь ненадежные части города снабжались "черепахами" и подвижными навесами ("мускулами"). Через отверстия в домах пробивали тараном другие ближайшие дома и на том пространстве, что очищалось после обвала или захватывалось вооруженной силой, постепенно выдвигали вперед шанцы. Надо сказать, что в пожарном отношении Александрия, как отмечал сам Цезарь в своих записках, была достаточно безопасна, так как при постройке домов там не применяли ни деревянных перекрытий, ни вообще дерева: они имели каменные стены и своды и бетонированную или сделанную из каменных плиток крышу. Такая или близкая к ней технология строительства в Египте и вообще на Ближнем Востоке применяется и до сих пор. Главной целью Цезаря было отрезать шанцевыми укреплениями и валом от остальной Александрии ту часть города, которую очень суживало находившееся на южной стороне озеро. Так как город разделялся на две части, то Цезарь стремился к тому, чтобы, во-первых, военные действия были подчинены одному плану и единому командованию. Далее, чтобы можно было помогать тем подразделениям, которые будут теснить, и посылать им подкрепления из другой части города. Но особенно важно было для него запастись водой и фуражом. Последнего у него отчасти было мало, а отчасти совсем не было. А между тем озеро могло доставлять и то и другое в изобилии.

Но и александрийцы действовали без промедления и задержек. Они послали уполномоченных и вербовщиков для набора во все стороны, куда только распространялись область и царство египетское, свезли в город большое количество оружия и метательных машин и сосредоточили в нем бесчисленное множество вооруженных людей. Равным образом в городе были заведены очень большие оружейные мастерские. Кроме того, были вооружены взрослые рабы. Ежедневное жалованье и пропитание давали им их господа - те, которые были побогаче. Расставив повсюду эту массу, александрийцы охраняли, таким образом, укрепления даже в отдаленных частях города, а свободные от другой службы когорты из старых солдат они держали в людных кварталах, чтобы отовсюду иметь возможность посылать на помощь против неприятеля свежие силы туда, где шел бой. Все улицы и закоулки были перегорожены валом (укрепление было сделано из квадратных камней и имело в высоту не менее сорока футов), а нижние части города были укреплены высокими башнями в десять этажей. Кроме того, были построены подвижные башни во столько же этажей. Их двигали на колесах канатами и лошадьми по прямым улицам всюду, где нужно.

Очень богатый и обильно снабженный город обеспечивал все нужды населения. Сами его жители, люди изобретательные и остроумные, воспроизводили все, что видели у римлян, с такой ловкостью, что порой казалось, именно римляне подражали их работе, да многое они и сами изобретали. Таким образом, они не только защищали свои укрепления, но и угрожали подразделениям Цезаря. Их главари так говорили на совещаниях и сходках: римский народ мало-помалу привыкает к мысли захватить это царство в свои руки. Несколько лет тому назад стоял в Египте со своими войсками А.Габиний. Туда же спасался бегством Г. Помпей, теперь пришел с войсками Цезарь, и смерть Помпея нисколько не помешала Цезарю оставаться у них. Если они его не прогонят, то царство их будет обращено в Римскую провинцию.

Тем временем, как выше было указано, возникли раздоры между начальником ветеранов Ахиллой и младшей дочерью царя Птолемея - Арсиноей, причем оба они строили козни друг против друга, и каждый стремился присвоить себе верховную власть. С помощью своего воспитателя, евнуха Ганимеда, Арсиноя опередила Ахиллу и приказала убить его. После его смерти она одна, без товарищей и без опеки, держала в своих руках всю власть. Войско было передано Ганимеду. Последний, взяв на себя эту должность, увеличил подарки солдатам, но всем остальным руководил с такой же бдительностью, как Ахилла.

Почти вся Александрия была подрыта и имела подземные каналы, которые шли к Нилу и приводили воду в частные дома, где она мало-помалу осаживалась и очищалась. Ее употребляли домохозяева и их челядь; ибо та вода, которая шла прямо из Нила, была до того илиста и мутна, что вызывала много различных болезней. Но тамошний простой народ и вообще все население по необходимости довольствовались ею, так как во всем городе не было ни одного источника. Но эта река находилась в той части города которая была в руках александрийцев. Это навело Ганимеда на мысль, что римлян можно отрезать от воды. Будучи распределены для охраны укреплений по кварталам, они брали воду из каналов и водоемов частных домов.

Его план был одобрен, и он приступил к этому трудному и важному делу. Прежде всего Ганимед приказал заложить подземные каналы и отгородить все части города, которые занимал сам. Затем по его распоряжению начали энергично выкачивать массу воды из моря вальками и машинами и беспрерывно пускать ее с верхних местностей в ту часть, где был Цезарь. Вследствие этого вода, которую там добывали из ближайших домов, стала солонее обыкновенного, и люди изумлялись, почему это случилось. Но они не доверяли самим себе, так как жившие ниже их говорили, что вода ими употребляемая, сохранила прежнее качество и вкус. Поэтому они вообще стали сравнивать ту и другую воду и определять их разницу на вкус. Но через короткое время ближайшая к неприятелю вода стала совсем негодной к употреблению, а вода в нижних местах оказывалась испорченной и более соленой.

Когда, таким образом, были устранены все сомнения, солдатами Цезаря овладел такой страх, что все стали считать себя стоящими на краю гибели. Некоторые упрекали своего властелина за то, что он медлит с приказом садиться на корабли, другие боялись худшего, ввиду того, что приготовления к бегству нельзя было скрыть от александрийцев, которые так близко от них находились, да и отступление на корабли казалось совершенно невозможным, когда те стали бы наседать и преследовать их.

В части, занимаемой Цезарем, было много горожан, которых он не выселил из домов, так как они внешне притворялись верными Цезарю и изменившими своим.

Цезарь старался уменьшить страх своих людей утешениями и одобрениями: пресную воду можно добыть. Если вырыть колодцы, так как все морские берега имеют от природы пресноводные жилы. Если же египетский берег по своим природным свойствам отличается от всех других, то ведь римляне беспрепятственно владеют морем, а у неприятеля нет флота. Следовательно, им нельзя помешать добывать воду морским путем - или слева, из Паретония, или справа, с острова, так как оба рейса направляются в разные стороны, то противные ветры никоим образом не могут единовременно сделать их неосуществимыми. О бегстве нечего и думать не только людям, занимающим первые ранги, но даже и тем, которые помышляют исключительно о спасении своей жизни. Очень трудно выдерживать атаки неприятелей уже теперь, укрываясь за укреплениями. Но если оставить эти укрепления, то нельзя будет сравняться с неприятелем ни по численности, ни по позициям. Посадка на корабли трудна и требует много времени, особенно с лодок. Александрийцы же очень проворны и хорошо знают эту местность и дома. Победа только увеличит их гордость и они ринутся вперед, захватят раньше нас высокие места и дома и, таким образом, помешают нашим бежать на корабли. Поэтому лучше забыть об этом плане и думать только о том, что надо, во что бы то ни стало, победить.

Снова подняв такой речью мужество у своих солдат, Цезарь поручил центурионам временно оставить все другие работы, и обратить все внимание на рытье колодцев и не прекращать его даже ночью. Все взялись за дело и в одну ночь открыли пресную воду в большом количестве. Таким образом, все хлопотливые ухищрения и сложные попытки александрийцев были парализованы кратковременным трудом. Вот что значит - своевременно принять нужное решение. Безвыходных положений не бывает. - Заметил в своей рукописи Юрий Гаев.- Через два дня после этого пристал к берегам Африки, несколько выше Александрии, посаженный на корабли Домицием Кальвином 37 легион из сдавшихся Помпеевых солдат, с хлебом, всякого рода оружием и метательными машинами. Эти корабли не могли подойти к гавани из-за восточного ветра, дувшего много дней подряд. Но вообще вся местность там была очень удобна для стоянки на якоре. Однако, так как экипаж надолго задержался и начал страдать из-за недостатка воды, то он известил об этом Цезаря, послав к нему быстроходное судно.

Желая принять самостоятельное решение, Цезарь сел на корабль и велел всему флоту следовать за собой, но солдат с собой не взял, так как предполагал отплыть на довольно большое расстояние и не хотел оставлять укрепления беззащитными. Когда он достиг так называемого Херсонеса и высадил гребцов на сушу за водой, то некоторые из них в поисках добычи зашли слишком далеко от кораблей и были перехвачены неприятельскими всадниками. Те узнали от них, что Цезарь сам лично пришел с флотом, но солдат у него на борту нет. Это известие внушило уверенность, что сама судьба дает им очень благоприятный случай отличиться. Поэтому александрийцы посадили на все готовые к плаванию корабли солдат и вышли со своей эскадрой навстречу возвращавшемуся Цезарю. Он не желал сражения в этот день по двум причинам: во-первых, у него совсем не было на борту солдат, во-вторых, дело было после десятого часа дня, а ночь, очевидно, прибавила бы самоуверенности людям, полагавшимся на свое знание местности. Между тем для него оказалось бы недействительным даже крайнее средство - ободрение солдат, так как всякое ободрение, которое не может отличить ни храбрости, ни трусости, не вполне уместно. Поэтому он приказал все корабли, какие только можно было, вытащить на сушу там, куда, по его предположениям, не могли подойти неприятели.

На правом фланге у Цезаря был один родосский корабль, находившийся недалеко от остальных. Заметив его, враги не удержались и, в числе четырех палубных и нескольких открытых кораблей, стремительно атаковали его. Цезарь принужден был подать ему помощь, чтобы не подвергнуться на глазах неприятелей позорному оскорблению, хотя и признавал, что всякое несчастие, которое может с ним случиться, будет заслуженным. В начавшемся затем сражении родоссцы проявили большой пыл: они вообще во всех боях отличались своей опытностью и храбростью, а теперь в особенности не отказывались принять на себя всю тяжесть боя, чтобы устранить разговоры о том, что урон понесен по их вине. Таким образом, сражение завершилось полным успехом. Одна неприятельская квадрирема была взята в плен, другая потоплена, две лишились всего своего экипажа. Кроме того, и на остальных кораблях было перебито множество солдат. И если бы ночь не прервала сражения, то Цезарь овладел бы всем неприятельским флотом. Это поражение навело ужас на неприятелей. И Цезарь со своим победоносным флотом, при слабом противном ветре, отвел на буксире грузовые корабли в Александрию.

Александрийцы видели, что их победила не храбрость солдат, но опытность моряков. Поражение это так сокрушило их, что они готовы были отказаться от защиты даже своих домов, и загородились всем бывшим у них строевым лесом, опасаясь даже нападения нашего десанта на сушу. Но Ганимед на собрании поручился за то, что он не только заменит потерянные корабли новыми, но вообще увеличит их число. И тогда же александрийцы с большими надеждами и уверенностью стали поправлять старые корабли, и отдались этому делу со всем старанием и увлечением. Хотя они потеряли в гавани и в арсенале более ста десяти кораблей, однако не отказались от мысли о восстановлении своего флота. Они понимали, что при наличии у них сильного флота для Цезаря будет невозможен подвоз подкреплений и провианта. Кроме того, как жители приморского города, они были прирожденными моряками и с детства имели дело с морем. Поэтому они устремились извлечь пользу из этого естественного и местного преимущества, так как видели, каких больших успехов они достигли даже со своими маленькими судами.

Итак, они употребили все свои силы на создание флота.

Во всех устьях Нила были расставлены сторожевые суда для взимания портовой пошлины. В секретном царском арсенале имелись старые корабли, которые уже много лет не употреблялись для плавания. Их они стали чинить, а сторожевые суда вернули в Александрию. Не хватало весел: снимали крышки с портиков, "гимнасиев" (гимназий или школ. - прим. Авт.) и общественных зданий, и планки заменяли весла. В одном, как отмечал в своих записках Цезарь после этих событий, им помогала природная ловкость, в другом городские запасы. Наконец, они готовились не к дальнему плаванию, но думали только о нуждах настоящего момента и видели, что предстоит бой в самой гавани. Поэтому в несколько дней построили, вопреки всем ожиданиям, двадцать две квадриремы и пять квинкверем. К ним они прибавили несколько судов меньшего размера и беспалубных. Устроив в гавани пробную греблю для проверки годности каждого отдельного судна, они посадили на них надежных солдат и вполне приготовились к бою.

У Цезаря было девять родосских кораблей (послано ему было десять, но один затонул в пути у египетских берегов), понтийских - восемь, киликийских - пять, азиатских - двенадцать. Из них было десять квинкверем и квадрирем, остальные были меньшего размера и большей частью беспалубные. Однако, полагаясь на храбрость своих солдат и зная силы врагов, он стал готовиться к решительному бою.

Когда обе стороны прониклись уверенностью в своих силах, Цезарь объехал со своим флотом Фарос и выстроил свои суда против неприятеля: на правом фланге он поместил родосские корабли, на левом - понтийские. Между ними был оставлен промежуток в четыреста шагов, который оказался достаточным для развертывания кораблей. Остальные корабли стояли за этой первой линией в качестве резерва, причем каждому резервному кораблю было указано, за каким кораблем первой линии должен он следовать и какому приходить на помощь. Александрийцы также без колебания вывели и выстроили свой флот. Во фронте у них было двадцать два корабля, остальные занимали в качестве резерва вторую линию. Кроме того, они взяли с собой большое количество судов меньшего размера и лодок с зажигательными стрелами и горючими материалами - в надежде на то, что уже одно множество их, а также огонь могут устрашить римлян. Между двумя флотами были отмели с узким проходом, прилегающие к Африке (александрийцы утверждали, что их город наполовину находился в Африке). Обе стороны долго выжидали, какой из флотов начнет проходить, так как очевидно было, что те, которые выйдут, должны будут встретиться с большими затруднениями как при развертывании своего флота, так и при отступлении - в случае, если их постигнет несчастие.

Родосскими кораблями командовал Эвфранор, которого по мужеству и храбрости, как отмечал Цезарь, следовало сравнить скорее с его соотечественниками, чем с греками. Родоссцы выбрали Эвфранора главным командиром своего флота именно за его всем известную опытность в морском деле и мужество. Как только он заметил, что Цезарь колеблется, он сказал ему: "Мне кажется, Цезарь, ты боишься, что если ты войдешь в эти отмели с кораблями, то вынужден будешь принять сражение прежде, чем успеешь развернуть остальной флот. Предоставь это дело нам: мы выдержим сражение, и ты в нас не ошибешься, лишь бы только остальные немедленно последовали за нами. Но вот то, что враги так долго хвастаются у нас на глазах, - это для нас очень позорно и обидно". Цезарь, со своей стороны, воодушевил его и похвалил, а затем дал сигнал к бою. Когда четыре родосских корабля прошли за отмель, то александрийцы окружили их и атаковали. Те выдержали эту атаку. И стали развертываться с большим искусством и ловкостью. Специальная подготовка родосских моряков проявила себя самым блестящим образом: при неравном числе боевых сил все-таки ни один корабль не стал боком к неприятелю, ни у одного не были сбиты весла, и при каждой неприятельской атаке они шли фронтом. Тем временем подошли прочие корабли. Тогда, вследствие узости прохода, уже по необходимости было оставлено искусство. И судьба боя определялась исключительно храбростью сражающихся. А в Александрии все без исключения - как римляне, - писал Гаев, основывая свои заметки на наблюдениях и записях Цезаря, - так и горожане - перестали думать о шанцевых работах и о боях друг с другом, но бросились на самые высокие крыши, выискивая везде, откуда открывался вид, удобные пункты, чтобы следить за боем. В молитвах и обетах они просили у бессмертных богов победы для своих соотечественников.

Последствия сражения были отнюдь не одинаковы для обеих сторон. Если бы римляне оказались разбитыми и побежденными, то им невозможно было бы спастись бегством ни на суше, ни на море. В случае же победы все их дальнейшее будущее было неопределенным. Что же касается александрийцев, то выигрыш морского сражения оставлял за ними все. Но в случае поражения они все-таки могли продолжить испытывать счастье. Вместе с тем тяжким и печальным представлялось то, что слишком мало людей вело бой, от которого зависела судьба всего дела и спасение всех: стоило кому-нибудь оказаться ниже неприятеля духом или доблестью - и тогда подвергались опасности остальные, у которых не было возможности сражаться за себя лично. Эти мысли Цезарь часто развивал в предыдущие дни перед своими солдатами, призывая их бороться с тем большим воодушевлением, что, как они сами видели, им вверено спасение всех. Точно также и остающиеся, провожая своих товарищей по палатке, друзей и знакомых, заклинали их оправдать их личные ожидания и надежды всех прочих, приговором которых они были признаны достойными, чтобы идти на этот бой. Поэтому сражались с таким воодушевлением, что приморским жителям и природным морякам не принесло помощи их искусство и ловкость. Стороне, превосходящей другую сторону численностью кораблей, не помогло это превосходство, и отборные из такой массы населения храбрецы не смогли сравниться в храбрости с римскими воинами. В этом сражении была взята в плен одна квинкверема и одна бирема с солдатами и гребцами и потоплены три корабля, в то время как все римские суда остались невредимыми. Остальные суда спаслись бегством к городу вследствие близости расстояния. Там их защитили с плотины и с высоких зданий над ней, а цезарианцам не дали подойти ближе.

Чтобы подобные случайности больше не повторялись, Цезарь решил приложить все усилия к овладению островом и примыкающей к нему плотиной. Так как его укрепления в городе были в значительной степени готовы, то он был уверен в возможности единовременной попытки напасть и на остров, и на город. Согласно с этим планом, он посадил на небольшие суда и лодки десять когорт вместе с отборными легковооруженными солдатами и наиболее надежными галатскими всадниками. А на другую часть острова он напал с палубным флотом, имея целью разъединить неприятельские силы. Тем, кто первый возьмет остров, он обещал большие награды. Сначала фароссцы выдержали атаку римлян: они единовременно отбивались с крыш и с оружием в руках защищали берега, куда воинам Цезаря нелегко было подойти вследствие крутизны. Наконец они охраняли узкий проход лодками и военными судами, действуя с быстротой и со знанием дела. Но как только римляне, познакомившись с местностью и нащупав брод, твердо стали на берегу, а за ними немедленно последовали другие и энергично атаковали на ровном берегу врага, то все фароссцы обратились в бегство. Оставив охрану гавани, они причалили к берегам и к поселку и бросились с кораблей на сушу для защиты своих домов.

Но за укреплениями они не могли долго продержаться. Правда, их дома, если сравнивать малое с большим, были по своей постройке довольно похожи на александрийские. И их высокие, соединенные друг с другом, башни служили оборонительной стеной, тогда как римляне не запаслись лестницами, фашинами и другими материалами для штурма. Но страх отнимает у людей ум и сообразительность и ослабляет физические силы, что тогда и случилось. Те самые люди, которые надеялись померяться с неприятелем на ровном и открытом месте, теперь были устрашены бегством своих и гибелью весьма немногих из них. Они не осмелились держаться в домах на высоте тридцати футов, бросились с плотины и проплыли до города расстояние в девятьсот шагов. Но многие из них были взяты в плен и убиты. Вообще же пленных было шесть тысяч. Цезарь разрешил солдатам воспользоваться добычей и приказал разграбить дома. Форт у моста поблизости от Фароса он укрепил и поставил там гарнизон. Бежавшие фароссцы оставили его. Другой мост, более крепкий, по соседству с городом, охраняли александрийцы. Но Цезарь на другой день атаковал и его, так как видел, что занятие их обоих воспрепятствует выходу александрийских кораблей и внезапным разбойничьим набегам. Он уже успел выбить метательными орудиями и стрелами с кораблей тех, которые занимали этот пункт военной силой, и отогнал их назад в город, а также высадил на сушу около трех когорт - больше не могло поместиться, вследствие узости места. Остальные его силы несли караульную службу на кораблях. После этого он приказал построить на мосту вал против неприятеля, а то место под сводами мостовой арки, где был проход для кораблей, заложить камнями и застроить. Одна из этих работ была уже окончена, так что ни одна лодка не могла пройти, другая работа была начата. Тогда все александрийские силы бросились из города и стали против укреплений моста на более широком месте. В то же время они поставили у плотин те суда, которые обыкновенно высылались для поджога кораблей. Римляне сражались с моста и с кораблей перед плотиной.

Пока Цезарь был занят этими делами и ободрением солдат, на плотину бросилось с его военных кораблей большое количество гребцов и флотских солдат. Часть их привлечена была любопытством, другая также желанием сразиться. Они начали бой, чтобы отогнать неприятельские корабли от плотины и, сражаясь камнями и пращами, массой пускаемых снарядов, казалось, много содействовали общему успеху. Но после того, как несколько дальше от этого на их незащищенном фланге, осмелились высадиться с кораблей небольшое количество александрийцев, римляне начали спасаться бегством на свои суда так же беспорядочно, как и проникли сюда, - без знамен и не держа строя. Ободренные их бегством, александрийцы стали уже в большом количестве высаживаться со своих судов и, пользуясь замешательством в рядах противника, начали еще энергичнее преследовать его. Вместе с тем и те, которые остались на военных кораблях, спешили хватать лестницы и отваливать, чтобы неприятели не овладели кораблями. Римские солдаты, принадлежащие к тем трем когортам, которые стояли на мосту и в начале плотины, также были устрашены всем происходящим: сзади себя они слышали крики и видели бегство своих, а с фронта должны были выдержать массу пускаемых в них снарядов. Ввиду этого, боясь быть обойденными с тылу, а с уходом кораблей и вообще отрезанными от отступления, они бросили начатое на мосту укрепление и пустились бежать к кораблям, часть из них добралась до ближайших кораблей, но те от множества людей и тяжести, потонули вместе с ними. Другая часть пыталась сопротивляться, но не знала, что предпринять, и была перебита александрийцами. Некоторым посчастливилось: они достигли кораблей, готовых к отплытию, и уцелели. Немногие, подняв над собой щиты и напрягая все душевные силы, доплыли только до ближайших кораблей.

Цезарь, насколько мог, старался ободрениями удержать своих солдат у моста и укреплений, но и сам он находился в такой же опасности. Когда же он заметил, что все до одного отступают, то спасся на свой корабль. Но следом за ним туда же ломилась масса народа, так что не было возможности ни управлять кораблем, ни оттолкнуться. Предполагая то, что и случилось, он бросился со своего корабля и доплыл до судов, стоявших дальше. Отсюда он посылал лодки своим изнемогавшим людям и таким образом спас некоторых. Но собственный его корабль, перегруженный множеством солдат, погиб вместе с людьми. В этом сражении Цезарь потерял около четырехсот легионеров и немного более того флотских солдат и гребцов. Александрийцы поставили на этом месте форт и укрепили его сильными шанцами и метательными машинами, а из моря снова удалили камни и таким образом очистили проход для своих судов.

Однако эта неудача не только не смутила солдат. Но даже воспламенила и увеличила их мужество и энергию в их атаках на неприятельские верки. В ежедневных сражениях при первом же случае, когда александрийцы бросились в атаку и завязывали рукопашный бой, римские солдаты проявляли величайшую боевую отвагу. И обычные ободрения Цезаря не могли поспевать ни за энергией, с которой его люди брались за работу, ни за их страстным желанием боя, так что их чаще приходилось отпугивать и удерживать от наиболее опасных сражений, чем воспламенять к бою.

Таким образом, александрийцы видели, что удача придает римлянам силу, а неудачи - мужество. Какой-либо третьей военной комбинации, способной усилить их самих, сколько мы можем предполагать, у них не было. И вот, - то ли по совету царских друзей, находившихся у Цезаря под охраной, то ли согласно со своим прежним замыслом, - они отправили с одобрения царя, с которым были в тайных сношениях, угодных ему лиц к Цезарю. Эти лица просили отпустить царя и позволить ему вернуться к своим и указали, что все население, которому чрезвычайно надоело временное царствование девочки и тирания Ганимеда, готово повиноваться всем приказам царя. И что если по его воле они должны будут перейти под покровительство Цезаря и заключить с ним дружественный союз, то населению нечего будет бояться, и тем будут устранены препятствия для сдачи.

Хотя Цезарь хорошо знал этот лживый, как он потом писал, народ, который думает одно, а для виду делает другое. Однако счел целесообразным согласиться на их просьбу в уверенности, что если они действительно желают того, о чем просят, то отпущенный им царь останется ему верным. Если же, - что более соответствовало их характеру, - они хотят иметь в лице царя вождя для ведения войны, то для него будет благовиднее и почетнее вести войну с царем, чем с шайкой пришлых авантюристов и беглых рабов. Поэтому он стал уговаривать царя подумать об отцовском царстве, пощадить свой славный родной город, обезображенный отвратительными пожарами и разрушениями, своих сограждан прежде всего образумить, а затем спасти, доказать свою верность римскому народу и ему. Так как сам он, со своей стороны, настолько доверяет царю, что отпускает его к вооруженным врагам римского народа. Тут он взял взрослого мальчика за правую руку и стал с ним прощаться. Но молодой царь, приученный к величайшему лукавству в полном соответствии с характером своего народа, стал, наоборот, со слезами молить Цезаря не отпускать его: мол, сам трон не так ему мил, как вид Цезаря. Цезарь успокоил плакавшего мальчика, слезы которого, однако, подействовали на него самого, и отпустил к своим с обещанием скорого свидания, если его чувства действительно искренни. Тот, словно выпустили его из клетки на открытую арену, так энергично повел войну против Цезаря, что слезы, которые он обронил при прощании, были, очевидно, слезами радости. Многие легаты, друзья, центурионы и солдаты Цезаря радовались случившемуся, именно тому, что над чрезмерной добротой Цезаря насмеялся лукавый мальчик, словно Цезарь в данном случае действовал только под влиянием доброты, а не из высших практических соображений. Хотя более дальновидному человеку должно быть ясно и другое - в жесте доброй воли можно было увидеть и определенный расчет Цезаря, который был заранее уверен, что мальчик-царь не сдержит своего слова и не удержится от войны с ним. Тем самым облегчит Цезарю в будущем его задачу по возведению на египетский престол Клеопатры и устранению Птолемея-сына, который, таким образом, сам решит свою судьбу и снимет с Цезаря моральную ответственность за гибель или казнь царя. Ибо двоевластие на троне всегда было тождественно продолжению интриг и распрей в государстве, его политической нестабильности, что Риму было невыгодно. Ибо Египет нужен был ему, как спокойная территория, часть его империи, поставлявшая золото, слоновую кость и, главным образом, пшеницу и другое продовольствие. Как оплот, обеспечивающий надежные границы с соседними странами. Такой простой вывод почему-то не приходил в голову историкам, которые были более склонны к тому, чтобы в данном решении Цезаря видеть именно его неоправданную доброту. Да полноте!.. Кроме доброты и многих других добродетелей, у Цезаря был ясный и живой ум, который в такой критический для римлян момент был, прежде, всего направлен на решение военных и политических проблем.

Получив вождя, александрийцы стали, однако, замечать, что ни сами они не сделались сильнее, ни римляне слабее. Кроме того, к великому их огорчению, солдаты начали издеваться над юностью и слабостью царя. Убеждаясь в безуспешности всех своих действий и ввиду возникающих слухов, что к Цезарю идут сухим путем сильные подкрепления из Сирии и Киликии (о чем, однако, сам Цезарь еще не слышал), они решили перехватить провиант, который шел морем к римлянам. Поэтому, расставив на карауле у Канопа в удобных местах готовые к плаванью суда, они подстерегали римлян и их транспорт. Как только об этом дали знать Цезарю, он приказал изготовить и снарядить весь флот, а командование над ним поручил Тиберию Нерону. В этой эскадре были и родосские корабли под командой Эвфранора, без которого не обходилось ни одно морское сражение и ни одно не оканчивалось с малым успехом. Но судьба, которая обыкновенно приберегает для востребованных ее милостями более суровые удары, на этот раз, судя по запискам Цезаря, сопутствовала Эвфранору совсем не так, как в прежние времена. А именно, когда корабли дошли до Канопа и оба флота, выстроившись, вступили в бой, Эвфранор, по своему обыкновению, первый завязал сражение, причем протаранил и пустил ко дну неприятельскую квадрирему. Но когда он погнался слишком далеко за другой, а остальные корабли недостаточно быстро за ним последовали, то его окружили александрийцы. Помощи ему не подал никто - может быть, потому, что ввиду его храбрости и счастья считали его самого достаточно сильным, а может быть, и потому, что боялись за себя. Таким образом, тот, кто один из всех в этом сражении отличился, тот один и погиб со своей победоносной квадриремой.

Еще в самом начале Александрийской войны Цезарь послал за подкреплениями в Сирию и Киликию Митридата из Пергама. Последний принадлежал у себя на родине к высшей знати, известен был знанием военного дела и мужеством, и в качестве друга Цезаря пользовался его доверием и занимал видное положение. Полная симпатия азиатских общин и личная энергия Митридата позволили ему быстро организовать большие силы, с которыми он и достиг Пелусия сухим путем, соединяющим Египет с Сирией. Этот город был занят сильным гарнизоном Ахиллы, что объясняется важностью местоположения (весь Египет считают как бы запертым на замок против нападений с моря Фаросом, а с суши - Пелусием). Но Митридат внезапно окружил город большим войском, и не смотря на упорное сопротивление осажденных, взял его штурмом в первый же день, благодаря многочисленности своего войска, позволявшей заменять раненых и уставших солдат свежими силами. А также вследствие упорства и настойчивости, с которой он вел осаду. Оставив там свой гарнизон, он поспешил после этого удачного дела в Александрию на соединение с Цезарем. Все местности, лежавшие на его пути, он покорил и принудил к союзу с Цезарем, опираясь на авторитет, который обыкновенно присутствует победителю.

Не очень далеко от Александрии находится самая известная в той области местность, так называемая Дельта, получившая свое имя от сходной греческой буквы. Именно одна часть реки Нила пошла двумя путями: постепенно образуя в середине между двумя рукавами все большее и большее пространство, она вливается у берега в море в двух очень далеко отстоящих друг от друга пунктах. Так как царь Птолемей узнал, что Митридат приближается к этому месту и должен переходить через реку, то он послал против него большие силы, которые, по его убеждению, должны были одолеть и уничтожить Митридата или, во всяком случае, задержать его. Но хотя он предпочитал полную победу над Митридатом, для него, однако, было уже достаточно отрезать Митридата от Цезаря и остановить его. Те передовые части, которым удалось перейти через реку у Дельты и двинуться навстречу Митридату, завязали сражение, спеша предвосхитить участие в победе у тех, которые следовали за ними. Митридат, благоразумно окруживший свой лагерь по римской системе, валом, выдержал их натиск, а когда заметил, что они стали неосторожно и дерзко подходить к его укреплениям, то сделал отовсюду вылазку и уничтожил большое число нападающих. И если бы остальные не нашли себе помощи в знании местности и частично не укрылись на своих транспортных кораблях, то и они были бы совершенно истреблены. Но как только они оправились от этого страха, то, соединившись с теми, которые шли за ними следом, они снова начали осаждать Митридата.

Тогда Митридат послал к Цезарю гонца с известием о происшедшем. О том же самом узнал от своих и молодой Птолемей. Таким образом, почти одновременно царь отправился для уничтожения Митридата, а Цезарь на соединение с ним. Птолемей воспользовался более коротким водным путем по реке Нилу, где у него стоял наготове большой флот. Цезарь, избегая сражения на реке, не захотел воспользоваться этим путем. Но проехал кругом по тому морю, которое, было выше сказано, считается принадлежащим к африканской земле. Все-таки он встретился с боевыми силами царя прежде, чем последний мог напасть на Митридата и соединился с Митридатом, который, как победитель, совершенно не имел потерь. Царь стоял со своим войском на позиции, укрепленной от природы: она лежала высоко над всей окрестной долиной (которая повсюду шла под ней) и была различным образом прикрыта с трех сторон: один бок примыкал к реке Нилу, другой поднимался высоко вверх и образовывал часть лагеря, третий был окружен болотом.

Между лагерем и дорогой, которой шел Цезарь, была узкая река с очень высокими берегами, впадавшая в Нил и находившаяся от царского лагеря примерно в семи милях. Когда царь узнал, что Цезарь идет этим путем, он послал к этой реке конницу и отборных пехотинцев в боевой готовности, чтобы помешать Цезарю переправиться через реку и начать с ее берегов бой издали, невыгодный для неприятеля. Так как храбрость тогда не могла иметь никакого успеха, а трусость не подвергалась никакой опасности. Римские солдаты и всадники были очень огорчены тем, что им слишком долго приходится вести с александрийцами борьбу, для обеих сторон безрезультатную. И вот часть германских всадников, рассеявшись на поиски брода на реке, переплыла ее там, где берега были ниже. Одновременно с ними легионеры срубили большие деревья, длины которых хватало от берега до берега, спустили их в реку, поспешно засыпали и по ним перешли на другой берег. Неприятели до того испугались их атаки, что стали искать спасения в бегстве. Но это было напрасно: лишь немногие из бежавших спаслись к царю, а почти вся остальная масса была перебита.

После этого блестящего дела Цезарь решил нагнать страху на александрийцев самой внезапностью своего приближения и тотчас же после победы двинулся против лагеря Птолемея. Но ввиду того, что лагерь был укреплен сильными верками и валом, а также самим местоположением, а вал был занят густыми массами вооруженных людей, Цезарь не захотел немедленно вести на штурм своих утомленных походом и боем солдат, и разбил свой лагерь на некотором расстоянии от неприятеля. На следующий день он двинулся со всеми силами в атаку и взял тот форт, который царь укрепил в ближайшем к своему лагерю селении, и с целью удержания этого селения соединил его боковыми шанцами с лагерными верками. Конечно, этого результата нетрудно было бы достигнуть и при меньшем числе солдат, но главной целью Цезаря было воспользоваться вслед за победой паникой александрийцев и немедленно двинуться на штурм царского лагеря. Таким образом, солдаты Цезаря тем же беглым маршем, которым они преследовали бегущих александрийцев от форта до лагеря, подошли к лагерным укреплениям и начали ожесточенный бой издали. Приступить к штурму они могли с двух сторон. Там, где был свободный подход к лагерю, и, во-вторых, там, где между лагерем и рекой Нилом был небольшой промежуток. Ту сторону, где подход был наиболее легким, защищали главные, и притом отборные, александрийские силы. Равным образом и оборонявшиеся в районе реки Нила с полным успехом отбивались от римлян и наносили им большие потери, так как обстреливали их с двух противоположных сторон - по фронту с лагерного вала, а в тылу со стороны реки, на которой стояло много их кораблей с пращниками и стрелками, бившими в римлян.

Цезарь видел, что его солдаты сражались, как нельзя более храбро, и все-таки дело мало продвигалось вперед вследствие топографических затруднений. Но вот он заметил, что самый высокий пункт лагеря оставлен александрийцами, ибо он представлялся им вполне защищенным от природы, и его защитники быстро сбежали вниз к месту сражения из желания принять участие в битве, а отчасти из любопытства. Тогда он приказал трем когортам под командой Карфулена, отличавшегося своей храбростью и знанием военного дела, обойти лагерь и атаковать тот высокий пункт. Когда римские солдаты появились там и вступили в ожесточенный бой с немногими защитниками укреплений, то александрийцы, устрашенные криком и атакой с двух противоположных сторон, стали суетливо бегать по лагерю во всех направлениях. Это замешательство неприятелей до такой степени возбудило боевой пыл у римлян, что они со всех сторон пошли в атаку. Между тем передовые отряды уже занимали самый высокий пункт лагеря, сбегая оттуда, перебили множество врагов в лагере. Большая часть александрийцев, спасаясь от них, толпами бросилась вниз с вала в ту часть лагеря, которая примыкала к реке. Передавив своей массой в самом рву укрепления первых из спасавшихся, остальные облегчили этим себе бегство. Известно, что царь бежал из лагеря и спасся на один корабль, но последний затонул вместе с царем от множества людей, старавшихся доплыть до ближайших судов.

Воодушевленный этой необыкновенно счастливой и скорой победой, Цезарь с конницей поспешил ближайшим сухим путем в Александрию и победоносно вступил в ту часть города, которую занимали военные силы неприятеля. И он не обманулся в своем предположении, что враги при известии об этой победе перестанут думать о войне. Таким образом, он получил при своем приходе заслуженную награду за свою доблесть и мужество. Все городское население сложило оружие и оставило укрепления, надело те одежды, в которых молящие обыкновенно просят своих повелителей о милости, вышло навстречу Цезарю со своими святынями, святостью которых они обыкновенно замаливали гнев и раздражение своих царей, и сдалось. Приняв их капитуляцию, Цезарь успокоил их словами утешения и прошел через неприятельские укрепления в свою часть города, встреченный там громкими поздравлениями со стороны своих людей, которые радовались не только благополучному исходу войны и решительного сражения, но и его столь счастливому прибытию.

Овладев Египтом и Александрией, Цезарь возвел на царский престол тех, кого назначил в своем завещании Птолемей, заклинавший римский народ не изменять его воли. Так как старший из обоих мальчиков погиб, то Цезарь передал царскую власть младшему и старшей из двух дочерей, которая сохранила верность ему и всегда оставалась в его ставке. А младшую - Арсиною, от имени которой, как мы указали, долго и с необузданностью деспота управлял царством Ганимед, он решил низложить, чтобы мятежные люди не возбудили снова распрей и раздоров, прежде чем успеет укрепиться власть новых царей. Взяв с собой 6-й легион, состоявший из ветеранов, он оставил в Александрии все прочие, чтобы новые цари укрепили этим свою власть, ибо они не могли обладать ни любовью своих подданных, как верные приверженцы Цезаря, ни упрочившимся авторитетом, как возведенные на трон несколько дней тому назад. Вместе с тем он считал вполне согласным с достоинством римской власти и государственной пользой - защищать своей военной силой царей, сохраняющих верность Риму, а в случае их неблагодарности той же военной силой карать их. Покончив со всеми делами и устроив их указанным образом, он отправился сам сухим путем в Сирию.

Таковы были события, происшедшие в Египте. Тем временем и еще раньше неспокойно было и в других частях Римской Империи. Там тоже происходило немало важных событий, которые Цезарь в силу коммуникационных возможностей того времени старался держать под своим контролем и принимать нужные решения. Правда, будучи оторванным от отдельных провинций огромными расстояниями, он во многом полагался на своих помощников и единомышленников. К Домицию Кальвину, которому Цезарь поручил управление Азией и соседними провинциями, прибыл царь Дейотар с просьбой не давать Фарнаку занимать и опустошать его царство, Малую Армению, и царство Ариобарзана, Каппадокию. Как пояснял Дейотар, если они не будут избавлены от этого бедствия, они не в состоянии будут исполнить предъявленные к ним требования и уплатить обещанные Цезарю деньги. Домиций не только находил, что эти деньги необходимы для покрытия военных расходов, но и считал позором для римского народа, для победителя Г. Цезаря и для себя, чтобы царство союзников и друзей его захватывал чужой царь. Поэтому он немедленно послал гонцов к Фарнаку с требованием очистить Армению и Каппадокию и не пользоваться гражданской войной для посягательства на права и величество римского народа. Полагая, что это заявление будет иметь большую силу, если он лично подойдет с войском к этим областям, он отправился к легионам и один из них, 36-й, взял с собой, а два других послал в Египет к Цезарю по его письменному требованию. Из последних только один не успел вовремя прийти для участия в Александрийской войне, так как был послан сухим путем через Сирию. К 36-му легиону Гн. Домиций присоединил два легиона от Дейотара, который уже за несколько лет до этого образовал их, вооружив и обучив по римскому образцу. У него же он взял сто всадников и столько же у Ариобарзана. Затем он послал П.Сестия к квестору Г.Плеторию - привести легион, составленный из спешно набранных в Понте солдат, а Кв. Патисия - в Киликию за вспомогательными войсками. Все эти боевые силы скоро собрались по приказу Домиция в Команах.

Тем временем послы принесли от Фарнака следующий ответ: Каппадокию он очистил, но Армению, на которую он по отцу должен иметь право, занял. Однако дело об этом царстве, в конце концов, следует целиком передать на усмотрение Цезаря, и его решению он готов подчиниться. Но Домиций видел, что Фарнак очистил Каппадокию не по доброй воле, а по принуждению: ему было легче защищать близкую к своему царству Армению, чем отдаленную Каппадокию. И, кроме того, он думал, что Домиций придет со всеми тремя легионами. Но стоило ему услыхать, что два из них посланы к Цезарю, как он осмелел и утвердился в Армении. Ввиду этого, Домиций стал настаивать на очищении Армении: в правовом положении Армении и Каппадокии нет разницы; требование Фарнака, чтобы дело это во всей неприкосновенности было отложено до прихода Цезаря, незаконно: неприкосновенным надо считать то, что остается в том же положении, в каком оно было раньше. Дав этот ответ, Домиций двинулся с вышеуказанными войсками в Армению и пошел по горам, ибо от Понта у Коман идет вплоть до Малой Армении высокий лесистый хребет, отделяющий Каппадокию от Армении. Этот маршрут представлял известные выгоды, так как в местах возвышенных не могло быть никакой внезапной неприятельской атаки, и, кроме того, лежащая у подножья хребта Каппадокия могла в изобилии поставлять провиант.

Тем временем Фарнак отправлял к Домицию одно посольство за другим. С ходатайством о мире и с дарами от царя Домицию. Домиций с твердостью отвергал их и отвечал, что для него всегда будет самым священным долгом восстановление престижа римского народа и царства его союзников. После долгого и безостановочного похода он достиг Никополя в Малой Армении. Этот город стоит на равнине, но с двух сторон окружен противолежащими высокими горами, довольно далеко от него отстоящими. Примерно в семи милях от Никополя Домиций разбил свой лагерь. Так как от лагеря шел к городу трудный и узкий перевал, то Фарнак расположил в засаде отборных пехотинцев и почти всю конницу, а также приказал пустить в это ущелье большое количество скота. Здесь же должны были часто показываться поселяне и горожане. Расчет Фарнака был таков. Если Домиций будет проходить через это ущелье с дружественными намерениями, тогда он никоим образом не заподозрит засады: он будет видеть на полях скот и людей, точно при приходе друзей. Но если он пойдет с враждебными намерениями, точно в неприятельскую страну, тогда его солдаты рассеются на поиски добычи, и их легко будет перебить.

При всем том Фарнак продолжал непрерывно отправлять послов к Домицию с предложением мира и дружбы в полной уверенности, что именно этим путем особенно легко обмануть его. Но как раз, наоборот, надежда на мир оказалась для Домиция основанием не покидать своего лагеря. Тогда Фарнак, потеряв на ближайшее время удобный случай, стал бояться, как бы его засада не сделалась известной, и отозвал своих людей назад в лагерь. Ввиду этого Домиций подошел на следующий день ближе к Никополю и разбил лагерь против самого города. В то время как римские воины занимались его укреплением, Фарнак выстроил свое войско по своей собственной системе: его фронт образовал прямую линию, а на флангах был подкреплен тремя линиями резервов. Точно так же и за центром шли простыми рядами три резервных линии с промежутками направо и налево. Выстроив часть войска перед валом, Домиций тем временем окончил начатые лагерные укрепления.

В следующую ночь Фарнак перехватил курьеров с письмом Цезаря к Домицию о положении дел в Александрии. Из него он узнал, что Цезарь находится в большой опасности и требует от Домиция скорейшей присылки подкреплений, равно и того, чтобы Домиций сам лично двинулся через Сирию к Александрии. Теперь Фарнак считал победой уже самую возможность выиграть время, ввиду того, что Домиций поневоле должен скоро уйти. И вот он провел от города - там, где, по его наблюдениям, для римлян всего легче было подойти и дать при наиболее выгодных условиях сражение, - два прямых рва, глубиной в четыре фута на совсем небольшом расстоянии друг от друга. Они были доведены до того пункта, дальше которого он решил не доводить своей боевой линии. Между этими двумя рвами он всегда выстраивал свою пехоту, а всю конницу ставил на флангах вне рва: она была гораздо многочисленнее римской и только благодаря этому могла быть полезной. Домиций был более обеспокоен опасностью, грозившей Цезарю, чем своей собственной. Не рассчитывая вполне безопасно уйти в случае, если ему придется самому просить условий, им же отвергнутых, или же уходить без причины, он вывел войско из своего близкого к городу лагеря в полном боевом порядке. 36-й легион был у него на правом фланге, понтийский на левом, легионы Дейотара в центре, причем для них была оставлена только небольшая полоса по фронту с очень узкими промежутками. Остальные когорты образовали резерв. Так были построены оба войска к началу сражения.

По сигналу, данному обеими сторонами почти одновременно, войска сблизились, и начался ожесточенный бой, проходивший с переменным успехом. Именно 36-й легион, атаковавший стоявшую вне рва царскую конницу, повел бой так удачно, что подошел к самым городским стенам, перешел через ров и напал на врагов с тылу. Но стоявший на другом фланге понтийский легион несколько подался перед неприятелем назад и тем не менее сделал попытку обойти ров и переправиться через него. Чтобы напасть на незащищенный неприятельский фланг. Однако при самом переходе через ров он был осыпан неприятельскими снарядами и уничтожен. Легионы же Дейотара с трудом выдержали атаку. Таким образом, победившие войска царя обратились своим правым флангом и центром против 36-го легиона. Тем не менее, он храбро выдержал атаку победителей и, хотя был окружен большими неприятельскими силами, сражался с редким присутствием духа, после чего отступил, построившись в каре, к подножию гор. Вследствие неудобства местности Фарнак не пожелал преследовать его до этого пункта. Таким образом, понтийский легион почти весь погиб, из солдат Дейотара была перебита значительная часть, и только 36-й легион отступил от высоты, потеряв не более двухсот пятидесяти человек. В этом сражении пало несколько знатных и известных римлян из числа римских всадников. Несмотря на это поражение, Домиций собрал остатки рассеянного войска и отступил безопасными путями через Каппадокию в Азию.

Увлеченный своим успехом и ожидая, что с Цезарем случится то, чего он хотел, Фарнак захватил всеми своими войсками Понт. Там он вел себя, как победитель и жесткий тиран, поставивший себе целью укрепить за собой высокое положение своего отца, - только с большею удачею: он взял много городов и разграбил достояние римских и понтийских граждан. Тех, кто были привлекательны своей красотой и юностью, он подверг таким наказаниям, которые бедственнее самой смерти. Солдаты Фарнака насиловали их и оскопляли, чтобы в будущем некому было мстить за своих оскорбленных и униженных, растерзанных отцов. Со многих живьем сдирали кожу. Это навело на местных жителей дикий страх. Никто против Фарнака не защищался. И он занимал Понт, хвастаясь, что вернул себе отцовское царство.

Около этого же времени Цезаря постигло несчастие в Иллирии. Эта провинция была в предыдущие месяцы занята не только без позора, но и со славой. Хотя она отнюдь не имела запасов для содержания целых армий и была вконец опустошена происходившей по соседству войной и внутренними раздорами. Однако, посланный туда ранее летом с двумя легионами и с полномочиями претора квестор Цезаря Кв. Корнифиций своими благоразумными действиями и бдительностью не только занял, но и защитил ее - особенно тем, что всячески избегал каких-либо опрометчивых движений вперед. Именно он завоевал много крепостей, лежащих на высоких местах, выгодное положение которых соблазняло их обитателей спускаться вниз для нападений и отдал их в добычу своим солдатам. Хотя добыча эта при совершенно безнадежном состоянии провинции была мала, однако она была приятна солдатам особенно потому, что была приобретена их храбростью. Кроме того, когда Октавий, бежавший после сражения при Фарсале с большим флотом, направился в этот залив, то Корнифиций при помощи немногих кораблей ядертинов, которые всегда сохраняли исключительную верность Римскому государству, рассеял Октавиевы корабли и овладел ими. С присоединением этих взятых в плен судов к судам союзников он мог отважиться даже на морское сражение. В ту пору Цезарь, победоносно преследуя на другом конце света еще живого Гн. Помпея, услыхал, что многие из его противников собрали после поражения остатки войск и устремились в Иллирию вследствие ее соседства с Македонией. Тогда он послал к Габинию письменный приказ двинуться с недавно набранными легионами новобранцев в Иллирию на соединение с Кв. Корнифицием и защищать эту провинцию от могущих приключиться опасностей, а если ее можно охранять небольшими силами, то привести легионы в Македонию. Цезарь был убежден, что пока жив Помпей, весь этот край снова поднимет войну.

Габиний прибыл в Иллирию в трудное время года - зимою. Думал ли он, что провинция довольно богата, приписывал ли многое счастью Цезаря, или полагался на свою собственную доблесть и опытность, благодаря которой он часто выходил невредимым из военных опасностей и в качестве самостоятельного вождя с успехом вел важные операции, неизвестно. Но, как бы то ни было, провинция, отчасти опустошенная, отчасти неверная, помочь ему не могла. Да и сам он не был в состоянии подвозить к себе продовольствие морем, которое было недоступно для него из-за бурь. Таким образом, стесненный большими затруднениями, он вел войну не так, как хотел, но так, как был вынужден. И поневоле ему приходилось в очень суровую погоду завоевывать крепости и города из-за нужды в провианте. Причем он часто терпел поражения, а варвары настолько стали презирать его, что принудили его принять бой на походе во время его отступления в приморский город Салону, в котором жили очень храбрые и верные римские граждане. Потеряв в этом сражении более двух тысяч солдат, тридцать восемь центурионов и четырех трибунов, Габиний с остальными силами отступил в Салоны и там, изнемогая от всякого рода затруднений и нужды, через несколько месяцев умер от болезни. Его несчастия при жизни и внезапная смерть внушили Октавию большую надежду на овладение провинцией. Но столь могущественная на войне судьба, распорядительность Корнифиция и доблесть Ватиния, как позже заметил Цезарь, не дали ему долго наслаждаться счастьем.

Ватиния, который в это время был в Брундисии и узнал о происшествиях в Иллирии, Корнифиций часто приглашал в своих письмах подать помощь провинции. Вместе с тем Ватиний был наслышан и о том, что М.Октавий заключил с варварами договоры и во многих местах делает нападения на римские гарнизоны, частью сам со своим флотом с моря, частью на суше, употребляя для этого отряды варваров. Хотя Ватиний был очень болен, и его физические силы не были на уровне его воодушевления, однако силою воли он победил физическую слабость и затруднения, связанные с зимним временем и спешными приготовлениями к военным действиям. Так как у него самого было мало в гавани военных судов, то он послал в Ахайю письмо к Кв. Калену с просьбой прислать эскадру. Но это дело шло медленнее, чем того требовало опасное положение римских солдат, которые не были в состоянии выдержать нападение Октавия. Тогда Ватиний прикрепил носы к своим довольно многочисленным, но по размеру не совсем подходящим для морского сражения весельным судам. Присоединив их к военным кораблям и тем увеличив свой флот, он посадил на него ветеранов, которые во время переправы армии в Грецию были оставлены в большом количестве из всех легионов в Брундисии для лечения, и двинулся в Илирию. Некоторые города, которые отложились от Рима и отдались Октавию, он завоевал. Если же они были упорны в своем решении, то он обходил их, и вообще ничем себя не связывал и нигде не задерживался, но со всей возможной быстротой преследовал самого Октавия. Когда последний осаждал с суши и с моря Эпидавр, где был римский гарнизон, Ватиний своим приходом заставил его снять осаду и выручил союзный гарнизон.

Когда Октавий узнал, что эскадра Ватиния состоит, в значительной степени, из весельных судов, то, полагаясь на свой флот, он стал у острова Тавриды. В этом направлении крейсировал и преследовавший его Ватиний. Он, впрочем, не знал, что Октавий стоит там, но вообще решил продолжить погоню за ним по мере его продвижения вперед. При приближении к Тавриде корабли Ватиния рассеялись от бурной погоды, а также и потому, что не подозревали близости неприятеля. Но вдруг Ватиний заметил, что против него идет корабль с военным экипажем и со спущенными до середины мачты реями. Тогда он немедленно приказал подтянуть паруса, спустить реи и взяться за оружие, затем поднял знамя и этим дал сигнал шедшим за ним кораблям делать то же самое. Ватинианцы начали готовиться к бою, будучи застигнуты врасплох, а Октавиевы корабли в полной готовности один за другим стали выходить из гавани. Обе боевые линии выстроились. В эскадре Октавия было больше стройности, в эскадре Ватиния - больше воодушевления.

Хотя Ватиний видел, что ни величиной, ни числом своих судов он не может померяться с врагом, он предпочел пойти на риск, приняв сражение. Поэтому он первый со своей квинкверемой атаковал квадрирему самого Октавия. Когда тот с большой быстротой и храбростью пошел на веслах против него, то их корабли так сильно столкнулись нос с носом, что корабль Октавия был зацеплен носом Ватиниева корабля, вонзившимся в его деревянный корпус. С обеих сторон в разных местах завязался ожесточенный бой, но главные атаки направлялись на суда вождей: так как каждый корабль пытался подать помощь своему главнокомандующему, то на очень узком пространстве разыгралось большое рукопашное сражение. И чем больше удавалось сражаться при тесном соприкосновении кораблей, тем больше брали верх солдаты Ватиния. С изумительной храбростью, без всякого колебания они перепрыгивали со своих кораблей на корабли врагов и, далеко превосходя их храбростью в рукопашном бою, сражались очень удачно. Квадрирема самого Октавия была пущена ко дну. Кроме того, многие суда были взяты или пробиты носами и потоплены. Флотские солдаты Октавия были частью перебиты на кораблях, частью сброшены в море. Сам Октавий спасся на лодку, но так как на нее устремилось в бегстве много народа, то она затонула. Он был при этом ранен, но все-таки доплыл до своего капера, который и принял его. А затем, когда ночь положила конец сражению, Октавий бежал на парусах при большой буре. За ним последовало несколько его кораблей, случайно спасшихся от гибели.

Ватиний после победы дал сигнал к отступлению и без всяких потерь победоносно вернулся в ту гавань, из которой вышел на сражение флот Октавия. В этом сражении он взял одну квинкверему, две триремы, восемь двухвесельных галер и много Октавиевых гребцов. Употребив там один день на починку своих и взятых в плен судов, он направился на третий день к острову Иссе в уверенности, что туда бежал Октавий. На нем был самый известный в тех местах и притом очень преданный Октавию город Исса. Как только Ватиний прибыл туда, горожане покорно сдались ему, и он узнал, что сам Октавий с небольшим количеством судов ушел при попутном ветре по направлению Греции, чтобы оттуда направиться на Сицилию, а затем в Африку. Таким образом, за короткое время Ватиний одержал большую победу, снова занял провинцию и вернул ее Корнифицию, совсем прогнал из этого залива неприятельский флот и победоносно вернулся в Брундисий, не понеся потерь ни в войске, ни во флоте.

За все то время, в течение которого Цезарь осаждал под Диррахием Помпея, счастливо воевал под Палеофарсалом, а в сражениях под Александрией подвергался большой опасности, которую молва еще более преувеличивала, в Испании был пропретором с поручением удержать дальнюю провинцию Кв. Кассий Лонгин. Зависело ли это от его характера? Или оттого, что он возненавидел эту провинцию еще во время своей квестуры, когда был там ранен из-за угла? Это сегодня сказать трудно. Во всяком случае, он только усилил всеобщую ненависть к себе, в которой его убеждало его собственное сознание (он, конечно, понимал, что провинция отвечает ему теми же чувствами), а также многие косвенные и прямые доказательства враждебности со стороны таких людей, которые с трудом скрывают свою ненависть. За это дурное отношение к себе провинции Кассий стремился вознаградить себя любовью армии. И вот, только он собрал ее в одно место, он обещал солдатам по сто сестерциев, и, действительно, немного спустя, когда он завоевал в Луситании город Медобригу, и был провозглашен императором, выдал эти деньги солдатам. Но и помимо этого он давал отдельным лицам много больших наград. Хотя эти награды создавали на время красивую иллюзию любви к нему войска, они, с другой стороны, мало-помалу и незаметно ослабляли строгость военной дисциплины.

Разместив легионы по зимним квартирам, он отправился для участия в судоговорении в Кордубу. Так как у него были там большие долги, то он решил выплатить их путем чрезвычайно тяжкого обложения провинции. Как вообще бывает при щедрых денежных раздачах, раздающий должен изобретать, возможно, больше денежных источников, чтобы придать блеск своей щедрости. Денежные суммы взыскивались с людей зажиточных, и Кассий не то, чтобы не позволял, но даже принуждал выплачивать их ему лично. Но в число зажиточных включались для виду и бедные, и вообще дом и трибунал императора не упускал и не чуждался ни одного вида корысти - большой и, очевидно, самой малой и грязной. Вообще всех без исключения, кто только способен был на какие-то материальные жертвы, или обязывали явиться на суд, или заносили в список подсудимых. Таким образом, к этим жертвам и ущербу имущества присоединялась большая тревога за исход опасного судебного процесса.

Так как Лонгин в качестве императора делал то же, что делал раньше в качестве квестора, то в конце концов жители провинции стали задумывать покушение на его жизнь. Их ненависть усиливали также некоторые из приближенных Кассия: занимаясь с ним грабежами, они, тем не менее, ненавидели того, именем которого они совершали преступления, и то, что им удалось похитить, присваивали себе, а то, что ускользало из их рук или в чем им отказывали, приписывали Кассию. Составляется конница в три тысячи человек, и ее снаряжение требует больших расходов. Вообще провинция не получает никакой передышки.

Тем временем Кассий получил письмо от Цезаря с приказом переправить войско в Африку и идти через Мавретанию к границам Нумидии, так как Юба (местный властитель) послал на помощь Гн. Помпею большие силы, а предполагалось, что пошлет еще большие. Это письмо привело Кассия в большой восторг, так как ему представлялся чрезвычайно благоприятный случай нажиться в новых провинциях и в богатейшем царстве. Поэтому он сам отправился в Луситанию за легионами и вспомогательными войсками и дал поручение надежным людям заготовить провиант и сто кораблей, наложить и распространять контрибуцию, чтобы по его возвращении не было для него никаких задержек. А возвращение это состоялось гораздо скорее, чем ожидали: у Кассия, особенно если он чего-либо добивался, было сколько угодно энергии и неутомимости.

Сосредоточив войско в одном месте, и разбив лагерь у Кордубы, он сообщил солдатам на сходке о поручениях, полученных от Цезаря, и обещал им после переправы в Мавретанию по сто сестерциев. При этом 5-й легион должен был оставаться в Испании. Прямо с этой сходки он отправился в Кордубу. Еще в тот же день, когда он шел после полудня к базилику, некто Минуций Силон, клиент Л.Рацилия, подал Кассию как солдат нечто вроде прошения, затем протеснился как бы за ответом сзади Рацилия, который сопровождал Кассия и пропустил Минуция. Как только Кассий повернулся, Минуций охватил его левой рукой, а правой нанес ему два удара кинжалом. Когда поднялся крик, то все заговорщики напали сразу. Минуций Флакк пронзил мечом ближайшего ликтора, убив его, ранил кассиева легата, Кв. Кассия. Тогда Т.Вассий и Л.Мерцеллон с такой же смелостью помогли своему земляку Флакку: все они были из Италики. А на Лонгина бросился Л.Лициний Сквилл и нанес ему несколько легких ран уже лежачему.

Тут сбежались на помощь Кассию. Он обыкновенно держал при себе беронов и несколько вооруженных добровольцев-ветеранов. Они изолировали остальных заговорщиков, спешивших принять участие в убийстве: в числе их были Кальпурний Сальвиан и Манилий Тускул. Минуций бежал, но был застигнут среди скал, вставших у него на дороге, и отведен к Кассию, которого отнесли домой. Рацилий скрылся в ближайший дом своего приятеля, чтобы выждать верного известия о том, прикончили ли Кассия. Л.Латеренсий, у которого не было в этом сомнений, радостно побежал в лагерь и поздравил солдат Туземного и 2-го легионов, которые, по его сведениям, особенно ненавидели Кассия. Толпа подняла его на трибунал и провозгласила претором. Действительно, все без исключения, как те, которые родились в провинции, каковыми были, например, солдаты Туземного легиона, так и те, которые от долгого проживания в ней уже сделались провинциалами (к числу таковых принадлежал 2-й легион), были единодушны со всей провинцией в своей ненависти к Кассию. Надо сказать, что легионы 30-й и 21-й были набраны за несколько месяцев до этого в Италии и переданы Цезарем Лонгину. А 5-й легион был лишь недавно образован в самой Испании.

Тем временем Лотеренсий получил известие, что Кассий жив. Оно скорее огорчило, чем смутило его. Он быстро оправился и пошел проведать Кассия. При известии об этом 30-й легион идет с знаменами на Кордубу подать помощь своему императору. То же делает 21-й. За ним следует 5-й. В лагере оставалось только два легиона, и солдаты 2-го легиона, боясь остаться в одиночестве, по которому будут судить об их намерениях, последовали примеру упомянутых легионов. Но Туземный легион остался при своем решении, и никакой страх не мог сбить его с позиций.

Кассий приказал арестовать тех, которые были названы участниками в покушении на его убийство. 5-й легион отправил назад в лагерь, а при себе удержал тридцать когорт. Из показаний Минуция он узнал, что в том же заговоре участвовали Л.Рацилий. Л.Латеренсий и Анний Скапула, провинциал очень влиятельный, популярный у себя на родине и бывший столь же близким Кассию человеком, как Латеренсий и Рацилий. Не думая сдерживать своего раздражения, Кассий приказал немедленно казнить их. Минуция он отдал на пытку своим вольноотпущенникам, точно так же и Кальпурния Сальвиана, который заявил, что сделает показание, и оговорил еще большее число заговорщиков, - по мнению одних, согласно с истиной, а как жаловались другие, вынужденно. Той же мучительной пытке был подвергнут и Л. Марцелон. Сквилл назвал еще больше участников. Всех их, за исключением тех, которые откупились деньгами, Кассий приказал казнить. Между прочим, он открыто выговорил себе у Кальпурния шестьсот тысяч сестерциев, а у Кв. Сестия пятьсот тысяч. И хотя были наказаны наиболее виновные, но то, что в угоду деньгам Кассий забыл об опасности, которой подверглась его жизнь, и о боли от ран, показывало, до какой степени жестокость боролась в нем с корыстолюбием.

Через несколько дней он получил от Цезаря письмо, из которого узнал, что Помпей потерпел полное поражение, потерял всю свою армию и бежал. Это доставило ему удовольствие, смешанное с огорчением: весть о победе вызвала радость, окончание войны отрезало путь к произволу. Таким образом, он колебался, что ему предпочесть - ничего не бояться или все же считать позволительным. Вылечившись от ран, он пригласил к себе всех тех, которые должны были платить ему деньги, и приказал зарегистрировать эти платежи. Если же контрибуция казалась ему недостаточной, то он ее повышал. Он назначил также набор среди римских всадников. Набрав их из всех корпораций и колоний, он заметил, что они пугаются заморской военной службы, и стал приглашать их откупаться от этой повинности. Эта мера давала большие доходы, но порождала еще большую ненависть. После всего этого он произвел смотр всему войску. Легионы, которые он должен был вывести в Африку, и все вспомогательные войска он послал к месту морской переправы. А сам отправился для осмотра изготавливаемого им флота в Гиспалис и пробыл там некоторое время, так как обнародовал перед этим по всей провинции эдикт, по которому к нему должны были явиться все не успевшие внести наложенные на них денежные суммы. Этот вызов был встречен всеми с чрезвычайным смущением.

Тем временем Л.Титий, бывший тогда военным трибуном Туземного легиона, дал знать, что этот легион взбунтовался, перебил нескольких центурионов, противившихся его выступлению в поход, и ушел от 3-го легиона, который стоял лагерем у города Илипы и находился вместе с ним под командой Кассиева легата, Кв. Кассия. При этом восставший легион направился ко 2-му легиону, который шел к проливу другим путем. При этом известии Кассий выступил ночью с пятью когортами 21-го легиона и утром прибыл в Неву. Пробыв там один день для ознакомления с положением дела, он поспешил в Кармон. Когда сюда собрались 2-й и 21-й легионы, четыре когорты 5-го легиона и вся конница, он узнал здесь, что четыре когорты, захваченные солдатами Туземного легиона у Обукулы, вместе с ним пошли ко 2-му легиону: там все они соединились и выбрали себе в вожди Т.Тория из Италики. Быстро созвав военный совет, Кассий послал квестора М. Марцелла в Кордубу с поручением удержать ее в своей власти, а легата Кв. Кассия послал в Гиспалис. Через несколько дней к нему пришло известие, что кордубская корпорация отложилась (отделилась) от него и что Марцелл то ли по доброй воле, то ли по принуждению. - Об этом сообщалось различно,- примкнул к кордубцам; что две когорты 5-го легиона, стоявшие гарнизоном в Кордубе, поступили таким же образом. Раздраженный этим известием, Кассий снялся с лагеря и на следующий день достиг Сеговии у Сингилийской реки. Там на военной сходке он старался узнать настроение солдат и убедился, что они вполне ему верны (впрочем, не ради его самого, но ради отсутствующего Цезаря) и не намерены отказываться ни от какой опасности, лишь бы при их содействии эта провинция была закреплена за Цезарем.

Тем временем Торий привел к Кордубу старые легионы. Чтобы устранить мысль о том, что это восстание вызвано мятежными наклонностями солдат и его собственными, а также чтобы противопоставить Кассию, который казался благодаря имени Цезаря сильнее, столь же могущественный авторитет, он официально заявил, что желает возвратить эту провинцию Гн. Помпею. Может быть, он действительно делал этот из ненависти к Цезарю и из любви к Помпею, имя которого имело большой вес у легионов, находившихся прежде под командой М.Варрона. но вообще всякий мог делать свои собственные догадки о том, каковы были намерения Тория. Во всяком случае, таково было его официальное заявление. Солдат сбивали с толку до такой степени, что они сами распорядились написать на своих щитах имя Помпея. Навстречу легионам вышли в большом количестве жители этого округа. И притом не только мужчины, но и женщины и подростки, с мольбой не нападать на Кордубу и не разграблять ее. Так как вместе со всеми другими они враждебны к Кассию, но просят не вынуждать их к выступлению против Цезаря.

Войско было тронуто слезными мольбами такого множества людей и видело, что для преследования Кассия вовсе нет надобности в имени и памяти Помпея, что Лонгин одинаково ненавистен всем - и цезарианцам и помпеянцам, - и что ни кордубскую корпорацию, ни М. Марцелла нельзя восстановить против дела Цезаря. Поэтому солдаты сорвали со щитов имя Помпея, а Марцелла, который заявлял о своем желании защищать дело Цезаря, признали своим вождем и провозгласили претором. Далее они соединились с кордубцами и разбили лагерь у Кордубы. Через два дня после этого Кассий расположился лагерем по сю сторону Бетиса на возвышенности в виду города и послал письмо царю Богуду в Мавретанию и к проконсулу М.Лепиду в Ближнюю Испанию с просьбой поспешить в интересах Цезаря на помощь к нему в их провинции. Сам же он тем временем опустошил, точно неприятель, окрестности Кордубы и предал пламени усадьбы.

В негодовании на эти безобразия легионы, выбравшие себе вождем Марцелла, сбежались к нему с просьбой вести их в бой и дать им возможность сразиться прежде, чем прекрасное и славное достояние кордубцев будет на их глазах столь возмутительно уничтожено грабежами, огнем и мечем. Марцелл считал военное столкновение великим несчастьем, так как Цезарь одинаково пострадал и в случае победы и в случае поражения. Кроме того, подобный шаг не соответствовал бы его полномочиям. Как бы то ни было, он перевел легионы через Бетис и выстроил их в боевую линию. Но он видел, что Кассий построил войско перед своим лагерем на высоком месте, и под предлогом, что тот не желает спускаться на равнину, убедил солдат вернуться в лагерь. И вот, когда он начал отводить свои войска назад, Кассий напал на него со своей сильной конницей (в чем, как ему было известно, Марцелл был слаб) и во время его отсутствия перебил нескольких человек из его арьергарда на берегах реки. Так как эти потери показали, с какими неудобствами и затруднениями связан переход через реку, то Марцелл перенес свой лагерь на другой берег Бетиса, и оба они стали часто выводить свои войска в боевом порядке. Однако вследствие топографических трудностей дело пока не дошло до боя.

Марцелл был гораздо сильнее своею пехотою, так как его легионы состояли из ветеранов, приобретших во многих сражениях большую боевую опытность. Наоборот, Кассий полагался больше на преданность, чем на доблесть легионов. Лонгин, из боязни попасть в своего рода блокаду в чужих и враждебных ему местах, выступил ночью в полной тишине из лагеря и поспешил к городу Улии, который считал верным себе. Там он разбил свой лагерь так близко от стен, что и самое местоположение (Улия лежит на высокой горе) и укрепления города делали его со всех сторон безопасным от осады. Марцелл пошел следом за ним и постарался продвинуть свой лагерь по возможности к самой Улии и к лагерю врага. Познакомившись с характером местности, он понял: сражение здесь оказалось невозможным (если бы случай представился, то он не был бы в состоянии противиться своим раздраженным солдатам), но зато он пресекал далекие набеги Кассия и таким образом предохранял кордубцев от участи, постигшей другие общины. Он поставил на удобных пунктах редуты, и, проведя вокруг города непрерывную линию шанцев, изолировал своими укреплениями Улию и Кассия. Но еще до окончания этих работ Лонгин выпустил из города всю свою конницу: он ждал от нее много пользы, если она будет мешать Марцеллу в добывании фуража и провианта, тот не сможет толком воевать. Но она же была для него стеснительной в случае, если бы оказалась из-за блокады бесполезной и только переводила бы нужные для войска хлебные запасы.

Через несколько дней после получения письма от Кв. Кассия прибыл с подкреплениями царь Богуд и присоединил к тому легиону, который привел с собой, несколько испанских когорт. Ибо, как вообще бывает в гражданских раздорах, так и в те времена, некоторые испанские общины поддерживали Кассия, но большая часть сочувствовала Марцеллу. Богуд подступил со своими войсками к внешним укреплениям Марцелла. Обе стороны сражались горячо, и эти схватки проходили неоднократно. Причем судьба давала победу то той, то другой стороне, но ни разу не удавалось выбить Марцелла из его укреплений. Между тем из ближней провинции прибыл к Улии Лепид с тридцатью пятью легионными когортами, с большой конницей и со значительными иными вспомогательными отрядами, для того, чтобы вполне беспристрастно уладить распри между Кассием и Марцеллом. Марцел без всяких колебаний вверился Лепиду и предложил свои услуги. Наоборот Кассий продолжал держаться в своих укреплениях: может быть, и полагал, что у него более прав, чем у Марцелла, а может быть, боялся, что его противник своей покорностью уже привлек на свою сторону Лепида. Лепид разбил лагерь под Улией и постоянно поддерживал связь с Марцеллом. Сражения были им запрещены: Кассия он просил оставить укрепления, с уверением, что ему обеспечена будет полная безопасность. Кассий долго колебался, что ему делать и насколько можно довериться Лепиду, но, не будучи в состоянии уяснить себе, к чему приведет его упорство, потребовал уничтожения шанцев и предоставление ему свободного выхода. Тогда было не только заключено перемирие, но, в сущности, был установлен почти полный мир: шанцы заравнивались, караулы с укреплений были уже отведены. Вдруг вспомогательные войска царя напали на ближайший к царскому лагерю редут Марцелла (этого никто не ожидал, если, впрочем, в числе не ожидавших был и Кассий, ибо относительно его соучастия было сомнение) и там перебили врасплох нескольких солдат. И если бы возмущенный Лепид не поспешил подать помощь и прервать сражение, то дело кончилось бы еще большей бедой.

Когда Кассию был открыт путь, то Марцелл и Лепид соединили свои лагери и затем одновременно отправились со своими войсками в Кордубу, а Кассий отправился в Кармон. Около того же времени прибыл проконсул Требоний для управления провинцией. Как только Кассий узнал о его прибытии, он разместил бывшие с ним легионы и конницу по зимним квартирам, а сам поспешно захватил все свое имущество, поспешил в Малаку и там, несмотря на очень дурную для плавания погоду, сел на корабль. По его собственному заявлению, он будто бы не хотел довериться Лепиду, Требонию и Марцеллу. По словам его друзей, ему неудобно было путешествовать с пошатнувшимся авторитетом по провинции, значительная часть которой от него отпала. А, по мнению всех остальных, он боялся, чтобы его отовсюду награбленные деньги не попали в руки кому-либо другому. Выехав в хорошую по зимнему времени погоду, он повернул в реку Ибер, чтобы не оставаться ночью в море. Хотя затем буря усилилась, он все-таки надеялся продолжать свое плаванье без особой опасности и направился против бурных встречных волн у устья реки. Однако, в самом устье, оказавшись не в состоянии ни поворачивать корабля, вследствие силы течения, ни держать его наперерез огромным волнам, он погиб вместе со своим затонувшим судном.

"Вот что случается с слишком жадными до денег и власти людьми, - сделала свой вывод Лиза, читая заметки Гаева. - И зачем это Юрий хочет идти в политику, баллотироваться в депутаты Думы? Работал бы себе да работал на своем месте, занимался своими изысканиями, писал книги. Но вот тоже, похоже, хочет власти, а, значит, и денег. Не к добру это!" Она полистала еще страницы его рукописи и постепенно снова углубилась в чтение, становившееся ей все более интересным. Из описания ситуации в Риме, которое шло ниже, она поняла, что несмотря на две тысячи лет, минувших с тех пор, много похожего в том, что творилось в римской республике, можно было увидеть и в современной России. Видимо, поэтому Гаев так тщательно и расматривал все это, как под микроскопом, чтобы понять ошибки политиков и властителей прошлого и научиться не делать их в ближайшем будущем, чего не смогли избежать политики восьмидесятых, девяностых да и последних лет.


35.

Итак, Цезарь, писал Юрий Гаев далее, прибыл из Египта в Сирию. Здесь отчасти сообщения приезжих из Рима, отчасти письма, приходившие оттуда же, убеждали в том, что в Риме управление во многих отношениях неудовлетворительно и приносит делу только вред. Ни одна отрасль администрации не поставлена целесообразно, так как от агитации народных трибунов возникают гибельные мятежи, а от интриг и не рачительности военных трибунов и командиров легионов многое делается вопреки военным нравам и обычаям и приводит к разложению строгой военной дисциплины. Он понимал, что все это требует его личного присутствия в Риме, но предпочел предварительно так устроить те провинции и местности, которые он имел в виду посетить, чтобы они освободились от внутренних раздоров, подчинились бы римским законам и управлению и перестали бы бояться внешних врагов. В Сирии, Киликии и Азии он надеялся осуществить это скоро, так как провинции совершенно не страдали от войн, но в Вифинии и в Понте предстояло несомненно больше хлопот. Он слышал, что Фарнак не очистил Понта, да и не думал очистить, так как чрезвычайно возгордился от удачного сражения с Домицием Кальвином. Побывав почти во всех более значительных городах, Цезарь определил людям, оказавшим ему услуги, награды от имени государства и от себя лично, произвел расследования и вынес приговоры по прежним местным тяжбам. Соседним с провинцией царям, тиранам и династам, которые все поспешили к нему, он обещал свое покровительство, возложив на них обязанность охранять и защищать провинцию. И они простились с ним, полные дружествнных к нему и римскому народу чувств.

Проведя несколько дней в этой провинции, он поручил власть над ней и легионом своему другу и родственнику Сексту Цезарю. А сам же с флотом, с каким прибыл, отправился в Киликию. Представителей всех общин этой провинции он вызвал в Тарс, самый известный и могуществнный город во всей Киликии. Устроив там все дела провинции и соседних общин, и желая поскорее выступить в поход, Цезарь не стал задерживаться, и двинулся ускоренным маршем через Кападоккию. А после двухдневной остановки в Мазаке достиг Коман с их древнейшим и самым священным во всей Кападоккии храмом Беллоны. Он столь свято почитался, что жрец этой богини по своему высокому сану, власти и влиянию в глазах этого народа занимал второе место вслед за царем. Этот сан Цезарь присудил знатнейшему вифинцу из каппадокийского царского рода, Ликомеду, возобновившему на него притязания с бесспорным правом, которое долгое время не могло быть осуществлено вследствие несчастия его предков и перемены династии. Брату Ариобарзана Ариарату (оба они оказали отличные услуги Римскому государству) он уступил часть Малой Армении, но подчинил его Ариобарзану, чтобы Ариарат не соблазнялся мыслью получить это царство в наследство и в качестве престолонаследника не устрашал бы Ариобарзана. Затем он продолжил свой поход с той же быстротой.

Когда он подошел ближе к Понту и к границам Галлогреции, к нему прибыл Дейотар, являвшийся в то время тетрархом почти всей Галлогреции. Как доказывали остальные тетрархи, он, собственно, не имел на это права ни по законам, ни по традиции, но зато был бесспорным царем малой Армении, так как получил этот титул от римского сената. Дейотар пришел к Цезарю без знаков царского сана и в одежде не только частного человека, но даже подсудимого - с покорной просьбой помиловать его. За то, что, находясь в такой части света, в которой никогда не было гарнизонов Цезаря, он был в лагере Гн. Помпея под давлением римских войск и военачальников: конечно, не его дело было выступать судьей в спорах, возникших в римском народе, но он должен был повиноваться наличным властям.

Цезарь, наоборот, сослался на свои многочисленные услуги, которые он оказывал Дейотару в свое консульство в виде государственных постановлений, и изобличил неосновательность его защиты. Дав понять: он не может допустить ссылки с его стороны на незнание. Так как человек, столь умный и осторожный, мог бы знать, кто владеет Римом и Италией, где сенат и народ римский, где республика, кто, наконец, консул после Л.Лентула и Г.Марцелла. Однако, ввиду прежних своих благодеяний, ввиду старого гостеприимства и дружбы, высокого сана и почтенного возраста Дейотара, наконец, ввиду просьб заступников, спешно съехавшихся сюда для ходатайства о его помиловании, он его прощает. Споры между тетрархами он обещал разобрать потом, а Дейотару вернул его царскую одежду. Но по-римски вооруженный и обученный легион, который был образован Дейотаром из местных жителей, а также всю конницу он приказал привести для участия в войне.

Цезарь прибыл в Понт и собрал все войска в одно место. Но они были и по своей численности, и по боевой опытности, весьма посредственными, за исключением одного 6-го легиона из ветеранов, привезенного им из Александрии. Но и этот легион после долгих трудов и опасностей потерял много солдат в трудных походах и плаваниях, а также в частых сражениях, и так уменьшился в своем составе, что в нем оставалось менее тысячи человек. Из остальных трех легионов один был от Дейотара, а два участвовали в упомянутом нами сражении Гн. Домиция с Фарнаком. В это время к Цезарю прибыли послы от Фарнака и, прежде всего, просили о том, чтобы его приход не имел враждебного характера: Фарнак готов исполнить все его требования. Особенно они ссылались на то, что Фарнак всегда отказывал Помпею в посылке вспомогательных войск против Цезаря, между тем как Дейотар, который их посылал, все-таки оправдался.

Цезарь отвечал, что проявит полное беспристрастие по отношению к Фарнаку, если Фарнак действительно намерен исполнить свои обещания. Но он предупредил послов в обычных мягких выражениях, чтобы они не ссылались на Дейотара и не слишком хвастались тем, что не посылали помощи Помпею. Прошение молящих о помиловании доставляет ему самое большое удовольствие, и все-таки, даже тем, которые оказались по отношению к нему услужливыми, он не может простить обид, публично нанесенных его провинциям. Мало того, та самая услуга, на которую они ссылаются, принесла больше пользы Фарнаку, который этим обезопасил себя от поражения, чем ему, которому даровали победу бессмертные боги. Великие и тяжкие насилия над римскими гражданами, торговавшими в Понте, он не в состоянии сделать несуществующими и потому прощает их Фарнаку, ибо он не может вернуть жизнь убитым и способность к деторождению кастрированным, - казнь, которая для римских граждан была тяжелее смерти. Но зато Фарнак должен немедленно очистить Понт, отпустить челядь откупщиков и возвратить римским союзникам и гражданам все, что еще осталось в его руках. Если он сделает это теперь же, то тогда пусть и присылает ему дары и подарки, которые полководцы после удачных сражений привыкли получать от своих друзей. Дело в том, что Фарнак прислал ему золотой венок. С таким ответом он отпустил послов.

Но Фарнак видел, что Цезарь всячески спешит отсюда и что для него важно как можно скорее и благовиднее отправиться по делам более неотложным: всем было хорошо известно, что весьма многие дела отзывали Цезаря в Рим. Поэтому он давал самые широкие обещания, в надежде, что Цезарь поверит им даже охотнее, чем позволяют обстоятельства. Сверх того, он стал действовать медленнее, заводил новые переговоры и вообще старался обмануть Цезаря. Но Цезарь понимал, что Фарнак хитрит, и по необходимости предпринял теперь то, что при других обстоятельствах делал по природной склонности, - именно, неожиданно для всех поспешил дать сражение.

В Понте есть город Зела. Хотя он лежит на равнине, но хорошо защищен своим местоположением: его стены опираются на естественный, но точно сделанный человеческими руками холм, со всех сторон крутой. Вокруг этого города находится много других высоких холмов. Они отделены друг от друга глубокими долинами. Один из этих холмов, самый высокий, который получил большую в той стороне известность вследствие победы Митридата, несчастия Триария и поражения римского войска в прежние времена, примыкает почти к самому городу и находится в трех милях от Зелы. Его-то и занял всеми своими силами Фарнак и восстановил все старые лагерные укрепления, принесшие великое счастье его отцу.

Цезарь, разбив свой лагерь в пяти милях от неприятеля, заметил, что долины, защищающие царский лагерь, при одинаковом расстоянии могли бы служить прикрытием и для его лагеря, если только враги первые не займут тех мест, которые были гораздо ближе к лагерю царя. Тогда он приказал сносить материалы для насыпи в свои лагерные укрепления. Материал был скоро снесен, и в четвертую стражу следующей ночи Цезарь приготовил к бою все свои легионы, оставил в лагере обоз и на рассвете неожиданно для врагов, занял именно то самое место, где Митридат одержал победу над Триарием. Весь снесенный материал он приказал доставить сюда из лагеря силами рабов. Чтобы никто из солдат не отлучался от работ по укреплению, так как неприятельский лагерь отделяла от его начатых лагерных укреплений только долина протяжением не более одной мили.

Внезапно, на рассвете, заметивший это Фарнак выстроил все свои войска перед своим лагерем. Цезарь был убежден в том, что ввиду невыгодного положения это скорее обычный военный прием, имевший целью замедлить его работы и задержать возможно большее количество его солдат под оружием, а также, может быть, хвастливо демонстрировать самоуверенность царя и показать, что Фарнак защищает свою позицию более личной храбростью, чем укреплениями. Поэтому Цезарь без колебаний построил первую боевую линию перед валом, а остальной части войска приказал продолжать работу. Но на Фарнака, может быть, повлияло счастливое прошлое этой позиции или его ввели в заблуждение птицегадания и другие божественные указания, которым он, как мы впоследствии слышали, следовал. А может быть, он узнал также о малочисленности солдат, находившихся у Цезаря под оружием, и, считаясь с обычными условиями ежедневных шанцевых работ, принял за солдат ту большую массу рабов, которая носила материалы для насыпи. Но возможно и то, что им руководила уверенность в своем испытанном войске. Оно, как хвалились его послы, двадцать два раза было в сражениях и каждый раз побеждало. Живо было еще и презрение к римской армии, которая под предводительством Домиция была им, как известно, разбита. Во всяком случае, он решил дать сражение и стал спускаться по крутому склону в долину. Цезарь некоторое время смеялся над этим пустым хвастовством и над тем, что он сосредоточил слишком густые солдатские массы в таком месте, к которому ни один здравомыслящий враг не решился бы подойти. Но тем временем Фарнак тем же шагом, что спустился с крутизны в долину, стал подниматься на крутой холм с выстроенным к бою войском.

Невероятная опрометчивость Фарнака, или, быть может, уверенность в своих силах очень изумила Цезаря. Не ожидая подобной атаки, он был застигнут совершенно врасплох. Приходилось единовременно отзывать солдат от работы, отдавать приказ взяться за оружие, выводить против врага легионы и выстраивать, причем эта внезапная суматоха навела на них большой страх. Ряды еще не успели выстроиться, как четырехконные царские колесницы с серпами стали производить полное замешательство среди римлян, еще не приведенных в порядок. Впрочем, колесницы были скоро осыпаны множеством метательных снарядов. За ними идет неприятельская пехота, поднимается крик, и начинается сражение, в котором много помогают природные свойства местности, но всего более милость бессмертных богов, как потом вспоминал Цезарь, которые вообще принимают участие во всех превратностях войны, особенно же там, где всякие человеческие расчеты бессильны.

Когда завязался большой и ожесточенный рукопашный бой на правом фланге, на котором стоял 6-й легион из ветеранов, зародилось начало победы. Именно здесь воины Цезаря стали сбивать врагов вниз по крутому склону, а затем гораздо позднее, но при помощи тех же богов, все войска царя на левом фланге и в центре были совершенно разбиты. Насколько легко они подошли к неудобному для них месту, настолько же быстро были сбиты, и неудобство местности поставило их в тяжелое положение. Таким образом, много неприятельских солдат было перебито и отчасти передавлено обрушившимися на них своими же. Наиболее проворным удалось убежать, но они должны были побросать оружие. Правда, они перешли долину, но за неимением оружия, не могли ничего сделать даже на своей высокой позиции. Тогда легионеры, в увлечении победой, не поколебались взобраться на невыгодное для них место и напасть на укрепления. Хотя неприятельский лагерь и защищали те когорты, которые оставил для его охраны Фарнак, однако, скоро римляне им овладели. Сам Фарнак, все огромное войско которого было перебито или взято в плен, спасся бегством в сопровождении нескольких всадников, и если бы штурм лагеря не облегчил ему бегства, то попал бы живым в руки Цезаря.

Столько раз побеждавший Цезарь был чрезвычайно обрадован такой победой. Ведь он очень быстро окончил весьма важную войну, и воспоминание об этой внезапной опасности доставляло ему, тем больше радости, что победа эта легко досталась ему вслед за очень тяжелым положением, в котором он находился. Вернув Понт и подарив всю царскую добычу солдатам, он на следующий день сам выступил с легкой конницей, 6-му легиону приказал возвратиться в Италию для получения наград и отличий, вспомогательные войска Дейотара отослал на родину и, наконец, два легиона оставил в Понте под командой Целия Винициана.

Таким образом, он двинулся через Галлогрецию и Вифинию в Азию. Во всех этих провинциях он разобрал и решил все спорные дела и определил права тетрархов, царей и городов. Митридата Пергамского, который быстро одержал упомянутую нами блестящую победу в Египте, и помимо царственного происхождения получил также царское воспитание (царь всей Азии Митридат взял его, по причине его знатности, еще маленьким мальчиком с собою из Пергама и много лет держал при себе в своем лагере), Цезарь назначил царем Босфора. Ранее Босфор находился под властью Фарнака. Таким образом, в лице этого вполне дружественного царя он создал для провинций римского народа оплот против варварских и враждебных царей. Ему же он присудил, в силу его происхождения и кровного родства, тетрархию Галлогрецию, которой несколько лет тому назад завладел Дейотар. При этом Цезарь нигде не находил возможным, оставаться дольше, чем позволяли требовавшие его личного присутствия беспорядки в Риме. Блестяще и быстро окончив дела, он прибыл в Италию гораздо скорее, чем этого можно было ожидать.

"О, господи, - писал ниже Юрий Гаев, - если бы на наше счастье нам выпал хоть один такой государственный деятель и полководец, мы бы давно решили свои проблемы в Чечне и на всем Северном Кавказе, помогли бы своим ближайшим союзникам и по всему периметру границ укрепили положение России. Неужели наша земля до сих пор не родила того, кто может сделать счастье своей стране и ее народу? Вот уже больше десяти лет продолжается Чеченская кампания, а люди все гибнут и гибнут. И, кажется, что нынешние власти почти ничего не могут сделать для окончания всего этого кошмара, нейтрализации террористов. Что ни месяц или неделя, то здесь, то там гремят взрывы, пускаются под откос пассажирские и грузовые поезда, взрываются газопроводы и линии электропередач, автомашины и вертолеты с военными и мирными людьми, продолжаются диверсии в больших мегаполисах, в том числе и в столице, разлетаются вдребезги, взорванные шахидками пассажирские авиалайнеры. А в Грузии и Азербайджане зализывают раны и готовятся к новым вылазкам целые банды боевиков. И никто из них не хочет вспоминать ни об уроках Второй мировой войны, ни об уроках недавних современных войн. А ведь есть что почерпнуть из опыта прошлого, понять как гибелен путь силового решения тех или иных проблем... Ознакомились бы хоть с материалами Нюрнбергского процесса, дневником доктора Гилберта, чтобы не питать иллюзий насчет того, что можно победить Россию или постепенно видоизменить ее так, что от русского или российского в ней мало что останется. А населяющие ее люди станут послушными воле тех же выходцев из Черных гор или марионеткам других могущественных государств, давно заглядывающихся на минерально-сырьевые богатства одной шестой части суши, расположенной в границах России".

Нередко просто диву даешься, видя, что движет такими "слепцами" или маньяками и чем они гордятся даже при полной своей катастрофе в жизни. Так, один из руководителей третьего Рейха, главнокомандующий военно-воздушными силами поверженной Германии рейх-маршал Герман Геринг после известной речи обвинителя Джексона не без гордости заявил тому же доктору Гилберту: "К великому удовлетворению мое имя упомянуто сорок два раза!.. Больше всех. - И затем. - Смертный приговор для меня ничего не значит. Для меня гораздо важнее моя репутация в истории". По воспоминаниям еще живых очевидцев, на процессе он сидел с глазами, налитыми кровью, но держался гордо, словно совершил в жизни что-то великое для своей страны и человечества. Представляете, какое смещение понятий о назначении человека на этой земле и его репутации. Пролил моря крови, уничтожил миллионы ни в чем не повинных граждан России и других стран, подставил под фактически тотальное уничтожение значительную часть своего народа, разрушил массу городов, принес странам Европы и мира столько горя и страданий, и после этого еще чем-то гордился, как слуга дьявола, говорил о какой-то репутации. Ну, разве это не шизофрения своего рода, не сумасшествие? Неужели ради всего этого стоило вообще появляться на свет и жить, чтобы уничтожать и уничтожать русских и украинцев, поляков и евреев, белоруссов и французов... ради бредовой идеи национал - социализма и расового превосходства над другими? А чтобы избежать веревки на шее, за общим обедом подсудимых во время процесса он пытался навязать свое мнение насчет того, что, мол, за ними особой вины не было, нужно твердить и твердить о том, что все они просто служили своей стране. Логика железная. И эту мысль надо сделать основной логической линией защиты. Ведь обвиняемые действовали строго в рамках законов третьего Рейха. Он то ли не понимал, то ли не хотел понимать, что бывают и преступные законы, режимы и страны... Его, очевидно, вдохновляло и успокаивало то обстоятельство, что все попытки привлечь к ответственности физических лиц в качестве виновных при инкриминировании им деяний, связанных с агрессией против других стран и военными преступлениями, провалились. Геринг был уверен, что будет оправдан. Ведь к услугам подсудимых были лучшие адвокаты Германии. К тому же защита использовала в два раза времени больше, чем обвинители. Подсудимые могли давать показания без ограничений во времени. Сам Геринг выступал на процессе несколько дней подряд. Со стороны стран-победительниц это было довольно щедрым жестом. Упрекнуть их хоть в каком-то попрании прав подсудимых невозможно. Более того, они же, точнее, созданный ими трибунал, оплачивал работу адвокатов из расчета - по четыре тысячи марок за каждого подзащитного. По тем временам это были большие деньги. Большинство немцев в том послевоенном году жили всего на сотню марок в месяц. Чего уж говорить о голодавшей и недоедавшей России и всем Советском Союзе в то тяжелейшее для них время послевоенной разрухи! Вообще-то союзники могли казнить нацистских преступников без суда и следствия, как, к примеру, поступили сами итальянцы со своим Дуче, повесив затем трупы Муссолини и его любовницы вниз головой для всеобщего презрения и иного поношения. И все-таки германских фашистов решили судить - судить справедливо и строго по закону, как отмечали наблюдатели, и как об этом была информирована мировая общественность, многие представители которой требовали скорейшей расправы с палачами третьего Рейха. В этой связи важным обстоятельством была секретная договоренность союзников на корню пресекать в ходе процесса какие-то политические выпады обвиняемой стороны. И когда Геринг задал вопрос: "А почему мы - немцы - одни на скамье подсудимых? Ведь это ваши правительства, господа судьи, англичанин Лоренц и француз Де Лавр развязали нам руки в Мюнхене?", явно направленный на то, чтобы союзники начали ворошить грязное "белье" Мюнхена, переругались и передрались между собой, а процесс в итоге развалился, трибунал запретил ему и другим дальнейшие дебаты о Мюнхене. И только полвека спустя, стало известно о том, что союзники на тайных совещаниях заранее обменялись мнениями по списку нежелательных для обсуждения на процессе проблем, пресечению любых политических выпадов против них. Строго говоря, с точки зрения юриспруденции, эти договоренности были серьезным нарушением права. Договорившись избегать острых углов, как замечали некоторые специалисты в этой области, и отпустив друг другу грехи, союзники лишили возможности мир и себя лечить в будущем серьезные болезни, связанные с подготовкой, развязыванием и ведением войн. Правда, тогда у них не было другого выхода. В противном случае процесс бы вообще не состоялся или был сорван защитниками нацистских преступников. А он нужен был для того, чтобы народы всего мира поняли значение германского фашизма, борьбы человечества за самовыживание и впредь не допускали ничего подобного. В том числе распространения человеконенавистнических теорий.

К сожалению, многое со временем забывается или представляется уже не таким страшным, как это было показано в документальном фильме о преступлениях фашистов, совершенных на территории бывшего СССР и других стран, в том числе в крупнейших концентрационных лагерях - таких вместилищах зла, как Освенцим, Бухенвальд и Майданек. Вот уже и бывшие прислужники фашистов - эстонские, латышские и литовские эсесовцы и "зеленые братья" в Прибалтике, оуновцы и бендеровцы на Украине чувствуют себя героями и требуют привилегий, почета со стороны своих государств. И эти государства не отказывают им в их преступных желаниях и запросах. Более того, закрывают глаза на то, как издеваются над бывшими освободителями от "коричневой чумы", оскверняют могилы павших за правое дело. И в этом есть какая-то, хотя и неприятная для нас, но своя логика. Период дикости и низшая ступень периода варварства - эти два этнических периода занимают примерно четыре пятых всей жизни человечества на земле. На низшей ступени варварства, как когда-то писал германец Карл Маркс, начали развиваться высшие свойства человека. Личное достоинство, красноречие, религиозное чувство, прямота, мужество, храбрость стали теперь общими чертами характера, но вместе с ними появились жестокость, предательство и фанатизм. В области религии имеет место почитание стихий с смутным представлением о личных божествах и о великом духе; примитивное стихосложение, общие дома и хлеб из маиса - все это относится к этому периоду ( и к этому ли только? - пометил в своих записках Юрий Гаев, вдумываясь в смысл фразы классика...А разве сегодня не то же самое? Разве ваххабиты или члены Аль- Каиды с их примитивными религиозными представлениями и амбициями это уже не те же полудикари, вскормленные на весьма своеобразном поклонении догмам воинствующего Ислама или его сектантского, извращенного ответвления? Гитлер ведь тоже, как помнится, находился в плену определенных религиозных идей сатанинского толка и считал благим делом принесение в жертву дьяволу миллионов человеческих жизней. Как будто раньше, повторюсь, в какую-то доисторическую эпоху предки землян так нагрешили, что были сосланы на эту планету в свое наказание, как в ад кромешный, совсем из другого, счастливого и солнечного, просвещенного и гуманного мира. Но ведь это же чушь собачья. А если не чушь, то мы обречены на вечные муки и войны, данные нам в наказание? Так, где же истина? За что мы страдаем?) ...

К этой мысли в своих записках он возвращался еще не раз, пытаясь понять - нет ли в злодеяниях, творимых военными преступниками на земле, какого-то тайного религиозного смысла? Иногда его сбивала с толку библейская фраза насчет того, что добрыми делами вымощена дорога в ад, а потом укрепляла в убеждении, хотя и настораживала

## глава 20-ая из "Левита" о наказаниях за следование языческим обычаям: "И если народ земли не обратит очей своих на человека того, когда он даст из детей своих Молоху, и не умертвит его, то Я обращу лицо Мое на человека того и народ его и истреблю его из народа его, и всех, блудящих по следам его, чтобы блудно ходить вслед Молоха..." А более всего строфа 17-ая из 5 главы "Второзакония", раздела о десяти главнейших заповедях для человека: "Не убивай". Эту заповедь, как известно, Господь написал на двух каменных скрижалях, отданных Моисею в назидание всем живущим на земле. Но почему люди не соблюдают ее и так часто воюют и убивают себе подобных? Даже лучших и величайших людей на земле? К примеру, таких, как Гай Юлий Цезарь или Александр Пушкин? Гаев ведь помнил, что после возвращения Цезаря в Рим и отпразднованных триумфов по поводу его побед и побед римского народа началась пора разочарования им, озлобления врагов великого правителя и полководца из-за его возвышения. И вот уже происходили тут и там тайные сходки, и народ не был рад положению в государстве: тайно и явно возмущался самовластием, искал освободителей. Когда в сенат были приняты иноземцы, появились подметные листы с надписью "В добрый час!", с закодированным в них смыслом - не показывать новым сенаторам дорогу в сенат".


А в народе распевали так:

Галлов Цезарь вел в триумфе, галлов Цезарь ввел в сенат.

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой.

Но что, как не национальный эгоизм и высокомерие стоят за этими словами. Для раздираемой различными, в том числе и межнациональными конфликтами Римской Империи представительство не только римлян, но и других народов, находившихся в ее пределах, могло послужить большему взаимопониманию, предотвращению новых инцидентов. Цезарь еще тогда это хорошо понимал. К тому же он искал и опору на новые, здоровые силы за пределами Рима. А его устремления такого рода высмеивали и охаивали. Как будто он делал что-то дурное и недостойное государственного деятеля такого ранга. Его противники и враги, завистники пытались любыми средствами бросить тень на все, что он делал для блага римлян и Римской Империи. Они били не только в Цезаря, но и в его ближайших сторонников и единомышленников, расчищая себе путь к верховной власти. И разве такие действия сегодняшних оппозиционеров не похожи на происки врагов и политических противников Гая Юлия Цезаря?

Когда Квинт Максим, назначенный консулом на три месяца, входил в театр и ликтор, как обычно, всем предложил его приветствовать, отовсюду раздались крики: "Это не консул!" После удаления от должности трибунов Цезетия и Марулла на ближайших выборах было подано несколько голосов, объявлявших их консулами. Под статуей Луция Брута кто-то написал: "О, если б ты был жив!", а под статуей Цезаря:

Брут, изгнавший царей из Рима, стал в нем первым консулом,

Этот, консулов изгнавши, стал царем, в конце концов.

Амбиции многих и многих сенаторов и высокопоставленных людей в Риме постепенно брали верх над здравым смыслом. Вскоре стало ясно, что добром для Цезаря все это не кончится. Над ним, как черная зловещая птица с рапростертыми крылами и хищным клювом, нависла серьезная угроза, которой он, однако, практически ничего не противопоставлял, очевидно, считая, что бесполезно сопротивляться фортуне и Божьему промыслу. Ил так устав от жизни, что она стала ему в тягость.

... В заговоре против Цезаря участвовало более шестидесяти человек. Во главе стояли Гай Кассий, Марк Брут и Децим Брут. Поначалу они колебались, убить ли его на Марсовом поле, когда на выборах он призовет трибы к голосованию, разделившись на две части, они хотели сбросить его с мостков, а внизу подхватить и заколоть, - или же напасть на него на Священной дороге или при входе в театр. Но когда было объявлено, что в иды марта сенат соберется на заседание в курию Помпея, то все предпочли именно это время и место.

Между тем приближение насильственной смерти было возвещено Цезарю самыми несомненными предзнаменованиями. За несколько месяцев перед тем, как поселенцы, выведенные по Юлиевому закону в Капую, раскапывали там древние могилы, чтобы поставить себе усадьбы, и очень усердствовали, так как им случилось отыскать в земле несколько сосудов старинной работы. И вот в гробнице, где, по преданию, был похоронен основатель Капуи, Капий, они нашли медную доску с греческой надписью такого содержания: когда потревожен будет Капиев прах, тогда потомок его погибнет от руки сородичей, и будет отмщен великим по всей Италии кровопролитием. Не следует считать это басней или выдумкой: так сообщает Корнелий Бальб, близкий друг Цезаря. А за несколько дней до смерти Цезарь узнал, что табуны коней, которых он при переходе Рубикона посвятил богам и отпустил пастись на воле, без охраны, упорно отказываются от еды и проливают слезы. Затем, когда он приносил жертвы, гадатель Спуринна советовал ему остерегаться опасности, которая ждет его не поздней чем в иды марта.

Затем, уже накануне этого дня, как писал Гай Светоний Трансквил, в курию Помпея залетела птичка королек с лавровой веточкой в клюве, преследуемая стаей разных птиц из ближней рощицы, и они ее растерзали. А в последнюю ночь перед убийством ему привиделось во сне, как он летает под облаками и потом как Юпитер пожимает ему десницу. Жене его Кальпурии снилось, что в доме их рушится крыша, и что мужа закалывают у нее в объятиях. И двери их спальни внезапно сами собой распахнулись настежь.

Из-за всего этого, а также из-за нездоровья он долго колебался, не остаться ли ему дома, отложив свои дела в сенате. Наконец, Децим Брут уговорил его не лишать своего присутствия многолюдное и давно ожидающее его собрание. И он вышел из дому в пятом часу дня. Кто-то из встречных подал ему записку с сообщением о заговоре: он присоединил ее к другим запискам, которые держал в левой руке, собираясь прочесть. Потом он принес в жертву нескольких животных подряд. Но благоприятных знамений не добился. Тогда он вошел в курию, не обращая внимания на дурной знак и посмеиваясь над Спуринной за то, что вопреки его предсказанию иды марта наступили и не принесли никакой беды. "Да, пришли, но не прошли", - ответил тот.

Он сел, и заговорщики окружили его, словно для приветствия. Тотчас Тиллий Цимбр, взявший на себя первую роль, подошел к нему ближе, как будто с просьбой, и когда тот, отказываясь, сделал ему знак подождать, схватил его за тогу повыше локтей. Цезарь закричал: "Это же насилие!" - и тут один Каска, размахнувшись сзади, наносит ему рану пониже горла. Цезарь хватает Каску за руку, прокалывает ее грифелем, пытается вскочить, но второй удар его останавливает. Когда же он увидел, что со всех сторон на него направлены обнаженные кинжалы, он накинул на голову тогу и левой ругой распустил ее складки ниже колен, чтобы пристойнее упасть укрытым до пят. И так он был поражен двадцатью тремя ударами, только при первом испустив не крик даже, а стон, - хотя некоторые и передают, что бросившемуся на него Марку Бруту он сказал: "И ты, дитя мое?"

Все разбежались. Бездыханный, он остался лежать, пока трое рабов, взвалив на носилки, со свисающей рукою, не отнесли его домой. И среди стольких ран только одна, по мнению врача Антистия, оказалась смертельной - вторая, нанесенная в грудь.

Тело убитого заговорщики собирались бросить в Тибр, имущество конфисковать, законы отменить, но не решились на это из страха перед консулом Марком Антонием и начальником конницы Лепидом.

По требованию Луция Пизона, тестя убитого, было вскрыто и прочитано в доме Антония его завещание, составленное им в Лавиканском поместье в сентябрьские иды прошлого года и хранившееся у старой весталки. Квинт Туберон сообщает, что со времени консульства и до самого начала гражданской войны он обычно объявлял своим наследником Гнея Помпея и даже читал это перед войском на сходке. Но в этом последнем завещании он назначал наследниками трех внуков своих сестер: Гаю Октавию оставлял три четверти имущества, Луцию Пинарию и Квинту Педию - последнюю четверть. В конце завещания он сверх того усыновлял Гая Октавия и передавал ему свое имя. Многие его убийцы были им названы в числе опекунов своего сына, буде таковой родится, а Децим Брут - даже среди наследников во второй степени. Народу он завещал сады над Тибром в общественное пользование и по триста сестерциев каждому гражданину.

День похорон был объявлен. На марсовом поле, близ гробницы Юлии, сооружен погребальный костер, а перед ростральной трибуной - вызолоченная постройка наподобие храма Венеры-Прародительницы. Внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье - столб с одеждой, в которой Цезарь был убит. Было ясно, что всем, кто шел с приношениями, не хватило бы дня для шествия: тогда им велели сходиться на Марсово поле без порядка, любыми путями. На погребальных играх, возбуждая негодование и скорбь о его смерти, пели стихи из "Суда об оружии" Пакувия -


Не я ль моим убийцам был спасителем? -

и из "Электры" Ацилия сходного содержания. Вместо похвальной речи, консул Антоний объявил через глашатая постановление сената, в котором Цезарю воздавались все человеческие и божеские почести, затем клятву, которой сенаторы клялись блюсти жизнь одного, и к этому прибавил несколько слов от себя. Погребальное ложе принесли на форум должностные лица этого года и прошлых лет. Одни предлагали сжечь его в храме Юпитера Капитолийского, другие - в курии Помпея, когда появились двое неизвестных, подпоясанные мечами, размахивающие дротиками, и восковыми факелами подожгли постройку. Тотчас окружающая толпа принялась тащить в огонь сухой хворост, скамейки, судейские кресла и все, что было принесено в дар. Затем флейтисты и актеры стали срывать с себя триумфальные одежды, надетые для такого дня, и, раздирая, швыряли их в пламя; старые легионеры жгли оружие, которым они украсились для похорон, а многие женщины - свои уборы, что были на них, буллы и платья детей. Среди этой безмерной всеобщей скорби множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи, которые и потом еще много ночей собирались на пепелище.

Тотчас после погребения народ с факелами ринулся к домам Брута и Кассия. Его с трудом удержали. Но, встретив по пути Гельвия Цинну, народ убил его, спутав по имени с Корнелием Цинной, которого искали за произнесенную накануне в собрании речь против Цезаря. Голову Цинны вздели на копье и носили по улицам. Впоследствии народ воздвиг на форуме колонну из цельного нумидийского мрамора, около двадцати футов высотой, с надписью "Отцу Отечества". У ее подножия еще долгое время приносили жертвы, давали обеты и решали споры, принося клятву именем Цезаря.

У некоторых друзей осталось подозрение, что Цезарь сам не хотел дольше жить, а оттого и не заботился о слабеющем здоровье и пренебрегал предостережениями знамений и советами друзей. Иные думают, что он полагался на последнее постановление и клятву сената и после этого даже отказался от сопровождавшей его охраны из испанцев с мечами. Другие, напротив, полагают, что он предпочитал один раз встретиться с грозящим отовсюду коварством, чем в вечной тревоге его избегать. Некоторые даже передают, что он часто говорил: жизнь его не столько дорога ему, сколько государству - сам он давно уж достиг полноты власти и славы, государство же, если с ним что случится, не будет знать покоя, а только ввергнется во много более бедственные гражданские войны. Как бы то ни было, в одном согласны почти все: именно такого рода смерть была ему почти желанна. Так, когда он читал у Ксенофонта, как Кир в предсмертном недуге делал распоряжения о своем погребенье, он с отвращением отозвался о столь медленной кончине и пожелал себе смерти внезапной и быстрой. А накануне гибели, за обедом у Марка Лепида в разговоре о том, какой род смерти самый лучший, он предпочел конец неожиданный и внезапный.

Он погиб на пятьдесят шестом году жизни и был сопричтен к богам, не столько словами указов, но и убеждением толпы. Во всяком случае, когда во время игр, которые впервые в честь его обожествления давал его наследник Август, хвостатая звезда сияла в небе семь ночей подряд, появляясь около одиннадцатого часа, то все поверили, что это душа Цезаря, вознесенного на небо. Вот почему изображается он со звездою над головой. В курии, где он был убит, постановлено было застроить вход, а иды марта именовать днем отцеубийственным и никогда в этот день не созывать сенат.

Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены и все погибли по-разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря.

В России после убийств царей и членов их семей, - записал Юрий Гаев, - все было по - другому. Эти лихоимцы и святотатцы еще долго жили на свете и приносили людям несчастья. Хотя тот же Владимир Ульянов, по приказу которого была расстреляна в подвале дома купца Ипатьева царская семья, вскоре после этого сам практически потерял рассудок и умер. Как в свое время не остались не наказанными за свой грех и цареубийцы Борис Годунов, Гришка Отрепьев. А вот граф Дантес за убийство на дуэли "совести" русского народа еще долго и в общем-то беспечально жил на Белом Свете. Но, думается, и с него было спрошено Господом по презренным и преступным делам его, как будет спрошено с каждого, кто погубил хоть одну человеческую душу.

Дойдя до этих слов, Лиза снова заплакала, на душе у нее снова, словно камень повис от тревожных раздумий. Больше всего ее смущало то, что ее жених воевал в Чечне, и не единожды, значит, вынужден был убивать. Стало быть, по его же логике, погубил свою душу. Бог чем-то накажет его. Лизе стало так жалко Юрия Гаева, что она готова была вылететь птицей из своей спаленки через окно и полететь к нему, чтобы защитить от какой-то еще неясной, но неизбежной, как ей казалось, беды. Однако это было невозможно. Утром нужно было идти на ферму и доить коров. А пока - только страдать и мучиться от одиночества и жалости, чувства всеобщего греха, вдруг подступивших к ней и захвативших ее в тот вечер, как ощущение близкого урагана, посланного небесами.


36.

Гаев вполне успешно добрался до Армавира на электричке, а оттуда на рейсовом автобусе до Усть-Лабинска. Зашел в управление сельского хозяйства района, чтобы прозондировать данные по ценам на зерно в разных хозяйствах. Слышал он, что именно здесь, в зависимости от полученной урожайности, "вилка" цен в разных хозяйствах была довольно значительной. А потому и сыграть на такой разнице заготовителю можно было с отличным "приварком" лично для себя или своего хозяйства. Ведь если в одних хозяйствах за зерно пшеницы третьего сорта просили по три с половиной тысячи рублей, то в других готовы были сплавить такой же хлеб и по полторы тысячи рублей за тонну. Гаев решил не торопиться и повнимательнее изучить местный зерновой рынок, пока ни с кем конкретно не договариваясь о покупках, а только наводя справки. Вообще-то перед отъездом Могильный давал ему на этот счет другую инструкцию. Съездить по двум адресам, к его знакомым - председателю СПК, находившемуся в Усть-Лабинском районе, и еще - в одно из хозяйств Тимашевского района, где руководителем был кум Могильного, который обещал при самостоятельном вывозе сбросить цену на зерно до тысячи рублей за тонну. Но и в соответствии с указанием своего председателя Гаев должен был на месте точно определиться и договориться по ценам, выбрав при одинаковом качестве зерна самую низкую, и уж потом срочно позвонить в Бурьяновку, чтобы Могильный взял у арендаторов-инвесторов трейлеры и откомандировал их по точному адресу. Иначе бы целой автоколонне пришлось зря простаивать, а ее хозяевам нести неоправданные убытки.

Побывав в нескольких хозяйствах и на месте посмотрев результаты лабораторных исследований, ознакомившись с сертификатами качества, Гаев понял, что практически у всех продавцов зерно хорошее, с высоким процентом клейковины. Такое дома можно было с успехом перепродать хлебозаготовителям или перемолоть на мельнице и реализовать в виде муки на одном из хлебозаводов. Приехал он сюда не зря. К тому же его приятно поразила высокая агротехника возделывания зерновых и социальная обустроенность многих станиц и хуторов. Все это довольно резко контрастировало с их Бурьяновкой. Хотя были здесь и свои проблемы, особенно в прикубанских районах, которые подверглись предыдущей осенью и весной наводнению в результате выхода Кубани из берегов, прорыва одной из плотин. Тут и экономике и жителям сел стихия нанесла ощутимый урон. Правда, посевы были застрахованы, и хозяйства получили компенсации. Сложнее приходилось рядовым колхозникам и членам сельхозкооперативов, расхлебывавшим неприятные капризы погоды и познавшим буйный нрав реки. Тут хозяйства и жители вообще не досчитались многих и многих тонн урожая зерновых и овощей, на который надеялись. А в то же время в других хозяйствах, которые были расположены подальше от Кубанского водохранилища, закрома ломились от хлеба. Некоторые хозяйственники не знали уже, куда его спихивать и рады были таким заготовителям со стороны, как, неизвестно откуда свалившийся на их голову, Гаев. С ним охотно разговаривали, уламывали на свои цены, предлагали скидки в случае большой закупки. А он только слушал, да на ус наматывал, искал самый выгодный вариант. Именно в Тимашевском районе, как ему показалось, именно у знакомого и кума Могильного он в конце концов его и нашел. Тот в случае одноразовой и быстрой загрузки десяти трейлеров, готов был пойти на тридцатипроцентную ценовую скидку по сравнению с тем, что предлагали другие. Остановившись на этом варианте, Гаев позвонил по сотовому в Бурьяновку и попросил Могильного прислать автопоезд. А пока тот добирался до нужной точки, у него появилась возможность не только близко познакомиться со здешним хозяйством, но и с самим кумом Могильного, его семьей. Кум по-простецки предложил Гаеву не "шастать" по гостиницам да чужим квартирам при выполнении такого ответственного задания его друга, а остановиться у него в доме. "Айда ко мне до хаты, там заночуешь!" - предложил он гостю. - Заодно и о деталях нашей сделки договорим.

Гаев согласился. Во-первых, потому что ему совсем не хотелось возвращаться в райцентр и поселяться в тамошней гостинице, а во-вторых, остаться у местного руководителя дома, попить с ним чайку или чего покрепче вечерком, познакомиться поближе, было полезно для дела. Такое знакомство могло пригодиться и в будущем.

Они сели в председательский "УАЗик" цвета кофе с молоком и минут за десять доехали до места. По пути Гаев предложил на пару минут заскочить в местный магазин, чтобы купить коробку шоколадных конфет для хозяйки и чего-нибудь к столу. На что кум Могильного махнул рукой: " Та брось ты, Михалыч, какие еще там магазинные покупки, у меня все есть, ты же у меня в гостях!"

- Да неудобно как-то в гости с пустыми руками! - попытался возразить Гаев.

- Все удобно, нечего там нашим хуторянам глаза в райпо мозолить да повод для брехни подавать. Щас только засветимся на минуту, так прилипнут со своими проблемами и потом месяц злословить будут по поводу того, что мы с тобой туда за конфетами и водкой заглядывали. Я супругу предупредил, она нас уже ждет, у нее на плите все на пару и остывает. Так что не переживай зря. Правильно я говорю, Санек? - справился он у своего водителя.

- Все правильно! Наш шеф толк в этом знает. - Подтвердил шофер.

Когда УАЗик подкатил к воротам председательской усадьбы, Гаев вышел из машины и на минутку остановился перед аккуратно выкрашенной калиткой и оглядел арку. Прямо от ворот она начиналась с ажурной беседки, увитой виноградом. Крупные и частые розовые и сизые гроздья которого свисали с вьющихся лоз, заплетших ее стальной переплет. Над нею уже летали и жужжали пьяные от сладкого виноградного сока осы и пчелы. От всего этого повеяло детством и домашним уютом. Юрий невольно улыбнулся и вскользь взглянул также на председательскую улицу. Широкая дорога, покрытая асфальтом, аккуратные тротуары по обе стороны улицы вдоль заборов, выложенные из квадратной бетонной плитки, добротные дома колхозников - все это сразу бросалось в глаза и выгодно отличалось оттого, что Гаев видел в Бурьяновке. Общий уровень благоустройства и, похоже, благосостояния тут был повыше. Всероссийская житница!..

Хозяйка дома, Мария Филипповна, дородная и красивая кубанская казачка, статью и лицом напомнившая Гаеву известную певицу Надежду Бабкину, встретила мужа и гостя приветливо и с улыбкой:

- Здравствуйте, добро пожаловать к нашему дому! Давайте в душ, и за стол, а то у меня уже все остывает! - поторопила она мужчин.

- Мы мигом! - успокоил ее супруг. И повел Гаева в дом. Показал свои хоромы и комнату, отведенную для гостя.

Пятикомнатный дом председателя был обставлен дорогой и уютной, как показалось, Гаеву итальянской мебелью. Словно это была вилла какого-то заграничного фермера, а не председателя заурядного российского колхоза. В доме было два японских кондиционера, которые однако, несмотря на еще не спавшую жару, никто сегодня, похоже, не включал.

Хозяин перехватил взгляд Гаева, брошенный на один из "кондеров", и сказал: "Та я их редко включаю, боюсь простудиться. Сильно дуют, заразы. В жару распаришься, вмиг может прохватить. Вот поостынем немного, повечеряем, а тогда включим. Ну, бросай свою сумку, да давай под душ. У нас вот здесь ванная". - показал он Гаеву на дверь, слева по коридору.

- Да я только руки сполосну.

- Что там руки, ты же с дороги, не стесняйся. Давай раздевайся и мойся, пропотел, небось, весь. Сейчас я АГВ включу. У нас автономная нагревательная установка, а вода из артезианской скважины, не кончается, как в городе. Так что купайся, сколько душе будет угодно. А я пока позвоню кое-кому!" - предложил он гостю.

Гаев бросил дорожную сумку в отведенную ему комнату, достал из нее свежую майку и полотенце, и направился в ванную. Хозяин уже включил водонагревательную колонку и, пожелав счастливого купания, пошел к себе в кабинет.

В ванной комнате, стены которой до потолка были обложены чешской плиткой, все было новеньким , как с иголочки. Гаева это приятно поразило, сразу чувствовались рука хозяина и его достаток. Он быстренько принял душ, переоделся и, выйдя из ванной, крикнул хозяину: " Петрович, я готов. Ванная свободна!"

- С легким паром! - приветливо и бодро отозвался из своего кабинета, расположенного в угловой комнате в глубине дома, хозяин. Айн момент, уже иду!

Он уже успел переодеться в легкие спортивные брюки фирмы "Адидас" черного цвета, и со свежей белой майкой в руке, голый по пояс, не стесняясь Гаева, прошел в ванную, на ходу бросив: "Можешь телевизор пока посмотреть, там, на столике в гостиной, пульт".

Честно говоря, Гаеву сейчас было не до телевизора. Но все - же и выходить одному во двор, где под виноградной аркой хозяйка уже накрыла стол, было как-то неудобно. Поэтому он решил дождаться Петровича и тем временем посмотреть выпуск новостей. То, что он увидел, нажав на кнопку пульта, буквально шокировало его. Московские тележурналисты в прямом эфире вели репортажи с места очередного преступления чеченских террористов , на сей раз в маленьком прижелезнодорожном Беслане. Вокруг захваченной и все еще не освобожденной школы сновали спецназовцы, в камуфляжных майках без рукавов. Они вели прицельный огонь из автоматов и пулеметов по окнам второго этажа, где засели террористы, обстреливавшие школьный двор и прилегающие улицы. Бившие по живому кольцу оцепления, выставленному вокруг них. Юрий Гаев словно почувствовал запах порохового дыма и крови, уже пролитой бандитами. От школы по направлению к временному пункту оказания медицинской помощи то и дело сновали военные. На руках одного из них был грудной ребенок, вынесенный из под обстрела. На руках другого - вся облитая с ног до головы, скорее всего, не своей, а чьей-то кровью десятилетняя девочка в одних трусиках с лохматыми и перепутанными волосами и обезумевшими от увиденного глазами. Видимо, прямо рядом с ней был взорван или разорван на части то ли кто-то из родителей- заложников, то ли кто-то из ее одноклассников. Вот пронесли мальчика с разорванной брюшной полостью и сильным кровотечением. Вот мужчина-осетин в черной сорочке, с годовалым раненым ребенком на руках и искаженным от его вида лицом, пробежал, не кланяясь под пулями, от школы до ближайшей соседней улицы. Там под прикрытием домов стоял автомобиль марки "Жигули". Мужчина что-то прокричал водителю по-своему, быстро сел в машину и они помчались по направлению к больнице. А рядом с БМП, служившей прикрытием, пластом лежали изуродованные и искалеченные пулями и осколками убитые и еще живые раненые, которых то и дело забирали отсюда подкатывавшие "неотложки". Небольшая группа спецназовцев с "Калашами", "Мухами" и пневматическими карабинами в руках, в касках и без них, прижалась к стене неподалеку от бокового входа в школу, под окнами спортзала, где, как пояснял комментатор, накануне находились сотни заложников, и буквально над головами у них прогремел сильный взрыв боезаряда, заранее приготовленного террористами. Спецназовцы, некоторые из которых были уже ранены и истекали кровью, прикрывали своих коллег, выводивших из школы спасенных ими женщин и детей. Практически все эти мирные люди были в шоке и обрызганы своей или чужой кровью, от одного вида которой много повидавшему в боях с боевиками Гаеву стало не по себе. У него зачесались руки, захотелось взять в руки автомат или "Шмель" и палить, палить по этим недочеловекам, в считанные дни уничтожившим сотни ни в чем не повинных мирных людей. И где? В средней школе. Боже правый, что это снова было! Бойня в Беслане была сравнима с библейским избиением мадианитян или хананеян, Гоморрой и Содомом. Уничтожением младенцев по приказу царя Ирода, когда он хотел погубить еще грудного Иисуса Христа, и его солдаты отыскивали этого Спасителя человечества среди гор трупов других младенцев. Гаев почувствовал в своей душе гнев и парализующую волю боль. Когда же кончатся все эти ужасы? - спросил он сам себя и со страшным прозрением вдруг понял, что еще не скоро, а, может быть, никогда. Во всяком случае, при этом правительстве уж точно. Значит, еще долго будет жить в людях дикий животный ужас, заставляющий бежать и спасаться, готовность умолять палачей о пощаде, лютая ненависть к власти, неспособной спасти свой народ. Ненависть русских к кавказцам, кавказцев - к русским... Да сколько же можно? Вот так вот издеваться над собственным народом и вдобавок постоянно врать о количестве заложников и реальных жертв? - невольно подумал Гаев, просматривая кадры этой телехроники. Официальные представители говорили, что в школе было порядка 350 заложников. Но ведь туда согнали всех, кто пришел 1 сентября на День знаний. Нетрудно было посчитать, сколько там было школьников и приплюсовать к ним их родителей, родственников, малолетних братишек и сестренок, которые пришли вместе с мамами и папами, чтобы проводить в школу первоклашек. И сразу становилось понятным, что заложников было больше тысячи. Значит, и жертв в такой ситуации будет, как минимум, не менее трети или половины от этого общего количества, если судить по статистике прежних захватов на Дубровке и в Буденновске, и т.д. А общая картина места теракта напомнила Гаеву пейзажи Грозного: везде следы пуль и гранат, кровь и трупы! Гаеву сразу стало ясно, что расчет боевиков, совершивших очередное злодеяние, строился на том, чтобы столкнуть ингушей и осетин в кровавой мясорубке очередного межэтнического конфликта. Не случайно накануне, точнее 22 июня 2004 года, было совершено провокационное нападение на органы власти Ингушетии. Ставленники Аль-Каиды и ее хотели втянуть в продолжительную и кровопролитную войну. И когда сразу у них этого не получилось, то решили использовать второй, самый бесчеловечный по своему содержанию, шанс в Беслане, чтобы взорвать этот и без того напичканный оружием, полный человеческих проблем и межэтнической неприязни взрывоопасный район.

Когда Петрович вышел из ванной с полотенцем через плечо и взглянул на Гаева, тот был бледен, как выбеленная известкой стена какой-то крестьянской хаты в их хуторе.

- Что с тобой? - Встревоженно спросил хозяин.

- Да вот, опять эти чурки из людей кровь пускают. Вы посмотрите, что творится в Беслане! - Кивнул он в сторону экрана телевизора.

- У, шакалы, я на это смотреть уже не могу! Сбросить бы на них один раз атомную бомбу и дело с концом! А то все возятся, возятся, а люди все страдают и страдают. Еще вчера видел в выпуске РТР, что там творится. Ужас! И ничем не поможешь бедным людям! Ох, правители, мать их..., довели страну до ручки, не могут защитить народ. И еще хотят, чтобы за них голосовали на выборах! Пойдем на двор, пропустим по чарке, а то аж сердце щемит от злости, не могу я на все это спокойно смотреть, не могу!.. И что за военные у нас? Что за чекисты, если никак их главарей не переловят или не перебьют? Сколько можно мучить народ! У нас, когда война в Чечне зачиналась, казаки поднялись, на круг собрались и требовали, чтобы их туда послали разобраться с этими бородачами черножепыми, так ведь не пустили, не разрешили. Мол, у нас регулярная армия есть. Подставили мальчишек безусых под пули! К нам тоже груз-200 приходил. Столько крика и скорби было - больно вспомнить!

- Да я сам дважды в Чечне воевал. Не в военных там дело. Ребята воюют нормально. Предателей в Москве много. Когда мы чехов к горам прижали и готовы были уже завершить полный разгром их бандформирований после освобождения Грозного, из Москвы поступил приказ: остановить наступление и вернуться на прежние позиции.

- Вот же проститутки, дышло им в горло! - Возмутился председатель. - Да, с таким отношением к собственной армии и народу нечего ждать побед!

Они вышли во двор с посерьезневшим видом, который сразу насторожил хозяйку дома. "Вы не поругались там ненароком? Чего, злые и пасмурные?" - Открыто спросила она.

- Да что ты, дорогая, репортаж из Беслана посмотрели. Опять там над людьми измываются! - объяснил хозяин дома своей супруге.

- Да уж, не дай Бог, такое кому-то еще пережить! Не люди, а звери эти террористы! Настоящий ад устроили для невинных людей! - Сказала она с чувствои и перекрестилась. - Садитесь вечерять, выпейте по чарке, может, полегчает!

На дощатом столе, покрытом цветистой клеенкой, стояли тарелки с разносолами, копченым салом, запеченная в духовке крупная домашняя курица, салатницы с несколькими видами салатов. В общем, ничего необычного, все - со своего огорода или приусадебного хозяйства. А еще хозяйка поставила только что вытащенную из холодильника и потому быстро запотевшую бутылку "Смирновской", кувшин с домашним кубанским вином. Именно на него сразу и положил глаз Гаев, попросил налить хозяина в свой фужер.

- Да это мы еще успеем. Давай по соточке божьей росы сначала! - Щелкнул он костяшками пальцев по бутылке водки.

- Ну, давайте! - согласился Гаев. И когда хозяин налил ему граненый стаканчик, они чокнулись вроде как за знакомство, и залпом выпили.

- Да, беда бедой, а жить как-то нужно. Дела откладывать нельзя. - Начал разговор хозяин.

- Разумеется. - Согласился с ним Гаев. - Я уже позвонил в Бурьяновку, председатель сказал, что сегодня автопоезд направят сюда.

- Сколько машин? - Уточнил хозяин.

- Да пятнадцать большегрузных трейлеров с прицепами.

- Хорошо. Только вот загружать их неудобно. Придется попотеть.

- Вы своих людей дадите на погрузку?

- Ну, а как же! Не будешь же ты один трейлеры грузить! Небось, надорвешься! А шоферов, известное дело, не заставишь...

- Спасибо.

- Да чего там! Свои люди, сочтемся! - Успокоил Гаева Петрович. - Главное, чтобы вы нормально отсюда зерно вывезли и домой доехали. А то по всей трассе посты ГИБДД стоят, семь шкур дерут с тех, кто везет зерно или овощи в Центральную Россию или в Москву.

- А за что им платить? У нас же все законно будет оформлено, зерно с документами.

- Ну, а как же еще. Конечно, с документами. Только ведь эти кровососы все равно цепляются. Ты это имей в виду. Сильно не артачься перед ними, лучше на руку дай, а то арестуют груз и будут нервы на кулаки наматывать!

- Само собой! Не маленькие.

- Ну, так вот. Имей в виду, что накладную и сертификат я тебе на весь груз выпишу. Это для доставки до места назначения. А еще тебе дам пакет с другими документами - для моего кума. Ты его где-нибудь понадежнее схорони, чтобы ни одна живая душа не знала.

- А что за парижские тайны?

- Да никаких тайн в этом нет. Это для вашего кооператива, для официальной, так сказать, отчетности по закупке. У нас ведь часть зерна леваком пойдет. Реализуете там для нашего совместного блага. Кум знает, как это делается. Деньги мне пусть потом наличкой передаст, по почте или через банк не переводит, а то застукают. Ты понял?

- Чего ж здесь не понять. - Ответил Гаев.

- Ну, давай еще по стаканчику росы божьей, а потом мое вино продегустируешь. У вас ведь там в Поволжье такого нет. Это по моему собственному рецепту изготовлено. Букет роз, а не вино, Не надышешься от аромата! - прихвастнул Петрович.

Но, когда Гаев пригубил свой фужер, то понял, что, действительно, мускатное вино с лепестками чайных роз напоминало райский напиток.

- Ну, как? - поинтересовался Петрович, - сбрехал я тебе али нет?

- Прекрасно! Ничего подобного в жизни не пробовал! - Откровенно признался Гаев. Вино, действительно, было чудесным.

- Ну, пей, сколько душе угодно. У меня там еще три бочки по триста литров запечатаны. А вот из этой распечатанной налью тебе канистру на дорожку. Да и куму от меня презент передашь, когда приедешь.

- Обязательно, Петрович, спасибо тебе, действительно, просто прекрасное у тебя вино! - Перешел на ты Гаев.

- Его пьешь - голова ясная, но потом ноги не идут. Ты это тоже учти, чтобы завтра в порядке быть. Работа предстоит большая. Надеюсь, за сутки твои трейлеры доберутся до нашего хутора?

- Если сегодня выйдут, то, думаю, да. Они по трассе лихо идут.

- Ну, вот и ладненько. Значит, срастется у нас дело! - Подмигнул Гаеву хозяин. - Вечерком еще раз Могильному позвоним, проконтролируем отправку транспорта.

Они посидели еще с часик за столом, попили вина, поговорили о том, о сем, и пошли отдыхать. Гаев, как только лег на постель, сразу крепко уснул, словно провалился во тьму. Ему даже ничего не снилось. И только под утро привиделся дивный сад, в котором росли деревья с золотыми листьями и рубиновыми плодами. На ветвях сители человекоптицы с дивными лицами, словно у ангелов, а ниже - в пропасти - ползали какие-то отвратительные существа, похожие на крокодилов, пожиравшие грешников, которых к ним приводили черти. В человекоптицах Гаев узнал Лизу, Люсю и еще нескольких его знакомых женщин. А черти были похожи на Могильного, Петровича и некоторых руководителей из их района. У них до ужаса были искажены лица, на которых отразились страх и страдания, которые они, очевидно, испытывали попав в руки потусторонних темных сил. На лицах же человекоптиц сияли довольные и счастливые улыбки. И только у Лизы в глазах стояли печаль и тревога. Гаев вошел в золотой сад, где слышалось чудесное пение и на него взирали прекрасные женские глаза, осмотрелся и хотел было сделать шаг навстречу одной из человекоптиц - Люсе - как она сразу же с шумом и криком взлетела и поднялась в высоту, недовольная тем, что ее потревожили. Взлетела со своей золотой ветки и Лиза, которая поднялась в небо и ходила над ним кругами, пытливо и с тревогой всматриваясь в его черты, словно видела его впервые и не знала, как поступить - подпустить этого нарушителя птичьего спокойствия поближе или отдалиться от него. Гаеву от такого сна, когда он проснулся, стало как-то не по себе, он словно почувствовал близкую опасность, грозящую ему. А, возможно, этот странный сон был для него предупреждением, которое сделал его ангел-хранитель. Во всяком случае, о предстоящей загрузке и перевозке зерна для своего хозяйства он уже думал без особого энтузиазма и радости. Ведь предчувствия и сны редко подводили его. Но отступать было поздно. Заметивший его пробуждение хозяин, раньше проснувшийся по сельской привычке и заглянувший в комнату, где расположили на ночлег Гаева, пожелал доброго утра и сообщил, что Могильный свое слово сдержал, транспорт отправил вовремя. Так что все на мази, теперь остается только дождаться машин и приступить к засыпке зерна. А пока можно умыться и позавтракать.

- Собственно, ты, Михалыч, можешь не торопиться и отдыхать - машины еще не скоро придут, а у меня дела в конторе! Пахоту и осенний сев начали, нужно проверить, да и о закупках ГСМ побеспокоиться, найти нужного поставщика. - сообщил председатель.

- Петрович, тебе ничего не снилось? - Спросил хозяина Гаев.

- Да какие сны в такую горячую пору? - Удивился хозяин. - Щас не до снов. Это тебе, наверно, на новом месте что-то приснилось. Я лично, как в командировку поеду, так точно что-нибудь увижу во сне. А тебе что приснилось?

- Рай и ад! - Потирая виски, ответил Гаев.

- Так это беда поправимая. Там в беседке на столике кувшин с вином - можешь выпить стакан другой. только не напивайся, а то, может, ночью придется машины грузить и документы оформлять.

- Да ты что, Петрович! Дай своим людям команду, чтобы заранее подготовили. Мы только за получение на току распишемся. Что там в спешке ночью разглядишь. А после этого дела, - Гаев щелкнул себя по кадыку, - я не похмеляюсь, спасибо. Стаканчик вина только для удовольствия пропущу, ты не беспокойся зря.

- Ну, вот и ладненько. Если сейчас завтракать не хочешь, скажешь жинке, она потом соберет на стол. А кувшин с вином прикажу, чтоб не трогала. Когда захочешь, тогда и попьешь. Ты не стесняйся, будь как дома! - приветливо и с легкой усмешкой сказал хозяин и направился на улицу к подъехавшему за ним УАЗику.

Гаев полежал еще с часок, повалялся, и чувствуя, что больше не сомкнет глаз, встал, и, нехотя натянув спортивные дорожные брюки, голый по пояс, пошел в ванную, чтобы принять душ и побриться, почистить зубы. Как только он освежился и вышел из ванной, то услышал мягкий и приветливый голос хозяйки: "Встали уже, доброе утро, как спалось?" - Поприветствовала и поинтересовалась она.

- Все хорошо, спасибо! - Поблагодарил за внимание и заботу Гаев. - Даже золотые птицы приснились.

- Да вы что, а ну-ка, пойдемте на двор, расскажете мне, я страсть как люблю сны толковать.

Они вышли через веранду в беседку. Хозяйка налила Гаеву чайку из электросамовара. Наполнила для порядка его фужер вином и превратилась в само внимание.

Гаев пересказал свой сон и спросил: "Что бы это все значило?"

- Да, молодой человек, видно не одна пава по вас сохнет. А вот одна из них вроде как и любит вас, да не знает, точно ли это так, что-то еще тревожит и мучает ее - на расстоянии передается.

- Это вы о ком?

- А о той птице, что вокруг тебя кругами ходила и внимательно всматривалась. В чем-то она сомневается, похоже, от чего-то мучается за тебя.

- Да я ей для этого никакого повода не давал.

- Да ты об этом можешь и не знать - давал ты повод или нет. Одно ясно - что-то ее сильно тревожит из-за тебя. А насчет мужиков все точно, они и на самом деле все грешники, пьяницы и бабники. Ты сам-то не из таких?

- Я? Да вроде нет. Вчера у вас просто ради знакомства выпил, а так сильно не увлекаюсь этим делом. Некогда. У меня работа хлопотная да еще другие занятия имеются. Хочу книгу написать, занимаюсь историей.

- Ох, как интересно! - удивилась хозяйка. - И о чем же?

- Да о Гае Юлии Цезаре - моем отдаленном предке.

- О ком, о ком? - засмеялась хозяйка и прямо высказала свою догадку. - Вы, наверно, вчера с Петровичем лишнего на душу приняли. Давайте-ка я вас полечу немного. И сама винца с вами выпью.

Она подняла хрустальный фужер с янтарного цвета мускатным вином и предложила тост: "За взаимопонимание между мужчинами и женщинами"! И чтоб голова не болела!

- Гаев чокнулся с ней своим хрустальным фужером и приятный хрустальный звон на пару секунд словно повис в пронизанном солнечными лучами ароматном воздухе беседки.

Хозяйка отпила маленький глоточек и поставила фужер на стол. Внимательно, с легкой улыбкой на лице, вглядываясь в мужественное и молодое лицо гостя. Ей приятно было его принимать и угощать. Молодой, не болтливый человек, воевавший в Чечне, судя по его вчерашнему разговору, деловой и образованный, ей нравился. Не то, что те мужики-черти или их пленники, которые приснились Гаеву в минувшую ночь. Тех от кувшина с вином не оторвешь, пока дна не увидят. И матерятся, как сапожники. А этот ни разу грубого слова не сказал. Воспитанный. - Подметила казачка.- Однако не зря его пава по нему тревожится, какая-то трагическая печать есть на его лице. Возможно, это последствия Чеченской войны, а возможно, и какой-то непростой судьбы, дороги, которую ему еще предстоит пройти.

Хозяйка расспрашивала гостя о жизни в его области, о том, кто были его родители, и не шутит ли он насчет своего дальнего родства с самим Цезарем? Она постепенно так увлеклась интересной беседой с Гаевым, что забыла про все свои дела и все слушала и слушала его, изредка подливая в фужер мускатного вина. Муж дал ей на этот счет определенную установку - захочет выпить, наливай, не захочет - тоже наливай, чтобы остался доволен кубанским приемом и сильно не артачился при подписании нужных документов. Выпив третий фужер, Гаев почувствовал облегчение после вчерашней выпивки, и мир показался ему прекрасным. А лицо пятидесятилетней хозяйки-казачки просто сказочно красивым.

- А давайте теперь на брудершафт! - предложил Гаев.

- Да скажешь тоже, на брудершафт! - заливисто засмеялась хозяйка. - Что я, молодуха какая-нибудь, чтоб с тобой целоваться?

- А мы просто, по-русски! - пояснил Гаев. - Ничего зазорного в этом нет, особенно, когда от сердца!

- Они выпили еще по фужеру вина и трижды поцеловались, причем третий поцелуй Гаева пришелся не в щеку, а в губы хозяйки и, похоже, воспламенил ее. Она вдруг резко притянула Гаева к своей полной груди и жадно впилась в его губы. Потом, играя и похохатывая, оттолкнула и с чувством сказала: "Ох, какой ты сладкий! Давно я с молодыми хлопцами не целовалась!"

- А хотите еще поцелую? - спросил захмелевший, но еще не понимавший этого Гаев.

- А и поцелуй, соколик! - сказала ему со смелым вызовом казачка. И когда он подсел к ней поближе и обнял, чтобы еще раз поцеловать, она вдруг остановила его: "Погоди, не горячись, не дай Бог кто из соседей доглядит да мужику шепнет, убьет гад! Пойдем - ка в дом, мой хороший! Там продолжим разговор.

Гаев согласился и направился вслед за покачивавшей перед ним крупными ягодицами дородной хозяйкой.

Она прикрыла дверь и предложила пройти в комнату, где этой ночью спал Гаев. А когда они вошли туда, так крепко обняла его и так страстно, со стонами стала целовать его, что у Гаева чуть на лоб глаза не вылезли. Он не заметил как оказался с хозяйкой дома в постели, и та, не раздеваясь, отдалась ему. А потом со смехом приподнялась и, встрепенувшись, как гусыня, прошла в ванную, чтобы привести себя в порядок. Следом за ней в ванную сходил и еще раз принял душ Гаев. А потом до самого вечера они снова провели время за разговорами и вином в увитой виноградной лозой беседке. Когда Петрович возвратился с работы, он с хитрецой улыбнулся, посмотрев на собственную супругу и гостя, и подумал про себя: "Готов, с таким проще будет все дела "обстряпать". Ничего не поймет". И, сполоснув руки, присоединился к веселой компании, первым делом спросив: "Ну, как, Михалыч, не скучал здесь без меня?"

- Да что ты, Петрович, все отлично. Рай тут у вас, а не двор. И вино, и дом, и хозяйка у тебя просто прелесть!

При последней оценке хозяин внимательно посмотрел на Гаева, заглянул в кувшин и пожурил жену: "Что же ты, Мария Филипповна, в погреб не сходила? Кувшин-то пуст".

- А вот ты и сходи, а то для меня там кишку сосать, чтоб ее черт побрал, хуже не придумаешь. Как потянешь, так тошнит! Я уже и так захмелела". - Зарделась она щеками и засмеялась.

- И то правда! - согласился с ней муж. - Я сам схожу. - И он направился в погреб, находившийся в глубине двора.

- Ты что такое мелешь, гость дорогой, насчет того, что я прелесть? Разве можно такие вещи мужу выкладывать? Ты не смотри, что он пожилой, еще приревнует и скандал затеет! - Предупредила она Гаева.

- Да я без задней мысли, что думал, то и сказал! - Попытался было оправдываться он.

- Не смей, побаловались, и будет! Не сходи с ума! - Снова предупредила его хозяйка.

... Ночью пришли машины, присланные Могильным. Как только с тока позвонил дежурный, хозяин и Гаев, уже изрядно захмелевший, но еще уверенно державшийся на ногах, сразу же поехали к месту погрузки. Председатель в этот вечер оставил во дворе УАЗик. Петрович вызвал для погрузки своих людей, и к утру автопоезд был готов отправиться обратно. Отдышавшийся малость за ночь Гаев расписался за полученное зерно, даже не взглянув на цифры, взял у Петровича пакет документов, который нужно было спрятать, и прозрачную пластмассовую папку с сопроводительными документами.

- Ну, Михалыч, вроде все готово. Смотри, не подведи в дороге и ничего не перепутай. Вот этот пакет спрячь так, чтоб ни одна собака не нашла, а эту папку держи при себе, в бардачке машины. Если остановят минты, предъявишь ее. Ты все понял?

- Так точно! - По военному чуть не взял под козырек по старой привычке Гаев.

- Ну, тогда, друг, в добрый путь! Давай на посошек, и вперед! - Предложил Петрович и налил по сто граммов водки в граненые сидоры.

Они выпили, расцеловались, как старинные друзья, Гаев взял документы и направился к машине. Пакет с "секретными" документами засунул под прокладку своей дорожной сумки, которая у него была с двойным дном. Водитель, с которым ему предстояло ехать в кабине, как-то неприветливо встретил его и сделал замечание: "В дорогу, и в таком виде!"

- Ерунда, все нормально, брат, не переживай! Сейчас вздремну с часок и приду в себя. Это я для дела остограмился.

- Ага, так я и поверил. Остограмился! Да от тебя за три километра несет. Наверно, со вчерашнего дня тут бухали?

- Ну, было, было. Для дела! Поехали! - Скомандовал ему Гаев.

- Документы все в порядке? - Поинтересовался водитель, который одновременно был и бригадиром в этом автопоезде.

Да все в порядке, вот, сунул ему в руки папку Гаев. - Можешь удостовериться.

Бригадир внимательно осмотрел документы, прикинул общее количество загруженного и оформленного к перевозке зерна, и одобрительно кивнув головой, согласился: "Вот теперь вижу, что все в порядке. Можно ехать. Ну, с Богом"! Он вышел минут на пять, осмотрел остальные машины, предъявил водителям оформленные документы и скомандовал: "По машинам, через пять минут трогаемся. Держите дистанцию, чтобы в колонну не влезали случайные машины"!

Колонна отправилась в путь и благополучно миновала Кропоткин и Тихорецк, а вот на одном из постов ГИБДД в Ростовской области ее задержали и приказали поставить машины на досмотр.

- В чем дело, командир? - Не понял Гаев. - Документы у нас в порядке, зерно на весах взвешивали вместе с трейлерами перед отправкой, вот справка с весовой.

- Да мне забить на твою справку! Нашел чем удивить. Сейчас на любом току тебе любую справку выдадут, лишь бы зерно продать. А ты вот докажи мне, что оно не ворованное и учтенное, как положено.

- Ну, ты и даешь, чего это я тебе это должен доказывать, когда из сопроводительных документов и так все видно?

- А ты не кипятись, и не гони лошадей, проверим и отпустим. А пока отгоните машины на стоянку для досмотра. Может, у вас под зерном оружие или наркотики, а того хуже, динамит спрятан.

- Слушай, нам время дорого. У нас осенний сев начался, а ты нас тут собираешься мариновать. Что за выдумки про оружие и наркотики? Может, договоримся? - и Гаев полез во внутренний карман за деньгами.

- О чем договоримся? - Сделал вид, что ничего не понимает, капитан ГИБДД.

- Ну, чтоб мы тут не простаивали и смогли ехать дальше. Сколько?

- По штуке с трейлера

- Сколько! - не поверил своим ушам Гаев. - Да ты хоть знаешь по чем сейчас тонна зерна? Это я тебе почти целый трейлер за твою услугу должен отдать?! Ну, ты и даешь, командир! Круто! Таким шкуродерам, как ты, в Чечне в затылок стреляют!

- Что? - вытаращил обезумевшие от злости глаза на Гаева капитан. - Да ты у меня отсюда вообще не уедешь, сейчас оформим протокол за неподчинение сотруднику ГИБДД и об отказе от досмотра автопоезда.

Бригадир водителей стал успокаивать и по-своему договариваться с инспектором. А Гаева эта картина разозлила до такой степени, что он не выдержал и попер буром на милиционера, говоря о том, что, если потребуется, дойдет до самого министра внутренних дел, чтобы доказать, что на этом посту стоят не гэибэдэдэшники, а взяточники. Пока они спорили, к посту подъехала еще одна машина ГИБДД с нарядом. И один из них - майор -, учуяв запах спиртного, доносившийся от Гаева, сказал своему коллеге: "Да что ты с ним цацкаешься, таким умником? Надо не только автопоезд для досмотра задержать, но и вот этого мудака арестовать. Давай мы его с собой заберем в райотдел и там разберемся - что и как. Сделаем запрос в Краснодарский край, чтобы выслали нам по факсу копии накладных и данные о количестве отпущенного зерна".

Как Гаев и его спутники ни возмущались, а подчиниться работникам ГИБДД все же пришлось. Гаева посадили в желтую "десятку" и отвезли до выяснения обстоятельств в ближайший райотдел милиции, оставили в "обезьяннике", где он промаялся почти целые сутки. Водители трейлеров, уставшие от ожидания, уже материли его между собой и нутром чувствовали что-то неладное.

Когда факс из Тимашевска был получен, Гаева вызвали на беседу к следователю райотдела.

- Садитесь! - Сухо указал он на стул задержанному.

Тот, не произнося ни слова, но выразительно посмотрев на следователя, сел.

- Нестыковочка у вас, уважаемый, тут получается. По документам одно количество зерна вам отпущено, а везете другое.

- Как это другое? При мне все взвешивали и оформляли. Я же представил вам документы.

- Да не документы это, а липа. Мы по запросу другие данные о количестве отпущенного зерна получили. Вот, можете ознакомиться! - Протянул факсовый отрывок рулона следователь Гаеву.- Надеюсь, читать еще не разучился, смотри и сравнивай со своими документами. Видишь разницу? Откуда она у вас? Ворованное зерно или неучтенное, что одно и то же?

- Да откуда мне знать. Я засыпал в машины точно то количество, что указано в накладных.

- А с документами учета в колхозе, который вам отпускал это зерно, вы сличили свои накладные? Там все сходилось?

- А вот этого, честно говоря, я не сделал, первый раз в такой командировке. Все проверил только по накладным.

- Да хватит из себя дурочку строить, все вы глупыми и несведущими прикидываетесь, когда ворованное зерно перевозите!

- Да я тебе клянусь, что ничего не знал насчет этого! - Повысил голос Гаев.

- Ты не кричи на меня. Зерно ваше мы арестовываем. И тебя задерживаем на основании вот этой статьи уголовного кодекса Российской Федерации. Понял? - показал он Гаеву кодекс.

- Слушай, ну, я, действительно, прошляпил и ни о чем не догадался. Может, все-таки договоримся по-хорошему? Я ведь зерно не для себя, а для колхоза везу, сев у нас там срывается. Ты понимаешь?

- Короче так. Вот по этой статье тебе горит, как минимум, четыре года заключения. Так что думай. Сколько ты можешь дать для "отмазки"?

- У меня с собой пять тысяч.

- Зеленых?

- Наших.

- Да не смеши ты меня. С такими деньгами даже в ресторан не ходят, не то, что от уголовной статьи отмазываются. У тебя телефон есть?

- Есть.

- Вот и звони своим родным, начальнику, чтобы они тебя выручали. А то долго тебе, мужик, придется сидеть.

- Ну, сколько ты хочешь, чтобы замять это дело? - прямо спросил Гаев.

- Пока тридцать штук. Позже будет дороже. Звони.

Гаев позвонил бригадиру автопоезда и объяснил ситуацию.

- Да ты что? Откуда мы тебе тут такую сумму наскребем? - опешил тот. - Слишком круто заворачивает твой следователь. Скажи ему, что мы тоже в долгу не останемся, сейчас в областную прокуратуру позвоним. И сообщим о вымогательстве. Ты там не дрейфь, это он тебя на мушку берет. - Попытался приободрить он Гаева.

- Да ты ничего не понял. Подставили нас в колхозе. Неучтенное зерно отпустили.

- А куда же ты смотрел там, блин, вот влипли! - Прокричал в трубку бригадир. - Ладно, сейчас посоветуемся тут и что-нибудь придумаем, подъедем к райотделу.

Через пару часов Гаева отвели на свидание с бригадиром автопоезда в специально оборудованную для таких случаев комнатку.

- Ну, что будем делать? Как выходить из положения? - Не здороваясь, спросил он Гаева.- У тебя с собой сколько бабок?

- Пять штук. - Расстроенным голосом, уныло ответил Гаев.

- Так, а если мы доплачиваем остальные бабки, ты, когда с нами рассчитаешься?

- Как приедем, решим с Могильным, найдем выход из этого положения. Иначе всем хуже будет. Мне следователь уже и статью предъявил. Могут крепко зацепить.

- Тогда надо быстрее, пока не передумал, дать ему и срываться отсюда.

- А где гарантия, что они и на другой пост ГИБДД о нас информацию не передадут, чтобы нас еще раз зацепили на крючок? - Засомневался Гаев.

- Да что они, глупые что ли? Тогда ведь и мы молчать не будем. - Успокоил имевший опыт в таких делах бригадир. - Ты только мне для отчета перед ребятами расписку напиши, что занял у меня двадцать пять тысяч рублей. Держи бумагу и ручку! Катай! И за тобой еще проценты будут. Это уже по совести за то, что мы тебя выручаем. Как, согласен?

- А что делать, спасибо, что хоть в беде не бросаете. Приедем, рассчитаемся. Не беспокойтесь!

- Да что нам беспокоиться, тебе сейчас мозгами нужно шевелить, чтобы все аккуратно замять. Председатель-то, наверно, тоже всему этому не обрадуется.

- Само собой.

- Ладно, я сейчас к следователю схожу потолкую. А ты не тушуйся, голову не вешай, выручим! - Приободрил бригадир Гаева.

Еще через час его выпустили из "обезьянника", и вместе с бригадиром и следователем они на такси подъехали к посту ГИБДД. Следователь переговорил один на один с капитаном, и минут через пятнадцать автоколонне разрешили следовать дальше, инцидент был исчерпан. Но пока только наполовину. Гаеву, прошедшему, словно по лезвию, и остро ощутившему реальную возможность попасть надолго за решетку, теперь еще предстояло решить с председателем или самому денежный вопрос и рассчитаться с водителями. К кому обратиться, чтобы заняли такую сумму денег, которую в хозяйстве он зарабатывал почти за год? Попросить у Люси? Неудобно после такого прощания с ней. Еще поставит условие, чтобы женился на ней... У Лизы, понятно, таких денег не было. Оставалось только два варианта - либо войти в зависимость к Могильному, который должен был понять, что в этом деле была и его вина, и пойти навстречу, или поехать на поклон к родственникам, у которых имелись кое-какие сбережения. Но все это было для него крайне неприятно, хотя и давало представление о реальной жизни и проблемах простых людей, которые появлялись у них из-за того, что приходилось крутиться и выкручиваться, чтобы "выплыть" из мутного потока новой рыночной действительности и не пойти ко дну. Спасти свои семьи от окончательного разорения. На их проблемах и бедах "паслись" другие - вот такие же милиционеры и налоговики, пожарные, санитарные и иные инспекторы, занимавшиеся контролем и надзором за предпринимательской и хозяйственной деятельностью. Почти всю ночь, пока ехали по трассе и еще на двух постах ГИБДД у них проверяли документы, Гаев не только не смыкал глаз, сидя рядом с молчаливым бригадиром автопоезда, но и чувствовал сильное внутреннее напряжение, какой-то омерзительный страх. Словно снова был на войне и каждую минуту ждал новой смертельной опасности. Нет, на войне, где его могли убить в любую минуту, у него был даже не страх, а ожидание опасности, готовность моментально отреагировать на нее. А тут, на перекрытой во многих местах постами ГИБДД дороге, погруженной во тьму, было совсем другое - низкое и отвратительное чувство собственной вины и потенциальной отвественности за нее. Потому, подъезжая к очередному милицейскому посту он как-то по-звериному съеживался и весь напрягался.

Заметив это, бригадир улыбнулся и пошутил: "Волков бояться, в лес не ходить. Чего ты весь так напрягся, не дрейфь, проскочим! Расслабься! Уже скоро Саратовская, а там недалеко и до нашей области. Бог не выдаст, свинья не съест. На родной земле, если что, проще будет договориться.

- Чтоб я еще раз с таким связался! Лучше в дворники пойти! - Признался Гаев о своих мыслях бригадиру.

- Да что ты, глупый что ли - в дво - орники! - Сказал он нараспев. - Ну, подумаешь, раз вляпался. Первый блин комом, как говорится. Но ведь потом сто раз можно без промашки в цель попасть и барыши получить, жить по-человечески, а не впроголодь. Ты думаешь, как мы работаем, не трясемся, когда незаконные грузы перевозим? Трясемся, еще как. Но жить-то хочется, детей и жен кормить надо? Надо. - Не дожидаясь ответа Гаева, сам за него ответил опытный бригадир. - Вот и приходится рисковать. Кто не рискует, тот не пьет Шампанского! - Так и сыпал он поговорками.

Гаев ничего не ответил, и лишь про себя подумал: "Разве такую жизнь с постоянным стахом и риском можно назвать человеческой!.." Настроение у него было на нуле. К Бурьяновке он подъезжал, как в воду опущенный.

Могильный против ожиданий Гаева встретил его приветливо и без всяких разносов. Только улыбнылся и с легкой иронией пошутил: "Ну, шо, подпалив крылья, як горобец? Бывае. Шо з ными, красноперыми, сробишь? Воны на шляхе, як пчелы з нас мед сбирают. У сем житы охота! Вычтимо их комиссионни з твоей доли".

- Да за меня водители выкуп внесли. Если бы не они, мне бы срок горел не меньше четырех лет. Ты хоть это понимаешь? С ними надо срочно расплатиться.

- Расплатимось, не переживай шибко. И Могильный достал из сейфа пачку купюр. Сколько?

- Двадцать пять. Еще пять я из своих отдал.

- На, сквитайся с шоферами. - Протянул он Гаеву пачку отсчитанных денег. А насчет остального проихалы. Гроши сами в руки не приходят. Без риска в нашем деле счас никак. Сам бачишь, шо за жизнь.

- Нет, ты скажи, зачем меня твой кум так подставил? Что он там сразу при запросе их милиции, словно в штаны наложил и выдал им совсем другие данные, чем были в накладных? Свою шкуру спасал, а обо мне и тебе не думал?

- Та, погано он поступыв, як заяц, шо от вовка подався. Мы его за то накажемо - из его доли вычтимо минтовские "комиссионни" гроши, шоб тоби не так тяжко було одному с шоферами расквитаться. Так шо не скисай раньше времени. Кое - шо и тоби перепаде от нашего взварку.

- Я за ворованное зерно ничего не возьму. - Набычился Гаев.

- Як ворованное, кто тоби набрехал такое? Неучтенное воно у кума. Потому шо налоги душат. Горючка дорогая. Вот и приходится выкручиваться. Мы штоль виноваты в том, шо нас держава на четвереньки поставила и словно ошейник накинула? Робышь, робышь, выращиваешь хлиб, выращиваешь, а никак не разогнешься и на ноги не встанешь! Диспаритет цен из под ног почву выбивае. Привыкли нас, крестьян, за быдло держаты, вот и нету подмоги селу. Уважения к нашему хлеборобскому делу нету! Невжели ты сам того не бачишь, Михалыч?

- Ладно, проехали! - Согласился с председателем Гаев. - Я думал ты меня здесь живьем съешь, за то, что нас минты грабанули.

- Да твоя-то в том кака вина? И мени бы грабанулы, не расстраивайся! Выкрутимось, не в первый раз в говно ногой наступаемо. На то воно и село, где по шляху быдло гоняют. Иды до хаты, выспись после командировки. А я тут насчет всего остального сам распоряжусь. С клиентом о продаже уже столковался.

- А может, сначала пшеницу на муку перемолоть, чтоб потом ее дороже продать? - предложил и поинтересовался мнением председателя Гаев? До мельницы-то рукой подать.

- Крепкая у тоби башка, хлопец. И то мысль! Я еще покумекаю тут. Иды отдохни!

Гаев направился домой. Точнее, к дому Лизы. Не застав ее там, даже обрадовался, что не нужно будет рассказывать о своей неудачной поездке и о том, как попал, словно кур в ощип. Снял с себя запыленную в дороге одежду, умылся и, дойдя до своей комнаты, словно подкошенный рухнул на кровать, уснул крепким сном после всего пережитого накануне. И вместо райского сада снилась ему теперь всякая чертовщина: вытаращенные, как у морского окуня, глаза капитана ГИБДД, шипящий, как уж, змееголовый следователь и множество серых крыс. Через пару часов он проснулся в холодном поту, который с его загорелого лба стирала полотенцем Лиза, словно с тяжело больного пневмонией или какой-то другой болезнью.

- Ты, Лизок? - Приоткрыл он глаза и перехватил ее теплую руку.

- Ну, а кто же еще? Здесь только мы с тобой сейчас живем. Намучался в дороге?

- Да двое суток не спал, а так ничего необычного. - В первый раз соврал своей невесте Гаев и поцеловал ее ладошку. - Как хорошо дома! Это только после дальнего пути понимаешь.

- Слава Богу, что нормально доехали. А то на днях на трассе такая авария была. Сразу три машины вдребезги разбились. А еще из Чечни звонок. И вспоминать не хочется... Я так за тебя переживала, чуть от страха не умерла. Все думала - что да как там у вас в дороге, прямо сердце болело от дурных предчувствий. Но, слава Богу, что все обошлось, и ты добрался целым и невредимым.

- Только крылья як горобец подпалив! - передразнил он Могильного.

И Лиза из этого ничего не поняла, а потому переспросила: "Как подпалил?" Что случилось?"

- Да ничего страшного, уже проехали. - Невесело усмехнулся Гаев, потому, что на душе у него было "дюже погано", как говорил председатель в таких случаях. Но жизнь продолжалась, и нужно было жить и строить новые планы, готовиться к свадьбе, до которой оставалось, что уже рукой подать. Ведь сельскохозяйственные работы на полях и подготовка фермы к зиме заканчивались. Наступало время праздников и свадеб на селе. Но почему-то это уже не очень радовало Гаева, которому судьба словно яду в душу подсыпала и потихоньку гасила в ней былые яркие огоньки оптимистичного и веселого настроения. Он сразу почувствовал, будто постарел на несколько лет и пристально вглядывался в Лизу.

- Ну, что ты так на меня смотришь? - Не выдержала она его взгляда.

- Да сравниваю с той, которую видел в райском саду.

- Где, где? - Удивилась она.

И Гаев рассказал ей про свой сон, приснившийся на Кубани. Про сад с золотыми листьями и рубиновыми плодами, человекоптиц...

- Понятно! - сделала вид, что догадалась, Лиза. - Это тебя там чужие женщины окружали, вот ты и заглядывался на них, вот они тебе и снились.

- Но ведь надо мной кружила только ты! - Успокоил ее Гаев. - И я смотрел на тебя, а не на них. Значит, люблю только тебя.

- А ты до сих пор еще не понял этого? Или не решил, кого любишь? Так, может, мы рановато про свадьбу и венчание подумали? - Засомневалась девушка.

- Да что ты. В самый раз. Вот закончим полевые работы и подготовку к зиме, и сыграем свадьбу.

- А ты не такой, как твой далекий предок? Не падкий на женщин? - С улыбкой и озорными огоньками в глазах спросила Лиза.

- Да нет! - Снова соврал ей Гаев. Ему хотелось думать о себе, как об однолюбе. И какая-то правда на данный момент в этом была. Любил он сейчас только Лизу. Все остальное было несерьезным и мимолетным, словно утренний туман над рекою во время восхода солнца.

- Лизок, а кто из Чечни звонил? Не Сеня случаем?

- Какой Сеня?

- Да земляк наш, солдатик. Мы с ним на перроне в Ростове - на - Дону встретились. Он после гопиталя в Грозный с командой направлялся. Я ему еще свой медальон подарил.

- Так вот оно в чем дело? Нет уже, наверное, Сени. Убили его.

- Как убили! - Не поверил Гаев. - Мы же только несколько дней назад с ним разговаривали...

- Да вот звонил на днях какой-то офицер, Федоров, сообщил, что снял твой медальон с шеи убитого молодого бойца. Думал, что это тебя убили - там же твоя фамилия и номер телефона на записке! ...

- Ох, какой я дурак! Совсем о такой возможности не подумал! О том, что тебе по ошибке печальную весть могут сообщить, - даже в расчет не взял. Прости! - поцеловал он руку невесты и в тот же миг обнял ее, быстро приподнявшись с постели.

- Долго жить будешь, раз живого хотели похоронить! - С какой-то незнакомой Гаеву печалью в голосе и тихой радостью за него сказала Лиза.

- Да уж постараюсь. Ты что же, этому не рада?

- Да рада, рада я! - Горячо обняла его и заплакала Лиза. - Только вот почему-то снова не могу слез удержать после того сообщения из Чечни! И вообще какая-то тревога за тебя так и гложет мне душу. Никак не могу от нее отделаться.


37.

Руководитель хозяйства, приславший в редакцию газеты свою статью из сельского района, как и предвидел Иванов, денег на оплату за ее опубликование в областной газете не нашел. И сильно возмущался, когда Валерий Иванович позвонил ему в очередной раз, чтобы навести справки по поводу его платежеспособности.

- Да я на такие деньги два коровника могу отремонтировать и капитально подготовить их к зиме. Что я, сын миллионера что ли? Мне за полгода таких денег не заработать. Но разве вас не волнуют проблемы села? Я же не о ерунде какой-то, а о актуальном написал. Мне за такую правду еще хорошо влететь может от районного начальства. А вы с меня хотите такой куш сорвать. Не по-людски это! - Скрушался он. - Что я вам, рекламу что ли предлагаю?

- Ну, что делать, если сейчас все газеты, кроме одной - прогубернаторской, живут без дотаций и сами зарабатывают себе средства для закупки расходных материалов, издания в типографии и распространения! - словно оправдывался перед ним Иванов. - Не нами эти правила установлены, и не мы диктуем цены, а рынок. Не думайте, что мы тут с жиру бесимся и загребаем огромные деньги. Копейки мои коллеги зарабатывают. Львиную часть средств "съедают" полиграфисты и связисты. Да и содержание редакции обходится недешево, только одна аренда помещений знаете, сколько здесь в областном центре стоит?

- Да я тебя понимаю, - стал входить в положение газетчиков руководитель хозяйства из сельского района. - Но поймите и нас. Нельзя ли какой-то компромисс найти, чтобы все-таки мои заметки дошли до читателя?

- Ну, не знаю. Попробую еще раз поговорить с редактором. Хотя, по-моему, это пустой номер. Без оплаты он такую статью печатать не станет. У нас сейчас даже на зарплату денег не хватает. Вы-то сами, что можете предложить?

- А что я могу предложить при нашей бедности?

- Говорят, в департаменте сельского хозяйства администрации Поволжской области создан специальный фонд для информационной поддержки новых начинаний, передового опыта, продвижения каких-то ценных сельскохозяйственных технологий и идей, способствующих выходу таких районов и хозяйств, как ваши, из кризиса и их социально-экономическому расцвету. Вы ничего о таком фонде не слышали?

- Нет, не приходилось. Но хорошие знакомые в департаменте сельского хозяйства у меня есть, могу попробовать пробить деньги для оплаты публикации с их помощью. Хотя, как мне кажется, там никто не заинтересован оголять и вытаскивать на свет божий наши проблемы. Их же Хозяин за это по головке не погладит, а , напротив, как беспомощных котят, носом в дерьмо ткнет. Мол, сами не решаете проблемы, да еще деньги тратите на то, чтобы свою профессиональную несостоятельность пропиарить, вытащить мусор из избы.

- Я могу с руководителем фонда и сам переговорить, объяснить, что такая статья нужна обществу и сельхозникам, чтобы на их проблемы обратили более тщательное внимание. Но и вы позвоните или съездите в областной центр, потолкуйте со своими коллегами, возможно, вас они быстрее поймут.

- Договорились. Завтра же постараюсь попасть в департамент.

- Значит, до встречи, заскочите после этого к нам и сообщите о результатах поездки! Тут недалеко, сами знаете. Я буду ждать Вас лично или Вашего звонка.

Но не нашедший понимания в департаменте корреспондент Иванова, обидевшись на все и вся, ни сам не появился в редакции на следующий день, ни позвонил, махнул на все рукой, и в сердцах сказал своему водителю: "Да гори оно все синим пламенем! Никому здесь ничего не нужно. Никого наши беды тут не волнуют. Начхать областным чиновникам на все. Только делают вид, что хотят помочь. На самом же деле никто и пальцем не пошевелил, чтобы пробить оплату для публикации. Стало быть, и общественная огласка поднятых мною проблем им не нужна... Все страхуются, как бы чего не вышло. Так мы далеко не уедем, будем еще долго в дерьме сидеть и только показушными проектами себя и приезжее начальство тешить! Вот же ты, неладная! Поехали домой"! ...

Иванов сам попробовал позвонить руководителю фонда, человеку из редакции журнала департамента сельского хозяйства. Тот выслушал его и сказал: "Я ознакомлюсь со статьей и сам вам позвоню". Прошло несколько дней, но никаких звонков от него Иванов тоже не дождался, понял, что ждать их - только зря время терять и питать несбыточные иллюзии по поводу благополучного решения вопроса. Разговор с главным редактором по поводу бесплатной публикации не возымел действия. Шеф даже слушать не хотел, и с порога отвергал настойчивые аргументы Иванова, выдвигая один свой железобетонный контраргумент: "Касса редакции пуста, с сотрудниками нечем рассчитываться за работу в прошлом месяце, а ты хочешь халяву на страницы газеты протащить! Пусть не прибедняются твои аграрии. Если не дают денег, значит, не очень-то заинтересованы в этой публикации. Сильно бы нужна была, нашли бы средства..."

Иванов почувствовал, что снова попал в психологический и деловой цейтнот. И, казалось, выхода из него на этот раз не было. Последней каплей для решительного шага в такой незавидной ситуации стало то, что то ли сам шеф, то ли его коллеги по редакции крупно подставили Иванова перед весьма влиятельной в Поволжской области главой одной из городских администраций, кандидатуру которой на выборах мэра на очередной срок поддерживал сам губернатор. Выборы в этом городе прошли при невысокой явке избирателей, но довольно спокойно и без особых эксцессов. Но его коллеги так сгустили краски, наслушавшись эмоциональных и явно тенденциозных рассказов руководителя общественной организации в защиту прав избирателей "Голос", в действиях которой чувствовалась рука какого-то влиятельного и богатенького "дирижера", что реальная ситуация, описанная Ивановым, была перевернута вверх ногами. По тому, как это было подано в газетном обзоре, "чернуха" на избирательных участках небольшого нефтеграда была невыносимая. Иванов от такого искажения реальной ситуации просто остолбенел и не поверил своим глазам. Тем более, что все видел своими глазами, и ничего подобного не заметил. А между тем под материалом, объединенным из сообщений отдельных корреспондентов газеты, отслеживавших ход минувших выборов в городах и районах области, стояла и его подпись. И это его возмутило до глубины души. Ведь фактически от его собственного отчета не осталось ничего, что было объективно освещено и попало бы в общий обзор. Это уже был самый настоящий редакторский или редакционный бепредел. И ему предстояло объясняться не только с руководителем администрации города, победившей на выборах со значительным отрывом от своего главного конкурента, но и фактически скомпрометированной и обвиненной их газетой в использовании административного ресурса и незаконных действиях против наблюдателей из области. И еще со многими другими - хозяйственными руководителями. А также бизнесменами, лидерами партийных и общественных организаций, да просто рядовыми гражданами, видевшими его на выборах и знавшими его в лицо, как честного и объективного журналиста. У многих могла появиться закономерная в такой ситуации мысль о том, что он кому-то продался и покривил душой. Это уже было чересчур. Коллеги умышленно вбивали клин в его конструктивные и плодотворные отношения с местными руководителями, которые он выстраивал на протяжении нескольких лет. Иначе как подлостью этого назвать было нельзя. О чем он сгоряча и хотел заявить своим коллегам. Но на следующий после выхода печальной публикации день не застал их в редакции. Судьба, словно специально, развела их, чтобы спасти Иванова из-за его возмущения и гнева от более дурных последствий для него. Немного поостыв и поразмыслив, он понял, что выяснять отношения с такими людьми в споре или личном разговоре с ними, бесполезно и небезопасно для себя самого. А потому он решил предать эти и другие возмущавшие его факты общественной огласке. И вечером засел за открытое письмо журналистам Поволжской области, областному прокурору и председателю регионального отделения партии "Единая Россия". Это он порывался, но все не решался сделать раньше. Эпиграфом к своему письму Иванов взял слова из статьи 19 Всеобщей декларации прав человека, подписанной в свое время главами государств, в том числе и Советского Союза (правопреемницей этих международных обязательств после распада СССР стала Россия) в Хельсинки: "Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ." Он также напомнил о статье 23 этой же декларации, в которой говорится и о том, что "Каждый работающий имеет право на справедливое и удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека существование для него самого и его семьи, дополняемое, при необходимости, другими средствами социального обеспечения". Уже одно напоминание об этих статьях приоткрывало для многих искусственно созданную в нашей стране завесу над реальным соблюдением прав человека или, точнее, их самым бессовестным и незаконным попранием, нарушением основных статей Всеобщей декларации. Это был сильный и ответственный ход. В своем письме далее Иванов написал:


"Уважаемые господа и коллеги!

В средствах массовой информации Поволжской области нередко сообщается о незавидном материальном положении "бюджетников": врачей и учителей, у которых заработная плата, несмотря на ее неоднократные повышения, произведенные в прошлом и этом году по инициативе президента РФ В.В.Путина, все еще значительно ниже средней зарплаты в промышленности, а зачастую едва дотягивает до прожиточного минимума. При этом практически никто и никогда не пишет о таком же материальном положении многих и многих областных журналистов. Очевидно, сакраментальная фраза нашего губернатора, как-то легко оброненная им накануне очередных выборов, о том, что скоро выборы... и журналисты начнут покупать машины, способствовала созданию очередного мало, чем обоснованного мифа о реальных доходах журналистов, представляющих одну из самых интеллектуальных профессий. Не берусь оспаривать точности губернаторского наблюдения. Возможно, он и прав, так как вращается в среде продажных "профи", готовых за соответствующую мзду сотворить на страницах прогубернаторских газет, что угодно, не гнушаясь ни ложью, ни порой бездоказательным очернительством "заказанных" оппонентов.

Надеюсь, что честных журналистов губернатор не имел виду. А вот им-то как раз в "продвинутой" Поволжской области "не до жиру". И дело не только в унизительно низкой оплате труда подавляющей массы представителей пишущего цеха. Многое журналистам в разные периоды истории страны пришлось пережить. Были годы советского режима и цензуры, повышения и снижения заработной платы, давления со стороны партийных органов на журналистов, их преследования за идейные убеждения и человеческие представления, высказывания. Старшие коллеги рассказывали и о черной полосе в жизни газет и СМИ в сталинскую эпоху. Что было, то было. Но нельзя проходить с закрытыми глазами и мимо сегодняшнего положения средств массовой информации и их рядовых работников. Не буду говорить за всех, а поделюсь собственными наблюдениями, почерпнутыми из личного опыта. Первое, на что хотелось бы обратить внимание коллег, особенно молодых, - такого чиновничьего и редакторского беспредела, как сейчас, мне и моим старшим коллегам за их продолжительную жизнь в печати видеть еще не приходилось.

Грубо нарушая Конституцию РФ, Закон о печати и электронных СМИ, ставленники губернатора Поволжской области, который любит рассказывать "сказки" о приверженности демократии и демократическим принципам, а по сути игнорирует и дискредитирует их, насаждая блат и клановость, круговую поруку, свойственные советским и постсоветским номенклатурщикам, своим усердием переплюнули даже цензоров сталинско-брежневских времен. Любые попытки объективного освещения общественно-политической жизни ими отметаются с порога. Поэтому многие актуальные проблемы, от решения которых зависят судьбы населения отдельных городов и районов, области в целом, нередко попросту замалчиваются. Вопиюще, но факт. Газеты трубят (хотя в последнее время не очень) о необходимости укрепления демократии, а редакторы прогубернаторских и промэрских изданий чаще всего лично, а не коллегиально - на демократической основе -, решают сегодня - какому материалу, подготовленному журналистом, увидеть свет, а какому нет. И, что поразительно, - в творческих коллективах редакций практически никакого сопротивления такому произволу нет. Зная о поддержке беспредельщиков - редакторов губернатором, рядовые журналисты, которых и журналистами-то в подлинном смысле этого слова теперь трудно назвать (скорее, бесправные поденщики), предпочитают не связываться с сильными мира сего. Эти люди шныряют (простите за выражение!) из газеты в газету. С надеждами на большую свободу слова, уважение к собственному мнению и ремеслу, истине, лучшее денежное вознаграждение. Но не тут-то было. Практически везде у губернатора свои "прикормленные" пресс - чиновники на местах руководителей газет и других СМИ, и одни "правила", установленные ими, вопреки существующим законам, логике жизни. Да и действуют руководители прогубернаторских СМИ чаще всего не по законам, а по понятиям, выработанным в ближайшем губернаторском окружении. С него берут пример и на местах - в городах и районах области редакторы и пресс - прислужники рангом пониже. С мнением творческих работников и подлинной правдой жизни никто не считается. Повсеместно насаждается "мифотворчество" "позитивного" характера, основной целью которого является прославление "мудрой" линии губернатора и его сторонников. Ни о каком серьезном анализе и объективной оценке происходящего, естественно (хотя, если заглянуть в Конституцию и Закон о печати и электронных СМИ, то совершенно противоправно), в такой обстановке не может быть и речи. "Держиморды" нового типа, злоупотребляя своими правами, даже не пытаются жить по закону. Главное для них - угодить патрону. Губернатору или какому-то другому "покровителю" или хозяину издания. Все остальное - издержки производственного процесса, "жерновами" которого подчас уничтожаются ("перемалываются" и переделываются) целые коллективы. Наглядные примеры - главные газеты области и их творческие коллективы, некоторые редакционные коллективы в городах и районах. Честным журналистам, отдавшим годы, а то и десятки лет своим изданиям, ломают судьбы. Многих из них выдавили из стен редакций при помощи экономических "рычагов", перестав платить достойную их труда зарплату. Другим угрожали, кого-то травили и создавали невыносимые условия для нормальной творческой работы. На место таких опальных газетчиков и телевизионщиков брали, как правило, угодливых работников системы образования, не состоявшихся в своей профессии, ничем ярким в ней не блеснувших. Слава Богу, что пока хоть к хирургическим столам таких дилетантов и послушных "мальчиков" и "девочек", которыми можно вертеть, как угодно, не ставят. А то бы понарезали... Хотя и безосновательным, нечестным словом тоже можно "зарезать" не одного человека. Но удобные и угодливые дилетанты сегодня освобождены покровителями от ответственности за свой брак. Им многое прощается. На страницах газет появляется столько несусветной мелкотемной или практически ненужной читателю чепухи, которой только "замусориваются" его мозги, что диву даешься. А вот "живым" материалам с производства, где идет процесс созидания новой экономической и налоговой базы, путь закрывается - зачем потенциальным конкурентам на посты губернатора, его замов, руководителей служб, мэров и глав администраций районов давать возможность бесплатно зарабатывать политические "очки"! Хотят, чтобы о них рассказывали, пусть платят деньги. И не малые. Расценки за рекламу известны. Но почему под нее подгоняют любой материал на производственную или общественно-политическую тему? Более того, - все, что порой оценивается ограниченными редакторами и их верным в нечестивом деле окружением, как не соответствующее заданной сверху "линии". Это касается и попыток региональных представительств различных партий и общественных организаций донести свои взгляды на происходящие процессы, высказаться по тем или иным вопросам и фактам из жизни области и государства в целом. При этом официальные материалы практически беспрепятственно размещаются на полосах местных изданий. Кроме того, владельцы СМИ, каковыми они себя считают, представили своим редакторам право жестко "фильтровать" материалы, поступающие в редакции тех же газет, чтобы отсеивать нежелательные, с их точки зрения, содержащие свой взгляд на проблему, возможно, отличный от официального. Таким образом, честные и умные авторы на страницы таких изданий просто не допускаются. Что ведет к оглуплению газет, снижению их содержания и читательского интереса. А в конечном счете, - к манипуляции общественным мнением, явному перекосу в информировании и осуществлении подписчиками - гражданами РФ - права на получение объективной информации, закрепленного во Всеобщей Декларации прав человека. То, что под этой декларацией стоит и подпись нашего государства (точнее, еще СССР и его бывшего президента, а Россия - правопреемница СССР), похоже, никого не волнует и не смущает. Как не смущает и то, что такое безобразие - вот парадокс! - оплачено налогоплательщиками, права которых как раз и попираются. Аналогичная картина и в городской и районной прессе.

Девиз соратников бесноватого фюрера "Кто не с нами, тот против нас"! к, сожалению, продолжает жить и в наши "демократические" времена. При последнем новом редакторе главной областной (губернаторской, как говорят в верхах) газеты за короткий срок уволены и впоследствии "оплеваны" многие честные и талантливые журналисты, публикации которых ранее были на слуху у всей области. Вы хорошо знаете их, не буду называть персонально, чтобы косвенно как-то не навредить им...

Почему они ушли из газеты? К сожалению, при нынешнем состоянии общества, пронизанного страхом за завтрашний день, часто безразличного к судьбам своих соплеменников, в том числе журналистов, этим мало кто интересуется. Мало кто увидел в таком шаге принципиальных газетчиков своеобразный протест против наступления редакторско - чиновничьего произвола и беззакония. Люди не могли далее поступаться собственным мнением о происходящем в области, ее городах и районах, а также в их собственных редакционных коллективах. Не желали становиться обыкновенными холуями и "зомби" у своих руководителей. Они не соглашались с незаконным изменением фактического статуса той же главной областной газеты и ее работников, которым при новом редакторе (он всех сразу предупредил) запрещалось думать и писать иначе, чем думал и хотел видеть редактор. Их лишили права иметь свой взгляд на события и факты, заниматься серьезным и объективным анализом на основе существующих законов и той же Всеобщей Декларации прав человека.

Новый главный редактор, который в последние годы руководит этим уважаемым изданием, не спрашивая на то совета или разрешения у читателей газеты, - ее подписчиков и покупателей, налогоплательщиков, на средства которых она печатается, публично на ее страницах заявляет: "... это газета власти..." И только власти она, надо полагать, должна служить. Одновременно редактор как бы прилюдно "лобызает" губернатора, признаваясь ему в своих несдержанных чувствах по поводу испытываемого счастья от работы в одной команде с патроном. "Оргазм" какой-то и только!.. Мало того, что этим заявлением он оказывает губернатору "медвежью" услугу, неуклюже исполняя придворный "танец", так еще, по сути, унижает своих же подписчиков, налогоплательщиков. Словно забыв о том, что областная газета в первую очередь принадлежит или, во всяко случае по своим устремлениям и направленности, должна принадлежать им, а уж потом (с ними в общем ряду) и губернатору. Таким образом, к подписчикам, сотрудникам газеты, кстати, юридически являющихся ее совладельцами (учредители: администрация Поволжской области, трудовые коллективы редакции, издательства Дома печати), всему населению, считающему областную газету своей родной, проявляется крайнее неуважение. Да и чего удивляться? Когда наши номенклатурщики думали о народе, а не о собственных "шкурных" интересах? Посмотрите на логотип областной газеты. Чуть ниже вы прочтете: "Поволжская областная общественно-политическая газета". То есть газета, принадлежащая Поволжской области и ее обществу. А уж в последнюю очередь - политической надстройке, нанятой им на службу, тем более - губернатору. Издание это общественно-политическое, а не чисто политическое, типа какого-то бюллетеня или вестника администрации области. Но именно таким его пытается сделать услужливый для верхов главный редактор. Прежнее представление о коллективной (народной) принадлежности печатного органа умышленно вымывается из сознания граждан Поволжской области. Всем вновь и вновь внушается, что областная газета - это газета губернатора, а не наша с вами, дорогие ее читатели и создатели! Как будто губернатор вкупе с редактором и его ближайшим окружением купили ее акции и из собственного кармана финансируют это издание. Да они лично ни копейки из собственного кармана не потратили для этого, даже не подписаны на нее, пользуются служебными экземплярами в отличие от рядовых подписчиков и главных содержателей газеты, да и от меня, подписывающегося на нее или покупающего ее в киосках "Роспечати". Фактически произошел захват данного издания небольшой группой лиц, облеченных властью, которые используют его в личных интересах. А что касается дотаций из областного бюджета (официальная их сумма равна 9,5 миллиона рублей, неофициальная, поговаривают, вдвое больше) то это опять же наши с вами денежки, народные, а не губернаторские или редакторские. Хотя, надо признать, отобрав эти средства у пенсионеров, многодетных семей, других областных и городских газет (во всяком случае, поступив не в их пользу в том же 2003 или 2004 годах) губернатор сильно постарался, чтобы такая значительная сумма из областной "казны" попала на счет верной ему газеты. Куда дальше - неизвестно, так как никто в редакции этой газеты или перед ее подписчиками и налогоплательщиками по этому поводу не отчитывается. А в области уже были примеры слишком вольного, мягко говоря, использования редакционных средств. Что это - демократия на свой лад? Или банальные клановые отношения сюзерена и его слуги или слуг? Ответ напрашивается сам собой. И как в такой ситуации главному редактору - слуге не благодарить своего господина за проявленную щедрость и предоставленные права - самому выступать и в роли цензора, и в роли хозяина захваченной газеты? Но что нам с вами от такой щедрости? Мы-то здесь при чем? Лично у меня за время работы в этой газете зарплата не прибавилась (напротив, при последнем главном редакторе фактически была уменьшена втрое) и редко переваливала за черту "прожиточного" минимума. Почему? Может, работать при новом руководителе стал хуже? Так нет же! Со своими обязанностями справлялся, писал не меньше, чем раньше. Просто редактор, не привыкший к объективной оценке труда своих подчиненных, по-своему перераспределил фонд заработной платы и создал режим наибольшего благоприятствования для своих приспешников, закрывающих глаза на произвол руководителя. Им это тоже на руку. До положения честных журналистов дела нет. Хотя понимают, что на полторы-две тысячи рублей в месяц журналисту при его частых разъездах и семейных заботах фактически не прожить. В областной газете достойную зарплату получают немногие: редактор, главбух и люди, входящие в их ближайшее окружение, в том числе подхалимы и те, кто готов по первому "свистку" опорочить доброе имя кого - и когда угодно, лишь бы им платили за это. Они же пишут "лубочные" картинки из жизни области, словно не замечая терзающих ее проблем. С такими работниками у редактора заключены контракты и, кроме того, существуют клановые договоренности и обязательства. Других работников, похоже, новый главный редактор и знать не хочет. Контракты с корреспондентами, работавшими с прежним редактором, самовольно уничтожены, новые не заключаются. Условия труда и оплаты резко ухудшены. К примеру, у собкора газеты отобрали помещение корпункта и мебель, факс и телефон, приобретенные ранее на заработанные им для редакции деньги организаций и предприятий, с которыми он сотрудничал в соответствии с Уставом редакции. Верх бесстыдства! В то же время за попытку где-то подработать (даже в сугубо прогубернаторских изданиях) "дают по рукам", сразу предупреждают: "Не устраивает зарплата - уходи!" Мол, ишь, чего захотел - из нищеты выбиться! Да мы тебя за это! ... Не нищий журналист - опасный журналист. Не подобострастничает, а пишет, что думает. Власть предержащим такое, как нож к горлу. Вот и давят, стараются, как можно сильнее унизить и приручить строптивых. "Выкручивают" им руки, злоупотребляя служебным положением, попирая законы.

До каких пор можно терпеть такое? Куда, спрашивается, делось уважение к людям нашей профессии? Почему ее теперь рассматривают, чуть ли не наравне с проституцией? А на журналиста (нередко задавленного и затравленного) смотрят не иначе, как на слугу или чьего-то прихвостня? И почему продажные и беспринципные люди в нашей профессии живут материально лучше честных и одаренных журналистов? Почему сегодня журналист - не холуй в Поволжской области рассматривается как неугодный и потенциально опасный человек? Почему размер денежного вознаграждения журналистов находится не в прямой зависимости от качества и количества, общественно-политической ценности творческой продукции, созданной ими, а в большей степени от личных отношений с редакторами или губернатором, чиновниками на местах? От того, - нравится им и их холуям эта продукция или нет? И почему, беспокоясь о "бюджетниках" (хотя они не в лучшем положении), повышая им зарплату, никто и никогда не вспоминает о рядовых журналистах, едва сводящих концы с концами? (Кстати, рядовые они не по таланту, а только по должности, стоящие выше их по должности люди часто менее талантливы). Малооплачиваемых и малообеспеченных, с социальной точки зрения, журналистов в рядах пишущей и снимающей братии - большинство. В своих правах они очень ограничены.

Разве о такой свободе и демократии мы мечтали и за такие ценности и положение журналистов боролись в прошлые годы?.. Да нас же закабалили и "запрягли" сильнее, чем в прошлые времена. Реалии сегодняшнего дня в сфере печати и информации нашей области - ничто иное, как надругательство над самим смыслом таких понятий, как "свобода слова" и "демократия", Основным Законом, издевательство над нашей профессией и человеческим достоинством. Да и чего удивляться, если неугодных и неуслужливых журналистов в Поволжской области уже убивают! ... Кто ответит за все это? И кто, кроме нас самих, защитит наши права и интересы? Гарантов много, а гарантий (не на бумаге, а в жизни) нет. И не будет, пока мы их не добьемся сообща. Для этого нужны профсолидарность в защите прав и отстаивании интересов, настоящий, а не "карманный" творческий союз. И в еще большей степени - поддержка общественности, ее воля для укрепления демократии и сохранения свободы слова. Кстати, неплохо бы в области создать и народный фонд в защиту свободы слова и для поддержки честных журналистов, которые служат и хотят служить всему народу и стране, а не одному губернатору или мэру... А амбиции зарвавшихся чиновников надо удовлетворять на их собственные деньги, а не на деньги ими же презираемого и неуважаемого народа.


С уважением к читателям

журналист Валерий Иванов".

Когда Валерий Иванович поставил точку под своим открытым письмом, в дверь снимаемой им квартиры кто-то позвонил. Он прошел в прихожку и посмотрел в "глазок". За дверью стояла Наташа. Он торопливо щелкнул английским замком, и, пропустив ее в комнату, с тревогой в голосе спросил: "Что случилось? Почему ты без предупреждения?"

- А что, нельзя что ли? Вот зашла посмотреть, как ты живешь, и поделиться последними новостями. Ты что, против? Или сильно занят, смотрю что-то пишешь?

- Да я уже закончил. Это открытое письмо журналистам области, достало все, хочу выступить с публичным заявлением.

- У тебя крыша поехала? Можно взглянуть, что ты там такое насочинял? - с явным любопытством спросила Наташа.

- Прочти, если интересно, у меня от тебя никаких секретов нет. - Разрешил Иванов.

Наташа присела к его письменному столу и углубилась в чтение. Не дочитав до конца, она с серьезным выражением на лице, как-то не по-доброму посмотрела на него и спросила: "Ты в своем уме? О какой справедливости в наше время можно говорить? И еще вот так - открыто, вызывая огонь на себя? Да это же безумие! Ты и себя погубишь, и своих родных и близких подставишь. Я даже не думала, что ты до такой степени наивен. Неужели и в самом деле надеешься что-то изменить в этом кошмаре? Да кто ты такой? У тебя же ни счета в банке, ни собственной квартиры, ни денежной работы нет, ну, никаких тылов на случай отступления или поражения. Может, ты на меня или моего папу надеешься, что мы поддержим тебя, если ты раздуешь костер конфликта с областным начальством и своим редактором?

- Разве я тебя или твоего отца о чем-то просил? И потом, неужели ты всерьез думаешь о том, что если у человека нет счета в банке и собственной квартиры, то у него и чести, достоинства нет? Он должен, как безропотное животное, тащить на себе постылый хомут, понукаемый своими хозяевами? Тогда чего стоит вся наша журналистская работа?

- Да ничего! - Ошарашила своим откровением его Наташа. - Это все фарс, спектакль, который нужен сильным мира сего, власть предержащим для обмана своего народа и манипулирования им. Неужели за столько лет работы в газете ты так ничего и не понял? Это не "Открытое письмо", а открытая глупость, за которую тебе долго придется расплачиваться. Нормальной, пусть даже такой убогой и постыдной, но все-таки более-менее безопасной, спокойной жизни ни у тебя, ни у твоих родных и близких, в том числе и у меня, после его опубликования не будет. Нас живьем сожрут те, в чьих руках сегодня власть. Они тебя на четыре точки поставят и сделают то, что захотят. И сделают с наслаждением - у них свой, весьма своеобразный секс властителей. Свое упоение властью.

- Как вообще можно жить с такими мыслями? Зачем тогда вся эта жизнь? Да я лучше покончу с собой, чем смирюсь с этим! - заговорил на повышенных тонах Иванов.

- Сумасшедший! - обняла его и притянула к себе Наташа. - Неужели тебе больше не за что держаться на этом свете? А как же я и наша любовь? Да брось ты к чертовой матери свою дешевую газетенку и иди работать к моему отцу. Я сама с ним поговорю об этом. Не позволю тебе погибнуть из-за какой-то сволочи. Пощупай вот здесь! - притянула и положила она его руку к себе на живот.

- Что это? - не понял Иванов.

- Да у нас же ребеночек будет. Я уже на четвертом месяце беременности! - сказала она с чувством.

- А почему я об этом ничего не знал? Почему ты мне ничего не сказала раньше? - просиял счастливым лицом, а следом побледнел от злости на всю несправедливость этого мира Валерий Иванович. - Значит, я скоро стану отцом?

- Если будешь вести себя разумно, а не так, как сейчас. Порви свое письмо, или я не смогу родить ребенка и воспитывать его в кошмаре, которым все это обернется.

После этих слов она искренне и безутешно заплакала. Иванову до боли в душе стало жаль и ее и своего будущего, еще не рожденного, но уже подверженного возможным угрозам и невзгодам ребенка.

- Ну, что ты, Наточка, что ты. Я же люблю тебя и все готов сделать для нашего счастья. Да гори оно все синим пламенем! - чуть не закричал он, и стал рвать на клочки свое "Открытое письмо", которого так никто и не увидел, кроме Наташи и его самого. - Начну все сначала. Не дам этим кровопийцам и лицемерам насладиться своей победой и растоптать себя. А твой отец знает, что ты беременна от меня?

- Нет. Но я в ближайшее время сообщу ему об этом. Думаю, что он поймет меня, и не будет препятствовать нашему счастью. Это он только с виду такой строгий и порою злой. Потому что его тоже многие достают. Но вообще-то он горячо любит меня. А это дорогого стоит.

- Тебя-то да? А как он после твоего известия со мной поступит? Как ко мне отнесется? - это еще большой вопрос. Зачем ему нищий зять?

- А ты не нищий. У тебя талант есть. Его нужно по назначению использовать. Отец ценит тебя и возьмет в свою "команду" референтом или пресс-секретарем. У него на этой должности твой предшественник, который в столицу подался, в несколько раз больше, чем журналисты, в вашей газете, имел. И у тебя будет достойная зарплата. Так что не бывает худа без добра. Он оценит твой сегодняшний поступок.

- Какой поступок?

- А вот это. - Указала она рукой на клочки бумаги, оставшиеся от его "Открытого письма".

- Да разве это поступок? Малодушие это или подчинение жизненным обстоятельствам. Ты, наверно, потом еще не раз напомнишь мне про увиденное сегодня и упрекнешь меня за мою слабость?

- Нет, это не слабость. Разве можно назвать слабостью любовь и то, что ты дорожишь ею! Напротив, ты доказал мне, что готов ради меня и нашего будущего ребенка пойти на жертвы. А так поступают только сильные люди.

После этих слов она прильнула к нему своим чувственным и таким дорогим ему телом и стала осыпать его лицо благодарными поцелуями. На глазах у расчувствовавшегося Иванова выступили горячие слезы, которых он не стыдился. Потому что это были слезы счастья настоящего мужчины.

На следующий день он пришел в редакцию и положил на стол своему шефу заявление об увольнении по собственному желанию. На этом его журналистская карьера закончилась. Но впереди была другая, не менее интересная, как он потом понял, жизнь и женитьба на Наташе. Попсиховав с неделю, Логинов все-таки благословил их на этот брак и отгрохал шикарную свадьбу в одном из лучших ресторанов города. А приглашенный им в качестве гостя бывший редактор Иванова, изрядно захмелевший во время торжественного застолья, поздравляя его, откровенно сказал: "Везет же счастливчикам! Я в твои годы о таком и мечтать не мог. Завидую от всей души! Но ты сильно не заносись, не забывай своих старых коллег, заглядывай к нам в редакцию"!

- Нет уж, теперь лучше вы к нам, если в этом появится необходимость! - Съехидничал Иванов. И его бывший шеф после таких слов с кислой миной на лице отошел в сторону. Откровенная зависть к своему бывшему подчиненному смешивалась в нем с его желчностью и недобрым отношением к нему - выскочке и правдолюбу, принятому под такое сильное крыло тестя-банкира. Он затаил на него в душе обиду и решил в будущем обязательно отомстить ему.

Но редактору не удалось осуществить своих замыслов, так как буквально через месяц машину Логинова обстреляли. Сам он остался цел, а вот сидевший на заднем сидении и принявший на себя пули, посланные из следовавшей за джипом банкира машины, попали ему в спину и голову. Собственно, так получилось, что он, не ведая того, прикрыл своим телом своего тестя и спас ему жизнь. Логинов впоследствии на похоронах Иванова во время панихиды так и говорил, вспоминая пережитый ужас и покушение на свою жизнь: "Мой зять, как настоящий герой, прикрыл меня своим телом. Вечная ему память. Он прожил небольшую, но достойную жизнь. Мы все должны гордиться им".

Наташа после слов отца горько зарыдала и упала на гроб, в котором лежал ее бездыханный и бледный муж. Логинов наклонился к ней со словами утешения, на его глазах тоже выступили слезы: "Успокойся, доченька, успокойся. Я поставлю ему самый лучший памятник на этом кладбище! - Пообещал он.

- Вот его лучший памятник! - Ткнула себя в уже отчетливо выступивший живот Наташа. - Ты лучше сделай все для того, чтобы и его не убили, как моего Валерочку! - снова залилась она слезами в безутешном плаче.

Ее плачу вторил тихий и почти незаметный плач матери и отца покойного, приехавших на похороны своего сына и не знавших как им теперь жить без него. Дальнейшая жизнь потеряла для них, пожилых людей, свой смысл.

В это время пошел назойливый и промозглый осенний дождь. Охранники раскрыли над Наташей и Логиновым, родителями Иванова, другими почетными участниками похоронной процессии свои черные, как подлинная печаль, японские зонты. И на повлажневших и потемневших от дождя и человеческого горя кладбищенских деревьях, с которых опадала золотая листва, вдруг дружно закаркали недовольные резкой сменой погоды вороны. Наверное, к снегу и близким холодам. Логинов недовольно поморщился, протер синим, клетчатым платком мокрый от дождя лоб, и дал отмашку рабочим, чтобы заколачивали гроб и опускали в могилу.

Двое мужиков, набивших на этом деле руку, накрыли гроб крышкой и стали быстро и ловко заколачивать в ее края стальные гвозди. Через минуту они опустили гроб на веревках на дно могилы и под плач провожавших покойного в последний путь женщин забросали его желтой глиной и сырой землей.

Лиза и Гаев о смерти Иванова узнали из некролога, опубликованного в областной газете. Девушка, для которой влюбленность в Валерия Ивановича была схожа с солнечной вспышкой и затем солнечным затмением, тихо поплакала в своей комнате и, встав на колени перед иконой Божьей Матери, долго и усердно молилась о спасении души своего безвременно погибшего бывшего друга. Потом вышла к Гаеву. И он, давно простивший Иванову обиду, нанесенную своей теперешней невесте и не без интереса почитывавший его статьи, искренне признался: "Жаль, что так все случилось, и нам не довелось с ним познакомиться. Нам бы было, о чем поговорить. На многие вещи он, словно в корень, смотрел. И немало сделал для того, чтобы хоть в чьем-то сером веществе зародилась искра правды и справедливости. А я вот вроде бы торопился жить, а всего не успел!

- Ты что же, завидуешь ему? - С укоризной спросила его Лиза. - Собираешься в депутаты, чтобы повторить его путь?

- Нет. У меня и у тебя будет свой, только Богу угодный, путь. Вот. - Вытащил он письмо инициативной группы из их района. - Мне предлагают выставить свою кандидатуру на очередных выборах депутатов в Губернскую Думу. И Могильный поддерживает, готов даже деньгами ссудить для проведения предвыборной кампании. Но я, наверное, откажусь от этого предложения. Давай лучше поскорее свадьбу сыграем, да начнем детишек рожать. На хлеб и масло я и тут в Бурьяновке заработаю. Руки и ноги пока целы, слава Богу! Не хочу свою жизнь попусту растрачивать. С племенной работой управился, можно теперь и за свою книгу взяться.

Лизу эти слова жениха обрадовали, но в душе у нее поселилась какая-то неизгладимая печаль и ощущение греха - то ли за аборт, на который вынудил ее пойти уехавший в город Иванов, то ли за то, что она не сумела удержать его подле себя и спасти от неминуемой гибели. Но об этом она не сказала Гаеву ни слова, и только с какой-то коровьей грустью смотрела на него в эту серую и дождливую пору, пришедшую на смену яркому и полному солнечного света и цветов быстролетному лету. Она подошла к окну и с камнем в душе взглянула на раскисшую и изуродованную буксовавшими машинами грунтовую дорогу родной улицы, понуро бредущих в беспорядочном стаде черно-пестрых коров, которых вскоре должны были поставить в их стойлах и уже не выпускать на пастбища пастухи и скотники. Вздрогнула от резкого шума и крика огромной стаи грачей, сбитых в стаю непогодой и готовившихся к отлету в теплые края, и, словно наперекор всему этому, вдруг почувствовала в себе непреодолимую жажду жизни. Захотела сама, как птица, подняться в небо и полететь туда, где они смогут быть счастливы с ее возлюбленным. И где смогут быть счастливы их дети.

А Гаев сел за письменный стол и, собравшись с мыслями, почему-то первым делом сегодня, почти машинально, написал:

Убивают не люди,

А жестокие нравы...

Трижды прокляты будете,

После станете правы.


От автора.

Всё, кроме известных миру и стране фамилий и фактов, приведенных в данной книге, является вымышленным. Автор заранее просит извинения за случайные совпадения фамилий героев романа с фамилиями реально существующих людей и событиями, пережитыми ими.