Короток декабрьский день. Не успеешь, проснувшись, потянуться - и уже стемнело. Опять вечер.
Ночь бесконечно длинна.
И какие только сны не прилетят-приползут-прихромают...
Добро бы про райские яблочки или про богатство, так нет, все больше на военную тему, где гибнешь неприкаянным.
Или про кредиторов, что гонятся, а тебе от них не убежать.
В декабре бабы снятся редко, а если снятся, то не голые, весенние и добродушные, а все больше домохозяйки в салопах со скалкой в руце, либо жилистые в телогрейках крестьянки с серпом или скудобюстные медички со скальпелем или клизмой.
Утро еще хуже. Звонит будильник, а организм отказывается от зова к пробуждению.
Организм требует реанимации, причем лучше сразу, не отходя от койки.
Пьющий человек это хорошо знает.
И ничего нет гаже, когда реанимироваться нечем.
- Ось, скоко время? - сипит женщина в сторону мужчины.
- А х...й его знает, Мань... Включи свет и погляди.
- У тебя ничего не осталось со вчерашнего? - боевая подруга больна не менее мужчины.
- Откуда! Всё выжрали, как обычно. И смотреть не буду...
Щелкает выключатель ночника. Однако по-прежнему темно.
- Кажись, разбили лампочку или перегорела, - констатирует женщина.
- Надо будет в подъезде вывернуть, не покупать же...- с мукой в голосе отвечает мужчина.
Раздаётся звук перемещающегося по скрипучему ложу тела, затем шарканье ног по полу, звон падающей стеклянной посуды.
- Твою мать! Это ты, Манька, бутылки оставила на полу, зараза!
Под потолком загорается голая без абажура лампочка. Убогое жилище алкоголиков, на диване из-под рваного одеяла раскиданы по подушке женские космы желтоватого цвета. Разбросанные вещи, ломаные стулья, пустые бутылки по углам, за давно немытым окном чернота. Криво висящие часы на стене показывают девять с четвертью.
- Манька, вставай! - с кухни раздается голос мужчины, затем звук льющейся воды и горловое бульканье, - эх, вода не водка, много не выпьешь, вставай, кому говорю!
Ответа нет.
Мужчина возвращается в комнату со стаканом воды и сдергивает с лежащей одеяло.
Женщина спит одетой - в джинсах и свитере, на ногах белые некогда носки.
- Эй, подруга! На работу пора!
Ответа нет.
Тогда мужчина выливает стакан воды на голову лежащей.
Та вскакивает, как ошпаренная и визгливо матерится.
Супруги одеваются и выходят на лестницу.
Двумя этажами ниже Иосиф нажимает один из многочисленных звонков коммунальной квартиры.
Через несколько минут дверь открывается и красная лунообразная физиономия пьяной старухи говорит щербатым ртом:
- Сегодня воскресенье, двойной тариф за аренду.
- Ладно. Мы помним. Давай его сюда, - нетерпеливо говорит Мария.
Старуха говорит через плечо:
- Гаврила, кормилец, выходи!
Между старухиных ног важно и неспешно выбирается на площадку некрупный пегий кобель на коротких кривых ногах, в зубах у него пластиковое ведерко из-под дешевого маргарина.
- Ну, с богом! - напутствует пса и супругов старуха и закрывает дверь.
Десять утра. Невский проспект. В двух шагах - сквер с памятником императрице Екатерине Второй. У стены на куске картона сидит Гавриил. Глаза его - выражение мировой скорби всего собачьего рода и эти глаза смотрят на каждого прохожего с мольбою и надеждой.
В ведерко из-под маргарина падает мелочь и даже бумажные деньги. На ведре крупно выведено черной краской: ХОЧУ КУШАТЬ.
Мария и Иосиф стоят поодаль. Они терпеливо переносят муки вечного похмелья, которое особенно усугубляется в декабре, когда ночи бесконечны, а солнца почти не бывает и снега еще не укрыли безнадежно грустную землю.