Рыбаченко Олег Павлович: другие произведения.

Верить можно в разное, но стоит ли действительно надеятся на Бога? Человеку могут помочь как другие люди, так и он сам себе!

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    А вообще, как вы думаете нужны ли все эти тонкости Богословия? Да или нет?

  Итак, икона существует для молитвы и именно в молитве, которую человек обращает к Богу и в которой реализует свое духовное предназначение. Икона это осуществленное воление христианина, его духовное общение с представленной на иконе личностью. Икона и есть молитва, слово, именование и вне молитвенного диалога двух личностей - Бога и христианина - не имеет религиозного значения.
  
  Так вновь и вновь церковное богословие напоминает и самим православным, и нашим критикам о православных принципах иконопочитания.
  
  Лишь невежественностью можно объяснить уверение баптиста П. И. Рогозина, будто "утверждая иконопочитание на каноне, церковь больше не занимается этим вопросом ни в церковных определениях, ни в богословии, а поэтому возврат к истине для церкви труден и нежелателен"[32]. Рогозин жил вне Советского Союза, и если бы у него было хоть какое-то уважение к критикуемому им предмету (то есть к Православной Церкви) - он без труда мог бы найти книги о. Сергия Булгакова, о. Павла Флоренского, Е. Трубецкого, Л. Успенского, А. Грабаря, В. Лосского - авторов наиболее известных книг нашего столетия, посвященных богословию иконы. Рогозин пишет, что всякая полемика в этом вопросе "и тяжела, и рискованна, и невыгодна". Верно. Но тяжелой и рискованной она каждый раз оказывается для протестанта, а не для богословски образованного православного.
  
  Протестант более непредвзятый и образованный, нежели Рогозин, при знакомстве с православным богословием иконы скорее повторит слова блаженного Августина, который так описывал в "Исповеди" свои переживания в тот момент, когда он понял, что его прежние нападки на Церковь безосновательны: "Я покраснел от стыда и обрадовался, что столько лет лаял не на Православную Церковь, а на выдумки плотского воображения. Я был дерзким нечестивцем: я должен был спрашивать и учиться, а я обвинял и утверждал... Учит ли Церковь Твоя истине, я еще не знал, но уже видел, что она учит не тому, за что я осыпал ее тяжкими обвинениями".
  
  В заключение же разговора об иконе я хочу высказать одно свое предположение, адресованное скорее православным, чем протестантам. Мне представляется, что протестанты не подпадают под анафему VII Вселенского Собора.
  
  Да, они не почитают изображения и формально к ним можно отнести прещение Собора: "Веруя во Единого Бога, в Троице воспеваемого, мы с любовию принимаем честные иконы. Поступающие иначе да будут анафема!"[33]. Но дело в том, что для Собора это не был обрядовый спор. Аргументация тех иконоборцев была "христологическая". Их теория предполагала, что человеческая природа Христа настолько растворилась в Божественной Его природе, что изображать Христа уже невозможно. "Чему вы кланяетесь?" - выпытывали у православных иконоборцы. Божеству Христову? Но оно - неизобразимо, и, значит, ваши картинки не достигают цели. Или вы кланяетесь Его человечеству - но тогда вы поклоняетесь чему-то, что не есть Бог, и вы, во-первых, язычники, а, во-вторых, несториане, разделяющие Христа на две части[34].
  
  Православные же отвечали: мы не кланяемся ни тому, ни другому. Мы кланяемся Единой Богочеловеческой Личности Христа. В молитве мы обращаемся не к "чему", а к "Кому", к Личности, к Живому и Личному Богу, а не к безличной природе. И в той мере, в какой икона помогает нам обращаться к Личности Богочеловека - мы и приемлем ее.
  
  Те споры вокруг иконы затрагивали самые глубины христианского богомыслия, они касались вопроса о том, как соединились божественное и человеческое начала во Христе. Собор показал, что аргументация иконоборцев ведет к ложному представлению о Христе, к ереси - и потому осудил их. До тех пор, пока вопрос о почитании икон не был теснейшим образом связан с вопросом о воплощении Бога во Христе - Церковь допускала разное отношение к иконам. Она не запрещала использовать образ для проповеди и для молитвы тем, кто от этого получал духовную пользу, и она же не понуждала к этому тех христиан, которые боялись, что языческие предрассудки в народе еще слишком сильны, чтобы можно было безопасно предлагать художественные изображения священных событий.
  
  Сегодня же протестанты в принципе придерживаются вполне православного учения о Христе и Троице (они, правда, сами не отдают себе отчета в этом, ибо мало интересуются высоким богословием и историей догматического развития Церкви). Поэтому наш спор об иконах стал "безопаснее" - это спор о понимании тех или иных текстов Писания (спор неизбежный и всегда присутствующий в христианском богословии) и об обряде. Мы не анафематствуем свт. Епифания Кипрского, который в IV столетии, за три века до VII Собора отвергал иконопочитание, ибо понимаем, что это была его частная позиция по вопросу, который тогда воспринимался лишь как вопрос об образе благочестия (в фундаментальном богословии свт. Епифаний был несомненно православен). Может быть, так же стоит относиться и к запальчиво-невежественному "иконоборчеству" современных баптистов. Может быть, к ним мы можем приложить слова Августина: "В главном - единство, во второстепенном - разнообразие и во всем любовь".
  
  Не вопрос об иконе нас разделяет. Вопрос о Евхаристии. А это вопрос не об обряде. Это вопрос о Таинстве: не о символах и образах Христа, но о встрече с Ним Самим.
  + + +
  
  Вышеприведенные рассуждения понятны людям с уже сложившимся вкусом к библейским исследованиям. Они будут понятны протестантам. Но есть еще огромный круг людей, которые несколько со стороны присматриваются и к православию, и к протестантизму. Они уже слышали от какого-нибудь знакомого, оказавшегося в секте, расхожий протестантский аргумент о том, что "Бога никто никогда не видел", но он лишь убавил у них симпатии к православию и не прибавил интереса ни к протестантизму, ни к Библии.
  
  К ним - особая речь со внебиблейской (внебиблейская не означает антибиблейская) аргументацией.
  
  Протестантский тезис, настаивающий на буквальном исполнении заповеди "не делай никакого изображения", гораздо сильнее, чем кажется самим протестантам. Это тот случай, когда ради того, чтобы досадить соседу, сжигают собственный дом вместе со всем городом. Ведь буквальное толкование этой заповеди уничтожает начисто и человеческую мысль, и весь мир культуры. Человек живет в мире "икон", в мире образов. Мы видим лишь "вещи-для-нас", и нет у нас доступа в мир "вещей-в-себе". Мы познаем мир через наречение имен, и любое познание есть создание некоего образа, представления о том или ином процессе, феномене, событии. Мы живем в мире образов, в мире отражений, в зеркалах, повсюду расставленных нашей культурой. Слово - это представление о некоем предмете (точнее, "слово - не образ предмета, а образ образа"[35], это есть образ, который рождается из нашего представления о некоем предмете и который призван передавать это представление). Я вижу другого человека - и фактически имею дело с тем образом этого человека, который есть в моем глазу, в моем уме и сердце (а когда я слышу его имя - тот образ его, который сложился у меня и мне запомнился, возникает в моем сознании). Практически каждый человек (кроме юродивого) заботится о том, какое представление сложится о нем у окружающих, и даже человек, не читавший книжек Карнеги, стремится к созданию своего доброго образа.
  
  Писатель создает образы своих персонажей. И если уж буквально понимать заповедь "не делай никакого образа", то, очевидно, и "образ Евгения Онегина" должен быть разрушен. Живопись возможна не только краской. Есть живопись музыкой и живопись словом. Владимир Набоков в Берлине в 1927 г. написал стихотворение, в котором несколькими заключительными словами набросан именно живописный образ:
  
  Бывают ночи: только лягу,
  в Россию поплывет кровать;
  и вот ведут меня к оврагу,
  ведут к оврагу убивать.
  Проснусь, и в темноте, со стула,
  где спички и часы лежат,
  в глаза, как пристальное дуло,
  глядит горящий циферблат.
  Закрыв руками грудь и шею, -
  вот-вот сейчас пальнет в меня! -
  я взгляда отвести не смею
  от круга тусклого огня.
  Оцепенелого сознанья
  коснется тиканье часов,
  благополучного изгнанья
  я снова чувствую покров.
  Но, сердце, как бы ты хотело,
  чтоб это вправду было так:
  Россия, звезды, ночь расстрела
  и весь в черёмухе овраг!
  
  Конечно, и Библия тоже есть икона. Просто образ Творца она передает не красками, а словами. Любая проповедь предлагает некоторый образ Бога, некоторое представление о Боге, для того, чтобы человек обратил свой сердечный взор к Самому Создателю. Но то же делает и икона. Не случайно преп. Иоанн Дамаскин, обосновывая почитание икон, напоминает о почитании священных книг: "Поклоняемся, почитая книги, благодаря которым слушаем слово Его"[36]. Более того, скиния Ветхого Завета есть икона Нового Завета - "образ настоящего времени" (Евр. 9, 9), "тень будущих благ" (10, 1). События Священной истории иконичны.
  
  Первым же иконописцем был Сам Бог. Его Сын - "образ ипостаси Его" (Евр. 1, 3). Бог же создал человека как Свой образ в мире (в греческом тексте - как икону). Тайну иконы раскрывает такой литургический обряд, как каждение: в храме священник при каждении кланяется и кадит и людям, и иконам. Это два вида образов. В человеке образ Божий есть личность, разум, способность к творчеству и свободе. Почитая в другом образ Бога, я почитаю его свободу и богосыновнее достоинство, те Дары, которые Господь дал моему брату. Я могу не видеть этих даров, могу с осуждением или презрением, с холодным равнодушием относиться - на уровне эмоций - к этому человеку. Но догмат напоминает моему разуму: в этом человеке, в каждом человеке не меньше глубины и тайны, чем в тебе самом. Почти же не его дела в мире, почти Божие дело в нем - образ, подаренный ему Богом. Или если я поклонился при встрече человеку, я тоже совершил языческий обряд?
  
  И значит, опять нам нужно вспомнить то, что сказал Седьмой Собор об иконе: есть поклонение как всецелое служение - и оно надлежит только Богу, и есть поклонение как почитание, как воздание чести - и оно возможно по отношению к образу. Иначе вторая заповедь Моисея войдет в прямое противоречие с пятой: "Чти отца твоего и матерь твою". И в четвертой заповеди - "чти день субботний". Итак, все, что вышло из рук Бога и все, что напоминает нам о Нем, достойно благодарения и почитания.
  
  Можно ли, глядя на звезды, славить Творца? Можно ли, глазами взирая на земное, умом воспевать Небесное? У того же Набокова есть строчка, которую православный может обратить к протестанту: "Позволь мне жить, искать Творца в творенье" ("Родине"). И природа может быть посредником в религиозном становлении человека, когда своей красотой и величием исторгает из его сердца молитву к Создателю.
  
  И если человек творит себе памятные знаки, образы для того, чтобы чаще обращать свой ум к Единому Творцу - где же здесь язычество? Икона, как и мир, как и Писание, есть тварь, говорящая о Творце. Лишь для неверующего икона Рублева говорит о Рублеве; для верующего она прежде всего говорит о Христе: "так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного" (Мф. 5, 16). Вот: видят ваши дела, а прославят не вас, но Отца. Так что каждое доброе дело христианина также есть икона, являющая и прославляющая Бога.
  
  И Евангелие есть произведение человека, явившее нам образ Христа, только написанный не красками, а словами. Станет ли протестант держать Евангелие в непотребном месте? Будет ли он в страницы Библии заворачивать бутерброды, а саму Библию использовать в качестве подставки для каких-нибудь домашних нужд? И осудит ли он желание человека, который, прочитав Евангелие, от сердечной радости и благодарности поцелует дорогую страницу? Почему же эти чувства нельзя проявить перед ликом Христа, написанным иным способом? Или критики православия всерьез считают, что мы кланяемся дереву и краскам? И ждем помощи не от Бога, а от деревянной доски?
  
  В заключение приведу житейское сравнение. Муж, находясь долгое время вдали от дома, достает фотокарточку жены и целует ее. Имеет ли право жена подозревать его в нечистой страсти к фотобумаге и в измене, и подавать на развод за этот жест своего мужа? Но зачем же Бога считать глупее ревнивой жены? Неужели протестанты всерьез уверены, что Христос прогневается на того, кто с любовью и с молитвой приложился к Его распятию?
  
  Свой образ благочестия нельзя навязывать другим, но и подозревать в других худшее без всякой попытки понять мотивы их действия - это не что иное как фарисейство. Можно быть христианином и жить по Евангелию, не имея живописных изображений (православные, молясь в лагерных бараках, где не было икон Христа, не переставали быть православными). Но с главной заповедью Евангелия - заповедью любви - трудно совместима практика обвинений других христиан в язычестве только за то, что они иным путем выражают свое благоговение перед Тем же Единым Господом.
  
   В этом православие достаточно существенно отличается от католической церкви, которая просто исключила заповедь "не делай себе кумира" из своих катехизисов и, чтобы сохранить число 10 в моисеевых установлениях, разделила десятую заповедь надвое, сделав из нее две отдельные заповеди (см., например: "Прийди, Исусе. Малый катехизис". - Pallottinum-Warszawa, 1989, cс. 131-135). ^
   Русская секта "бегунов", из соображений благочестия отказывающаяся от документов, в этом отношении последовательнее протестантов. ^
   см. . Istoria esteticii. Vol. 2. - Bucureşti, 1978, p. 68 ^
   преп. Феодор Студит. Послание 71. Императорам Михаилу и Феофилу // Послания. Ч.2. М., 2003, с. 156. ^
   Другое дело, что, отвергнув православную икону, протестанты стали изображать Спасителя в жанре комиксов. ^
   Для понимания конкретного, буквального смысла ответа Христа надо иметь в виду два обстоятельства. Первое: по правилам архаичной "политэкономии" собственником всех наличных денег в государстве был изготовитель монет - государь. В знак того, что ему принадлежит монополия на все деньги, он ставил на монеты свою печать, свое изображение. Подданным же он как бы на время вверял управление своей денежной собственностью. Второе: в Палестине были в ходу два типа монет. Естественно, имела хождение общегосударственная римская монета. Но, поскольку на этой монете были изображения языческих богов и императора (который также почитался как божество), то эти монеты было невозможно вносить в Иерусалимский храм. Иудеи добились от римских властей разрешения на собственные монеты без изображения императора, но при условии, чтобы эти монеты не выходили за пределы храма. Поэтому в храмовом дворе и сидели менялы, которые обменивали светские монеты языческого происхождения на "чистые" деньги храма. ^
   В православном понимании людям при встрече надлежит кланяться именно потому, что они тоже - святые иконы. Каждый - носитель образа Божия, то есть живая икона. "То, что человек сотворен по образу и подобию Божию, показывает, что устройство изображений есть в некотором роде дело Божественное" (. Третье опровержение иконоборцев. // Символ. Љ 18.- Париж, 1987, с. 318). ^
   О том, что имя Ангела означает не природу, но служение, см. . Против Цельса. V, 4; . О Троице. V, 22; 1 Проповедь на Пс. 103, 15. ^
   См. Небо и земля: ангел и человек в Священном Писании. // Альфа и Омега. Љ 4(11), 1996, сс. 30-33. ^
   . Третье защитительное слово об иконах. // Символ. Љ 18. - Париж, 1987, с. 235. ^
   Цит. по: Указ. соч., сс. 245-246. ^
   "Медный змий был повешен против уязвляющих змиев не как образ пострадавшего за нас, но как образ противного, и взирающих на него спасает - не по вере в то, что он живет, но потому, что низложенный сам умерщвлен. И какая ему приличная от нас надпись на гробе? - "Где ты, смерти жало? Где твоя, аде, победа?"" (св. Григорий Богослов; цит. по: . Второе опровержение иконоборцев. // Символ. Љ 18. - Париж, 1987, с. 288). ^
   И лишь когда евреи начали много спустя в период религиозного упадка (появились самаряне) кланяться змею как божеству, и у него появилось свое имя - Нехуштан, он был истреблен (4 Цар. 18, 4). ^
   . История христианства. - М., 1990, с. 154. ^
   . Первое опровержение иконоборцев. // Символ. Љ 18. - Париж, 1987, с. 261. ^
   Особенно видна фальшь у второго зверя - пророка антихриста - его внешность подобна внешности Агнца, но говорит он "как дракон" (Откр. 13, 11). ^
   Толкин Дж. Властелин Колец. Третья часть. Возвращение короля. Спб., 1992, с. 28 ^
   Указ. соч., с. 23. ^
   И уже просто нелепо выглядит Рогозин, когда пробует из слов апостола Павла "если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем" вывести аргумент против иконописания (с. 24). Дело в том, что полностью фраза Павла звучит так: "Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем" (2 Кор. 5, 16). Если Рогозин в этих словах Апостола видит аргумент в пользу того, что человеческое тело Христа уже нельзя изображать, то пусть он всем христианам запретит делать любые изображения всех же христиан. И если Рогозин слова Апостола о том, что христианин "никого не знает по плоти" понимает как невозможность видеть внешние черты кого бы то ни было - то как же он узнаёт знакомые лица? ^
   . У стен Церкви. // Надежда. Христианское чтение. Вып. 2. - Франкфурт, 1979, с. 219. ^
   Об этом см. главу "Икона и иноки" в моей книге "Традиция, Догмат, Обряд. Апологетические очерки". - М., 1995. ^
   См. . Источниковедческие проблемы раннехристианской литературы. - М., 1985, глава "Новый Завет в свете археологических открытий". ^
   См. . Богословие иконы Православной Церкви. - Париж, 1989. ^
   . L"iconoclasme byzantin. - Paris, 1984, p. 20. ^
   Указ. соч., с. 21. ^
   Преп. Феодор Студит. Послание 247. Виссариону // Послания. Т.2. М., 2003, с. 376. ^
   Преп. Феодор Студит. Послание 71. Императорам Михаилу и Феофилу // Послания. Т.2. М., 2003, с. 161. ^
   Преп. Феодор Студит. Послание 201. Фаддею // Послания. Т.2. М., 2003, с. 328. ^
   Преп. Феодор Студит. Послание 84. Иоанну Грамматику // Послания. Т.2. М., 2003, сс. 185-186. ^
   Св. Григорий Палама. Омилия 11. О честном и животворящем Кресте. // Беседы М., 1994, т.1. с. 119. ^
   преп. Феодор Студит. Послание Платону о почитании икон // Символ. N.18. дек.1987. Париж. с. 251-252. ^
   Там же, с. 22. ^
   Деяния Вселенских Соборов, изданные в русском переводе при Казанской Духовной Академии. Т. 7. - Казань, 1891, с. 293. ^
   Замечу, что нынешним иконоборцам очень далеко до богословской глубины и точности аргументации иконоборцев древней Византии. ^
   . Мысль и язык // Эстетика и поэтика. - М., 1976, с. 147. ^
   . Третье защитительное слово об иконах, с. 230. ^
  
  Почему священника зовут "батюшкой"
  
  Психологически понятно желание протестантских проповедников уличить православных в возможно большем числе грехов и нарушений библейских установлений. Психологически это понятно - но вряд ли христиански оправдана установка на высматривание греха и на максимально негативное толкование "непонятных" действий других христиан.
  
  Среди этих упреков самый странный - это обвинение православных в том, что они называют священников "отцами" вопреки совершенно вроде бы ясным словам Спасителя: "и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах" (Мф. 23, 9).
  
  Как и в случае с иконопочитанием, протестанты бросают в православных как камешек ту библейскую цитату, которая разбивает и их собственные окна. Если уж действительно они намерены буквально понимать и применять ветхозаветный запрет на изображения - то они должны были бы сначала уничтожить все свои иллюстрированные издания и все свои фотоальбомы, а лишь затем поливать бензином критики православные иконы. Если уж действительно они уверены, что никого и никогда нельзя называть отцом, то пусть начнут религиозно-языковую реформу со своих собственных домов и запретят своим детям обращаться к родителю "папа". Если же протестантский лидер сам обращается к своему отцу "папа", если в свои проповеди он вставляет пассажи типа "как меня учил еще мой отец...", если он призывает своих прихожан исполнять библейскую заповедь "чти отца и матерь свою" - то ему надо быть поосторожнее в критике православных. Если в семье обращение "отец" сохраняет свое право на жизнь, то разве виноваты православные, если они всю Церковь ощущают как свою большую семью и семейные, ласковые слова ("батюшка", "матушка", "брат") выносят за пределы квартиры?
  
  Ригоризма протестантов нет у апостолов и у Самого Христа. Слово "отец" и обращение "отче" они прилагают не только к Богу. Например, в притче Христа о богаче и Лазаре богач просит Авраама: "отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря <...> Но Авраам сказал: чадо!.." (Лк. 16, 24-25). Как видим, Авраам приемлет подобное обращение и отвечает соответственно, осмысляя свои отношения со своим дальним потомком в терминах "отец-сын". В другой притче Христа, в притче о блудном сыне, сын обращается к земному отцу: "отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим" (Лк. 15, 21). И ниоткуда не видно, чтобы в обоих этих случаях Спаситель осудил детей, зовущих своих предков именем "отец". Да, оба этих чада были "грешниками", но их грех был вовсе не в том, что они назвали отца - отцом.
  
  Вот очень важные для нашей темы слова Спасителя: "Нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат больше домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной" (Мк. 10, 29-30). По "эзотерическому" толкованию Елены Рерих, в этом тексте Христос имеет в виду принцип реинкарнации: "Как можно ныне, во время сие, иметь больше матерей, отцов и т. д., если не допустить закона перевоплощения? Именно здесь подчеркнуто противоположение времени здешнего, земных существований среди гонений, к веку грядущему жизни вечной"[1]. Если протестанты не желают быть оккультистами, то есть если они не желают соглашаться с Е. Рерих, то им придется согласиться со мной и признать, что этот евангельский текст говорит не о множестве предстоящих рождений, а о реалиях жизни первохристианской общины. Человека, который оставил свой дом, свой город, свою семью ради Христа, встречали как родного в любом другом христианском доме, а по мере распространения христианства в мире - в любом другом городе. Любой наставник, рождающий души людей к жизни во Христе, становился духовным отцом для уверовавших. Все апостолы были отцами для каждого из христиан. И все христиане друг для друга были братьями и сестрами. И вот вопрос для протестантов: как же исполнится обетование Христа о том, что у христианина станет много отцов - если ему никого нельзя называть этим словом?
  
  Апостолы тоже, наверное, не воспринимали заповедь Христа "никого не называйте отцом, кроме Отца вашего, Который на небесах" столь однозначно, как нынешние "евангелисты". Любовь не знает закона. И уже апостол Иоанн обращается к своим ученикам - "детушки". Встречное окликание, очевидно, было соответственным. Апостол Матфей, пишущий свое Евангелие после того, как он услышал строгие слова Спасителя "никого не называйте отцом на земле", Матфей, в чьем именно Евангелии и приведены эти слова Христа, тем не менее пишет, что Христос встретил Иакова и Иоанна "в лодке с Зеведеем, отцом их" (Мф. 4, 21). Апостол Стефан проповедует Синедриону: "братия и отцы! послушайте" (Деян. 7, 2). То же обращение встречается у ап. Павла (Деян. 22, 1). И апостол Иоанн его употребляет: "Пишу вам, отцы" (1 Ин. 2, 13). Апостол Петр также знает иных отцов, кроме Небесного: "Бог Авраама и Исаака и Иакова, Бог отцов наших" (Деян. 3, 13); "Бог отцов наших воскресил Иисуса" (Деян. 5, 30). Если вспомнить еще и увещание ап. Павла: "отцы, не раздражайте детей" (Еф. 6, 4), то станет вполне очевидным, что по восприятию апостолов благодатное Богосыновство, дарованное нам Истинным Сыном, не отменяет земного родства, как телесного, так и духовного.
  
  Авраам "стал отцом всех верующих", - пишет апостол Павел (Рим. 4, 11), напоминая, что можно по плоти происходить не из еврейского народа, но при этом быть наследником духовных обетований, некогда данных Аврааму. Для "всех верующих" Авраам - "отец": не только для евреев, происшедших от него по плоти, но и для тех, кто пришел к библейской религии по зову духа.
  
  Если сказано, что надо более бояться тех, кто может убить душу, чем тех, кто может убить тело (Мф. 10, 28), то не верно ли и обратное: почитать надо больше тех, кто стоит у истока моей духовной жизни, нежели того, кому я обязан своей телесной жизнью? И если того, кто принес мне меньший дар, надлежит чтить и почитать признательным обращением отец, то почему же нельзя это слово прилагать и к духовному рождению, к рождению в духе, которое также происходит не без участия человека (ибо "как веровать в Того, о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего" - Рим. 10, 14)? Поэтому и пишет ап. Павел: "Я родил вас во Христе Иисусе" (1 Кор. 4, 15). И прямо поясняет, что именно поэтому и стал он отцом для уверовавших: "У вас тысячи наставников <...> но не много отцов" (1 Кор. 4, 15). И о вполне конкретном человеке Павел говорит: Онисим, "которого родил я в узах" (Флм. 10). Естественно, что ученики апостола Павла воспринимали его именно как отца: Тимофей "как сын отцу, служил мне" (Флп. 2, 22).
  
  Через людей человек приходит в сообщество верующих, в Церковь. Следовательно, увидеть Церковь - значит увидеть людей, в которых действует сила Божия. Древний монашеский афоризм говорит, что никто никогда не стал бы монахом, если бы однажды не увидел на лице другого человека сияние вечной жизни. Поэтому и говорит ап. Павел: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!" (Гал. 4, 19); "Подражайте мне, как я Христу" (1 Кор. 4, 16). И так - через века. В своем рождении друг от друга наставники сохраняют тот образ духовного устроения, который впервые явил создатель традиции. Вот лишь одно свидетельство о встрече с "батюшкой": "Когда, кончив молитву, батюшка благословил меня и начал говорить, всем сердцем я стал внимать ему, но не словам, а тому новому и необычному, что рождалось в душе в его присутствии, что обновляло, возрождало, делало сильным"[2].
  
  Рождение не может произойти само собой, "просто так". И не случайно в христианской литературе время от времени прорывается признание: "мы страдали, рождая тебя покаянием, мы породили тебя великим терпением, сильною болью и ежедневными слезами, хотя ты ничего об этом не знал. Иди сюда, мое чадо, я отведу тебя к Богу". Так пишет преп. Симеон Новый Богослов своему духовному сыну. Является ли кощунством сказать такому духовнику - "отче!"?
  
  Протестанты запрещают называть пастырей этим словом. Что ж - "они никогда, наверное в своей жизни не знали людей, которых знали мы, никто не показал им в живом дыхании - что такое Святая Церковь, никто не прижимал их голову к своей груди, на которой холодок старенькой епитрахили, никто не говорил им: "чадо мое родное" - этих огнеообразных слов, от которых тает все неверие, и что еще удивительнее - все грехи"[3].
  
  У протестантов нет духовников, нет священников. Может, поэтому они и не знают, какая мучительная и радостная связь устанавливается между духовным учителем и учеником - такая связь, что ее и нельзя выразить иными словами, кроме как - "сын!" и "отец!". Они не понимают слов Экзюпери: "Видишь ли, человек вообще долго рождается на свет"...
  
  Апостол Павел говорит о духовном отцовстве в первом веке; преп. Симеон - в десятом. Но и в девятнадцатом мы видим тот же плод духовной любви: "Матерью будь, а не отцом к братии", - советует преп. Серафим Саровский новопоставленному игумену[4].
  
  Итак, нет кощунства в именовании священника "батюшкой" и "отцом". Человек должен понимать, что единственный источник его жизни в Боге. Здесь, как и по отношению к иконе: поклоняться и служить можно лишь Единому Богу. Но можно и нужно чтить то, через что и через кого мы узнаем о Боге и получаем дар жизни. "Богу одному поклоняйся", но - "чти отца и матерь твоих", и, конечно же, не забывай о своем духовном родстве.
  
  Но что же значат для православия слова Христа "никого не называйте себе отцом"? Не о внешнем говорит Христос, а о внутреннем. Осуждает Он не само обращение, а то внутреннее состояние души, которое может сказаться в таком обращении. И осуждается не тот, кто говорит "отец", а тот, кто требует такого обращения к себе. Есть похоть тщеславия, есть похотливая тяга к председательствованию на собраниях и к знакам почтения - и именно это осуждается Христом. Вспомним контекст: "На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи <...> все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди <...> также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: учитель, учитель! А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель - Христос, все же вы - братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник - Христос. Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится"(Мф. 23, 2,5-12). Осуждается не то, что в любом обществе действительно есть наставники и есть ученики, не то, что в любом собрании действительно есть и должен быть старший и те, что уступили ему первенство, но осуждается та суетно-горделивая тяга, что в каждом встречном выискивает прежде всего подобострастное уважение к себе как к "наставнику", "учителю", "старейшине", "отцу". Осуждается стремление человека стать "учителем", "наставником", "большим", стремление к возвышению себя. Это не просто грех духовенства, это гораздо более распространенный грех. Бабушка-прихожанка, авторитетно поясняющая зашедшей девушке, как ставить свечку, а как не ставить, зачастую вся прямо-таки радиирует гордым фарисейством, хотя и не называет себя ни "батюшкой", ни "учителем". А в сердцах юных протестантов разве не шевелилось нечто подобное перед лицом неофита: "Вот, я-то уже полтора года в нашей замечательной общине, я уже все знаю, я даже в недельном богословском семинаре участвовал, а ты еще не знаешь, сколько книг входит в Священное Писание. Ну, ничего, приходи, я тебя научу!".
  
  ...А в последнем счете и вправду ведь этот текст обличает именно нас. Мы и впрямь живем не по этим словам. Мы - это вообще все христиане, не только православные. Где та конфессия, в которой всеми служителями не на показ, а искренне и непрестанно исполняется этот Христов завет: "Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится" (Мф. 23, 11-12)? Есть в Евангелии такие слова, которые являются жалом в душу христиан. Они не позволяют читать Евангелие с чувством превосходства и самолюбования: "вот, мол, мы не то, что фарисеи и иудейские книжники; мы узнали Христа, поверили в Него, приняли Его учение и исполняем его во всем". Да, да, это обличение фарисеев относится и к нам, православным. Но обжигает оно нашу совесть не тем, что у нас завелось обращение "отец", а чем-то гораздо более всеообъемлющим, глубоким, важным... В семинарии на каждой утренней молитве читали отрывок из Евангелия. И я помню, какая необычная тишина повисла в зале, когда однажды священник читал именно этот отрывок: "горе вам, книжники и фарисеи..." (Мф. 23, 14). Евангелие - не только утешительная книга, не только умилительная, не только ласковая. Ее бичи и терния - для всех, а не только для древних жителей Палестины.
  
  Но в словах Христа против фарисеев не найти осуждения тех, кто из смирения считает своего ближнего высшим, чем он сам, и полагает его старшим. А если протестанты желают бороться с внутренней, духовной болезнью фарисейства через внешнюю языковую реформу, если они надеются устранить духовное искушение тщеславия и гордыни через изъятие из лексикона одного-двух слов, то пусть уж будут последовательны и отменят профессорские титулы в своих семинариях. "Профессор" ведь и есть не что иное как "учитель".
  
  Никого нельзя понудить обращаться к тому или иному человеку со словом "отец". В православии обращение к священнику "отец" не есть требование церковной дисциплины или вероучения. Это внеуставное, неканоническое, но именно семейное, интимное обращение. Есть слова, есть обращения, которые употребляются только между близкими родными. И если посторонний человек, случайно их подслушавший, начнет требовать от своих знакомых, чтобы те звали друг друга не домашними именами, но исключительно по имени-отчеству, то он выставит себя в не очень выгодном свете. Нельзя запретить проявления любви. Нельзя запретить брата называть братом и духовного отца - батюшкой[5].
  
  Из этого же следует, что священник не должен называть сам себя отцом. Только упадком сословной этики можно объяснить, что сегодня некоторые священники представляются не "священник Александр", а "отец Александр". Некогда я нес послушание секретаря Ректора Московской Духовной Академии. В приемную зашел студент, несколько дней назад посвященный в сан священника, представился ("я отец Иоанн Иванов из 4 класса") и сказал, что хотел бы встретиться с владыкой Ректором. Зайдя в кабинет Ректора, я передал эту просьбу: "Пришел отец Иоанн Иванов из 4 класса, он просит о встрече с Вами". Реакция Владыки была неожиданной: он спросил меня - сам ли Иванов так представился, или это я его так называю. Я ответил, что в точности передал именно то, что и как мне было сказано в приемной. И тогда Владыка сказал нечто, что стало для меня уроком на всю жизнь: "Пойдите и скажите ему, что это у себя на приходе для своих духовных чад он будет "отцом", а я сам еще только три дня назад его рукоположил - и он уже мне в отцы лезет?! Пусть научится представляться как следует и тогда уже приходит!".
  
  Так что обращение "отец" - это итог некоего "узнавания". Можно ли обращаться к священнослужителю иначе? Есть официальные обращения: "Ваше преподобие" (к диакону, священнику, иеромонаху), "Ваше Высокопреподобие" (к игумену, протоиерею, архимандриту). В принципе можно обращаться и по светски - по имени-отчеству. Но - должен предупредить - такое обращение может оставить ссадину в душе священника. Отчего эта ссадина возникает, видно из случая, рассказанного в мемуарах Б. Н. Лосского, сына известного русского философа. У Н. О. Лосского, как и у многих других петербургских интеллигентов, "обращение к священникам по имени-отчеству было привычкой. Этот обычай он сам покинул и стал осуждать после того, как назвал в 1924 году "Сергеем Николаевичем" прибывшего в Прагу в духовном сане дореволюционного коллегу и идеологического соратника отца Сергия Булгакова и услышал от него, что такое наименование он принимает как одно из проявлений Божьей кары за свое позднее обращение к вере"[6].
  
  Кроме того, для духовенства, имеющего опыт жизни и служения под советской властью, обращение по имени-отчеству есть напоминание о том времени вызовов и допросов. Чекисты и прочие совслужащие этим обращением подчеркивали, что всякие там церковные обращения и монашеские имена для них не существуют. И потому с подчеркнутой акцентуацией звали священнослужителей (включая Патриархов) только мирскими именами (что было все же шагом вперед по сравнению с довоенными годами, когда обращение властей к священнослужителям варьировалась в диапазоне от "гражданина" до "заключенного"). Поэтому обращение к священнику по-мирскому есть подчеркнутое взятие дистанции и явно выраженное нежелание видеть в своем собеседнике то, что он сам считает в своей жизни и в своем служении самым важным.
  
  Этим объясняется и вызывающе-остроумный ответ митрополита Питирима на записку "Как к Вам надо обращаться?", которую Владыка получил в 1988 г. на одной из первых встреч советской интеллигенции с представителями Церкви (насколько мне помнится, это было в Центральном Доме Литератора). Зачитав эту записку, Владыка улыбнулся и ответил: "Зовите меня просто: Ваше Высокопреосвященство!".
  
  Так что, если у человека нет особых поводов подчеркнуть свою нецерковность, то лучше не использовать таких обращений, которые для священнослужителя имеют все же обмирщенный, а, значит, профанирующий, занижающий оттенок. Когда люди спрашивают меня, как обращаться ко мне, я отвечаю: "Обычно ко мне обращаются отец Андрей, более официально - отец диакон. По отчеству я - Андрей Вячеславович. Патриарх Алексей при личном общении обращается ко мне "отец Андрей"... Впрочем, последнее время стал обращаться и "отец професоор" (с улыбкой, впрочем)". Вы же можете обращаться, как Вам удобнее... Последнюю фразу я добавляю, чтобы снять некоторое чувство неловкости у людей, которые значительно старше меня. Ведь здесь вопрос не столько об уважении к личности, к человеку, это вопрос отношения к сану, к тому служению, которому посвятил себя человек.
  
  Вообще же это - вопрос этикета, а не догмы. Выставлять его в качестве повода для отделения от братий и Церкви - значит держать лишь в уме, а отнюдь не в сердце тот странный текст апостола Павла, где он что-то говорит о взаимных отношениях постящихся и непостящихся[7]...
  
  К тому же с чисто языковой точки зрения следует различать называние и обращение; это - разные классы слов. В Евангелии нас просят не называть себе отцом никого на земле (при этом очевидно, что на реального отца это не распространяется), то есть не признавать за кем-то отцовских прав, - а эти права на Востоке в то время были весьма обширны. Обращение же с использованием так называемых "имен родства" - обычное дело во всех языках: мы просто определяем при этом и возрастное соотношение с собеседником, и - почти незаметно - свое к нему отношение. В самом деле, какое обращение вежливее - отец или дядька? матушка или тетка? Не лучше ли жить в обществе, где мальчиков окликают словом сынок, а не пацан? Нормальное употребление нормального языкового средства никак нельзя поставить в вину православным. А то, что мы священников своих уважаем и поэтому обращаемся к ним соответственным образом - наше право. Евангелие его у нас не отнимало.
  
   . Письма. Т. 1. Минск, 1992, с. 225. ^
   Воспоминания. Проповеди. Письма. - Париж, 1989, с. 57. ^
   У стен Церкви, с. 375. ^
   Житие старца Серафима Саровской пустыни иеромонаха, пустынножителя и затворника, с. 189. ^
   Кстати замечу, что обращение к священнику "святой отец" не принято в Православии. Его употребление расценивается православными как знак нецерковности. ^
   Наша семья в пору лихолетья 1914-1922. // Минувшее. Исторический альманах. XI. - М. - СПб., 1992, с. 194. ^
   "Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. Ибо если кто-нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли и его есть идоложертвенное? И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. А согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего" (1 Кор. 8, 8-13). ^
  
  Чем Православие хуже протестантизма?
  
  Парадокс состоит в том, что практически все обвинения, которые протестанты высказывают в адрес Православия, применимы к ним самим.
  
  Например, протестанты обвиняют православных в том, что мы слишком мало проповедуем. Но протестантская миссия не знает успехов, подобных тем, что знала миссия православная. Насколько мне известно, при всем их миссионерском энтузиазме протестантам не удалось присоединить к христианскому миру ни одного народа сверх тех, что были обращены еще православными и католическими миссионерами. Те народы и те страны, что и поныне считаются христианскими, были таковыми еще до Лютера. За последние столетия протестантам удалось несколько народов оторвать от католичества (но вновь повторю: эти народы стали христианскими усилиями еще до-протестантских миссионеров). Протестантам (впрочем, в мере, вполне сопоставимой, а иногда уступающей католикам и православным) удалось создать довольно большие общины во многих ранее языческих странах. Но обратить целиком какую-либо страну ко Христу они не смогли. Успехов, подобных миссии Кирилла и Мефодия или подвигу равноапостольной Нины, просветительницы Грузии, протестанты не знают.
  
  Сегодня православные мало используют свой собственный опыт. Но этот опыт - есть. Чтобы стать миссионером, не обязательно уходить из православия в протестантизм. Более того, если поставить вопрос о миссионерстве в богословскую перспективу, если задуматься над тем, в какой из конфессий потенциально богаче миссионерские и "поучающие" возможности, то окажется, что именно в православии.
  
  Протестантизм избрал одну форму проповеди: проповедь через речь, призыв, рассказ. Православие, признавая и практикуя такую же словесную проповедь, умеет еще, например, проповедовать в красках. Каково имя самого великого русского христианского проповедника ХХ века? Кто привел более всего сердец ко Христу? Кто в самые мрачные годы госатеизма вновь и вновь будоражил души тысяч людей и поворачивал их лицом к Евангелию? Нет, это не отец Александр Мень, не митрополит Николай Ярушевич и не митрополит Антоний Сурожский. Ясно, что это и не Билли Грэм. Это - Андрей Рублев. Его иконы, как и "черные доски" других древних иконописцев своими поразительными глазами тревожили души, не давали им окончательно потонуть в потоках атеистических издевок над Евангелием и Россией. Эмпирически, фактически, тысячами и тысячами судеб доказано, что икона может быть проповедью. Почему же протестанты, озабоченные проповедью, не используют этот способ обращения к людям?
  
  А сколько случаев, когда человек, которого не могли убедить самые умные и искусные проповедники, покаянно изменялся просто от стояния рядом с батюшкой, от одного его слова, от тепла и глубины его глаз?![1] Не только словами можно свидетельствовать о Христе. В человеке может быть накоплено столько сердечного света, что через его добро и доброту люди будут узнавать Небесного Отца (см. Мф. 5, 16): "Вот присутствие-то этого осязаемого, очевидного дара свыше, то есть сверхобыкновенного человеческого, и подняло вокруг Иоанна Кронштадтского неописуемое волнение: люди потянулись к нему не за помощью себе, не по слабости своей, не среди своего страдания, - они потянулись к нему как к живому свидетельству небесных сил, как к живому знаку того, что Небеса живы, божественны и благодатны"[2].
  
  По замечанию А. Бергсона, "святые всего лишь существуют, но их существование есть призыв"[3]. Вот пример такого призыва из жизни Франциска Ассизского. Однажды Франциск сказал послушнику: "Пойдем в город на проповедь". Они пошли и всю дорогу тихо беседовали между собой о духовных предметах. Прошли весь город, повернули назад и так дошли до самого монастыря. Молодой брат в удивлении спросил: "Отец, а когда же мы будем проповедовать?" Но Франциск сказал: "Разве ты не заметил, что мы все время проповедовали? Мы шли благопристойно, беседовали о достойнейших предметах, встречавшиеся смотрели на нас и получали мир и успокоение. Ведь проповедь заключается не только в словах, но и в самом поведении".
  
  Монастыри, отделенные стенами от мира - разве не проповедь миру? Сколько людей делало шаг от экскурсии к паломничеству при посещении русских монастырей? Ехали в "государственный музей-заповедник", а приезжали в Свято-Троице-Сергиеву Лавру и с удивлением обнаруживали, что христианином можно быть и сегодня. Разве не проповедь Христа - колокольный звон?[4]. Разве не проповедует Христа православный храм - даже со спиленным крестом? Разве не напоминает о Христе священник, идущий по городу в рясе? Разве не проповедуют воскресение Христово старые православные кладбища? В конце концов даже детские крестины и отпевания родителей-стариков, осуждаемые протестантской догматикой, не являются ли для многих первым соприкосновением с миром христиан и первой молитвой ко Христу? У Владимира Зелинского есть свидетельство о проповеди Богослужением: "Чаще всего просветительскую функцию у нас выполняет только богослужение, сам распев, молитвенный строй или теплота, им излучаемая... В православную Церковь никто не зовет, туда приходят сами"[5].
  
  Православная традиция проповеди на деле не скуднее протестантской, она предоставляет даже более богатые возможности для миссионерства, чем протестантская. А то, что мы плохо пользуемся этими возможностями - это грех наш, но не Православия. "Беспечная, вялая воля, сердце, чуждое живой пастырской ревности, ум поверхностный и ленивый стараются увидеть во всех, более или менее настойчивых призывах к возможно деятельному и напряженному благовестничеству что-то "навеянное со стороны" и "чуждое нашим древним устоям", "знаете, - говорят, - здесь немножко пахнет западом...". Здесь пахнет западом?! Западом?! Так это "запад" говорит, что благовествование - необходимая обязанность наша, что при отсутствии настоящей постановки церковного проповедничества у нас заглохнет религиозная жизнь в народе? Что без серьезного оглашения паствы наше божественно-прекрасное богослужение останется втуне, непонятым, непережитым, а св. таинства помечутся, как бисер под ноги свиней? Так это, спрашиваю, "запад"? - Что же тогда разуметь под "востоком", какую постановку пастырствования? Скажите. Нет, нет, господа незваные защитники "востока", не клевещите на православие, не навязывайте ему языческое отношение к народу в вопросах боговедения, не возводите свою беспечность и свою мягкую головную подушку в догму православной пастырской практики. Не спорю, это, может быть, соответствует вашему темпераменту и вашему распорядку жития, но зато страшно противоречит существу православно-церковной педагогики... Никогда не забывайте, что с тех пор, как царь-колокол упал и перестал звонить, он обратился в простую историческую древность-диковинку.... Устав, как известно, на одном всенощном бдении указывает до 7 случаев, когда надо обращаться к народу с тем или другим поучением", - писал еще перед революцией священник-миссионер[6].
  
  Еще протестанты видят недостаток православия в том, что православные несколько обесценили Евангелие тем, что в творениях Святых Отцов и в соборных деяниях видят как бы продолжающееся откровение Божие. Для спасения довольно Евангелия, а если кто-то прибавит или отнимет от него хоть слово - смертно согрешит. Исследование Евангелия - единственный способ разрешения богословских вопросов. Да, православие действительно считает, что Бог не перестал открывать людям Свою волю после того, как последний апостол поставил последнюю точку в своей книге. Да, хотя и нельзя говорить о Боговдохновенности книг Отцов, но Богопросвещенность святоотеческих страниц мы все же ощущаем. Через созвучие Евангелию мы устанавливаем - от себя ли нечто написал Святой отец или же его подвигал Тот же Дух, что действовал в апостолах. Но разве протестантизм не строит свое собственное "предание"? Разве книги Елены Уайт с ее тысячами вполне спиритических видений (весьма похожих на голоса Елены Блаватской и Елены Рерих) не воспринимаются адвентистами как фундамент их веры, как обязательная и авторитетная вероучительная литература?[7]. И разве сам протестантизм родился просто из исследования Писания, а не из некоего мистического опыта? Слово Лютеру: "Как часто трепетало мое сердце, как часто я мучился и делал себе единственное весьма сильное возражение моих противников: ты один что ли мудр, а все другие заблуждались столь долгое время? А что если ты заблуждаешься и вводишь в заблуждение стольких людей, которые все будут осуждены в муку вечную? И это продолжалось до тех пор, пока И. Христос не укрепил меня некиим Словом своим и утвердил меня настолько, что сердце мое не трепещет уже, но презирает эти возражения папистов"[8]. Так что и религиозная жизнь протестантов не сводится лишь к изучению Библии.
  
  Говорят, что православие со своей "соборностью" гасит индивидуальную религиозную инициативу, не позволяет человеку предстоять Богу один на один. На деле нетрудно заметить, что протестантская община в гораздо большей степени контролирует жизнь своих членов. Православный прихожанин скорее может пожаловаться на свою заброшенность, на то, что никто им не интересуется, что его не ведут по пути спасения. А стоит протестанту пропустить одно собрание - и на следующее утро пойдет уже серия звонков от "братьев и сестер": почему не был?
  
  Говорят, что православие и католичество "дорогие" религии, а протестантизм - "дешевле". Аргумент, конечно, не богословский, но все равно ложный. Православные храмы держатся на свободных пожертвованиях людей и на платах за разовые требы. Причем те требы, при совершении которых дается плата в достаточно значимой сумме, совершаются человеком по одному разу в жизни: крестины, венчание, отпевание. Таинства же, к которым чаще всего прибегает православный христианин - исповедь и причастие - совершаются бесплатно. И разве что поминальная записка с просфорой и свеча оставляют еле заметный след в кошельке. В большинстве же протестантских общин существуют жестко определенные ежемесячные сборы - "церковная десятина". Нередко "десятина" понимается буквально - как требование передачи 10 процентов всех доходов в распоряжение пасторов. В ряде протестантских стран введен "церковный налог", который собирает государство (например, Германия и Скандинавские страны). Так что для обычного прихожанина быть православным менее "накладно", чем быть протестантом.
  
  Еще говорят, что православные сами не молятся Богу: за них вычитывает молитвы священник, который и является посредником между Богом и прихожанами, в то время как в протестантизме каждый молится сам от себя. Если речь идет о молитвенных собраниях, а не о домашних и частных молитвах (где любой человек молится, конечно, вполне самостоятельно), то все выглядит ровно наоборот.
  
  Священники и чтецы в православных храмах сознательно читают молитвы бесстрастно, без эмоций - на одной ноте. Всем известна присказка "Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой". Так вот, пономари так читают не потому, что им надоело сотый раз читать одни и те же молитвы, а потому, что их специально учат читать именно так - нараспев (то есть без "расстановки"), бесстрастно (то есть без "чувства") и без подчеркнутой назидательности (то есть без "толка").
  
  Дело в том, что в храм приходят разные люди, с разными нуждами и чувствами. Церковные молитвы (и прежде всего - библейские Псалмы) содержат в себе всю палитру человеческих чувств - от гнева до умиления, от славословия до покаяния. Каждое богослужение несет в себе и радостные, и скорбные слова. Одновременно и равно глубоко прочувствовать все их практически невозможно. Поэтому человек, пришедший в храм с радостью - будет соразмерять движения своего молящегося сердца с радостными и благодарственными словами службы. Тот же, в чьем сердце в этот час слышнее звучит покаянный вздох - будет в сердце своем слагать те слова покаяния, которые также рассыпаны по всей службе. Так вот, если пономарь будет читать "с выражением" - он будет подчеркивать в молитвах именно те места, которые лучше соответствуют его сиюминутному состоянию, а оно может отнюдь не совпадать с молитвенным настроем всех остальных прихожан. Ему сегодня грустно - и он будет наскоро проглатывать радостные восклицания и акцентировать покаянные. Ему стало веселее - и вот уже покаянная боль не доносится им до прихожан. Выделение любой из тем в симфонии богослужения неизбежно приведет к тому, что кто-то из пришедших окажется лишним в этот день. Он пришел с покаянным сокрушением - а ему навязывают только "Аллилуйю". Представьте, что было бы, если бы Шестопсалмие псаломщик начал читать "с выражением"! Остальным молиться было бы уже нельзя - настроения и предпочтения чтеца были бы навязаны всем. Монотонное чтение пономаря, вошедшее в поговорку, защищает свободу молитвенного труда слушающих. Именно "чужие слова" оставляют гораздо больше свободы для собственного построения своей молитвы человеком, чем "импровизация". Вообще же цель православного богослужения не в том, чтобы возбуждать какие-то чувства, а в том, чтобы преображать их.
  
  Ровное течение православной службы предполагает, что каждый вошедший сам выбирает для себя тот ряд образов, который ближе к его сегодняшним духовным нуждам. Из него не выдавливают слезу и не исторгают восторги. Он погружается в медленно текущую реку смыслов и от слуха в сердце проводит те струйки, которые ему лично нужны сейчас. Правила православной храмовой молитвы разрешают не вслушиваться в весь ход церковных чтений - если какая-то одна мысль встретилась сейчас с твоим сердечным чувством, можешь "отстать" от хода службы, остаться с этой именно мыслью наедине в своей молитве, а затем уже вернуться к общей молитве.
  
  Напротив, на протестантском собрании идет постоянное эмоциональное давление на слушателей. Тот, кто сейчас читает свою молитву, придыханиями, интонациями, жестами выдавливает именно ту эмоцию, которая ему кажется сейчас важнейшей. Всем приходится соучаствовать в чувствах пастора или произносителя данной молитвы.
  
  В протестантском молитвенном доме, мне кажется, гораздо труднее осуществить желание, знакомое многим и многим людям - зайти на будничную службу на десять минут, незаметно и тихо постоять, собраться с мыслями, побыть в храме один на один с Богом, помолиться о своем и столь же незаметно уйти. Ровное и неброское течение будничной православной службы не мешает человеку обращаться прямо к Богу со своими думами. Чтение, пение, церковно-славянский речитатив создают общий настрой, а что именно в этом общем устремлении к Богу выскажет из своего сердца тот или иной человек - зависит только от него. Даже то, что язык наших служб не очень понятен - даже это может помочь рождению именно личной молитвы. Если я зашел в храм на пять минут, а то, что читает чтец, мне все равно непонятно - так я и буду молиться своими словами и о своем. А то, что здесь тише, чем на улице, и тише не только физически, но и духовно, поможет мне получше заглянуть в самого себя... А в протестантских храмах слишком громкие гимны, слишком громкие и настойчивые слова молитв, слишком императивные и самоуверенные проповеди. Есть минута тихой молитвы - но если ты переступил порог не точно в эту минуту, то свою тишину будет сохранить уже трудно. Молиться к Богу от себя и независимо от того, что происходит в собрании, здесь гораздо труднее.
  
  Говорят, что православные молятся заученно по книжке, а протестанты - от сердца, своими словами. Но, как ни странно, именно "чужие слова" оставляют гораздо больше свободы для собственного построения человеком своей молитвы, чем "импровизация". Каноническая молитва священника в храме охраняет молитвенный труд остальных. Священник может быть бесталанен, неискренен, малодуховен. Но он говорит не свои слова! И потому все равно его речь и духовна, и талантлива! Он говорит слова, отфильтровавшиеся за тысячелетия. Такими же малопривлекательными качествами может обладать и протестантский пастор. Его прихожане, однако, в этом случае обречены выслушивать его потуги "вдохновенной молитвы".
  
  Православный "чин" делает священника малозаметным. Одной и той же интонацией, те же слова и те же мелодии выпевают священники самых разных духовных достоинств. Не на себе центрирует внимание православный священнослужитель. Не столько он ведет службу, сколько служба ведет его. Напротив, протестантский проповедник вынужден ставить самого себя в центр внимания. Он понуждается говорить с аффектацией, чрезвычайно натянутым голосом, сильно жестикулируя, поворачиваясь из стороны в сторону, повторяя на разные лады общие, всеми употребляемые фразы.
  
  Говорят, православный просто читает книжку, "вычитывает", а не молится. По моим наблюдениям, гораздо меньше молитвы в публичных молитвенных возвещениях протестантов. Присмотритесь к человеку, который громко молится в присутствии других людей. Он ведь думает не "к Богу" - а о том, как бы получше сказать "про Бога". Он думает не столько о своих кровных духовных нуждах, а о том, как поэффектнее высказаться в присутствии своих собратьев. Ему некогда молиться - он "творит", мучительно рождает экспромт[9].
  
  Вообще "все гонители традиционного обряда не замечают, что в действительности они вводят только... новый обряд. Так протестантизм, подняв дерзновенную руку на вековой и эстетически прекрасный католический обряд, только заменил его другим, бедным и сухим, прозаичным обрядом, в пределах которого, однако, возможно быть старообрядцем нисколько не меньше, чем при самом пышном ритуале. Так наши сектанты божественную красоту православной литургики заменяют скучными и бездарными "псалмами", сухим протестантским обрядом"[10].
  
  Вот отчет о баптистском обряде крещения: "По окончании пения хора брат А. Н. Карпов предлагает собранию петь общим пением бодрый, радостный гимн Љ 306 из Сборника духовных песен, который верующие поют с особым духовным подъемом: "Я у брега погребенья, у могилы водяной, в жертву Богу без сомненья отдаюсь я всей душой. О, прими меня, Спаситель, в Церковь верную Свою; верю я, мой Искупитель, в Кровь пролитую Твою"... Часы пробили 7. Пресвитер-креститель подходит к баптистерию, наполненному водой, и опускается в него по ступеням. Прежде, чем начать крещение, он в баптистерии, по грудь в воде, совершает мысленно краткую молитву, после чего под аккомпанемент хора, который исполняет гимн "Той чудной вести твердо верю я", к баптистерию один за другим подходят крещаемые... В течение всего акта крещения хор поет гимн "Той чудной вести твердо верю я", повторяя каждый куплет по нескольку раз, пока не были крещены все сорок человек. Крещение кончено. Поблагодарив Господа, брат А. Н. Карпов также ушел переодеваться. На кафедре в это время брат Я. И. Жидков, который предлагает спеть общим пением гимны Љ 113 и Љ 229 из Сборника духовных песен. После пения хора брат Я. И. Жидков предлагает спеть общим пением еще один гимн: "Как счастлив я" (Сборник, Љ 305), который верующие поют с большим подъемом. "По вере я в Него крещен, отвергнув грех и плоти власть", с особенно радостным чувством поют эти слова только что крещенные. Во время пения происходит сбор добровольных пожертвований на нужды церкви: содержание помещения, отопление, освещение, ремонт, приобретение вина для хлебопреломлений, издание журнала "Братский вестник", на различные командировки братьев и зарплату как служителям церкви, так и другим сотрудникам, работающим в Московской общине и во ВСЕХБ"[11]. И что - это свободнее, глубже, человечнее, поэтичнее, чем православный обряд крещения?
  
  По мнению протестантов, православные слишком почитают рукотворные, человеческие святыни, которые для них заслоняют Живого Бога. Но именно у протестантов обретается вера в тварь - для них Слово Божие и есть Библия. Логос воплотился не столько во плоть Иисусову, сколько в строчки книги. Православный человек не скажет, что Бог живет в иконе или что Бог есть икона. Протестант готов это сказать о Библии. При разговоре с протестантами труднее всего им дается ответ на вопрос: что оставил Христос людям после Своего Вознесения. Они настойчиво твердят - "Библию". Я пробую им пояснить, что Христос оставил нам Самого Себя, оставил Свой Дух в Теле Своей Церкви - но мои собеседники до последней возможности стоят на своем: книги, книги оставил нам Спаситель, по книгам мы будем жить, книгами руководствоваться, в книге для нас заключено Откровение Божие...
  
  Еще протестанты обвиняют православных в обрядоверии, в исполнении действий, смысла которых прихожане не понимают. Но мы по крайней мере знаем, что смысл в наших таинствах и обрядах есть, и - насколько таинства допускают объяснения - стараемся изъяснять их народу. А вот протестанты совершают целый ряд действий, смысл которых им в принципе неясен. Например - хлебопреломление, рукоположение и крещение.
  
  Эти действия как священные и необходимые в жизни Церкви предписаны авторитетом Писания. Но - зачем? Таинств у протестантов, согласно признанию их богословов, нет. Значит - есть просто символы, просто обряды. "Обрядом можно назвать внешний ритуал, установленный Христом для того, чтобы он совершался в Церкви как видимое знамение спасительной истины христианской веры. Ни в крещении, ни в Вечере Господней не наблюдается особых проявлений благодати"[12]. По мнению баптистов (общины, которая само имя себя взяла от крещения!), "крещение считается не таинством, а обрядом, символизирующим посвящение (принятие человека) в члены церкви, омовение им грехов, обещание Богу доброй совести и послушание Ему"[13].
  
  Но ведь если кто-то просто хочет обещать Богу свою совесть - он это может сделать сам, у себя дома, без свидетелей: просто и в тишине обратившись ко Творцу. И даже в общественно-публичной сфере существует множество "обрядов, символизирующих принятие" и множество способов принесения клятвы ("обещание совести"). Если крещение сводится к присяге, если "крещение есть наше публичное свидетельство пред людьми и пред Богом"[14], то чем же оно отличается от клятвы юного пионера: "Я, перед лицом моих товарищей, торжественно обещаю и клянусь беззаветно служить идеям Нового Завета..."? Разве что "товарищи" другие... Зачем крестить именно в воде? Почему вход в христианскую общину лежит именно через воды крещения? Зачем же рукополагать священников? Может, достаточно просто вручать им соответствующие удостоверения? Зачем причащать хлебом и вином? Зачем "вспоминать" о страданиях Христа с помощью продуктов питания?[15]. Вспомнить о страданиях Христа можно, посмотрев видеофильм.
  
  Протестант возмущенно возразит: "Но мы крестим, рукополагаем и совершаем Вечерю потому, что так предписал Христос!" - Но почему Христос предписал поступать именно так? Есть ли какое-то собственно мистическое значение у этих действий? Если вы совершаете их просто потому, что так вам предписали, и не можете объяснить для себя смысл совершаемого вами - так именно вас и можно обвинить в самом что ни на есть фанатичном обрядоверии[16].
  
  Есть, впрочем, у протестантов нечто, чему я искренне завидую. Это - их название, trade mark (англ. "торговая марка, фирменное название". - Ред.). Я тоже хотел бы называть себя "протестантом". Это очень красивое, мужественное слово, созвучное современной моде на диссидентство. Но где же больше протеста и бунта - в современном протестантизме или в современном православии? Любой человек замечает в православии (осуждая или восхищаясь) поразительное нежелание сгибаться под ветром современности и перестраиваться по требованиям газет и мод. Православие и есть протест, сквозь двадцать веков пронесший умение дерзить современности. Нельзя одновременно обвинять православие в коллаборационизме, в приспособленчестве, в обмирщенности и притом ругать его за неумение и нежелание модернизироваться. Я знаю, что среди тех священников и православных интеллигентов, которые отстаивают церковно-славянский язык, многие ощущают в отрицании русского языка именно эстетику протеста. Была своя красота в дореформенном католичестве. Была своя красота в том, что в конце XIX столетия, в век либерализма, католики приняли возмутительный догмат о папской непогрешимости. Именно тем, что он возмутителен, он и красив. Но сегодня они потеряли свое восхитительное упрямство, свою уверенность в том, что они стоят на скале Петра и на камне спасения - и стали менее интересны.
  
  Чтобы защищать сегодня православие в России, нужно больше твердости и готовности терпеть оскорбления, клевету и нападки, чем для того, чтобы православие ругать. Чтобы принять, исполнить и применить к себе нормы церковно-православной жизни, веры и аскезы, нужно больше решимости, последовательности, я бы сказал - больше настойчивости и дисциплинированности протеста, чем для того, чтобы бегать на "евангелические" посиделки и капустники в дома культуры. Я знаю образованнейших молодых людей, у которых естественная для юноши жажда протеста выражается в том, что они православный храм рассматривают как цитадель, осаждаемую духами века сего (духом их родителей). И толща вековых преданий, цемент канонов и камни догматов для них - крепостные стены, защищающие их от служения пошлости века. Кто сказал, что бунтовать против настоящего надо только во имя "светлого будущего"? А во имя Традиции разве нельзя бунтовать против нынешнего тотального засилия модернизма?
  
  В общем, хорошее имя нашли себе протестанты. Я даже надеюсь, что однажды они вдруг сравнят свое житие со своим именем и возмущенно восскорбят в своих сердцах: "да где же наш протест? на что мы разменяли горячность евангельской веры? Что осталось в нас такого, за что мир еще может нас ненавидеть? Не стали ли мы слишком своими в постхристианской цивилизации новой Америки?"[17].
  
  Я же, к сожалению, не могу назвать себя протестантом. И даже мои протесты против государственного насаждения оккультизма в России не дают мне права на такое самоименование. Ибо термин "протестантизм" есть термин технический и обретший свой вполне конкретный смысл задолго до моего рождения. Я не могу называть себя протестантом во-первых, потому что в 1529 г. на соборе в Шпейере я не подписывал "протест" меньшинства, а во-вторых, потому что по главному пункту раскола в Шпейере я-то как раз на стороне традиционалистского большинства: я считаю Причастие действительным Таинством, а не просто символом. Я понимаю, что реформаторы протестовали против католиков. И в некоторых пунктах я как православный вполне согласен с их антикатолическими протестами. Но в целом все же не могу согласиться с программой протестантов, с тем, что является специфическим для их конфессии. И потому не могу назвать себя красивым словом "протестант".
  
  Ну что же - жизнь не сводится к протесту. Иногда речь надо начинать с решительного и защитного "нет!", но затем пора переходить к созидающему "да". От обличения лжи - к исповеданию правды. К право-славию. Церковь - не "протест против лжи", но нечто более позитивное: "столп и утверждение истины" (1 Тим. 3, 15).
  
  А смотреть на православный мир сверху вниз у протестантов все-таки нет достаточных оснований. Болезни, которыми болеем мы, есть и у них. А вот некоторых лекарств, которые есть в православной традиции, в протестантизме, к сожалению, нет.
  
   "О духовном сословии часто говорят пренебрежительно, и это давняя традиция. Но каковы бы ни были недостатки его, в этой среде так обыкновенно встречаются люди праведные, люди поистине Божьи, и это гораздо удивительней... Обыкновенный русский священник - не проповедник, не миссионер, но он человек, как правило, незамутненной, неколебимой веры. Конечно, он не всегда умеет жить по ней, но ему самому в ней как-то привольно, в ней ему хорошо, и вот к этой щедрой, раздольной "естественности" своей веры он - не навязчиво, ненароком - умеет приобщить и других. У него нет особых трудностей с "демифологизацией", и его не точит сомнение в полезности его жизненного дела. Скорее уж следовало бы упрекнуть его в избытке благодушия перед лицом наседающего атеистического мира. За его плечами стоит полнокровный, глубоко укоренившийся в душе литургический опыт, и о него разбиваются многие беды и житейские неурядицы. И мало кто из людей так конкретно чувствует свою пригодность, свою необходимость другим, ближним, и это чувство как нельзя более характерно именно для сегодняшнего дня и для наших условий" (. Приходящие в Церковь. - Париж, 1983, сс. 120-121). ^
   . Личность отца Иоанна Кронштадтского. // Собрание сочинений. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. Литературные очерки. - М., 1996, с. 533. ^
   Цит.: . Paradoxes. - Рaris, 1959, p. 21. ^
   "Пройдя проселками Средней России, начинаешь понимать, в чем ключ умиротворяющего русского пейзажа. Он - в церквах. Взбежавшие на пригорки, взошедшие на холмы, царевнами и белыми и красными вышедшие к широким рекам, колокольнями стройными, точеными, резными поднявшиеся над соломенной и тесовой повседневностью - они издалека-издалека кивают друг другу. Они из сел разобщенных, друг другу невидимых, поднимаются к единому небу. И где бы ты в поле, в лесах ни брел, вдали от всякого жилья - никогда ты не один: поверх лесной стены, стогов наметанных и самой земной округлости всегда манит тебя маковка колоколенки то из Борок Ловецких, то из Любичей, то из Гавриловского... И всегда люди были корыстны, и часто недобры. Но раздавался звон вечерний, плыл над селом, над полем, над лесом. Напоминал он, что покинуть надо мелкие земные дела, отдать час и отдать мысли - вечности. Этот звон, сохранившийся нам теперь в одном только старом напеве, поднимал людей от того, чтоб опуститься на четыре ноги. В эти камни, в колоколенки эти, наши предки вложили все свое лучшее, все свое понимание жизни. Ковыряй, Витька, долбай, не жалей! Кино будет в шесть, танцы в восемь..." (. Крохотки. // Избранная проза. Рассказы. Раковый корпус. - М., 1990, с. 148). ^
   . Приходящие в Церковь, с. 27. ^
   . "Пойди и убеди их наполнить дом Мой". // Миссионерское обозрение. - СПб., март 1914, сс. 491-494. ^
   "Мы, адвентисты, владеем большим богатством - изумительными и комментариями Библии, вышедшими из-под вдохновенного пера Е. Уайт" (. Восстановление семейного алтаря. - Заокский, 1995, сс. 102-103). "Пророчество - один из даров Святого Духа. Он проявился в служении Елены Уайт, вестницы Господа... С 1844 по 1915 гг. через Е. Уайт Бог дал более 2000 видений. Елена Уайт никогда не считала себя пророчицей, хотя и не возражала, когда кто-либо называл ее так. Об этом она говорила так: "Еще в молодости меня несколько раз спрашивали: Ты пророчица? - и я всегда отвечала: Я вестница Господа. Хотя мне известно, что многие называют меня пророчицей, но я никогда не претендовала на это звание. Мое служение включает много больше, чем подразумевает слово пророк. Претендовать на звание пророчицы мне нисколько не присуще. Если же другие называют меня так, то я не спорю с ними. Однако моя работа охватывает такие сферы жизни, что я не могу называть себя иначе, как вестницей Господа"" (В начале было Слово, сс. 226 и 234-235). У Христа не было ни одного видения. У апостола Иоанна - лишь одно. У всех пророков Ветхого завета - не более одного в год, зато у Елены Уайт видений было больше, чем у всех пророков Библии вместе взятых... При этом немалую часть своей пророческо-писательской жизни Уайт отрицала Божественность Христа, т. е. тот христианский догмат о св. Троице, который современная адвентистская община вроде бы признает... ^
   Письмо августианцам в Виттенберг; ноябрь 1521 г. Цит. по: Философия эпохи ранних буржуазных революций, с. 136. ^
   Американский православный священник Григорий Роджерс так описывает время своего обращения: "Православная духовность открыла мне путь непрестанного стояния перед Богом, которое позволяло мне молиться независимо от настроения, вдохновения, желания. Особое внимание Православия к стройному молитвенному правилу <...> освободило мою молитву от рабства себе и своим духовным возможностям". - . Как евангелист стал православным. // Альфа и Омега. Љ 1(12), 1997, с. 340. ^
   . Свет Невечерний. - М., 1994, с. 55. ^
   . Крещения в московской общине евангельских христиан-баптистов. // Братский вестник. - М., 1963, Љ 3, сс. 68-69. ^
   . Указ. соч., с. 351. ^
   Евангельские христиане-баптисты. // Религиозные общины Екатеринбурга. - Екатеринбург, 1994, с. 22. ^
   . Указ. соч., с. 62. ^
   "Вечеря Господня дана Христом для воспоминания его страданий, смерти и цены выкупа". - Евангельские христиане-баптисты, с. 22. ^
   О православном понимании Крещения см. книгу прот. Александра Шмемана "Водою и Духом"; несколько слов о смысле Крещения - в моей книге "Раннее христианство и переселение душ" (М., 1996, сс. 137-146). ^
   Вот занятный пример протестантского подстраивания под интеллектуальный климат современности. Ссылаясь на "Церковную историю" первого христианского историка Евсевия (начало IV века), современный протестантский автор говорит, что после казни мученика Поликарпа "наиболее реакционно настроенные люди" требовали у проконсула, чтобы тело мученика было сожжено. Однако у Евсевия нет такого выражения; согласно повествованию Евсевия, это требование исходило от иудеев (Церк. история 4,15). Характерно также, что в рассказе о мученичестве Поликарпа протестантский автор опускает все, что связано с почитанием мощей. Он передает только аргумент иудеев - "Чтобы христиане, оставивши Христа, не стали поклоняться Поликарпу" и реплику Евсевия, что христиане никогда подобного не сделали бы. Но при этом умалчивается о том, что не поклонение, но почитание мощей явили христиане-современники Поликарпа, и что это почитание одобряет сам Евсевий (см. . Поликарп Смирнский и его послание к Филиппийцам. // Богомыслие. Љ 3. - Одесса, 1992, с. 108). Это умолчание особенно печально тем, что исходит от автора, одаренного редкой в протестантской среде доброжелательностью по отношению к святоотеческой письменности и традиции. ^
  
  История после Христа: растрата или накопление?
  
  Протестантизм отличается от православия и католичества тем, что из двух источников духовных знаний - Писания и Предания - протестантизм признает только первый. Solа Scriptura. Только Писание. Этот лозунг протестантизма привлекателен лишь до тех пор, пока не задумаешься: а что же именно осталось за скобками этого solа. Что исключается этой формулой? Жить по Писанию - прекрасно. Но что уходит из поля зрения человека, который читает только Евангелие? - Уходит Предание. В реальности это означает, что философский и религиозный кругозор обычного убежденного протестанта значительно уже круга знаний убежденного православного: из церковной библиотеки он избирает одну Библию, объявляя все остальное ненужным умствованием. Августин и Златоуст явно оказываются обременительным чтением, интересным только для историков. Православие - это библиотека; "евангелизм" - религия одной книги. Баптисты не видят смысла в Литургии - и значит, напрасно написаны хоры Чайковского и Рахманинова, и Гоголю надлежало бросить в печь не только второй том "Мертвых душ", но и рукопись своих "Размышлений о Божественной Литургии". Раз икона есть нечто иное, чем Евангелие, то из принципа Solа Scriptura неизбежно следует, что преп. Андрей Рублев не более чем идолопоклонник...
  
  Поэтому позиция протестантов по отношению к православию оказывается культурно-нигилистической. Если даже Грецию газета "Протестант" называет "страной, закрытой для Евангелия" (это страну, на языке которой Евангелие было написано!), - то Россия тем более воспринимается американскими миссионерами как пустыня, в которой до их приезда если и было какое-то христианство, то все сплошь зараженное "средневековыми искажениями". "Мы, русские, - пишет современный проповедник баптизма П. И. Рогозин в своей книге, столь же невежественной, сколь и агрессивной, - принявшие христианство спустя девять веков после его основания, унаследовали его от Греции уже тогда, когда христианство было сильно засорено, испытало на себе влияние различных государственных систем и пропиталось византийским язычеством. Приняв христианство не из первоисточника, а как бы из вторых рук, мы приобщились ко всем его "готовым" вековым наслоениям и заблуждениям"[1]. Ну да, если славяне приняли Евангелие из рук свв. Кирилла и Мефодия - это замаранные "вторые руки", а вот современные российские ученики Билли Грэма, несомненно, получили Евангелие из "первых рук".
  
  Баптистский журнал уточняет список родовых дефектов русского православия: "Каковы же были особенности греческого богословия, воспринятые Киевской Русью и выразившиеся в церковном устройстве? Надо иметь в виду, что за тысячу лет существования этой исторической церкви она во многом отошла от евангельского христианства. Уже ко времени первого Вселенского собора в Никее, в 325 году, в практике церкви существовали поминовения мертвых и молитвы, обращенные к ним, крещение детей и культ Богородицы. Но главным отступлением было следующее: идея о вселенской видимой церкви, состоящей из епископов[2]; вера в то, что таинства магическим образом сами в себе имеют преображающую благодать; образование особого класса духовенства, которое только и могло эти таинства преподавать. На чем основывались все эти отступления от евангельского здравого учения и простоты? На признании совершенной непостижимости Бога человеческим разумом[3]. Отсюда вытекала необходимость некоей мистической обрядности или магических действий, чтобы как-то приблизиться к неведомому Богу, и значит были необходимы и специальные служители для совершения таинств, класс духовенства, и специальные здания - храмы, которые являлись бы Домом Божиим"[4].
  
  Элементарная логика приводит к неизбежному выводу о том, что в России со времен князя Владимира христиан вообще не было[5]: ведь баптистская догматика запрещает крещение детей, а на Руси вот уже тысячу лет поколение за поколением в детстве проходили через крещальную купель. И вот оказывается, что Сергий Радонежский и Достоевский, Серафим Саровский и Павел Корин, священномученик патриарх Тихон и те, кого Ключевский назвал "добрые люди древней Руси" - все они не были христианами, ибо были крещены в детстве.
  
  Баптистский историк Л. Корочкин в брошюре "Христианство и история" уже сказал, что Александр Невский не может считаться святым (в отличие, скажем, от любого баптиста) на том основании, что, защищая Русь от крестоносцев (это-то зачем надо было делать?!), он убивал людей[6], а Василий Блаженный никакой не "юродивый Христа ради", а просто психически больной. А уж какими лютыми грешниками предстают древнерусские иконописцы - можно понять из письма протестантской неофитки, присланного мне в Духовную Академию: "Раньше я очень верила в иконы, в их непогрешимую святость, Молилась перед ними на коленях, обращалась с молитвами не только к Богу, но и к умершии святым. Бывало, что и засну с иконой на груди. По профессии я художник и позволяла себе написание икон, бывало и продавала их и дарила людям. Не знала я до прочтения Библии как мерзостно то, что я делала... Когда я прочла всех 17 пророков, где они в один голос призывают людей верить в Бога Живого, я вдруг поняла весь ужас своего грехопадения. Я кинулась к иконам, посрывала их со своих мест и без всякого замешательства и без тени сомнения бросила их в растопленную печь. "Господи, прости меня! Унизила я тебя идолопоклонством своим. Пусть высохнут мои руки - рисующие кумиров пусть высохнет мой язык - уповающий на мертвецов, пустья ослепну и никогда не увижу икон". Теперь я поняла - не по пути мне с православной церковью... Ставить муляж Иисуса Христа распятого на древе в храме Бога Живого - кощунство и идиотизм. Я - одна из немногих, кто отделился от общего стада, вернее сказать: кого Господь отделил"[7].
  
  И сто лет назад протестанты проповедовали такое же резко негативное отношение к православию: "На "Международной Миссинерской Конференции студентов в Лондоне" решено - непременно весь мир просветить Христианством в течение жизни и деятельности нынешнего поколения. К числу языческих стран, которые решено просветить, причислены и Россия с Грецией" (св. Николай Японский. Запись в дневнике 14.2.1901)[8].
  
  По протестантской логике выходит, что со смертью последнего апостола умер последний христианин. Нет, более строго: в ту минуту, когда последний из новозаветных авторов поставил точку в своем последнем послании, люди вновь стали далеки от Бога. Бог ничего больше не может и не имеет права сказать людям. И люди более никогда не могли сказать о своем сердце, о том, что в нем происходит во время его странствия к Богу, ничего сверх того, что было запечатано библейской обложкой. "Если кто прибавит слово к книге сей...".
  
  Так мыслят протестанты. Протестантское и православное мировосприятие более, чем вопрос об иконах, разнит отношение к истории. Протестантизм - это внеисторическое мировоззрение. Из него уходит история людей, история Церкви. В истории ничего не копится, не происходит. Бог прекратил говорить с написанием последней новозаветной книги, а сами по себе люди ни к чему доброму не способны: "по своей природе человек является не только чадом зла, но еще и преступником и даже уголовником"[9]. Святоотеческая традиция никогда не видела в человечестве сборище амнистированных уголовников и потому иначе относилась к плодам человеческого творчества: "Мы одни из всех тварей, кроме умной и логической сущности, имеем еще и чувственное. Чувственное же, соединенное с логосом, создает многообразие наук и искусств и постижений, создает умение возделывать (культивировать) поля, строить дома и вообще создавать из несуществующего (хотя и не из полного ничего - ибо это может лишь Бог). И это все дано людям. Ничего подобного никогда не бывает у ангелов", - говорил св. Григорий Палама[10]. И в самом деле ангел - это ведь вестник. От почтальона не ждут, чтобы он творчески переиначивал порученную ему телеграмму, потому еще за тысячу лет до Паламы св. Иоанн Златоуст подтверждал: "не ангельское дело творить"[11]. И, напротив, - "Бог соделал человека участником в творчестве", - пишет преп. Ефрем Сирин[12]. Поэтому и возможно Предание: Бог способен творить за пределами Библии, а человек способен не только ко греху, но и к сотрудничеству с благодатью.
  
  Отсюда исходит различие протестантского и православного отношений к Преданию. В перспективе протестантского богословия, отрицающего Предание и созидательный смысл церковной истории, трудно объяснить, зачем в Библию включена книга Деяний. Зачем рассказы о жизни и проповеди Спасителя дополнены первой церковной хроникой? Зачем рассказывать о поступках людей, если уже сказано о том, что совершил Единственный Посредник?
  
  Библия исторична. Это история народа, а не жизнеописание Моисея. Этого-то исторического дыхания и доверия к действию Бога в истории людей и лишен протестантизм. В своем историческом антицерковном нигилизме он утверждает - незачем всматриваться в дыхание Духа в людях, давайте изучать только слово Бога и не будем интересоваться тем, как люди слышали это Божие слово. Но слово Божие обращено все-таки именно к человекам...
  
  История человечества готовилась к приятию Евангелия, и в истории же, в людях всходили и продолжают всходить те дары, ради которых Евангелие было дано. Анти-исторический нигилизм протестантов может быть принят только при одном допущении: если считать, что Писание - это метеор, лишь в одно мгновение пронесшийся по земному небу. Из надысторической выси однажды ворвался к нам вихрь Откровения, оставил следы, закрепленные новозаветными текстами, и вновь воспарил в заисторические и зачеловеческие дали. Людям осталось только одно: изучение тех знаков, что остались от Посещения. Огонь вырвался наружу, опалил, выплавил скалы, оставил на них странные потеки и спрятался. Метеорит давно окончил свой полет. Евангельский огонь погас. Христос ушел, а вместо Себя оставил только книгу. Всё, что мы знаем о Христе и о Боге - "геологам" известно лишь из книжки. Из Евангелия. Геологи-теологи могут изучать рассказы апостолов о том, как Бог изменил их сердца. Но больше ничьим свидетельствам о том же самом Огне они не верят. Остальные люди не всегда правильно (с точки зрения последней гео(тео)логической комиссии) понимали значение завещанных нам слов. Геологи, не имея личного опыта соприкосновения с тем огнем, изучают эту метеоритную воронку, эти странные потеки на древних скальных породах, и по особенностям той или иной необычно оплавленной скалы строят свои предположения о том, что же это был за огонь и откуда он мог придти.
  
  Евангелие для гео-теологов - лишь объект для изучения; это пассивный материал, пассивный текст, который лежит и ждет умного и понятливого читателя (оно столетиями ждало своих баптистских и адвентистских толкователей, терпеливо снося насилия со стороны православных и католиков).
  
  А что, если Евангелие само живет? Если оно активно? Что, если оно не ждет читателя, а само создает его? Что, если "благодать Твоя, Господи, ходит в след безумных и заблудших и взывает к немудрым: не объюродевайте во грехах ваших"?[13]. А вдруг Христос действительно посреди нас и продолжал в третьем веке, в девятом или девятнадцатом творить дела не меньшие, чем в веке первом? "Бог не в храмах рукотворенных живет", - и именно поэтому православие не считает, что Дух Святой оказался замкнут в стенах сионской горницы, что дар Пятидесятницы недоступен никому, кроме тех, кому посчастливилось находиться в том доме в тот час. Но если "Христос вчера и сегодня и во веки Тот же" (Евр. 13, 8) и если Дух действует не только в сионской горнице, то, значит, и в других людях, не только в апостолах, могли проявить себя дары Духа.
  
  С точки зрения православия книга Деяний тем и драгоценна, что она подтверждает: обетование Христа ("Я с вами... Дам вам Утешителя") исполнилось. Его дар оказался действенным: с нами Бог. Бог не только был с нами, но и есть. Бог с нами не только во дни Своей земной плоти, но и после. И после того, как Он вознес с земли Тело, рожденное Марией, Он оставил здесь То Свое Тело, которое Он создал Себе Сам на Тайной Вечере. Бог с нами, потому что Своим Телом Он соделал Свою общину, Свою Церковь (Кол. 1, 24). И книга Деяний - это первый экклезиологический[14] трактат, первое прикосновение к тайне Церкви. Это рассказ о действии Духа в людях. Неужели оно прекратилось? Для протестантов книга Деяний закрывает историю Церкви. В дальнейшем они видят лишь историю блужданий, искажений и измен (странным образом прекратившихся лишь с появлением их общины). Для православных же книга Деяний открывает историю Церкви.
  
  Значит, говоря словами Л. Успенского, "не следует упрощать проблему: если чего-то не было в первые века христианства, это не значит, что этого не нужно и в наше время"[15]. И, следовательно, если Григорий Богослов говорит нечто, чего не говорил Иоанн Богослов - это не обязательно есть искажение апостольского слова. Церковь есть живой организм, а для живого свойственно развитие. И поэтому баптистские уверения в том, что они вернулись к "апостольской простоте", неубедительны: нельзя заставить взрослого человека вновь влезть в колыбель и носить детские одежды, как бы милы они ни были. Христианство уже взрослое. Ему две тысячи лет, и это древо, разросшееся за два тысячелетия, нельзя вновь обрезать до размеров и форм того росточка, с которого оно начиналось на заре христианства.
  
  Для человека естественно самое главное в своей жизни выражать формами искусства, и нельзя же запрещать всякую религиозную живопись лишь из предположения о том, что апостольская община ее не знала! Для человека естественно искать осознания своей веры, естественно стремиться пронести во владения разума то, что он обрел в опыте Откровения - не для того, чтобы проверить разумом Откровение, а для того, чтобы научить разум жить с Откровением, чтобы тот опыт, который дается сердцу, сделать предметом умного рассмотрения. И если Церковь не сразу привлекала философский инструментарий для разъяснения своей веры и надежды - это не значит, что все наработки послеапостольского богословия должны быть отменены. Христос сравнивал Царство Божие с растущим семенем, древом, закваской. И что же пенять дереву за то, что оно не осталось семечком, но вобрало в себя всю сложность мира и человека! Древо, оставленное Христом "после Себя", проросло сквозь историю, вобрав в себя ее соки и срастворив их с токами Небес. И только человек, стыдящийся Христа и тайны воплощения Бога, может сказать, что Церковь "зря связалась" с "миром сим".
  
  Да, Писание - норма христианской веры и жизни, это камертон. Но разве может камертон заменить весь хор? Разве заменяет таблица умножения реальную работу математика? Разве издание учебника русской грамматики налагает вето на появление стихов Пушкина или романов Достоевского? Нельзя противоречить канону. Но нельзя противоречить и правилам русского языка. Делает ли установление правил речи излишним последующее развитие литературы? Разве признание посланий Павла богодухновенными заставляет пренебрежительно отнестись к "Исповеди" Августина?
  
  Что вообще значит Православие? Это Евангелие плюс благодарное приятие его воздействия на тех людей разных времен, культур и народов, которые всецело открылись Христовой вести. Православие - это доверие к Богу как к Господину истории. Для православного немыслимо представление о том, что опыт откровения и Богообщения, который был у апостолов, затем стал вдруг недоступен. Нам кажется странным это "новое учение" о том, что Христос на полтора тысячелетия забыл своих учеников и оставил их заблуждаться в вопросах, имеющих значимость для спасения (ибо это противоречит догмату о человеколюбии Творца).
  
  Православию чужда тотальная подозрительность, которая полагает, что "был один христианин на свете - и того распяли". Православие полагает, что на пространстве двух тысячелетий христианской истории было немало людей, которые расслышали своим сердцем Евангелие и не исказили его ни в своей жизни, ни в своей проповеди. В классической книге монашеской духовности, в "Лествице" говорится, что "монах есть тот, кто держится одних только Божиих слов и заповедей во всяком времени и месте и деле"[16]. А, по замечанию прот. Иоанна Мейендорфа, Церковь в своем "Символе веры" называет себя апостольской, а не святоотеческой потому, что святым отцом становится тот, кто в адекватных словах смог проповедовать своему времени изначальную апостольскую веру и являть в себе Евангельскую жизнь.
  
  Для православного мировосприятия очень дороги евангельские притчи о Царстве Божием. Это притчи о терпении и смирении Божием. Царство Божие не приходит "заметным образом", оно не просто вторгается в историю извне, - оно забрасывается в человеческий мир, но постепенно зреет и всходит внутри этого мира. Таковы притчи о зерне, о закваске, о "горчичном зерне".
  
  И еще особо дороги православному сердцу прощальные слова Христа: "Се, Я с вами во все дни до скончания века" (Мф. 28, 20). Из этих "всех дней" протестантская экклезиология вынуждена исключить те дни, что прошли между временем апостолов и появлением той деноминации, от имени которой проповедует протестант (в мягком варианте это время от императора Константина до Лютера, в жестком - от апостолов до, скажем, возникновения пятидесятников)[17].
  
  Православные же не могут провести грань между эпохой "настоящей Церкви" и веками "полуязыческого псевдохристианства". Мы не можем ограничить время действия Духа Христова периодом жизни апостолов. Мы не видим перелома между апостольской Церковью и последующей. Дары, бывшие у апостолов, мы видим и в христианах последующих поколений ("Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание" - Гал. 5, 22-23). Я эти дары видел у своих современников. Протестанты скажут, что они их у православных не видели? Что ж - это будет суждением, характеризующим лишь их опыт, их мир, но не мир православия.
  
  Вообще же позиция человека, утверждающего "я не видел", "я не встречал", "мне не попадалось", всегда слабее позиции тех, кто говорит: а мы там были, и о том, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и осязали руки наши, о том возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами. Да, да, я здесь прилагаю к протестантам тот аргумент, который мы (и православные, и протестанты) так часто используем в полемике с неверующими. Как может судить о религии человек, не имеющий, не переживший вообще никакого религиозного опыта? Не будут ли его суждения столь же компетентны, как суждения глухого о музыке? Не такова ли цена "научно-атеистическим" трактатам, как и диссертации слепорожденного по истории живописи? Знают же протестанты и используют аргумент путешественника скептику-домоседу: если ты, соседушка, не был в Иерусалиме и не знаешь дороги туда, это еще никак не означает, что Иерусалима действительно нет, что попасть туда невозможно и что все рассказы путешественников не более чем выдумки[18]. Так вот, именно отталкиваясь от религиозного опыта можно этот аргумент путешественника переадресовать протестантам: братья, ну если не паломничали вы по православным монастырям, если вы не ощущали тихого веяния духа в монастырских кельях, если не взлетало облегченно ваше сердце после исповеди и вы не ощущали в своих жилах кровь Христа после причастия - то хотя бы не торопитесь со своими отрицаниями. Не у всех опыт прикосновения к православию был столь печален и бесплоден. Иначе и православия бы не было.
  
  И даже если мы заведем речь о грехах и болезнях современного православия - то ведь все равно не удастся провести границы между "церковью безгрешной" и "церковью согрешившей". "Вся Церковь есть Церковь кающихся, вся она есть Церковь погибающих", - еще в четвертом веке сказал преп. Ефрем Сирин[19]. Грехи, знакомые нам по нам самим, по нашим современникам и из истории Церкви, были и в апостольские времена, и в апостольских общинах (и властолюбие, и споры, и расколы, и честолюбие, и непонимание Христа, и преувеличенный материальный интерес, и законничество, и либертинизм[20]). Апостольским Церквам говорит Христос: "Ты оставил первую любовь твою <...> знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв <...> Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны пред Богом Моим <...> ты не холоден, ни горяч <...> ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг" (Откр. 2, 4; 3, 1-2; 3, 15-17). И уже апостолам приходилось говорить своим ученикам: "Вы шли хорошо: кто остановил вас?" (Гал. 5, 7).
  
  С давней поры в монашеских книгах есть рассказ о двух монахах, которые пошли по делам в город и там были соблазнены блудницами. Вернувшись в монастырь, они покаялись, а для исправления и оплакивания грехов собор старцев определил им провести какое-то время у себя в кельях без всякого общения, но только в молитвах. По прошествии этого времени епитимьи оба грешника вышли из своих келий. Один был бледен, и глаза его были красны от слез. Другой - весел и без следов плача. Братья спросили первого: что ты делал в это время? - Плакал и просил Господа простить мне мой грех. Затем спросили второго: а ты как провел это время? - Радовался и благодарил Бога за то, что Он простил мне мой грех и позволил вернуться к монашеской жизни. Старцы посовещались и сказали, что оба пути хороши... Эти два монаха и есть два основных настроения исторического православия. Мы знаем наш грех и не отрицаем его (хотя и состоит он совсем не в почитании икон, как кажется протестантам). Но мы знаем и благость Божию. "Ибо что же? если некоторые и неверны были, неверность их уничтожит ли верность Божию? Никак. Бог верен, а всякий человек лжив" (Рим. 3, 3). Когда православный человек читает это слово апостола, то под "всяким" он понимает и себя. Поэтому я вполне могу сказать: "Бог верен, а всякий православный человек лжив". Дерзнет ли пятидесятник сказать "всякий пятидесятник лжив"? Или они нашли способ употреблять слова "все" и "всякий", исключая при этом самих себя из этих "всех"?
  
  Мы знаем, что христиане могут грешить - а потому можем всматриваться в светотень истории. Православие приемлет историю: дар Христов не погас, не затух. Его присутствие, Его действие в Его народе не уменьшилось со сменой поколений. Но если Дух Божий дышит во всех столетиях, если Христос действительно с нами во все дни (с нами, а не только с апостолами до дня их кончины), то разве можно уклониться от исследования и от приятия того опыта жизни во Христе, который был накоплен за эти "все дни"?
  
  Этот опыт мы не ставим выше апостольского. Святоотеческие творения мы проверяем Евангельским мерилом. Но Евангелие-то дано, чтобы воплощаться в жизнь. А жизнь столь сложна и многообразна. Бог невместим в книги. Человек невместим в книги. Человеческие ситуации сложны и неиссчётны. Поэтому и говорит православие: Евангелие для нас - мерило, правило. Но жизнь не сводится к сборнику правил. Не в том смысле, что допускает исключения из правил, а в том, что один и тот же совет может быть выполнен весьма по-разному разными людьми в разных обстоятельствах.
  
  Так что же накопило православие за те века, когда, по мнению протестантов, христиан на земле не существовало? Прежде всего - знание глубин человеческой души. Очевидна разница между литературой протестантской и православной: протестантская носит миссионерский характер, она подводит людей к принятию Бога и к Евангелию. Протестантская литература говорит о том, что происходит в человеке на рубеже веры и неверия (впрочем, глубин Достоевского и бл. Августина протестантские брошюры не достигают).
  
  Всем уже известна структура протестантской проповеди: я был атеистом и был грешником, но я уверовал во Христа и стал счастлив. Вот глава "Свидетельствовать о Боге неверующим" из "Методического Вестника для учителей воскресных школ"[21]: "Процесс евангелизации значительно ускорится, если помощник директора по евангелизации научит верующих свидетельствовать о своей вере. Один из способов свидетельства - рассказ о своем обращении к Богу, который можно построить по такому плану: 1. Какая у меня была жизнь, когда я был неверующим. 2. Как я осознал, что мне нужен Христос. 3. Как я поверил в Него. 4. Какой стала моя жизнь после того, как я принял Христа". Более в этой главе ничего нет!
  
  Хотя и сложно говорить о чужом духовном опыте, все же то, о чем человек проповедует, что вызывает в нем наибольшее воодушевление и искренность, показывает достаточно ясно некоторое потаенное строение его духовного опыта. То, что протестантская проповедь ограничена одним лишь моментом личного обращения, не случайно. Это просто показывает отсутствие другого серьезного духовного опыта. Обычная баптистская брошюра говорит о том, как побыстрее пройти путь от неверия к принятию Евангелия; традиционная православная проповедь обращается к уверовавшим людям и говорит о той духовной брани, которая поднимается в душе человека уже после крещения. Тончайшая аналитика душевных и духовных состояний и переживаний, опытно разработанная православными подвижниками, остается у протестантов и непонятной, и невостребованной. Именно отказ от традиции христианской мистики, сведение протестантизмом религиозной жизни к чисто языковой, брошюрочно-проповеднической практике побуждают людей Запада искать труда для души "на стране далече" - в кришнаизме и йоге. Неудивительно, что в той религиозной среде, где слово "аскетизм" стало ругательным, начали чрезвычайно успешно распространяться нехристианские аскетические практики[22].
  
  В церковном богословии есть такой термин - "призывающая благодать". Это то действие Божие, которое происходит вне Церкви, то касание Богом человеческого сердца, которое поворачивает это сердце к вере. Поскольку назначение этой энергии - привести к Церкви человека, который еще вне нее, то это - единственный вид благодати, который действует вне Церкви. О ней св. Феофан Затворник сказал, что "Призывающая благодать - всеобщая, никто не исключен"[23]. Я думаю, что эта благодать есть в протестантизме, ибо "никто не может назвать Иисуса Господом, только как Духом Святым" (1 Кор. 12, 3).
  
  Проповедь о Христе - это, конечно, замечательно. Но все же: "Дом Мой домом молитвы наречется" (Мф. 21, 13). Домом молитвы, а не домом проповеди. Православное богослужение и есть прежде всего молитвенное предстояние, а не миссионерское мероприятие. Я признаю доброкачественность опыта обретения веры у протестантов. Я говорю только, что это - всего лишь часть того духовного опыта, который может быть дарован человеку за церковным порогом. Отношения протестантизма с православием ярко подтверждают мысль Г. К. Честертона о том, что каждый еретик делает элементарную арифметическую ошибку: он часть считает больше, чем целое[24]. О каждой из протестантских деноминаций можно сказать, что она - это ограничение, слишком прямолинейное выведение одной из тех тональностей, которые в Церкви слагаются в целостную симфонию. Скажем, ответ на вопрос, чем отличается баптизм от православия, нельзя сформулировать в позитивной форме: "В баптизме есть это, а православие это запрещает". Ответ будет носить негативный характер: "в православии это есть, а в баптизме - нет". Нет икон, нет священников, нет причастия, нет исповеди, нет крещения детей, нет храмов, нет Предания, нет постов, нет молитв за умерших... Помнится, некий персонаж Михаила Булгакова в подобных случаях говорил: "Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!"... Нормальная церковная жизнь строится по иной парадигме: "Сие надлежало делать, и того не оставлять".
  
  Нет человека, который видел бы всю истину. Но там, где во имя частичной правды воинственно не желают видеть нечто большее, рождается ущербность, ограничение полноты и равновесия дыхания Традиции, как диспропорциональное увеличение частного положения до размеров всеобщего и исключительного, произвольное избрание чего-то одного, части вместо целого, т. е. именно односторонность[25]. Многочисленные протестантские "нет", сказанные перед порогом Православия, - это ограничение, это слишком прямолинейное выведение одной из тех тональностей, которые в Церкви слагаются в целостную симфонию. Многие богословские схемы отвергались Церковью не на основании того, что в них было, а на основании того, чего в них не было, что им недоставало для того, чтобы быть православием; как сказал Паскаль, "ошибка их не в том, что они следуют лжи, а в том, что не следуют иной истине"[26].
  
  Я готов сказать, что я согласен с тем, чему учат баптисты. Когда они утверждают, произнося положительные утверждения - о Христе и Боге, о Библии и вере, я с ними соглашаюсь. Я несогласен с тем, что баптисты отрицают: причастие и Предание, молитва перед иконой и общение со святыми.
  
  Итак, православная литература, в отличие от протестантской, обращена к человеку, уже осознавшему себя христианином. Оказывается, мало христианином стать. Гораздо сложнее бывает - им остаться: возвращаются сомнения, душевная пустота и окаменелость[27]. Посещает и былая бессовестность.
  
  Жизнь человека вообще "полосата". За периодами духовного и душевного подъема следует спад. Вот вроде недавно сердце вспыхивало радостью от каждой евангельской страницы, а вот уже я смотрю на Евангельский текст холодно-профессиональным взглядом. Недавно я готов был что угодно отдать за право войти в храм и помолиться в нем, а сегодня мне за это самому деньги платят... Здесь и проверяется вера человека. Молитва живая, льющаяся из сердца, молитва по вдохновению мало что дает человеку и потому мало ценится Богом. Ведь она по вдохновению, а, значит, не от самого человека, а от Бога и дана. Эту молитву Бог подарил человеку - и что же еще ждать большего от этого подарка? А вот молиться, когда "нет настроения", когда всё серо и скучно (и вокруг, и в сердце) - вот это и значит нудить себя к Царству Небесному. Вера - это не только момент обращения от отрицания Бога к принятию Евангелия; это еще верность, - верность, верная память самым светлым минутам своей жизни, тем минутам, когда "расходятся морщины на челе, и в небесах я вижу Бога". Когда я был настоящим - в ту минуту, когда крестился или в ту, когда пересказываю церковную сплетню? Вера есть постоянно необходимое усилие, возвращающее меня к "моменту истины". Поэтому "в случае случайных охлаждений извольте тянуть и тянуть заведенные порядки, в той уверенности, что это сухое исполнение дел скоро возвратит живость и теплоту усердия"[28].
  
  Тут становится нужна разность православия и протестантизма. Те советы, которые старцы давали монахам, могут оказаться совсем не лишними и для протестантов (уж что-что, а искушения и грехи у нас одинаковые, "экуменические"). Например, начал обуревать человека помысл: "Брось все эти догмы и предписания, откажись от подвига, забрось свою веру. Мало ли что тебе показалось. Ну, был юношеский порыв, но сейчас-то ты уже стал серьёзнее. Брось ты это дело, возвращайся к обычной жизни...". Преп. Иоанн Лествичник о таком случае говорит: если уж ты все иные способы борьбы с этим помыслом испробовал, и молился, и каялся, а он не отстает - что ж, ляг и поспи. А утром, может, всё будет уже иначе...
  
  Возвращаются к христианину и грехи. Как бороться с грехом - это и есть основной вопрос аскетики. О том, как грех входит в душу человека, как можно его заметить и изгнать, как можно не допустить углубления болезни и вернуться ко Христу, и говорит классическая литература православия: православно-аскетическая, монашеская литература. И самая большая духовная травмированность протестантизма в том, что он как раз и не имеет своей аскетической традиции, а святоотеческую традицию отринул. Самое главное, что может открыть мир православной аскетики протестанту: если однажды благодать коснулась сердца - это еще не значит, что она там останется навсегда и несмотря ни на что. Христианский мир знает немалое число тех, "которые, получив благодать, заморили ее" (свт. Феофан Затворник)[29]. А еще - бывают христиане-грешники. Оказывается, можно и омыться Святым Духом, и опытно знать, что есть благодать - а все же оставить в себе место для греха, а все же вернуться ко греху. Протестанты и сами это знают. Но их догматика ("мы спасены! мы не грешим! мы святы!") не позволяет им замечать свои грехи, плакать о них, исповедовать их и предупреждать о них своих единоверцев. Как однажды со слезами на глазах говорил мне один адвентистский пастор: "Я же знаю, что я возрожденный христианин, и я знаю, что я все равно грешник. Та, первая радость обращения уже ушла, а грехи вернулись. Мне бы впору выйти и каяться, плакать о своих грехах, а я должен только воспевать "Аллилуйя," улыбаться и всех заверять в том, что истинный христианин уже не грешит...".
  
  Но вот что писал в IV веке преп. Макарий Египетский: "И в душе есть грех, а равно соприсутствует, нимало не стесняясь, и Божия благодать... Бывает и то, что в ином есть благодать, а сердце еще нечисто... Человек имеет такую природу, что и тот, кто в глубине порока и работает греху, может обратиться к добру, и тот, кто связан Духом Святым и упоен небесным, имеет власть обратиться ко злу... Если же кто, не имея молитвы, принуждает себя к одной только молитве, чтобы иметь ему молитвенную благодать, но не принуждает себя к кротости, к смиренномудрию, к любви, к исполнению прочих заповедей Господних, то по мере его произволения и свободной воли согласно с прошением его дается ему иногда отчасти благодать молитвенная, в упокоении и веселии духа, но по нравам остается он таким же, каким был и прежде"[30].
  
  Поэтому "христиане суть боги, отводимые в плен"[31]. Для пояснения того, что и освященный человек может подвергаться искушениям, преп. Макарий вспоминает библейский рассказ о том, как помазанный на царство Давид тотчас подвергся гонениям... Но если кто, почувствовав в сердце первое, зовущее веяние благодати, вдруг решит, что более нет и не будет в нем греха - то он впадет в злейшую из ошибок: в прелесть. "Если же увидишь, что кто-нибудь превозносится и надмевается тем, что он - причастник благодати; то хотя бы и знамения творил он, и мертвых воскрешал, но если не признает своей души бесчестною и униженною, и себя нищим по Духу, окрадывается он злобою и сам не знает того. Если и знамения творит он - не должно ему верить; потому что признак христианина стараться таить сие от людей, и если имеет у себя все сокровища царя, скрывать их и говорить всегда: "не мое это сокровище, другой положил его у меня; а я - нищий; когда положивший захочет, возьмет его у меня". Если же кто говорит "богат я", то таковой не христианин, а сосуд прелести и диавола... Ибо наслаждение Богом ненасытимо, и в какой мере вкушает и причащается кто, в такой мере делается более алчущим. Люди же легкомысленные и несведущие, когда отчасти действует в них благодать, думают, что нет уже греха на них"[32]. Лишь малое знание себя порождает уверенность в своей избавленности от грехов. Но "если всмотришься в совесть твою, и перещупаешь там все, как в сундуке каком, извлекая находящееся там одно за одним, то все узнаешь чисто-начисто. Ибо в сундуке совести твоей находятся идольчики славолюбия и тщеславия, истуканчики человекоугодия, сласти похвал человеческих, наряды притворства и лицемерия, семя сребролюбия и других страстей. Впрочем, если поверх всего этого находится у тебя кичение и гордость, то нет тебе возможности познать ни их, ни то, что под ними"[33].
  
  Итак, грех реально угрожает христианину. Грех долго и поэтапно идет с периферии сознания в его центр, от абстрактного представления о некоем поступке к тому, что воля и жизнь человека будут подчинены ему, от случайно мелькнувшего образа к реальному делу (прилог-сочетание-сосложение-пленение-страсть[34]). Как его вовремя заметить, как отогнать - об этом много говорит православная аскетика. Движение ума ко греху надо останавливать усилием воли - гневом. Гнев в нашей душе выполняет ту же функцию, что и система иммунной защиты в нашем теле: распознавание инфекции и уничтожение (изгнание) ее. "Как выгонять? Неприязненным к ним движением гнева или рассерчанием на них. У всех святых Отцов нахожу, что гнев на то и дан, чтобы им вооружаться на страстные и грешные движения сердца и прогонять им их... Не с честью надо провожать помысл, а как врага - гневным отвержением. Увидев обидчика - надо прогневаться - но не на него, а на себя, или на того, кто подсовывает вам помысл... Что делает подвергшийся нападению злого человека? Подавши его в грудь, кричит: караул. На зов его прибегает стража и избавляет его от беды. То же надо делать и в мысленной брани со страстями - рассерчавши на страстное, надо взывать о помощи: Господи, помоги! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси меня! Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися!"[35].
  
  А если оборона прорвана? Помимо вопроса о том, как избежать греха, есть в аскетике вопрос более страшный и, увы, более повседневно-важный для большинства из нас: как быть после греха? Как оставаться христианином уже после допущения греха? Что делать по ту сторону греха? "Если мы пали, то прежде всего ополчимся против беса печали... Прежде падения нашего бесы представляют нам Бога человеколюбивым, а после падения жестоким"[36]. Склоняя ко греху, искуситель нашептывает: "Ну, это ничего, ну, Бог простит, ну, разочек-то можно!". После греха бесовское богословие вдруг резко меняется: "Ну, все, брат, теперь как же тебе спастись? Сам помнишь, что уготовано грешникам! Так зачем же тебе и дальше тянуть лямку христианских тягот и лишений? Живи как все! Если уж все равно от Судии тебе ничего хорошего ожидать нельзя, то хоть в этой жизни попользуйся ее радостями!".
  
  Поэтому так много в православной литературе рассказов о покаявшихся грешниках... Вообще наш путь - это путь не от победы к победе, а от поражения к поражению. Встань и иди... Снова встань... Отбрось отчаяние... Встань: отчаяние прогоняется покаянием ("Покаяние есть отвержение отчаяния"[37])... Ты только не оставайся в луже; вспомни: "Отец говорит сыну: пойди очисти заросшее поле. Тот, увидев его запущенность и размеры, несколько дней просто спал. Отец приходит и в ответ на оправдания сына говорит: "Сын мой! Возделывай каждый день столько, сколько занимала постель твоя и таким образом подвигай дело вперед и не унывай""[38]... Опять падение? - Ну, встань же, отбрось бесовское богословие и вслушайся в евангельское: "Господь хочет всем спастись, следовательно, и вам... У Бога есть одна мысль и одно желание - миловать и миловать. Приходи всякий... Господь и на страшном суде будет не то изыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь бы хоть малая возможность была"[39].
  
  Впрочем, рассказывать о православной аскетике я здесь не намерен; предложу на обозрение лишь несколько жемчужинок, лишь немного выписок из немногих книг. Вот "Древний патерик", сборник речений (зачастую анонимных) подвижников IV-V веков.
  
  "Брат спросил старца: какое бы мне делать доброе дело и жить с ним? Авва отвечал ему: не все ли дела равны: Авраам был страннолюбив - и Бог был с ним; Илия любил безмолвие - и Бог был с ним; Давид был кроток - и Бог был с ним. Итак, смотри: чего желает по Богу душа твоя, то делай и блюди сердце твое.
  
  Авва Диадох говорил: как в бане часто отворяемые двери скоро выпускают жар вон, так и душа, если она желает часто говорить, то хотя бы и говорила доброе, теряет собственную теплоту через дверь язычную.
  
  Брат спрашивал авву Пимена: я сделал великий грех и хочу каяться три года. - Много, - говорит ему Пимен. - Или хотя один год, - говорил брат. - И то много, - сказал опять старец. Бывшие у старца спросили: не довольно ли 40 дней? - И это много, - сказал старец. Если человек покается от всего сердца, и более уже не будет грешить, то и в три дня примет его Бог.
  
  Не борись со всеми помыслами, но с одним. Бьющий кусок железа наперед смотрит, что намеревается сделать, серп или меч, или топор. Так и мы должны размышлять, к какой добродетели приступить нам, чтобы не трудиться понапрасну.
  
  Два старца жили вместе и никогда не было у них распри. Сказал же один другому: сделаем и мы распрю, как другие люди. Он же отвечал: не знаю, какая бывает распря. Тот отвечает - вот, я кладу кирпич посредине и говорю: он мой, а ты говоришь: нет, он мой. Это и будет начало. И сделали так. И говорит один из них: он мой. Другой же сказал: нет, он мой. И сказал первый: да, да, он твой, возьми и ступай. И разошлись и не смогли вступить в распрю между собой.
  
  Дело смирения - не измерять себя с другими... Старца спросили: что такое смирение. Старец сказал: когда согрешит против тебя брат твой, и ты простишь ему прежде, нежели он пред тобою раскается.
  
  Если ты, делая кому-либо выговор, прийдешь в гнев, то удовлетворяешь своей страсти. Таким образом, чтобы спасти другого, ты не погуби себя самого.
  
  Авва Исаак осудил согрешившего брата. По смерти его Исааку является ангел, держащий душу умершего над огненным озером, и спрашивает: вот, ты всю жизнь осуждал его, и потому Бог послал меня к тебе, говоря: спроси его, куда велит Мне бросить падшего брата? Исаак в ужасе воскликнул: прости моего брата и меня, Господи!
  
  Некоторый брат, обиженный на другого, пришел к авве Сисою и говорит ему: такой-то обидел меня, хочу и я отомстить за себя. Старец же увещевал его: нет, чадо, предоставь лучше Богу дело отмщения. Брат сказал: не успокоюсь до тех пор, пока не отомщу за себя. Тогда старец сказал: помолимся, брат! И вставши, начал молиться: Боже! Боже! мы не имеем нужды в Твоем попечении о нас, ибо мы сами делаем отмщение наше. Брат, услышав сие, пал к ногам старца, сказал: не стану судиться с братом, прости меня!
  
  Кто, будучи оскорблен, не отвечает тем же - тот полагает душу свою за ближнего своего.
  
  Авва Антоний сказал: я уже не боюсь Бога, но люблю Его, ибо совершенная любовь изгоняет страх... Любовь есть размышление о Боге с непрестанным благодарением... Как может человек получить дар любить Бога? Если кто видит брата своего в прегрешении и возопиет о нем к Богу, тогда получает разумение, как должно любить Бога.
  
  Брат спросил авву Пимена: Что значит "гневаться на брата своего всуе"? - Всуе гневаешься за всякое лихоимство - даже если бы он выколол у тебя правый глаз. Если же кто старается удалить тебя от Бога - на такового гневайся.
  
  Как жить мне с братьями? - Как в первый день, когда ты пришел, и не будь вольным в обращении".
  
  Еще одна старая книга. "Душеполезные поучения" аввы Дорофея относятся к VI столетию:
  
  "Помню, однажды мы имели разговор о смирении, и один из знатных граждан Газы, слыша наши слова, что чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным, удивлялся и говорил: как это может быть? Я сказал ему: "Кем ты считаешь себя в своем городе?". Он отвечал: "считаю себя за великого и первого в городе". Говорю ему: "Если ты пойдешь в Кесарию, за кого будешь считать себя там?". Он отвечал: "За последнего из тамошних вельмож". Если же, опять говорю ему, ты отправишься в Антиохию, за кого ты там будешь себя считать? "Там, - отвечал он, - буду считать себя за одного из простолюдинов". Если же, говорю, пойдешь в Константинополь и приблизишься к царю, там за кого ты станешь считать себя? И он отвечал: "почти за нищего". Тогда я сказал ему: вот так и святые чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными.
  
  Что такое смирение и гордость? - Как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды приклоняют ветви к низу и нагибают их, ветвь же, на которой нет плодов, стремится вверх и растет прямо; есть же некоторые деревья, которые не дают плода, пока их ветви растут вверх.
  
  Смиренномудрие посреди гордости и человекоугодия. Добродетели суть царский путь, средина.
  
  Кто, имея рану на руке своей или на ноге, гнушается собою или отсекает член свой, хотя бы он и гноился? Не скорее ли он очищает его, окладывает пластырем? Так должны и мы сострадать друг другу.
  
  Порицать - значит сказать о таком-то: такой-то солгал... А осуждать - значит сказать: такой-то лгун... Ибо это осуждение самого расположения души его, произнесение приговора о всей его жизни. А грех осуждения настолько тяжелее всякого другого греха, что Сам Христос сказал: "лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего" (Лк. 6, 42), и грех ближнего уподобил сучку, а осуждение - бревну.
  
  Слышал я о некоем брате, что когда приходил он в келью к кому-нибудь и видел ее неприбранною, то говорил в себе: блажен сей брат, что отложил заботу обо всем земном и так весь свой ум устремил горе, что не находит времени и келлию свою привести в порядок. А если приходил к другому и видел келлию прибранною, то опять говорил в себе: как чиста душа сего брата, так и келлия его чиста.
  
  Надо быть готовыми на каждое слово, которое слышим, сказать: прости.
  
  Каждый молящийся Богу: "Господи, дай мне смирение", должен знать, что он просит Бога, чтобы Он послал кого-нибудь оскорбить его".
  
  Несколько раз в "Братском вестнике" (издании российских баптистов) мне попадались высказывания, предваряемые такой формулировкой: "один древний христианин сказал: ...". Обычно за этим следовали цитаты из св. Иоанна Златоуста. Я, конечно, рад, что некоторые мысли этого великого православного богослова по сердцу протестантам[40]. Но от них я все же ожидал бы более буквального исполнения заповеди апостола Павла: "поминайте наставников ваших" (Евр. 13, 7). Хотя бы - упоминайте их имена.
  
  Позволю напомнить только три выписки из Златоуста: "Если бы кто-нибудь начал ворочать помет в то время, как ты проходишь - скажи мне, не стал ли бы ты его бранить и укорять? Так поступи и со злословящими... Отнял ли кто у тебя имение? Он нанес ущерб не душе твоей, но деньгам. Если же ты будешь злопамятствовать, то сам ты нанесешь вред душе своей... Надень обувь, которая больше ноги, и она обеспокоит тебя, потому что будет препятствовать тебе идти: так и дом, более обширный, чем нужно, препятствует идти к небу"[41].
  
  А это - крохотки из наследия тезки св. Златоуста - преп. Иоанна Лествичника: "Если признак крайней кротости состоит в том, чтобы и в присутствии раздражающего сохранять тишину сердечную и залог любви к нему, то, без сомнения, крайняя степень гневливости обнаруживается тем, что человек наедине с собой как бы препирается и ярится с оскорбившим его... Кто говорит, что любит Господа, а на брата своего гневается, тот подобен человеку, которому во сне представляется, что он бежит... Тщеславие ко всему льнет. Тщеславлюсь, когда пощусь, но когда разрешаю пост, чтобы скрыть от людей свое воздержание, опять тщеславлюсь. Стану говорить - побеждаюсь тщеславием, замолчу - опять им же побежден бываю. Как ни брось сей трезубец, всё он станет острием кверху"[42].
  
  В общем, есть мифы о православном монашестве, а есть само монашество и есть православное понимание и христианской жизни вообще, и монашества в частности. И многое из того, что узнали о человеке монахи, узнают в себе и другие люди, вставшие на путь борьбы с грехом. И большая часть из того, что советуют монахи, относится не только к послушникам. И никак не "языческое влияние", не "платонизм" и не "гностицизм" сказались в тех словах преп. Исаака Сирина, которыми он выразил суть монашеского делания: "Совершенство всего подвига заключается в трех следующих вещах: в покаянии, в чистоте, и в усовершении себя. Что такое покаяние? - Оставление прежнего и печаль о нем. - Что такое чистота? - Кратко: сердце, милующее всякое тварное естество. - Что такое сердце милующее? - Горение сердца о всем творении - о людях, о птицах, о животных, о демонах, и о всякой твари, о бессловесных и о врагах Истины и чтобы они очистились и сохранились - молиться с великою жалостью, которая возбуждается в сердце его без меры по уподоблению в сем Богу"[43]. Это просто Евангелие. Но это то Евангелие, что не захлопнулось с последней буквой, вписанной в него, но открылось и прорастало в новых и новых сердцах сквозь все века и культуры. Это то Евангелие, которое продолжило свою жизнь в Предании. В православии. И этот опыт поиска Христа, обретения Его, удержания Его православное предание хранит воплощенным в тысячах и тысячах судеб, рассказов, свидетельств. Это наследие открыто, доступно. Чтобы с ним ознакомиться, даже не нужно становиться православным. Достаточно лишь проявить интерес. А там, по мере знакомства с миром Отцов, может быть, Господь пробудит в сердце желание войти в этот мир и стать его живой частью.
  
  Беда же протестантизма в том, что он, по слову С. Н. Булгакова, "не имеет идеала и пути святости, без которого нет настоящей религии, как нет искусства без художественного гения"[44].
  
  На мой взгляд, протестанты похожи на человека, который шел по улице, увидел вдруг открытую дверь храма, заглянул туда, поразился красоте, но, потрясенный, не вошел внутрь храма, а, постояв секунду на пороге, побежал к выходу из метро, взахлеб рассказал первому попавшемуся об увиденном и притащил его к церковному порогу. Теперь уже вместе они вглядывались в мистический сумрак храма, и - уже вдвоем вернулись к метро рассказывать об увиденном третьему... четвертому... сотому. Так и проповедуют они всю жизнь о том, как одиноко им было на улице, и как хорошо было в первый раз оказаться на том пороге...
  
  Отсутствие же молитвенной дисциплины, неумение различать духовные состояния, жизнь без Литургии и без исповеди приводят к тому, что религиозно ищущему человеку приходится постоянно возгревать себя чисто психическими приемами... Результаты, к которым в конце концов приводит этот путь, известны православной мистике. Это - состояние эмоционального опьянения, когда человек собственное возбуждение путает с касанием благодати... Во всяком случае в протестантской духовности есть одна черта, пугающая православных: восприятие покаяния как всего лишь одного момента в жизни человека (поворот от неверия к вере). И как бы несовременны ни казались советы православных подвижников о покаянном смирении как необходимой атмосфере духовного делания ("держи ум твой во аде и не отчаивайся", - говорил преп. Силуан Афонский), но неколебимая самоуверенность баптистов кажется еще более странной. В одной из брошюрок, где на двадцати страницах поясняется неправота Маркса, Дарвина, Магомета и папы римского, последние слова запали мне в душу. Автор так прощается с читателем: "Если ты, дорогой читатель, согласился с тем, что я тебе сказал, и принял Христа как твоего личного спасителя - то до скорой встречи со мною на небесах!".
  
  Вообще же, сколько бы ни говорили о малости различий Православия и баптизма, достаточно представить себе рядом лица "нормативного" православного и "нормативного" баптиста (скажем, Амвросия Оптинского и Билли Грэма) - и станет ясно, что духовный опыт этих людей бесконечно различен. Когда-то Рильке писал, что все страны граничат друг с другом, а Россия граничит с Богом... И как бы с тех пор ни изменился мир, Америка все же так и не стала резервуаром вселенской духовности. Обогатить мир православия, мир Достоевского и оптинских старцев, мир В. Соловьева и В. Лосского американский баптизм вряд ли способен.
  
  Православие много накопило за два тысячелетия своей непрерывной истории. И многое из того, что оно имеет, кажется смешным и ненужным, неудобным и устаревшим. Но это лишь издалека, пока человек стоит на месте и не начал труд подъема. "Так презрен по мыслям сидящего в покое факел, приготовленный для спотыкающихся ногами" (Иов. 12, 5).
  
  В Православии все рассчитано на движение, на трудное восхождение. Там, на духовных высотах, станет понятно, зачем пост и зачем церковно-славянский язык, зачем столь долгие богослужения и почему в храмах не ставят скамеек, о чем говорит почитание святых и что дает человеку икона. Истина здесь дается на вырост.
  
   . Указ. соч., с. 64. ^
   Чушь: Церковь состоит не из епископов, а из всех верных христиан. ^
   А что - баптисты признают "совершенную постижимость Бога человеческим разумом"? "Мой друг Иисус" для них всецело понятен? ^
   М.С. Каретникова. Из истории русской Церкви. // Мирт. Христианская литература; обзор, комментарии, выводы. Спб., 1998, Љ 3(7). ^
   Например: "В Екатеринбург евангельская весть пришла в 1957 г. В настоящее время церковь Адвентистов седьмого дня насчитывает 500 человек", - пишет Я. П. Балан, руководитель общины адвентистов Екатеринбурга (Религиозные общины Екатеринбурга, с. 28). Первый православный храм в Екатеринбурге построен был двумя веками раньше. Но для протестантов это все было неправильное христианство, да и вообще не христианство. Пока они не приехали в город св. Екатерины - это был языческий край. Да и сегодня в нем всего лишь 500 христиан, несущих свое нелегкое служение в языческо-православном окружении... ^
   "Когда началась война, не был мобилизован на фронт, имел специальное освобождение, как баптист, согласно ленинскому декрету 1918 года" (Мои года - мое богатство. Вспоминает старейший служитель Евангельско-баптистского братства России Сергей Петрович Фадюхин // Христианин и время. Сочи, 1991, Љ 2, с. 27). ^
   Прокофьева Т. Ростовская область, Кагальницкий район, совхоз Иваново-Шамшево. 12.05.2005. ^
   Праведное житие и апостольские труды святителя Николая, архиепископа Японского по его своеручным записям. ч. 2. - Спб., 1996, с. 24. "При просмотре почты за живое задело сетование на то, что штундистам в России не дается полной свободы, заканчивающиеся так: "Решительная молитва нужна для устроения религии". Мерзавцы! Россия для них - языческая страна, в которой нет Христианской религии, и вот они только пытаются насадить ее! Прогнивший насквозь протестантизм, да еще в худших своих сектах - таких мнений о себе! И еще Господа Бога призывает! Лицемеры!" (св. Николай Японский. Запись в дневнике 23.12.1902 // Праведное житие и апостольские труды святителя Николая, архиепископа Японского по его своеручным записям. ч. 2. - Спб., 1996, с. 141). И сегодняшние протестанты убеждены, что Россию надо строить с нуля. Миссия "Урал" распространяла листовку "Бог дает надежду" о проповедях во Дворце спорта Екатеринбурга 14-18 сентября 1994 финна Калеви Лехтинена. Вся листовка (4 страницы) пестрит фотографиями православных храмов и икон (для подманивания православных христиан). При этом уже прямо в листовке бывший секретарь факультетского парткома Юрий Муратов рассказывает о своей неудовлетворенности православием: "В Троице-Сергиевой Лавре меня поразила икона Божией матери, закованная в двойной золотой оклад и серебряная рака над мощами святого Сергия, человека, известного только богатством духа. Я не мог понять, зачем истину заковывать в серебро и злато, и вышел из храма еще более опустошенным". Сам Лехтинен скромно кончает свое интервью на последней странице этой же листовки: "Нужда в Боге ощутима сегодня в этой стране... Но я верю, что такие люди родятся, а значит, родится народ, родится страна". Итак, России еще нет, русского народа еще нет - они только "родятся" под влиянием зарубежных проповедей. Цель миссионеров - родить новый народ на русской земле. ^
   Указ. соч., с. 301. ^
   Цит. по: Вечное в русской философии. - Н. - Й., 1955, c. 233. ^
   . Восемь слов на книгу Бытия. Слово 2. // Творения. Т. 4, с. 15. У Иоанна Дамаскина тоже вполне категорично утверждается: "Будучи творениями, Ангелы не суть творцы" (Точное изложение православной веры. - СПб., 1894, с. 49; репринт - М. - Ростов-на-Дону, 1992). ^
   . Толкование на книгу Бытия. // Творения. Троице-Сергиева Лавра, 1901. Ч. 6, с. 234. ^
   . О покаянии, 2. // Творения. Ч. 4. - М., 1860, с. 128. ^
   Экклезиология (греч.) - учение о Церкви. ^
   . Вопрос иконостаса. // Вестник Русского Западноевропейского Патриаршего Экзархата. Љ 46, с. 253. ^
   . Лествица. - Сергиев Посад, 1908, с. 16. ^
   Адвентисты, которым требуется объяснить, почему кроме апостолов надо слушаться еще и откровений Елены Уайт, предлагают такую схему церковной истории: "Связь Библии с более поздними проявлениями пророческого дара служителей Церкви можно пояснить на таком примере: Допустим, что мы решили отправиться в морское путешествие на яхте. Владелец судна вручает нам справочник навигатора, подчеркивая, что в нем находятся все данные, необходимые для безопасного плавания до порта назначения. Сразу после отплытия мы принимаемся за чтение и находим как общие наставления по мореходству, так и описание самых разных ситуаций, возникающих в открытом море. В частности, перечислены чрезвычайные опасности последнего отрезка пути: непостоянство береговой линии, подвижные пески и частые штормы. Но вместе с тем сказано: "Вас заблаговременно встретит лоцман. Он будет предупреждать вас об опасностях и перемене обстановки. Прислушивайтесь к его советам". Следуя этим инструкциям, мы добираемся до места встречи с лоцманом, и он действительно вскоре появляется. Но тут некоторые члены команды высказывают свое недовольство его вмешательством: "У нас есть инструкции, и для нас этого достаточно. Мы придерживаемся их и только их. Ничего сверх этого нам не требуется!". Кто же в таком случае следует первоначальным указаниям? Те, которые отвергают услуги лоцмана или те, которые принимают его в соответствии с последними указаниями?" (В начале было Слово, с. 232). Это очень красивая притча и очень верная. По этому вопросу разница между адвентизмом и православием будет лишь в том, что та помощь, которую адвентисты ожидают лишь в конце истории, по православному опыту всегда сопутствовала кораблю Церкви. Если слово Христа верно - то почему же помощь приходит только в конце плавания? Христос сказал, что Он во все дни с нами, а не только рядом с портом. И где же в Библии пророчество об Уайт? То, что предлагает эта притча, есть не что иное, как эсхатологический папизм. ^
   "От незнания нельзя никогда делать вывод о небытии. Я не знаю, что думает мой читатель, и потому не могу сказать: он ничего не думает", - пишет митр. Вениамин, и приводит пример. Семинарист, начитавшийся революционно - "просветительских" книжек, в запале спора бросает: "А кто Бога-то видел?". Остальные семинаристы или не хотели спорить, или же не сумели возразить ему, и молчали. "Здесь присутствовал помощник эконома по имени Василий. Видя наше молчание, он обратился к Мише с вопросом: Барин! Так вы говорите, что коли Бога не видели, так уж и нет Его? - Ну, да! - А вы мою бабку видели? - Нет, - робея, ответил Миша. - Ну, вот! А она и по сию пору жива!" ( О вере, неверии и сомнении, с. 103). ^
   . О покаянии, с. 179. ^
   - снисходительное отношение к грехам, прежде всего - в половой сфере. ^
   Методический Вестник для учителей воскресных школ. Приложение к альманаху "Богомыслие". Издание Одесской библейской школы. [Союз ЕХБ] Вып. 4. - Одесса, 1991, с. 18. ^
   Герман Гессе так поясняет причины своего "паломничества на Восток": "Для моей жизни имело решающее значение, что христианство впервые предстало передо мной в своей особой, закоснелой, немощной и преходящей форме. Я имею в виду пиетистски окрашенный протестантизм... Но как бы ни судить о величии и благородстве христианства, которым жили мои родители, христианства, понятого как жертва и как служение, конфессиональные, отчасти сектантские формы, в которых оно предстало перед нами, детьми, очень рано стали казаться мне сомнительными и в сущности нестерпимыми. Многие изречения и стихи, которые произносились и распевались, уже тогда оскорбляли во мне поэта, и став чуть постарше, я не мог не заметить, как страдали люди, подобные моему отцу и деду, как их мучило то, что в отличие от католиков они не имели ни строгого вероучения, ни догмы, ни устоявшегося как следует ритуала, ни настоящей нормальной церкви. Что так называемой "протестантской" церкви, по сути, не существует, что она распадается на множество мелких местных церквей, что история этих церквей и их руководителей, протестантских князей, была ничуть не благороднее, чем история порицаемой папистской церкви, - все это с довольно ранней юности не составляло для меня секрета... Действительно, за все годы моей христианской юности у меня не было связано с церковью никаких религиозных переживаний. Домашние службы, уединенные молитвы, сам образ жизни моих родителей - все это находило пищу в Библии, но не в церкви, а воскресные богослужения, занятия для детей ничем меня не обогатили. Насколько привлекательней в сравнении с этими сладковатыми стихами, скучными пасторами и проповедями был мир индийской религии и поэзии. Здесь ничто меня не давило, здесь не было ни трезвых серых кафедр, ни пиетистских занятий Библией - здесь был простор для моей фантазии" (. Из статьи "Моя вера". // Восток-Запад. Исследования. Переводы. Публикации. - М., 1982, сс. 186-187). ^
   . Собрание писем. Вып. 1. - М., 1898, с. 204. ^
   . Писатель в газете. - М., 1984, с. 274. И еще: "Еретик тот, кто любит свою истину больше, чем Истину. Он предпочитает полуправду, которую отыскал сам, правде, которую отыскали люди" (с. 259). ^
   Слово "секта" - частичность, "сектор", вполне передает эту особенность еретического мышления. Помнится, в былой России еретиков называли "сектаторами". Отсюда, кстати, очевидно, что вопрос об отношении католичества к православию гораздо сложнее и многограннее вопроса о соотношении православия и протестантизма. В католичестве, как раз наоборот, есть такие наслоения на вероучение древней Церкви, которые на православный вкус совсем не обязательны: догматы о непогрешимости Папы Римского или о Непорочном Зачатии Марии, о чистилище или о Filioque. Митрополит Сурожский Антоний нашел очень емкую формулу для описания этой ситуации: "Думаю, в католичестве гораздо больше неправды, а в протестантизме гораздо меньше правды. В протестантизме не хватает многого, тогда как в католичестве очень многое извращено" (. О встрече. - СПб., 1994, с. 84). ^
   . Мысли о религии. - М., 1905, с. 225. ^
   "Мать Онуфрия говорила, что на следующий день после монашеского пострига она проснулась не только без всякого живого ощущения присутствия Бога, но с таким холодом в душе, который говорил, что вся ее вера - только обман, что никогда никакого Бога не было и нет. Мать Онуфрия, раньше такая горячая и твердая в вере, после пострига почувствовала себя атеисткой. И это состояние богооставленности продолжалось несколько лет. Бог отсутствовал, и весь мир без Него превратился в темную, глухую пещеру. Мать Онуфрия рассказала обо всем старцу. Тот объяснил ей, что такое испытание Господь посылает только особо сильным и любимым своим чадам. Господь хочет, чтобы человек сделал сам шаг в пустоту, чтобы его свобода не была скована ничем, а ведь ясно, что благодать Божия - поддержка, и следовательно, ограничение нашей свободы. Господь хочет, чтобы Его любили ни за что (подобно тому, как Он любит нас)" (. Взыскание погибших // Логос. - Брюссель-Москва. ЉЉ 41-44. 1984, с. 110). ^
   . Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться. - М., 1914, с. 149. ^
   Там же, с. 103. ^
   . Духовные беседы. - М., 1880, сс. 184, 266, 216, 166. ^
   Там же, с. 192. ^
   Там же, сс. 167 и 195. ^
   . Слова. - М., 1892, с. 409. ^
   См. Лествица, с. 139. ^
   . Что такое духовная жизнь..., сс. 199-200, 203, 209. ^
   . Лествица, с. 83. ^
   Там же, с. 73. ^
   Древний Патерик. - М., 1899, с. 125. ^
   . Творения. Собрание писем. Вып. 3-4. - Псково-Печерский монастырь, 1994, сс. 31-32, 38. ^
   Впрочем, некоторых баптистов это тревожит: "Это большая печаль моего сердца, когда описывают жизнь великих "отцов" Церкви, не освещая их величайших заблуждений и духовных ошибок. И в наше время сильно воздействие этих заблуждений" (Федор Конторович, пресвитер. г. Приозерск Ленинградской области // Христианин и время. 1997, Љ 3-4, Сочи. (по поводу публикации статьи в этом журнале о Златоусте). ^
   . Творения. Т. 2. Кн. 1. - СПб., 1896, сс. 52, 35, 263. ^
   . Лествица, сс. 103, 263, 540. ^
   . Слова подвижнические. // Творения, сс. 298-299. ^
   . Современное арианство, с. 147. ^
  
  Христос церковного предания
  
  Самый сложный вопрос, который только есть в богословии - это вопрос о том, что значит "быть христианином".
  
  Дело в том, что, во-первых, человек сам себя христианином сделать не может. Обращение - это не то, что совершаю я, а то, что совершается со мной. Здесь не столько моя инициатива, рожденная любопытством или еще чем-то, сколько вдруг почувствованный зов.
  
  В одном фантастическом романе описывался мир (совсем даже не симпатичный), в котором у власти находится олигархия телепатов. Они контролируют сознание людей, но мир не знает, кто реально и как именно управляет людьми. К сожалению для правителей, телепатические способности не передаются по наследству. Поэтому правящая каста не может быть замкнутой; она нуждается в постоянном притоке новых людей. Однако - как можно вербовать людей в эту группу, если люди не знают о ее существовании и зачастую даже не подозревают, что в них самих есть те самые способности, наличие которых открывает дверь в этот элитарный клуб? В том романе способ воспроизведения правящей касты описывался так: во время вступительных экзаменов в университеты в закрытой комнатке недалеко от главного входа сидел мощный телепат и неслышно для большинства окружающих непрестанно передавал одно и то же сообщение: "Кто меня слышит, зайдите в комнату номер такой-то... Кто меня слышит, зайдите в комнату номер такой-то...". Те немногие абитуриенты, кто обладал склонностью к телепатии, улавливали этот голос, и, если они не отбрасывали от себя новый опыт, обзывая его "галлюцинацией", шли в названную комнату. Вопрос об их поступлении в университет и об их дальнейшей карьере тем самым решался уже вполне определенно. Остальные экзамены проводились уже скорее для проформы.
  
  Что-то похожее можно сказать и о Церкви. Церковь - это сообщество людей, которые расслышали зов Христа и откликнулись на него. Если человек не почувствововал в себе этого призвания - то он и не сможет стать христианином. Но потому и не может быть инструкции на тему "Сделай себя христианином". Поскольку же речь идет о зове Христа, а не о зове миссионера, то не может быть и инструкции на тему "Как сделать ближнего христианином". Миссионер может пригласить в храм, может предложить почитать Евангелие. Но он не может гарантировать, что человек что-то почувствует. Даже рядом с Христом были люди, которые и слушали Его, и видели Его, и даже видели Его чудеса - и ничего не ощущали своими сердцами.
  
  Во-вторых, вопрос о том, что значит "быть христианином" предполагает и размышление о том, зачем именно мы позваны Христом. Что именно Христос желает нам передать после того, как мы откликнемся. Размышления на эту тему в богословии называются "объективной сотериологией" ("сотериология" - учение о спасении). Это рассказ о том, что сделал Христос "нас ради человек и нашего ради спасения", и что именно Он передает нам.
  
  В-третьих, размышления о том, что значит "быть христианином" предполагают и понимание того, что должен сделать сам человек для того, чтобы оказаться в состоянии принять эти дары и не растерять их. Это то, что можно назвать "субъективной сотериологией". В ней объясняются те личные усилия человека, которые делают возможным усвоение каждым им дара, принесенного Христом всему человечеству.
  
  Собственно, различия в ответах на эти вопросы ("Что Христос сделал для нас?" и "Что мы должны делать для Христа?") и есть те самые различия, которые породили все разнообразие христианских конфессий.
  
  Поэтому сопоставление разных течений христианства между собою должно коснуться этих проблем. Протестантам только кажется, будто их отличие от православия лишь в обрядах: отношение к иконам, способ совершения крещения, молитвы ко святым... Большинство протестантов, пожалуй, даже не догадываются, насколько глубже наши различия.
  
  Если выше интонация нашего разговора с протестантами была скорее апологетической, защищающей Православие от критики со стороны протестантов, то теперь речь пойдет о том, что именно в протестантизме кажется непродуманным, нелогичным, поверхностным, если на него посмотреть из перспективы православной традиции[1].
  
  Вопросы "субъективной сотериологии" я затрагивать не буду. Дело в том, что у этого термина есть синоним. Это слово аскетика. Аскетика говорит о том, что и как человек должен изменять в себе ради того, чтобы сделать себя доступным для действия Христа. Чтобы глубоко говорить об аскетике, необходимо иметь опыт практического личного участия в аскетическом делании. При этом желательно быть монахом и даже священником (чтобы иметь возможность говорить, основываясь не только на своем опыте, но и на опыте других людей, чьи душевные пути открываются перед священником). Поскольку же я не монах, не священник и не аскет, то и не чувствую за собой права говорить об аскетике.
  
  Но есть вопросы "объективной сотериологии". Если бы жизнь религий сводилась к человеческим действиям и усилиям (то есть к обрядам и к аскетическим упражнениям), то можно было бы признать экуменическое равенство религий. В самом деле - не все ли равно: выражают люди свое восхищение природой в стихах, написанных гекзаметром или ямбом, в картинах, исполненных в стиле символизма или импрессионизма, в музыке вокальной или инструментальной... Утонченнейшее и своеобразнейшее искусство Японии и Китая ведь не воспринимается европейцами как нечто, "противоборствующее" искусству великих европейских мастеров. Китайские вазы в наших музеях не потеснили полотен Рафаэля. Аналогично можно было бы сказать, что и разные религии в многообразии своих обрядов выражают благоговение человека перед высшей Тайной - и в этом разнообразии нет ничего преступного или недостойного. Приемы же аскетики, дисциплинирования чувств, плоти и ума довольно схожи в разных религиях. Уж сколько говорено о схожести путей концентрации сознания, предлагаемых в буддизме и в праславном исихазме...
  
  Да, если бы религия была лишь человеческой деятельностью, она была бы просто частью человеческой культуры, а право культуры на многообразие неоспоримо. Поэтому люди нерелигиозные, воспринимающие религиозную тематику в привычной для себя перспективе, говорят, что споры религий между собой есть "невежество" и "бескультурье". Посетитель музея менее всего хотел бы видеть спор иконописцев и сторонников ренессансной школы. Сам-то он готов всюду заметить и по достоинству оценить красоту, изящество и "свежесть видения". И если некая "вещица" исполнена искренне и со вкусом - то зачем же отрицать право на существование этому творческого продукта в мире Культуры?
  
  Но религия есть нечто большее, чем культура, потому что религия - не просто человеческая деятельность. Религия - это взаимная связь, диалог, и в ней есть нечто, что Иная сторона сама сообщает о себе. Бог не есть просто Тайна. Он выходит из Своей непостижимости, приближается к людям, говорит к нам и действует "посреде нас". И именно с этой, нечеловеческой, не-субъективной стороной религии связано самое главное в мире религий. Самое главное и самое опасное: а вдруг ты не расслышишь этого зова Бога? Вдруг пройдешь мимо протянутой тебе руки?
  
  Люди могут изготовлять любые сосуды. Предлагаемые людьми формы могут быть любыми. Но наполнение сосодов может быть разным: в одном - пустота; в другом - прогорклое масло, в третьем скисшее вино, в четвертом - вода, а где-то - драгоценнейший Нектар Жизни.
  
  Если бы религия строилась лишь снизу - то религии были бы равноценны и едины. Но в главном религия строится сверху. И здесь приходится ставить вопрос: где Бог более всего приблизился к людям, где и как Он дал нам более всего? Именно потому, что Бог есть непостижимая Тайна, этот вопрос так важен. Ведь если мы сами не можем выработать подлинное знание о Нем - значит, мы должны прислушаться к Его самооткровению. Так где же это Слово звучало яснее и полнее всего? И только ли оно звучало, или же еще и действовало и что-то изменяло и совершало внутри человеческих сердец?[2]
  
  Поэтому и невозможно "примирение религий". В бассейне спор между сторонниками разных стилей плавания выглядел бы глупо. Но глупой ли будет настойчивость людей, призывающих пассажиров "Титаника" выбраться из воды и подняться на борт наконец-то прибывшего спасательного корабля? Если кто-то будет уверять пострадавших, что плыть к спасательному судну не нужно, потому что у пострадавших "карма такая", то можно ли вступить с ним в дискуссию?[3] Если кто-то скажет, что приплывший корабль есть мираж, иллюзия, майя, и что есть только океан, в котором и настала наша чреда раствориться - можно ли будет возразить ему?
  
  Если действительно Бог пришел к людям во Христе - то неужто все равно: прийти ко Христу, игнорировать Его или распинать Его?
  
  Итак, фундаментальное расхождение религий не в обрядах, не в том, что люди делают для Божества. Главное различие в связи с совершенно другим вопросом: совершает ли Божество какие-либо действия по отношению к людям, каковы именно эти действия и каковы их цели.
  
  Это и есть область "объективной сотериологии". Основных вопроса здесь два. Первый - что Христос совершил ради нас во дни Своей земной жизни. И второй - каково действие Христа в последующей человеческой истории. Именно последнему вопросу и посвящена эта книга.
  
  Что оставил Христос после Своего Вознесения? С довольно грубым упрощением можно сказать, что по воззрениям протестантов Христос после Себя оставил людям Библию. По ощущению католиков Он оставил миру Своего наместника - Папу. Согласно православному опыту - Он оставил Самого Себя.
  
  Ограниченно ли действие Христа в истории Библией? Можем ли мы утверждать, что Он продолжает действовать в истории? Если да - то как? Именно эти вопросы встают, как только мы начинаем вдумываться в знаменитую богословскую дискуссию, начавшуюся еще полтысячелетия назад между протестантами и католиками. Это дискуссия о соотношении Писания и Предания.
  
  Протестанты утверждали и утверждают, что источник вероучения только один - Писание. Столь почитаемые церковными людьми творения святых отцов, деяния Соборов, свидетельства церковной истории не должны приниматься во внимание при решении жизненных и богословских вопросов. Только Писание. Sola Scriptura. "Верующий не может даже рассуждать, что для него приоритетнее - Писание или предание? Для него единственный авторитетный источник Богопознания исключительно Священное Писание", - так отреагировал протестантский рецензент на первое издание этой моей книги[4].
  
  Православные же убеждены, что в Евангелия вошло не все то, что Христос сообщил людям. Есть Священное Предание, есть устные церковные предания. О чем говорят они? Как к ним относиться? И, может, существовало некое "тайное предание" для истинно духовных христиан, которое не было зафиксировано в общедоступных канонических книгах Библии? Что именно Христос передал людям такого, что не было заключено в библейских страницах?
  
  Сначала - о том, Кто именно был истоком христианского Предания. О Христе.
  
  Христос не воспринимал Себя Самого как просто Учителя. Такого Учителя, который завещает людям некое "Учение", которое можно разносить по миру и по векам. Он не столько "учит", сколько "спасает". И всего Его слова связаны с тем, как именно это событие "спасения" связано с тайной Его собственной Жизни.
  
  Все, что есть нового в учении Христа, связано лишь с тайной Его Собственного Бытия. Единый Бог был уже проповедан пророками, и монотеизм уже давно установился. Об отношении Бога и человека можно ли сказать словами, более высокими, чем это сделал пророк Михей: "Человек! сказано тебе, чтó добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим" (Мих. 6, 8)? В нравственной проповеди Иисуса практически к любому ее положению можно указать "параллельные места" из книг Ветхого Завета. Он придает им большую афористичность, сопровождает удивительными и удивляющими примерами и притчами - но в Его нравственном учении нет ничего такого, чего не содержалась бы в Законе и у Пророков.
  
  Если мы внимательно прочитаем Евангелия, то увидим, что главным предметом проповеди Христа являются не призывы к милосердию, к любви или к покаянию. Главным предметом проповеди Христа является Он Сам. "Я есмь путь, и истина, и жизнь" (Ин. 14, 6), "Веруйте в Бога, и в Меня веруйте" (Ин. 14, 1). "Я свет миру" (Ин. 8, 12). "Я хлеб жизни" (Ин. 6, 35). "Никто не приходит ко Отцу, только Мною" (Ин. 14. 6); "Исследуйте Писания: они свидетельствуют обо Мне" (Ин. 5, 39).
  
  Какое место из древних писаний избирает Иисус для проповеди в синагоге? - Не пророческие призывы к любви и чистоте. "Дух Господень на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим" (Ис. 61, 1-2).
  
  Вот самое пререкаемое место в Евангелии: "Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня" (Мф. 10,37-38)[5]. Здесь не сказано - "ради истины" или "ради Вечности" или "ради Пути". "Ради Меня".
  
  И это отнюдь не рядовое отношение между учителем и учеником. Никакой учитель не притязал столь всецело на власть над душами и судьбами своих учеников: "Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее" (Мф. 10,39).
  
  Даже на Последнем Суде разделение производится по отношению людей ко Христу, а не просто по степени соблюдения ими Закона. "Что Мне сделали..." - Мне, а не Богу. И судья - это Христос. По отношению к Нему происходит разделение. Он не говорит: "Вы были милостивы и потому благословенны", но - "Я был голоден и вы Мне дали есть".
  
  Для оправдания на Суде будет требоваться, в частности, не только внутреннее, но и внешнее, публичное обращение к Иисусу. Без зримости этой связи с Иисусом спасение невозможно: "Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным" (Мф. 10,32-33).
  
  Исповедание Христа перед людьми может быть опасно. И опасность будет грозить отнюдь не за проповедь любви или покаяния, но за проповедь о Самом Христе. "Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня" (Мф. 5,11). "И поведут вас к правителям и царям за Меня" (Мф 10,18). "И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется" (Мф 10,22).
  
  И обратное: "кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает" (Мф 18,5). Здесь не сказано "во имя Отца" или "ради Бога". Точно так же Свое присутствие и помощь Христос обещает тем, кто будут собираться не во имя "Великого Непознаваемого", но во имя Его: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них" (Мф 18,20).
  
  Более того, Спаситель ясно указывает, что именно в этом и состоит новизна религиозной жизни, привнесенная им: "Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна" (Ин. 16,24).
  
  И в последней фразе Библии звучит призыв: "Ей! гряди, Господи Иисусе!". Не "Прииди, Истина" и не "Осени нас, Дух!", но - "Гряди, Иисусе".
  
  Христос спрашивает учеников не о том, каково мнение людей о Его проповедях, но о том - "за кого люди почитают Меня?" Здесь дело не в принятии системы, учения - а в принятии Личности. Евангелие Христа раскрывает себя как Евангелие о Христе, оно несет Весть о Личности, а не о концепции. В терминах нынешней философии можно сказать, что Евангелие - слово персоннализма, а не концептуализма. Христос не совершил ничего такого, о чем можно было бы говорить, отличая и отделяя это от Его Я.
  
  Основоположники других религий выступали не как предмет веры, а как ее посредники. Не личность Будды, Магомета или Моисея были настоящим содержанием новой веры, а их учение. В каждом случае можно было отделить их учение от них самих. Но - "Блажен, кто не соблазнится обо Мне" (Мф 11,6).
  
  Та важнейшая заповедь Христа, которую Он сам назвал "новой", также говорит о Нем самом: "Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас". Как Он возлюбил нас - мы знаем: до Креста.
  
  Есть еще одно принципиальное пояснение этой заповеди. Оказывается, отличительный признак христианина - любовь не к тем, кто любит его ("ибо не так ли поступают и язычники?"), но любовь к врагам. Но можно ли любить врага? Враг - это человек, которого я по определению, мягко выражаясь, не люблю. Смогу ли я полюбить его по чьему-то приказу? Если гуру или проповедник скажет своей пастве: завтра с восьми часов утра начинайте любить ваших врагов - действительно ли именно чувство любви обнаружится в сердцах его учеников в десять минут девятого? Медитации и тренировки воли и чувств могут научить равнодушно, без аффектов относиться к недругам. Но вот радоваться их удачам как своим человеку невместимо. Даже горе чужого легче разделить с ним. А радость чужого разделить невозможно... Если я люблю кого-то - любая весть о нем радует меня, от мысли о скорой встречи с любимым человеком я радуюсь... Жена радуется успехам мужа на работе. Сможет ли она с той же радостью встретить весть о служебном повышении того, кого она считает своим врагом? Первое чудо Христос совершил на брачном пире. Говоря о том, что Спаситель взял на Себя наши страдания, мы часто забываем, что Он был солидарен с людьми и в наших радостях...
  
  Так что же, если заповедь о любви к врагам невместима нам - зачем Христос дает ее нам? Или Он плохо знает человеческую природу? Или Он просто хочет всех нас погубить Своим ригоризмом? Ведь, как подтверждает апостол, нарушитель одной заповеди становится повинен в разрушении всего закона. Если я нарушил один параграф закона (например, занимался вымогательством) - на суде мне не помогут ссылки на то, что я никогда не занимался кражей лошадей. Если я не исполняю заповеди о любви к врагам - что мне пользы от раздаяния имущества, переставления гор и даже отдания тела на сожжение? Я - обречен. И обречен потому, что Ветхий Завет оказался более милосерден ко мне, чем Завет Новый, предложивший такую "новую заповедь", которая подвергла своему суду уже не только подзаконных иудеев, но и все человечество.
  
  Как же мне ее исполнить, найду ли я в себе силы для послушания Учителю? Нет. Но - "Человекам это невозможно, Богу же возможно... Пребудьте в любви Моей... Пребудьте во Мне, и Я - в вас". Зная, что любить врагов человеческими силами невозможно, Спаситель соединяет с Собою верных, как ветви соединяются с лозою, чтобы в них открылась и действовала - Его любовь. "Бог есть Любовь... Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные"... "Закон обязывал к тому, чего не давал. Благодать дает то, к чему обязывает" (Б. Паскаль [6])
  
  Значит, эта заповедь Христа немыслима вне участия в Его Тайне. Мораль Евангелия нельзя отделить от его мистики. Учение Христа неотторжимо от церковной христологии. Лишь непосредственное соединение со Христом, буквально - причастие Ему, делает возможным исполнение Его новых заповедей.
  
  Обычная этическая и религиозная система представляет собой путь, следуя которым люди приходят к определенной цели. Христос начинает именно с этой цели. Он говорит о жизни, истекающей от Бога к нам, а не о наших усилиях, которые могут нас вознести до Бога. Для чего другие работают, то Он дает. Другие учителя начинают с требования, Этот - с Дара: "Достигло до вас Царство небесное". Но именно поэтому и Нагорная проповедь возвещает не новую нравственность и не новый закон. Она возвещает вступление в какой-то совершенно новый горизонт жизни. Нагорная проповедь не столько излагает новую нравственную систему, сколько открывает новое положение вещей. Людям дается дар. И говорится, при каких условиях они могут не выронить его. Блаженство не награда за подвиги, Царство Божие не воспоследует за духовной нищетой, а сорастворяется ей. Связь между состоянием и обетованием есть Сам Христос, а не человеческое усилие или закон.
  
  Уже в Ветхом Завете вполне ясно возвещалось, что лишь пришествие Бога в сердце человека может заставить его забыть все былые несчастья: "Уготовал еси благостию твоею, Боже, нищему пришествие Твое в сердце его" (Пс. 67, 11). Собственно, у Бога только два места обитания: "Я живу на высоте небес, и также с сокрушенным и смиренным духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных" (Ис. 57, 15). И все же одно дело - утешающее помазание Духа, что ощущается в глубине сокрушенного сердца, и другое - мессианское время, когда мир становится уже неотторжим от Бога... Поэтому "блаженны нищие": Царство Небесное - уже их. Не "будет ваше", но - "ваше есть". Не потому, что вы его нашли или заработали, а потому, что Оно само активно, Оно само нашло вас и настигло.
  
  И иной евангельский стих, в котором обычно видят квинтэссенцию евангелия, также говорит не столько о добрых отношениях между людьми, сколько о необходимости признания Христа: "По тому узнают все, если вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою". Так каков же первейший признак христианина? - Нет, не "иметь любовь", а "быть Моим учеником". "Потому узнают все, что вы студенты, что у вас есть студбилет". Что является здесь главным вашим атрибутом - имение студбилета или сам факт студенчества? Другим важнее всего понять, что вы - Мои! И вот вам - Моя печать. Я вас избрал. Мой Дух на вас. Моя любовь в вас да пребывает.
  
  Итак, "Господь, телесно явившись людям, прежде всего требовал от нас познания Себя и этому учил, и к этому немедленно привлекал; даже более: ради этого чувства Он пришел и для этого Он делал все: "Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине" (Ин. 18. 37). А так как истиною был Он Сам, то почти что не сказал: "Да покажу Себя Самого"" (свт. Николай Кавасила) [7]. Главным делом Иисуса было не Его слово, а Его бытие: Бытие-с-людьми; бытие-на-кресте.
  
  И ученики Христа - апостолы - в своей проповеди не пересказывают "учения Христа". Выйдя на проповедь о Христе, они не пересказывают Нагорную проповедь. Ссылки на Нагорную проповедь отсутствуют и в речи Петра в день Пятидесятницы, и в проповеди Стефана в день его мученической кончины. Вообще апостолы не употребляют традиционно-ученической формулы: "Как наставлял Учитель".
  
  Более того, даже о жизни Христа апостолы говорят очень скупо. Свет Пасхи для них настолько ярок, что их зрения на простирается на десятилетия, предшествовавшие шествию на Голгофу. И даже о событии воскресения Христова Апостолы проповедуют не как о факте лишь Его жизни, но как о событии в жизни тех, кто принял пасхальное благовестие - потому что "Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса, живет в вас" (Рим. 8, 11); "Если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем" (2 Кор. 5. 16)
  
  Апостолы говорят об одном: Он умер за наши грехи и воскрес, и в Его воскресении - надежда нашей жизни. Никогда не ссылаясь на учение Христа, апостолы говорят о факте Христа и Его Жертвы и о Его воздействии на человека. Христиане веруют не в христианство, а в Христа. Апостолы проповедуют не Христа Учащего, а Христа Распятого - моралистам соблазн и теософам безумие.
  
  Мы можем представить себе, что все евангелисты были бы убиты вместе с ап. Стефаном. Даже в нашем Новом Завете более половины книг написаны одним ап. Павлом. Поставим мысленный эксперимент. Предположим, все 12 апостолов убиты. Близких свидетелей жизни и проповеди Христа не осталось. Но воскресший Христос является Савлу и делает его Своим единственным апостолом. Павел же затем пишет весь Новый Завет. Кем мы тогда были бы? Христианами или павлинистами? Мог в этом случае Павел называться Спасителем? Павел, как бы предвидя такую ситуацию, отвечает вполне резко: почему "у вас говорят: "Я Павлов", "Я Аполлосов", "я Кифин", "а я Христов"? разве Павел распялся за вас?" (1 Кор. 1. 12-13).
  
  Эту апостольскую сконцентрированность на тайне самого Христа унаследовала и древняя Церковь. Основная богословская тема 1 тысячелетия - это не диспуты об "учении Христа", а споры о феномене Христа: Кто пришел к нам?
  
  И на своих Литургиях древняя Церковь благодарит Христа совсем не за то, за что готовы оказывать Ему почтение современные учебники по истории этики. В древних молитвах мы не встретим вохвалений типа: "Благодарим Тебя за закон, Который Ты нам напомнил"? "Благодарим Тебя за проповеди и красивые притчи, за мудрость и наставления"? "Благодарим Тебя за общечеловеческие нравственные и духовные ценности, проповеданные Тобою".
  
  Вот, например, "Постановления апостольские" - памятник, восходящий ко II веку: "Благодарим, Отче наш, о жизни, которую Ты открыл нам Иисусом, отроком Твоим, за Отрока Твоего, Которого и послал для спасения нашего как человека, Которому и соизволил пострадать и умереть. Еще благодарим, Отче наш, за честную кровь Иисуса Христа, пролитую за нас и за честное тело, вместообразы которых мы предлагаем, как Он установил нам возвещать Его смерть" [8].
  
  Вот "Апостольское предание" св. Ипполита: "Мы благодарим Тебя, Боже, через возлюбленного Отрока Твоего Иисуса Христа, которого в последние времена Ты послал нам Спасителем, Искупителем и Вестником воли Твоей, Который есть Слово Твое, неотделимое от Тебя, Которым все сотворено по желанию Твоему, Которого Ты послал с небес в утробу Девы. Исполняя волю Твою, Он простер руки, чтобы освободить от страданий тех, кто в Тебя верует... Итак, вспоминая Его смерть и воскресение, приносим Тебе хлеб и чашу, вознося Тебе благодарение за то, что ты удостоил нас предстать перед Тобой и служить Тебе" [9]...
  
  И во всех последующих Литургиях - вплоть до Литургии св. Иоанна Златоуста, доныне совершающейся в наших храмах, благодарение воссылается за Крестную Жертву Сына Божия - а не за мудрость проповеди.
  
  И в совершении другого величайшего Таинства Церкви - Крещения, мы обретаем подобное же свидетельство. Когда Церковь вступала в самую страшную свою битву - в очное противоборство с духом тьмы, она призывала на помощь своего Господа. Но - опять же - Каким она видела Его в эту минуту? До нас дошли молитвы древних экзорцистов. В силу своей онтологической серьезности они почти не изменились за тысячелетия. Приступая к таинству Крещения, священник читает уникальную молитву - единственную церковную молитву, обращенную не к Богу, а к сатане. Он повелевает духу противления оставить нового христианина и не прикасаться отныне к нему, ставшему членом Тела Христова. Так каким же Богом заклинает священник диавола? - "Запрещает тебе, диаволе, Господь пришедый в мир, вселивыйся в человецех, да разрушит твое мучительство и человеки измет, Иже на древе сопротивные силы победи, Иже разруши смертию смерть и упраздни имущаго державу смерти, сиречь тебе, диаволе...". И почему-то нет здесь призыва: "Убойся Учителя, повелевшего нам не противиться злу силою"...
  
  Итак, христианство - это сообщество людей, пораженных не столько какой-то притчей или высоким нравственным требованием Христа, а собрание людей, ощутивших тайну Голгофы. В частности, поэтому так спокойно Церковь относится к "библейской критике", обнаруживающей в библейских книгах вставки, описки или искажения. Критика библейского текста может казаться опасной для христианства лишь в том случае, если христианство воспринимать на исламский манер - как "религию Книги". "Библейская критика" XIX века способна была порождать антицерковный триумфализм лишь при условии переноса в христианство критериев, важных для ислама и, отчасти, иудаизма. Но ведь даже религия Древнего Израиля строилась не столько на некоем вдохновленном Свыше учении, сколько на историческом событии Завета. Христианство тем более - это не вера в книгу, упавшую с неба, но в Личность, в то, что она сказала, сделала, испытала.
  
  Для Церкви важна не столько подлинность пересказа слов Основателя, сколько Его жизнь, которую подделать невозможно. Сколько бы ни вкралось вставок, упущений или дефектов в письменные источники христианства - для него это не смертельно, ибо оно строится не на книге, а на Кресте[10].
  
  Так изменила ли Церковь "учению Иисуса", перенеся все свое внимание и упование с "заповедей Христа" на саму личность Спасителя и Тайну Его Бытия? Протестантский либеральный богослов А. Гарнак считает, что - да, изменила. В подтверждение своей идеи о том, что в проповеди Христа важнее этика, чем Личность Христа, он приводит логию Иисуса: "Если любите Меня, заповеди Мои сохраните", и из нее заключает: "Делать христологию основным содержанием Евангелия является извращением, об этом ясно говорит проповедь Иисуса Христа, которая в основных своих чертах очень проста и ставит каждого непосредственно перед Богом" [11]. Но ведь - Меня любите и заповеди - тоже Мои...
  
  Христоцентризм исторического христианства, столь очевидно отличающийся от моралистического прочтения Евангелия людьми малорелигиозными, не нравится многим нашим современникам. Но, как и в I веке, христианство и ныне готово вызывать у язычников антипатию к себе ясным и недвусмысленным свидетельством своей веры в Единого Господа, Воплотившегося, Распятого и Воскресшего - "нас ради человек и нашего ради спасения"[12].
  
  Христос - не только средство Откровения, через которое Бог говорит к людям. Поскольку Он - Богочеловек, то Он является еще и субъектом Откровения. И более того - Он оказывается и содержанием Откровения. Христос есть Тот, Кто вступает в сообщение с человеком, и Тот, о Ком это сообщение говорит.
  
  Бог не просто издалека сообщил нам некие истины, которые Он счел необходимыми для нашего просвещения. Он Сам стал человеком. О Своей новой неслыханной близости с людьми Он и говорил каждой Своей земной проповедью.
  
  Если бы Ангел прилетел с Небес и возвестил нам некую весть, то последствия его визита вполне могли бы быть вмещены в эти слова и в их письменную фиксацию. Тот, кто точно запомнил ангельские слова, понял их смысл и передал их ближнему, в точности повторил бы служение этого Вестника. Вестник тождествен своему поручению. Но можем ли мы сказать, что поручение Христа сводилось к словам, к оглашению некиих истин? Можем ли мы сказать, что Единородный Сын Божий исполнил то служение, которое с не меньшим успехом мог бы исполнить и любой из ангелов и любой из пророков?
  
  - Нет. Служение Христа не сводится к словам Христа. Служение Христа не тождественно учению Христа. Он не только пророк. Он еще и Священник. Служение пророка может быть всецело зафискировано в книгах. Служение Священника - это не слова, а действие.
  
  В этом и состоит вопрос о Предании и Писании. Писание - это ясная фиксация слов Христа. Но если служение Христа не тождественно Его словам - значит, плод Его служения не может быть тождествен евангельской фиксации Его проповедей. Если Его учение есть лишь один из плодов Его служения - то каковы остальные? И как люди могут стать наследниками этих плодов? Как передается учение, как оно фиксируется и хранится - понятно. Но - остальное? То, что в служении Христа было сверхсловесно, то и не может быть передаваемо в словах. Значит - должен быть иной способ соучастия в служении Христа, помимо Писания.
  
  Это - Предание.
  
   Вновь напоминаю, то в этой книге словом "протестантизм" объемлются прежде всего те протестантские религиозные группы, которые активнее всего действуют в современной России - баптисты, адвентисты, пятидесятники и харизматические течения. Заранее готов признать, что не все сказанное в этих книгах о протестантизме может быть отнесено к таким традиционным протестантским общинам, как лютеране, англикане, кальвинисты. ^
   Об этом - моя книга "Дары и анафемы". ^
   Махатма Ганди, например, возражал против открытия больниц на том основании, что благотворительность лишь оттягивает искупление грехов (см. Борхес Х. Л. Коллекция: Рассказы, эссе, стихотворения. - СПб., 1992, с. 522). ^
   Владимир Солодовников. Самообличающая претензия, или сказ про то, как один диакон Библию "дополнял" // Право славить Бога Спб., 2001. ^
   Напомню, что по толкованию Климента Александрийского в этом слове Христа речь идет о том, чтобы быть готовым отказаться от следования общественным предрассудкам (естественно, даже в том случае, если эти предрассудки побуждают родителей воспитывать сына в духе противления Евангелию). ^
   Мысли о религии. М., 1905. С. 265. ^
   Цит. . Учение о Домостроительстве спасения в византийском богословии (епископ Николай Мефонский, митрополит Николай Кавасила и Никита Акоминат). // Богословские труды. М., 1964, Љ 3. С. 168. ^
   Цит. Анафора. // Богословские труды. М., 1975, Љ 13. С. 58. ^
   . Апостольское предание. // Богословские труды. М., 1970, Љ 5. С. 284. ^
   "Чудеса Христа могли быть апокрифичны или легендарны. Единственное и главное чудо, и притом уже совершенно бесспорное - есть Он сам. Вымыслить такое Лицо так же трудно и невероятно, и было бы чудесно, как и быть такому Лицу" (Розанов В. Религия и культура. т. 1. М., 1990, с. 353). ^
   . Сущность христианства. М., 1907. С. 168. ^
   Более подробный анализ христоцентрических мест Евангелия см. в главе "О чем проповедовал Христос" во втором томе моей книги "Сатанизм для интеллигенции". ^
  
  Что значит вознесение?
  
  Итак, Христос проповедовал уникальное значение Своей Жизни, Своей миссии и Своей жертвы для судеб человечества. Все христиане согласны в том, что наше спасение Христос совершил Своей Жертвой. Разногласия между христианами возникают по другим вопросам.
  
  Первый из них: Какие отношения с Богом возможны в мире после Вознесения Христа?
  
  Второй вопрос: Каким именно путем каждый отдельный человек может сделать своим тот дар спасения, который Христос принес для всего человечества?.
  
  Так что что же значит Вознесение? Это расставание? Остались ли люди на земле одни, как и прежде? Мы просто были навещены - и вновь оставлены? На небесах мы получили Ходатая - но на земле мы по прежнему одни? Стал ли Бог ближе к нам? Были дни, когда Он был не просто ближе, Он был с нами, посреди нас. Те дни прошли. Унесла ли с собою река времени присутствие Творца Вечности на земле? С каждым годом, с каждой минутой мы все дальше от той единственной точки истории, когда Слово стало плотью, когда Вечность коснулась времени?
  
  Однако, прощальная страница Евангелия совсем не так печальна. Она наполнена не плачем разлуки и не прощальными словами. Скорее Христос отрицает Свой уход, предупреждает, чтобы Его не считали отсутствующим: "Се, Я с вами во все дни до скончания века".
  
  Что оставил Христос "после Себя"? Протестантский рефлекс немедленно отвечает на этот вопрос: Евангелие. Но не слишком ли поспешно это отождествление Христа и книги о Нем? Не превращает ли такая доктрина Христа - "в начетчика, который принес на землю только кучу текстов"? [1]
  
  Спросим иначе: что апостолы приняли от Христа, что они усвоили от Него? Только знания, те знания, что сегодня усваивают на уроках "закона Божия" или на "библейских курсах"? Или нечто несравненно большее, чем богословские схемы и моральные прописи?
  
  Но и этот вопрос не является самым важным. Важнее его другой: а что Христос принял от Отца? Ведь то, что Сын принял от Отца, Он дал Своим ученикам. Так что же от Отца передается Христу, от Христа - апостолам, от апостолов - Церкви?
  
  Что Христос получил от Бога? Только знание? Или силу, и славу, и власть, и саму божественность? Сын получил от Бога Вечность, то есть такое бытие, которое не может быть коррозировано тлением и смертью. Это то, что называется "предвечным рождением". Тем и отличается рождение от акта творения, что рождаемому передается вся природа рождающего (в то время как творение лишь в каком-то отношении подобно своему творцу.
  
  А затем Сын рождается вновь. Но уже в потоке времен - рождается от человеческой Матери. И то, что Его Ипостась получила от Отца до начала времени, он передает Своей новой, человеческой природе. Происходит обожение человеческой природы Богочеловека, своей полноты достигающее уже в Воскресении. Именно тогда не только Божественная природа, единосущная с Отцом, но и человеческая природа, воспринятая Слоавом от Марии, становится достойна высших именований. Так православная традиция толкует те слова апостольской проповеди, что так соблазнительны для "Свидетелей Иеговы": "Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, которого вы распяли" (Деян. 2,36).
  
  Что значит "соделал"? Неужели Сын есть тварь? Свт. Григорий Нисский обращает внимание на то, что, во-первых, эта проповедь обращена к иудеям, которые видели лишь "завесу плоти" Христа и не видели Его духовной природы, а во-вторых, на то, что у апостола употреблено указательное местоимение. Указывать можно только на то, что видимо. Иудейская толпа не была на Фаворе, и потому Божественной славы Иисуса не видела. Видеть они могли лишь его человеческую природу. И, значит, именно на человеческой, а не о духовной природе Христа указывают слова о том, "сего Иисуса Бог соделал Господом".
  
  По воскресении свойства славной божественной природы даются уничиженному на кресте телу Христа. В богословии это называется "перихорезис" - обмен свойствами двух природ Христа и обмен именами. Вслед за Тертуллианом мы получаем право совмещать прежде несовместимое: "Распят Сын Божий; не стыдно, потому что постыдно. И умер Сын Божий; оттого и заслуживает веры, что бессмысленно. И похороненный воскрес; несомненно, потому что невозможно" (Тертуллиан. О теле Христа, 5). "Божеские именования переходят на человека, так что видимый на Кресте именуется Господом славы по причине соединения естества Его с низшим и перехождения вместе с тем и благодати наименования от Божеского на человеческое" (св. Григорий Нисский. Против Евномия. 6,2).
  
  Преодолев человеческую смерть, Логос своей Вечностью, полученной от Отца, напитал Свою человеческую природу, полученную от Жены. Но это Он сделал не для Себя, а для нас. Свою человеческую природу, преображенную Вечной Жизнью, Он передает далее нам: "Как послал меня живый Отец, и Я живу Отцом, так и ядущий Меня жить будет Мною" (Ин. 6, 57).
  
  Это не предание учения, но предание Жизни. Это не Интернет, не информационная цепочка. Это передача самого бытия, истечение Вечности, а не передача "гностической" информации.
  
  "Все предано Мне Отцом Моим, и Отца не знает никто, кроме Сына и кому Сын хочет открыть" (Мф. 11, 27), - говорит Христос. "Дана Мне всякая власть на небе и на земле" - это последние слова Христа перед Вознесением (Мф. 28, 18).
  
  Христианский Бог - это Троица. Мы не можем говорить о Сыне, не вспомнив об Отце. Прежде, чем говорить о том, что Им передано, надо поставить вопрос о том - что Им получено. Получена Им полнота Божественной жизни. И именно она передается Христом людям.
  
  Даже власть Суда, от Отца данная Сыну, передается Им апостолам (1 Кор. 6, 2-3). Даже знание Непостижимого Отца передается от Сына тем, "кому Сын хочет открыть". Свои отношения с Отцом Христос хочет ввести в мир людей: "Как и Мы" ("Отче! соблюди их, чтобы они были едино, как и Мы... Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино" - Ин. 17,11 и 21). Люди должны не просто узнать то, что известно Христу. Люди должны стать тем, чем был и есть Христос: "Они - как и Я" ("Они не от мира, как и Я не от мира" - Ин. 17,16). "И славу, которую Ты да Мне, Я дал им" (Ин. 17,22). Слава (теофания) на библейском языке - это не "известность" и не "популярность". Это проявление Божия Присутствия. Как очевидно присутствие Бога в Сыне Божием, так же ощутимо это Присутствие должно просиять и в Его учениках. Наконец, величайшая их Божиих энергий, имя которой в сознании христиан даже стало синонином слова Бог - любовь - включается в акт передачи от Отца через Сына к апостолам: "Любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них" (Ин. 17,26).
  
  То, что подлежит передаче, что наследуется христианами от Христа и передается от поколения в поколение - это и есть Предание. Но если вопрос о том, что Христос передал людям, нельзя обсуждать без предварительного уяснения вопроса о том, что Христос прежде принял от Отца, - значит, вопрос о Предании надо ставить в контексте триадологии (триадология - учение о Боге как Троице).
  
  Предание зарождается в Троице. Предание начинается - от Отца к Сыну[2]. И далее Предание водопадом ниспадает на землю с Неба - от Отца Христом. "Как Меня послал Отец, так и Я посылаю вас" (Ин. 20, 21).
  
  То, что Христос получил от Отца - Он дал апостолам, а те передали Церкви. Св. Ириней (II в.) и Тертуллиан (III в.) говорили о Предании: это то, что Церковь от апостолов, апостолы от Христа, а Христос от Бога восприняли [3]. И когда я читаю у Карла Барта, что "вся жизнь церкви необходима лишь для осуществления того, что мы назвали вестническим служением церкви, для kerygma" [4], то я лишь поражаюсь этим нечувствием к онтологической глубине христианства. Если Барт прав, то Христос - Ангел, вестник, а никак не "Единородный Сын, сущий в лоне Отчем". Ибо зачем Главе Церкви пребывать столь существенным образом соединенным с бытием Отца, если задача Церкви сводится к информированию?
  
  Вновь и вновь повторю: экклезиология (учение о Церкви) должна прямо уходить в выси триадологии (учение о Троице). Церковь несет и дарит людям то, что ей вручили апостолы. Апостолы могли вручить Церкви лишь то, что передал им Спаситель. Христос же пришел в мир для того, чтобы передать людям то, что Он Сам принял от Отца. Поэтому вопрос о том, что Церковь в истории может дать человеку - это вопрос о том, что Сын воспринял от Отца в вечности.
  
  Отец предает полноту Своей Божественности Христу; Христос вручает Свою жизнь людям. Как во Христе "обитала вся полнота Божества телесно" (Кол. 2,9) - так и людям должна быть передана возможность стать "причастниками Божеского естества" (2 Петр. 1, 4). Согласно торжественному заверению апостола Павла, от этой любви Божией, дарованной во Христе, нас не сможет отлучить ничто (Римл. 8,39). Но любовь Христа к людям, как мы видели из только что приведенных слов Христа, означает пребывание самого Христа в человеке. Значит - ничто не сможет отделить христианина от Христа: "ни настоящее, ни будущее". Ни даже сам факт Вознесения Спасителя.
  
  Однако - как Спаситель вручает Свою Богосыновнюю Жизнь людям? Здесь нет торжественных деклараций о делегировании неких полномочий. Новый Завет - не нотариальный документ, юридически фиксирующий усыновление найденыша. Христос вверяет людям полноту Своей жизни. Но вверение означает и выдачу, отказ от полновесного контроля со стороны "заимодавца"... И в русском, и в греческом, и в латинском языках "предать" означает и передать, и выдать... Предание - предательство (например, в латинском тексте Лк. 20, 20: traderent illum - "да предаст себя"), выдача, беззащитность. Бог выступает из своей недоступности и всемогущества и приемлет плоть наших страданий. Предание - это завещание, отдание права собственности. Вот содержание христианского Предания: "Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня" (Ин. 10, 17-18). Саму притчу о человеке, раздавшем при своем отъезде таланты, Христос рассказал, отправляясь в Свое последнее, крестное и смертное странствие.
  
  Сын Человеческий предается в руки грешников - для их же спасения. Предание - это дар, и это - жертва. Так мы прикасаемся к главной тайне христианства: Предание как тайна крестной любви... Если Христос Себя не выдаст на смерть - люди ничего не смогут принять. Христос разносит Себя и раздает. Но нельзя забывать, что всюду, где Христос "раздает Свое тело" - Он "преломляет" его. Вечеря любви не случайно соседствует с Голгофским крестом. Предание совершается ради любимых.
  
  "Потому любит Меня Отец, что Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее. Сию заповедь принял Я от Отца Моего" (Ин. 10,17-18). Кому отдает Свою жизнь Христос и зачем? Только Отцу ("В руки Твои предаю Дух Мой")? Только палачам? Его Жертва есть просто отказ, есть только негатив, окрадывание, умаление жизни? Или это есть еще и дарение, и та жизнь, которую отдает Христос, кем-то приемлется?
  
  Для православного сознания очевидно, что прежде всего Христос дарит Себя нам: "Так как распятие совершено за любимых, то Христос называет его славою (Ин. 7, 39)" (свт. Иоанн Златоуст [5]). "Мы не должны ничего ставить выше Христа, так как и Он выше нас ничего не ставил" (свт. Киприан Карфагенский [6]). Любовь Христова жертвует себя любимым, то есть - людям.
  
  Символом жизни в Библии является кровь. Христос не просто изливает Свою кровь. Кровь Христа не просто впитывается камнями Голгофы. Кровь Христа не просто исторгается из Него насилием палочей. Он Сам открывает источники Своей крови. И собирает ее в Чашу (парадоксальным образом - еще до Распятия). И эту Чашу Крови Он предлагает - кому? Свою изливаемую кровь Христос предлагает испить не сатане, не палачам и не Богу Отцу. Он предлагает, чтобы апостолы приняли ее в себя. "Не могли бы мы пить и Крови Христовой, если бы Христос не был прежде истоптан и выжат", - пишет в III веке свт. Киприан Карфагенский (Письмо 63. К Цецилию о таинстве чаши Господней [7]), приводя пророческий текст: "Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?" (Ис. 63, 2).
  
  Итак Христос отдает людям Самого Себя, Свою жизнь. Но если это так, то и люди должны принять от Христа именно то, что Христос им передал. Не Его слова и не слова о нем, а Его Самого, Его Жизнь.
  
  Ведь в этом и состоит главный смысл религиозной истории: мир оказался оторван от Бога, и в этой своей оторванности он начал задыхаться, болеть, умирать. Чтобы насытить этот умирающий мир энергиями жизни, надо не просто с Небес провозгласить ему прощение. Водолаза, который задыхается из-за того, что по ошибке сам перерезал себе шланг с подачей воздуха, не спасут слова капитана: "Я прощаю тебе порчу государственного имущества!"[8]. Нужно, чтобы Дух Жизни вновь был посреди нас и в нас. Бог должен быть с нами и после Вознесения. Мир истории не должен быть изолирован от Вечного круга бытия.
  
  Поэтому Православие убеждено, что Христос оставил не добрую память о Себе, но Самого Себя. Он не уходил. Его Вознесение не обеднило человеческую жизнь, а обогатило нас: ибо Вознесшийся Христос от престола Отца посылает нам Свой Дух, который возвращает нам и Тело Христово.
  
  Христианство онтологично. Онтологическим мы назовем акт, соединяющий два уровня бытия (вообще онтология - "учение о бытии"). Ядерный взрыв - не онтологический процесс, а вот когда моя мысль поднимает мою руку, то есть, говоря языком Декарта, субстанция мыслящая воздействует на субстанцию протяженную - это уже онтология. Важнейшие же уровни христианской онтологии - Творец и тварь. Так вот, суть христианства в том, что "Бог, избравший меня и призвавший благодатью Своей, благоволил открыть во мне Сына Своего" (Гал. 1. 15-16). О том же говорит и св. Григорий Нисский в своем толковании на Песнь Песней: когда происходит истинная встреча человеческой души (Невесты) и Христа (Жениха) - "начинается взаимное перехождение одного в другое, и Бог бывает в душе, и душа также переселяется в Бога. Невеста достигла, кажется, самого верха в надежде благ, ибо что выше сего - пребывать в самом Любимом и в себя восприять Любимого?" [9]. В христианстве Бог дает людям Свою вечность. И поэтому христианское Предание - это поистине "традиция бессмертия"[10].
  
  "Без Меня не можете делать ничего" (Ин. 15,5), - говорит Христос. Он не говорит, что "вы не сможете что-либо доброго сделать без консультации с книгами моих апостолов". Он говорит: "без Меня". Значит, чтобы христиане хоть что-то смогли изменить в мире - с ними должен быть и действовать Христос.
  
  Значит, чтобы быть христианином, надо иметь в своей жизни нечто иное, чем Писание. Надо иметь в себе святыню большую, чем Писание. Наличие Библии в доме не гарантует успеха. Есть еще нечто, в отсутствие чего мы не сможем "творити ничесоже".
  
  Странно, что когда на диспутах я пристаю к протестантам с вопросом "что же нам оставил Христос" - они упорно час за часом твердят: "Библию, Библию, Библию...". Понятно, это основной постулат протестантизма: sola Sсriptura. Только Библия является источником познания Бога. Никакие человеческие "предания" не могут дополнять или изменять Слово Божие... Но можно ли тезис, рожденный в совершенно определенной полемике (в полемике первых протестантов против католичества) считать универсальной формулой христианства? Не слишком ли много оставляет за своими рамками эта торжественная и красивая формула: "только Писание"?
  
  А ведь достаточно хоть немного задуматься, чтобы выйти за пределы своего протестантского катехизиса, и ответить на мой вопрос: "Христос оставил нам Духа Святого". Вспомним будущее время в обещании Христа: "Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам" (Ин. 14,26). Когда апостолы под воздействием Духа "вспомнили" и записали слышанное от Христа - неужто и Утешитель покинул их, однажды уже осиротевших в Вознесении? Бог пришел к людям, чтобы отныне быть неразлучным с ними.
  
  По слову ап. Павла, "Никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос" (1 Кор. 3, 11). Основание Церкви и христианской жизни - Христос, а не Библия. Протестанты не без основания отмечали, что некоторые стороны церковных преданий при чрезмерной увлеченности ими могут заслонить собою живого Христа[11]. Но не произошло ли с самим протестантством чего-то подобного? Не заслонила ли Библия им живого Христа? Написано же в баптистском учебнике догматики: "Священное Писание достаточно для полноты духовной жизни человека" [12]. Мне всегда казалось, что для полноты духовной жизни нужен сам Бог, а не слово о Нем. Или, например, говорит адвентистская книжка: "Служение учения церкви не имеет права основываться ни на чем ином, кроме как на Библии" [13]. Но разве не мёртво слово, которое зиждется не на живом сердечном опыте, а на цитатах?
  
  Есть ли Писание единственная форма присутствия Христа в Церкви, в людях, в истории? Что толкуют подлинно христианские богословы? Писание - или Опыт? Экзегетами чего они являются? Текста или сердечной глубины, обновленной Христом в них самих? Только ли услышанное обречены пересказывать век за веком поколения проповедников? При каждом пересказе Весть все более будет стираться...
  
  Или же есть источник обновления Проповеди? Если есть - то где? Что вновь и вновь зажигает сердце? Ответ один: Дух. Значит, чтобы апостольская проповедь - даже в том виде, в каком она записана в книгах Нового Завета - вновь и вновь звучала, апостолы должны были оставлять в учениках нечто некнижное: Дух и Радость Христову.
  
  Не надо делать Христа пленником Его же собственной Книги. Протестантский принцип "sola scriptura" замыкает уста Христа и говорит Ему точь-в-точь как Великий Инквизитор у Достоевского: "Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать?" А если Христос хочет говорить не только апостолам? Если Он желает касаться и воспламенять сердца и других людей?
  
  Ощущение свободы Бога, которая не скована ничем, и ощущение Его любящей близости к людям породили очень непротестантские слова св. Иоанна Златоуста, которыми он начинает свое толкование Евангелия от Матфея: "По настоящаему, нам не следовало бы иметь и нужды в помощи Писания, а надлежало бы вести жизнь столь чистую, чтобы вместо книг служила нашим душам благодать Духа, и чтобы как те исписаны чернилами, так и наши сердца были исписаны Духом" [14].
  
  Евангелие - путь ко Христу. Но путь и цель не стоит отождествлять. Реальность, возвещаемая свидетельством Писания, превосходит все свидетельства. Христос выше Евангелия, и Он может действовать в людях не только через посредство Своей Книги.
  
  Чтобы человек мог приступить к толкованию Библии, опыт внебиблейского прикосновения к Истине уже должен у него быть. "Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, и не может разуметь. Но духовный судит обо всем. Ибо кто познал ум Господень? А мы имеем ум Христов" (1 Кор. 2. 14-16). Библия боговдохновенна - значит, понять ее и расслышать ее основную весть о Слове, ставшем плотью, о Любви Отца, явленной в Сыне, может лишь человек, уже коснувшийся Духа.
  
  Чтобы понять сказанное - человек должен уже прикоснуться к Несказанному. А Оно-то уж точно не может быть вмещено в страницы текста. Поскольку Молчание первичнее речи, опыт Прикосновения, опыт того понимания, которое уже готово вот-вот родиться, - первичнее чтения Книги.
  
  Читающий должен получить доступ к тому же Источнику, что и священнописатель - лишь тогда он поймет, о чем идет речь. Заключен ли этот Источник в евангельском тексте? Если Евангелие само по себе способно гарантировать адекватность и богопросвещенность своего понимания, то перед нами некое особое таинство Воплощения Слова не в человека, а в книгу, некая магия самостоятельно живущего текста, который сам из себя способен творить чудеса. Как католический священник совершает таинства сам, в силу данных ему властных полномочий - так и Евангелие в протестантском понимании оказывается самостоятельным подателем благодати веры, которому живое дыхание Бога уже и не очень-то нужно[15]. Православное богословие, однако, утверждает, что таинства свершает не священник, а сам Бог (священнослужитель лишь служит таинству), - и так же православие мыслит о таинстве чтения Евангелия: лишь с Богом можно познавать Божие. Прежде чтения евангельской странички мы молимся Богу - "о еже услышати нам святаго Евангелия чтение", молимся не о лучшей акустике, а о ниспослании нам дара верного понимания, верной герменевтики текста.
  
  А это означает, что должен быть некий путь рождения в человеке того духовного опыта, который только и откроет ему глаза на смысл Благой Вести. А путь к пониманию текста сам текстом быть не может. Если Писание Боговдохновенно, то только Дух Святый обладает герменевтическим ключом. И это Предание Духа происходит по внетекстуальным каналам: как опыт, как ощущение.
  
  Понимаешь ли, что читаешь? - спросил Филипп эфиопского евнуха. Он сказал: "Как могу разуметь, если кто не наставит меня" (Деян. 8, 31). Именно Дух заставляет нас исповедовать Иисуса Господом (1 Кор. 12, 3) и открывает ум к разумению того текста, что написан был при участии Духа.
  
  Писание содержит все знания, необходимые для нашего спасения, но оно недостаточно для того, чтобы мы восприняли, верно истолковали и верно применили к своей жизни эти знания, таящиеся в нем. Писание должно читаться через дар того же Духа, который вдохновил сами Писания. Дух внес смысл в человеческое слово. Кто же может вынести этот смысл из слов и донести их до сердца читающего человека? Бог дает постижение Своего слова. Благодаря новому действию Бога мы познаем смысл Его Откровения. Так были открыты глаза эммауским путникам и на Христа, и на смысл моисеева закона... Иисус один может снять покрывало с наших глаз, чтобы мы могли понять написанное [16]. Чтобы понять слово Господа к апостолам, надо почувствовать действие Духа в нас.
  
  В церковном понимании - по справедливому замечанию католического богослова Л. Буйе - "Предание по отношению к Библии не есть некий посторонний элемент, без которого она оставалась бы неполной. Речь идет о том, что Библию нужно вновь ставить - или, вернее, поддерживать, - в ей присущей атмосфере, в ее жизненной среде, в ее первоначальном освящении. Это Библия и ничего кроме Библии, но это - Библия вся целиком, не в букве своей только, но и в Духе, Авторе, непрестанно оживляющем ее чтение. Где, в самом деле, - спрашивал святой Августин, - найти дух Христов, если не в теле Христовом?" [17].
  
  Стоит обратить внимание на то, что говорит по этому поводу современный православный библеист прот. Михаил Дронов: "В самом деле, если вместе с Писанием не передать опыт богопознания, то невозможно понять, что написано, потому что написано как раз об этом богопознании. Слепому, если он никогда не имел зрения, невозможно объяснить, что такое "красное" или "зеленое". Все, что написано, обращено к уже имеющемуся опыту, переданному путем Таинств, в которых человек опытно переживает богопознание. В Таинствах передается тот ключ, который откроет смысл написанного, передается то "подобное", которым человек сможет измерить "подобное" этому в Писании... Особо важно отметить, что это правило веры передается как объективное знание, а не как субъективное ощущение, потому что оно объективно передается в Таинствах Церкви" [18][19].
  
  Итак, Писание не способно исчерпать жизнь души в Боге. Писание ничего не говорит о том, что человек может спастись через чтение Писания. Даже слова Христа "Исследуйте Писания, ибо вы думаете иметь через них жизнь вечную" (Ин. 5,39) потом поясняются Им же - что именно должно открыть исследование Писани: "они говорят обо Мне". Писание - инструмент ("через них"), свидетель, дверь. Но оправдывает себя этот инструмент только если человек примет Того, Кто обращается к нему через посредество Книги. "Жизнь души не обнимается Писанием всецело. Эта жизнь благодатна, а благодать душе подает, конечно, не книга Священного Писания, а Дух Святой, ниспосланный Церкви" [20].
  
  Писание есть слово Жениха Невесте. Но разве Жених только слово хочет послать Невесте, не желает и ли Он и Себя вверить ей? Писания никогда не были единственным источником, через который Церковь познавала Своего Жениха. Скорее Церковь использовала Писания лишь как способ оправдания своей проповеди, проповеди о своем опыте. Место встречи Жениха с Невестой после Вознесения - это и есть Предание.
  
  Писание лишь говорит о Завете, но осуществляет себя этот Завет не в книге, а в Предании, в таинстве обожения. Чтобы плод Христова служения жил с людьми и в людях, исцеляя их, им нужно посылать Св. Дух. Но Дух не посылается без человеческой просьбы. Собственно, это и есть двойное служение Церкви, две стороны Предания: призывание, мольба о Его пришествии - и Его принятие. По замечательному выражению современного румынского богослова свящ. Димитрия Станилое, "Предание - это эпиклеза в широком смысле" [21]. Это моление Церкви "ниспошли Духа Твоего Святаго на нас", и это ответ Бога на эту мольбу.
  
  Писание - это слово Бога к людям. Но религия - это диалог. И диалог не может совершаться лишь в той среде, где слышится лишь один Голос. Поэтому место диалога Бога и человечества - не Библия, но история.
  
  Присутствие же Христа в истории, вне страниц Библии - это и есть Предание.
  
  Только двуединство Писания и Предания может сохранить и объяснить уникальность христианства. Уникальность его в том, что оно не укладывается в религиоведческое деление религий на "пророческие" и "мистические".
  
  Пророческие религии говорят о том, как Бог открылся некогда в уникальной полноте некоторым собеседникам и обещал им еще большую полноту откровения в будущем, на грани истории. Опыт, характерный для осноположников таких традиций, считается уникальным и не требует соучастия в нем последующих поколений верующих. В истории появляется точка такой напряженности Богообщения, к какой не могут приблизиться все остальные моменты времени. Путь пророка неповторим - потому что пророк не сам нашел возвещаемую им истину, а был позван ею, настигнут и иногда даже понужден свидетельствавовать о ней.
  
  Мистические религии, напротив, не делают принципиального различия между опытом первопроходца и опытом тех, кто приобретает его, следуя тем же путем. Путь, однажды обретенный и испробованный, доступен во всей своей полноте для любых времен. Как закон гравитации был всегда, и был не создан Ньютоном, но всего лишь угадан им - так и законы йоги вечны и неизменны. И если Ньютон по отношению к гравитации находится не в более привилегированном положении, чем любой другой человек, то и открыватель той или иной школы йоги никак не привилегирован по отношению к ее принципам по сравнению со всеми своими последователями. Поэтому здесь нет ощущения уникальности времени, ибо ни один момент истории не может претендовать на то, что в нем легче уловим отблеск Вечности, нежели в других исторических моментах.
  
  Христианство же совмещает в себе и ощущение уникальности истории, ощущение неравноценности ее моментов, присущее историческим религиям, и убеждение мистических религий в том, что опыт Богообщения не замкнут в давно ушедшем отрезке истории.
  
  Христианское Писание говорит об уникальном событии Воплощения, земной проповеди и Жертвы Спасителя. Но Писание, возвещая об уникальном и исторически ограниченном событии, не может быть способом, обеспечивающим пребывание Бога с людьми в других моментах истории. Бог может быть с каждым поколением, со всей историей только посредством Предания. "Только через Предание конкретное действие Бога, коснувшееся определенного момента истории, затрагивает всю историю и оказывается действенным для всех последующих времен" [22].
  
  В этой формуле важны оба акцента: речь идет об уникальном действии Бога, открывшемся в определенном моменте истории. И в то же время плод этого уникального события, то есть новая близость Бога, оказывается доступен в любой последующей точке истории. Христианин, или, скажем иначе, христианский мистик может коснуться Вечности из любой точки времени.
  
  Но то, что христианство сохраняет верность историческому Откровению, означает, что история не обесценивается. Предание дает людям Живого Бога, но плод этой встречи и свое осмысление ее человек должен проверять единственным мерилом Писания.
  
  Если бы не было Писания - опыт, рождаемый в истории, мог бы давать слишком сильный "фон", заглушающий Голос Жениха. Писание, зафиксировавшее события давно ушедшие и потому ушедшие из под нашего контроля и из под нашей перестроечной страсти, не позволяет настоящему с его сиюминутными "интересами" и пристрастиями бесконтрольно распоряжаться в церковном доме. Писание позволяет прислушиваться не только к настоящему. Древнее Писание избавляет от засилия сегодняшних газет.
  
  Но если бы не было Предания - христианство рабствовало бы прошлому, а не служило бы Вечности. Если бы не было Предания - христианство рабствовало бы букве, и не освобождалось бы в Духе.
  
   Около церковных стен. М., 1995, с. 486. ^
   Кстати, хотя бы потому, что Предание начинается как движение от Личности к Личности, если Предание при этом умножает Личности ("Единица, искони двинувшись в Двоицу, остановилась в Троице" - св. Григорий Богослов. Творения. т. 1, с. 414), то совершенно некорректно утверждение критиков христианства, будто жизнь в Традиции нивелирует личность. ^
   цит. - Очерки из истории догмата о Церкви. М., 1997, с.195. ^
   Очерк догматики. Спб., 1997, с. 254. ^
   . Творения. СПб., 1896 Т. 2. Кн. 1. С. 499. ^
   Свт. Киприан Карфагенский. Письмо к Фортунату об увещании к мученичеству // Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 333. ^
   Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 370. ^
   Подробнее о том, как понимает Православие ситуацию человека в мире, где произошло и Грехопадение, и Искупление, см. в главе "Почему вне Церкви нет спасения" в моей книге "Дары и анафемы". ^
   . Творения. М., 1862. Ч. 3. с. 155. ^
   Выражение М. Мамардашвили, кстати и еще сказавшего о духовной традиции: "То, что было философским двигателем моей юности, можно свести к такой идее: Иисус Христос мог родиться сколь угодно много раз, но если в один прекрасный день Он не родится в тебе, ты погиб. Вот образ традиции" - М. Мамардашвили. Мысль под запретом. // Вопросы философии. 1992, Љ 4. С. 73. ^
   "Проповеди посвящались главным образом таким несерьезным и ненужным делам как перебиранию четок, почитанию святых, монашеской жизни, паломничествам, правилам о постах, церковным праздникам, братствам и т. д." - Аугсбургское исповедание, Артикул 20. Вообще-то это и не столь уж "несерьезные и ненужные" вещи, но действительно: говорить о них нужно, лишь когда Евангелие уже проповедано и усвоено. ^
   Догматика. Заочные библейские курсы ВСЕХБ. М., 1970. С. 10. ^
   Как появилась Библия. Калининград, 1991, С. 44. ^
   . Беседы на Евангелие от Матфея. М., 1993. Ч. 1. С. 5. ^
   По меткому наблюдению новомученика архиеп. Илариона (Троицкого), "из Библии протестанты, взбунтовавшиеся против папы-человека создали "бумажного папу", и была "последняя лесть горше первыя" (архим. Иларион (Троицкий). Священное Предание и Церковь // Голос Церкви, 1914, Љ 3, отд. отт. С. 14-15). ^
   . Entretien avec Heraclide. // Sources chretiens. vol. 67, Paris, 1960, p. 91.  Ориген. Entretien avec Heraclide. // Sources chretiens. vol. 67, Paris, 1960, p. 91. ^
   О Библии и Евангелии. Брюссель, 1988, с. 8. ^
   , протоиерей. Писание и Предание. // ЖМП, 1994, N. 1. С. 21. ^
   Правда, эти слова о. Михаила мне кажутся не вполне согласными с его же утверждением, что "Предание есть способ прочтения, истолкования Писаний" (с. 18). Как нельзя сводить христианство к тексту Евангелия, так нельзя и Предание редуцировать к герменевтической школе. Выработка герменевтической традиции и даже благодатная помощь Духа в постижении Писания суть лишь проявления Предания, но они не тождественны "Преданию Таинств", о котором в согласии со св. Василием Великим так же свидетельствует о. Михаил. Отождествление же Апостольского Предания с герменевтикой, заявленное в цитированной фразе о. Михаила, может быть подкреплено авторитетом прот. Георгия Флоровского: "Апостольское Предание, как оно хранилось и понималось в Древней Церкви, не было скреплено сводом сложных и обязывающих предложений (то есть не принимало вид логической структуры, текста), оно было, скорее видением смысла и силы события Откровения, Откровения о Боге, Который действовал и действует" (прот. Георгий Флоровский. Писание и Предание с православной точки зрения. // Вестник Русского Западноевропейского патриаршего экзархата, 1964, Љ 45, С. 60). И все же мне представляется, что Предание - онтологическая, а не герменевтическая реальность. Точнее - это та онтологическая перемена, которая делает возможной герменевтику, адекватную Писанию. ^
   ), архим. Священное Предание и Церковь. // Голос Церкви, 1914, N. 3, отд. отт. С. 12-13. ^
   Staniloae D. Teologia dogmatica ortodoxa. vol. 1. Bucuresti, 1996, p. 46. ^
   Staniloae D. Iisus Hristos sau restaurarea omului. Craiova, 1993, p. 390. ^
  
  Православие и протестантизм: спор о материи и энергии
  
  Итак, православие и протестантизм более всего различает вопрос о Предании. Вопрос же о Предании - это вопрос о том, присутствует ли Христос в истории после Своего Вознесения, и если да - то как.
  
  По логике протестантского учения, Христос оставил в истории не больший след, чем любой другой талантливый религиозный проповедник. Главное Его дело - это то, что произошло на небесах, а не на земле.
  
  На небесах Он как Ходатай и Посредник убедил Отца сменить гнев на милость. Бог более не гневается на наши грехи и не вменяет нам их - ибо зрелище искупительной и заместительной жертвы Христа понудило Его считать, что Божественная справедливость удовлетворена, и людям можно вменить заслуги Христа и тем самым объявить нас прощенными[1]. Христос изменил не людей (люди были грешниками - и остались грешниками; люди были смертными - и остались смертными), а отношение Бога Отца к людям.
  
  Но здесь, на земном плане, ничего не изменилось. Люди были поражены смертью Христа, Его жертвенностью - ну, почти так, как их прежде поразила смерть Сократа. Им полюбилось учение Христа - ну, почти так же, как прежде учение Будды. Люди благодарны Христу - также, как миллионы людей благодарны Моисею...
  
  Но плод Христова Воскресения людьми не усвоен. Распятие Христа принесло свой плод: оно удовлетворило Отца. А воскресение осталось не более, чем доказательством Божественности самого Спасителя. Иного эффекта, кроме как педагогического, оно в рамках земной истории не имело. До времени всеобщего Воскресения победа Христа над смертью свой плод не приносит. Лишь жертва Христа что-то значила и изменила в мире религии, но не Воскресение. Собственно, протестантский мир и помнит больше о Распятии, чем о Пасхе; взирает с большим чувством на смерть Христа, чем преодоление смерти.
  
  Православие же полагает, что Христос даровал людям все плоды Своего служения: и Свое учение, и Свою Жертву, и Свое Воскресение. И мы можем быть сопричастны всем этим дарам. Мы не только можем слушать Христа, но еще можем - соумирать и совоскресать с Ним (Рим. 6,2-5).
  
  Христос всего себя дает нам. Но Он - не только Бог. Он Богочеловек. С формулой о. Георгия Флоровского "апостолы передали Церкви, а Церковь в лице апостольских преемников приняла не только учение, но и Дух Святой" [2], которую мы отстаивали в предыдущей главе, большинство протестантов по здравом размышлении, скорее всего согласились бы. Но утверждение православного богословия более сложное. Мы говорим, что Христос - Богочеловек. Он "онтологически породнен с нами" [3]. И Он посылает нам не только Свое Божество, но и Свою человеческую природу. Один из самых головокружительных вопросов богословия: Вознес ли Христос с земли Свое Тело, если на земле осталось Церковь, которая также есть Тело Его? Ответ прот. Сергия Булгакова и вслед за ним свящ. Димитрия Станилое таков: "Небо, на которое Иисус вознес свое тело, совпадает с сокровенным центром Церкви... И поскольку чрез Вознесение Богочеловека вознесена человеческая природа, человеческое сердце бьется на вершине Универсума" [4].
  
  Но Христос не только взял от нас (через Марию) нашу природу, не только вознес ее внутрь Троицы. Он еще и вернул ее нам, причем вернул преображенной, исцеленной, воскресшей.
  
  Плод Воскресения дается людям. Предание должно вручить нам целостного Христа: не только Его слова, но и Его дух и Его Тело.
  
  В Предании Христос Свое воскресшее и обоженное человеческое естество распространяет в мире. Через Предание распространяется спасенное человечество Христа. Через Предание мы причащаемся и соучаствуем в спасенном человечестве. По мысли св. Киприана Карфагенского "Христос захотел быть тем, чем есть человек, чтобы и человек мог быть тем, чем есть Христос" [5].
  
  Во-первых, этими словами можно еще раз подтвердить основной тезис предыдущей главы: цель Христа не в том, чтобы лишь сообщить людям о Себе, а в том, чтобы Собою преобразить каждого из уверовавших. И как же это возможно, если Христа нет посреди нас? Как можно без Христа впустить Христа жить внутри себя самого? Без причастия Христу это невозможно.
  
  Предание как онтологический акт, дарующий преображаемому человеку соучастие в тайне Христа, не может быть вмещено в книгах. То, что сделал Христос, словами невыразимо, а значит, и не может передаваться лишь словами. Христос завещал нам Себя Самого, а не набор книг. А значит, и последующую жизнь христианства нельзя свести лишь к библейским штудиям. "Христианство есть уподобление Божеству", - так выразил суть апостольского предания св. Григорий Нисский [6]. Просто слышание рассказа о некогда происшедших в Палестине событиях не способно дать такой эффект. Значит - надо искать в ином месте способ трансляции Предания Богочеловечества.
  
  Во-вторых, чтобы человек мог быть тем, чем был Христос, человек должен иметь возможность впустить в себя то изменение человеческой природы, которое произошло в Христе. В этом и видит основное назначение Предания свящ. Димитрий Станилое: сообщить людям итоговое состояние Христа, ту человеческую природу, что была уже спасена во Христе, что уже прошла через врата смерти и сокрушила их [7].
  
  Служение Духа, составляющее онтологическую суть Предания - это осуществление в конкретном человеке, в конкретном времени и пространстве того, что для всего человечества было совершено Христом. Традиция интериоризирует то объективное обновление человеческой природы, которое было совершено Христом. Дух усваивает нам плоды крестной жертвы. По прекрасному выражению И. Конгара, "Предание - это всё, что нам было дано, чтобы мы могли жить в Завете" [8]. Но Завет-то - в крови... И можно ли жить в Завете, если не склоняться к Чаше крови Христовой?
  
  Итак, чтобы христианство оставалось в истории и действовало в людях, Христос не должен развоплощаться, Его Богочеловечество должно присутствовать в людях, чтобы исцелять нас и насыщать Вечностью.
  
  Здесь проходит главная черта, разделяющая протестантов и православных. Здесь мы встречаем то православное убеждение, которое вызывает у протестантов самое большое возмущение, и которое представляет православных в глазах протестантов самыми настоящими язычниками. В свою очередь, отсутствие у протестантов этой практики и этой доктрины понуждает православных вполне серьезно ставить вопрос о том - христиане ли сами протестанты? Не есть ли протестантизм подмена реального христианства словами о нем? Возможно ли спасение в рамках общины, которая, на словах прославляя Господа, в своей практике непрестанно борется против Его реального присутствия в мире?
  
  Наше различие не в обрядовых привычках. И православные могут молиться под гитары (вспомним песни иеромонаха Романа или Жанны Бичевской). И православные могут использовать рок-музыку в своей проповеди (которая особенно подходит для проповеди на апокалиптические темы - в Санкт-Петербурге есть такие сознательно православные рок-группы). И православные могут проповедовать не только в храмах, но и на улицах и в "домах культуры".
  
  Наш главный спор - о материи и энергии. Может ли мир плоти, мир материи принимать в себя энергии духовного мира? Может ли плоть быть пронизана нетварным светом? Может ли Бог просвечивать Собою и пропитывать Собою земные реалии?
  
  Общее убеждение всего религиозного человечества, всей религиозной истории: да, может. Духовные энергии могут пронизывать и преображать материальные предметы. Именно потому, что это общечеловеческое убеждение, оно присуще не только православным и католикам; оно присуще и язычникам. Заметив это, протестанты впали в досадную, но, увы, очень часто встречающуюся ошибку: раз нечто есть у моего врага - этого дурно само по себе, и потому не должно быть допускаемо у меня. Так многие православные люди, увидев, что телевидение или иные информационные системы активно используются в антихристианских целях, слишком поспешно приходят к выводу о том, что сами по себе эти информационные системы являются делом сатанинским, и что чистоту православия можно соблюсти только в случае разбиения телевизора и компьютера не просто о "камень веры", а буквально-таки о камень мостовой.
  
  Поскольку об открытости материального мира для духовных энергий говорили египтяне, индусы, шаманы, ведьмы и оккультисты, протестанты сделали вывод: аналогичные верования православных и католиков тоже суть отголоски язычества. И, значит, церковные обряды не что иное как оккультно-языческие церомонии, от которых истинно духовный христианин может только отвращаться.
  
  С точки зрения протестантов святость не онтологична, а функциональна. Для православных "святое" означает прежде всего причастное к Тому, Кто Един Свят, то есть освященное и напитанное Божиими энергиями. Для протестантов "святой" означает нечто используемое для выражения религиозных мыслей и чувств. Свято то, что употребляется в религиозном служении. Свято - в смысле "отделено", но не в смысле "причастно".
  
  Для протестантов святость выражает отношение человека к предмету, а не присутствие Божией энергии в нем. Для Лютера и Кальвина, для Цвингли и Гоббса признание какого-либо места или образа святыми означает лишь признание их изъятыми из обиходного пользования: смысл слова "святой" подразумевает не реальное присутствие Иного в месте или образе, а лишь новое отношение к ним человека благодаря тому, что ту или иную вещь он считает напоминающей ему о Боге. Поэтому для Лютера вода в крещальной купели неотличима от той, что плещется в коровьем пойле (крещальная "вода есть вода, ничуть не лучше качеством той, что пьет корова" [9]). Вообще "в картине мира Лютера и Кальвина нет специальных "сакральных" точек ни в пространстве, ни во времени, ибо сакрально все. В этой картине мира нет онтологически более благородных сфер или менее благородных, презренных низов бытия... С кальвинистской точки зрения, например, в выделениях организма запечатлено Творцом не меньше истины, чем в Писании"[10].
  
  Православие иначе ощущает мир. Нет, и мы убеждены в том, что единственным источником благодати является Творец. И мы считаем, что лишь одному Богу подвластны добрые чудеса. И мы понимаем всю условность именования икон "чудотворными" ("Почему некоторые иконы бывают чудотворными? - Потому что Богу так угодно. Чудотворение ни от кого, кроме Бога, не бывает. Сила тут не в иконах, и не в людях прибегающих, а в Божией милости. Как Владыка всего, Бог всякую вещь может обратить в орудие Своей милости... О чудотворных иконах Вы попали на настоящую мысль. Иконы сии не содержат чудодейственной силы, а Господу угодно являть чудо от них или в присутствии их для возбуждения веры" - свт. Феофан Затворник [11]).
  
  Но при знакомстве с протестантской доктриной мы прежде всего спрашиваем: если таинства являются всего лишь знаками нашего отношения к Богу, то зачем было заменять обрезание крещением? "Обещание Богу доброй совести" крепче будет помниться, если оно было связано с болью и кровью обрезания, а не с секундным погружением в водную купель.
  
  Во-вторых, мы помним те библейские места, где говорится о посредстве земной материи в проявлении Божиих чудес. Спаситель мог бы прямо исцелить слепорожденного - одним Своим словом. Но Господь поступил иначе: "Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому" (Ин. 6, 6).
  
  И Ангел Божий исцелял больный у Силоамской купели не просто возвещением воли Божией - но "возмущением воды".
  
  Вот это и есть то, что делает Церковь на земле: "возмущает воды". Мир, по вине человека, а не по своей воле отпавший от близости с Богом и покорившийся суете, тлению, распаду и смерти (см. Рим. 8,20), ждет своего освобождения. Он готов взбунтоваться против цепей тления, которыми он скован. Его воды готовы вопреки воле подмораживающего их князя мира сего стать мятежными "водами, скачущими в жизнь вечную" (выражение православной водосвятной молитвы). Земля готова взметнуться к небу, чтобы не стало расстояния между небом и землей, чтобы прошла разделенность неба и земли - и чтобы в этом перевороте было бы сброшено иго ветхого закона (см. Лк. 16,17).
  
  "Слово стало плотью". Неужели же плоть этого никак не почувствовала? Неужели для мира ничего не изменилось от того, что его Творец вошел в него и стал его частью? "Слово стало плотью", причем такой, которая была "полна благодати и истины" (Ин. 1,14). Неужели же плоть при этом не о-словесилась, неужели в плоти от этого не прибавилось ни Жизни, ни Истины, ни благодати? Неужели тело Христа было святым лишь потому, что люди должны были относиться к нему как к средству, помогающему раслышать Слово Божие? Неужели тело Христа не было облагодатствованным, не было пронизанным токами Божией энергии? Повернется ли язык у протестантов сказать такое?
  
  А если ощутимо кощунственно отрицать причастность тела Христа к духовным энергиям, то зачем же предполагать, будто Бог не может облагодатствовать и иные части материального мира - кроме той, что Он испросил у Марии?
  
  По протестантскому представлению Бог воспользовался воплощением Сына для того, чтобы изменить Свое отношение к людям. По православному восприятию, суть Евангелия в том, что Бог вошел внутрь тварного бытия ради того, чтобы мир сделать неотторжимым от Себя, чтобы плоть стала не чуждой Слову. Собою, Своей Вечностью Творец защищает Свой мир от смерти и пустоты, от той порчи, что была наслана на Вселенную свободным безумием ангелов и людей.
  
  Часть Вселенной Господь взял в Себя, насытил Собою, и провел через пространства смерти. Да - именно так закаляют сталь: человеческая плоть была помещена в огонь Преображения, а затем в стужу небытия. И ту устойчивость к смерти, которую проявила эта частица тварного мира, Он хочет привить всему остальному мирозданию. "Чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься" (Мк. 10, 39).
  
  Свое тело, которое является телом не просто человеческим, но Богочеловеческим, Христос раздает людям, чтобы и они смогли быть не только людьми, но и сынами Божиими. Тело, пропитанное Божеством, дается нам, чтобы и наши тела стали способны к соучастию в Пасхе нетления.
  
  В сознании первых христианских поколений тайна Причастия была тесно связана с Пасхальной тайной. Гностицизм не видел никакого доброго будущего для материи. Души и духи имеют участие в будущих мирах и странствиях, но для материи нет в будущем ничего, кроме уничтожения. Пасхальная надежда христиан требовала объяснения: что именно может наделить материю способностью к вечному бытию, причем такому, которое не было бы помехой в Богообщении и Богопричастии. Человек сам не может спасти ни свою душу, ни тем более свое тело. Своими усилиями человек не может выработать собственное бессмертие. Значит, - дар бессмертия должен придти к нам свыше, и он должен быть усваиваем не только для души, но и для тела, то есть - для всего человека.
  
  "Я всего человека исцелил" (Ин. 7,23) - эти слова Христа очень хорошо помнили древние христиане, и потому проповедовали не столько "бессмертие души", сколько исцеление целостного человека, то есть - "воскресение мертвых".
  
  Итак: тело может воскреснуть потому, что оно способно к воскресению, и не заслуживает исчезновения. Тело может оцениваться столь высоко только в том случае, если оно не разрушено прикосновением к нему Духа, но исцелено Христом. Христос мог так бережно обращаться только со Своим собственным творением, а не с произведением некоего злого демиурга. Значит, если мы надеемся на Пасху, то мы должны в Воскресителе наших тел, в Воскресшем и в Творце нашего материального мира признать Одно и То же Лицо. Тот Бог, что некогда нас сотворил, Он же пришел к нам при Августе кесаре, был распят и воскрес при Понтии Пилате, причащает нас Себе в нынешние времена и воззовет наши тела из тлена по истечении всех времен.
  
  Отсюда радостное утверждение св. Иринея Лионского: "Наше же учение согласно с Евхаристией, и Евхаристия в свою очередь подтверждает наше учение" (Против ересей, 4,18,5). Какое из христианских учений подтверждает Евхаристия? Прежде всего тесно связаны практика евхаристии и пасхальный догмат: "Ибо как хлеб от земли, после призывания над имени Бога не есть уже обыкновенный хлеб, но Евхаристия, состоящая из двух вещей, из земного и небесного; так и тела наши, принимая Евхаристию, не суть уже тленные, имея надежду Воскресения" (там же). Соответственно, онтология Предания оказывается такой: "Дабы свет Отца сошел во плоть Господа нашего и от Его сияющей плоти перешел на нас и таким образом человек, окруженный Отчим светом, получил нетление" (Против ересей, 4,20,2).
  
  Для св. Иринея Евхаристия есть некое утверждение о нашем мире, а не только о Боге и о жертве Христа. В его богословии присутствует очень радостный космологический аспект, совершенно чуждый протестантскому богословию. "Подобно и чашу из окружающего нас творения Он исповедал Своею кровию и научил новому приношению Нового Завета, которое Церковь, приняв от апостолов, во всем мире приносит Богу" (Против ересей. 4,17,5). Акцент Иринея антигностический: Христос пользуется творением и благословляет его, а значит не считает материальный тварный мир произведением злого демиурга.
  
  И хотя нередко Ириней говорит о том, что причастие есть причастие Духу и Слову Божию, что может быть уложено в протестантскую экзегезу Евхаристии, но все же он совершенно чужд одностороннего спиритуализма. "Чашу от сотворенного Он назвал Своею кровью, от которой Он орошает нашу кровь и хлеб от творения исповедал Своим телом, которым укрепляет наши тела. Когда же чаша и хлеб принимают Слово Божие и делаются Евхаристией тела и крови Христа, от которых укрепляется и поддерживается существо нашей плоти, то как же они (еретики) говорят, что плоть не причастна дара Божия, то есть жизни вечной - плоть, которая питается телом и кровью Господа и есть член Его. И св. Павел говорит: "потому что мы члены тела Его от плоти Его и от кости Его" (Ефес. 5, 30), - говоря это не о каком-либо духовном и невидимом человеке - ибо "дух ни костей, ни плоти не имеет" - но об устроении истинного человека, состоящего из плоти, нерв и костей, и эта плоть питается от чаши Его, которая есть кровь Его и растет от хлеба, который есть тело Его... Питаемые от Евхаристии тела наши, погребенные в земле и разложившиеся в ней, в свое время восстанут, так как Слово Божие дарует им воскресение, дабы мы узнали, что по Его могуществу, а не по нашей природе имеем вечное пребывание" (Против ересей. 5,2,2-3).
  
  В отличие от св. Иринея Лионского, многие протестантские деноминации отрицают реальность Литургии. Для них "хлебопреломление" - это просто "воспоминание".
  
  "Мы не признаем таинства превращения хлеба в Тело Христа и виноградного вина в Кровь Спасителя, и того, что верующие якобы вкушают не хлеб и вино, но истинное Тело и Кровь Христа" - утверждает современный баптистский учебник догматики [12]. "Для большинства протестантов причащение осуществляется не для спасения, а для напоминания о том, чего стоило наше спасение Иисусу" [13].
  
  Странно, что протестанты, которые так настаивают на том, что человек ничего не может сделать для своего спасения, что спасает его только благодать, в понимании евангельских таинств становятся какими-то плоскими активистами. В таинствах они видят только действие человека, только жест, совершаемый верующим: крещение - это наше обещание Богу. Хлебопреломление - наше воспоминание о Христе... А Богу можно действовать в церковной жизни? Или здесь все время происходят лишь наши действия, лишь наши воспоминания, исключительно наши благодарения и только наши обещания?
  
  Протестантское понимание Чаши как "символа" и "воспоминания", но не как Реальности есть подмена онтологии психологией; подмена действия Бога действием человеческим.
  
  Для баптистов реальность Хлебопреломления - рукотворна. Это просто символ, которым люди оживляют свои воспоминания и возбуждают в себе приступы благочестивых эмоций. "Ни в крещении, ни в Вечере Господней не наблюдается особых проявлений благодати" [14]. Это честные слова. Это истинные слова. Но зачем же так обобщать? Если в протестантских псевдоцерковных действиях по собственному признанию протестантов "не наблюдается особых проявлений благодати", то достаточное ли это основание для того, чтобы считать, будто столь же печально обстоят дела во всем христианском мире?
  
  Я помню свое Крещение (в 19-летнем возрасте). Более благодатного и счастливого дня в моей жизни не было. Я помню радость некоторых своих исповедей и Литургий... Да что я - возьмите дневник отца Иоанна Кронштадтского "Моя жизнь во Христе". И станет понятным, что протестантам не следует свой опыт "театрализованных постановок" считать общехристианским.
  
  Православная Литургия нерукотворна. "Твоя от Твоих Тебе приносяще" - эти ее слова взяты из молитвы Соломона при освящении Храма. Соломон в основание храма клал необработанные камни (ибо Церковь не может стоять на человеческом основании). И в Литургии "Дары, предстоящие нам, не дело человеческих рук. Тот, Кто создал их на Вечери, Сам действует в них, Один и тот же есть освящающий и пресуществляющий их" (св. Иоанн Златоуст. 82-я Беседа на Евангелие от Матфея, 5).
  
  У нас - лит-ургия, а не антропо-ургия. Совместное служение с Богом, а не одинокое служение людей, вспоминающих евангельские страницы. Человек приносит от себя свою благодарную память и свое желание соединиться со Христом. Со своей стороны здесь и сейчас Спаситель приносит тот самый дар, которым Он впервые напитал апостолов. "И теперь опять мы приносим ту же жертву, которая была принесена на Голгофе, и которая никогда не перестает совершаться" (св. Иоанн Златоуст. 17-я Беседа на Послание к Евреям, 3). Но на Голгофе Христос Сам принес Себя. И если в наших храмах та же Жертва - значит, мы лишь поддерживаем нашими руками ту Чашу, которую пред престолом Божиим поставляет Сам Христос.
  
  То Царство, в котором свершает себя Литургия, - это "Царство Отца и Сына и Святаго Духа" (именно с этих слов начинается православная Литургия). У входа в это Царство, в самом начале Литургии, когда закончилась проскомидия, когда собраны и приготовлены те земные дары, что принесли с собою в храм люди, диакон тихо говорит священнику: "Время сотворити Господеви"... Время, когда творит Бог... Мы входим в нерукотворную Реальность[15].
  
  Баптисты, отведя "хлебопреломлению" место изредка совершаемого символического обряда, по своей важности бесконечно уступающего проповеди, не приблизились к древнехристианскому образу жизни, а удалились от него. В древней Церкви, как известно, считалось необходимым ежедневно приобщаться Святым Дарам. Нынешняя православная практика тоже далека от первоначальной, но по крайней мере в своем богословии и богослужении Церковь не перестает видеть в проповеди не более чем приглашение к Трапезе Господней, а участвовать в этой Трапезе предлагает как можно чаще. Протестанты же и в богословии своем утратили евхаристическое измерение духовной и церковной жизни.
  
  Разница евхаристического опыта сказывается и в том, что для протестанта "хлебопреломление - особое служение, в нем много печали: это последняя вечеря Спасителя. Там и пение соответствующее, и тематика проповеди подстать" [16]. Для православного же христианина Литургия - это время радости, малая Пасха. Не случайно в песнопениях нашей Литургии нет ни одного покаянного или скорбного песнопения: только радость. Мы не остаемся скованы воспоминаниями о кануне Страстной Пятницы, но ощущаем радость причастия телу Воскресшего Спасителя. И каждый раз после причастия священнослужитель читает пасхальные молитвы: "Воскресение Христово видевше..."[17].
  
  Интересно также заметить, что Литургия чрезвычайно устойчиво называется в патристических книгах "таинством будущего века". Протестантский подход, видящий в "преломлении хлебов" лишь "воспоминание", простые поминки - замыкает нашу веру в прошлом. Православный традиционализм - прорывается в будущее. На православной Литургии священник вспоминает не только "крест, гроб" и "тридневное воскресение", но и "второе и славное паки пришествие". Поистине, это - "воспоминание о будущем". Возможно же оно именно потому, что Литургия приобщает ко вневременной Вечности. Литургия - наша надежда, а не только наше "соболезнование". Православная Литургия обращает нас ко Христу Второго Пришествия[18], к славному торжеству Воскресения. Такое "хлебопреломление" живет прошлым и скорбит о распятом Христе, как будто не было Воскресения...
  
  А если Причастие только символ - как объяснить поведение абилитинских мучеников? В гонение Диоклетиана в Абилитине (город в Африке) была замучена группа христиан, На суде они показали, что знали, о слежке за ними имперских сыщиков. Они знали, что в случае своего собрания они будут обнаружены и казнены. Но из-за долгого отсутствия епископа они так истосковались по Евхаристии, что решились больше не прятаться, вызвали пресвитера, который и совершил им Евхаристию. За это они заплатили жизнью [19]. Неужели за воспоминание они так заплатили?! Неужели лишь по проповеди они так соскучились? - Или по Самому Христу? По действительному Таинству?
  
  А как смогут протестанты объяснить поведение св. Киприана Карфагенского? Уговаривая своих учеников мужественно претерпеть гонения и не отрекаться, св. Киприан напоминает, зачем христианину потребно мужество: "чтобы, помня Евхаристию, в которой преподается тело Господа, десница обняла Его, когда потом будет принимать от Господа награду венцов Небесных" (св. Киприан Карфагенский. Письмо 48. К Фиваритянам с увещанием к мученичеству [20]). Если Евхаристия лишь воспоминание, то что же выходит: идти на смерть нужно, "помня воспоминание"?
  
  И как объяснить позицию ап. Павла, который видел источник всех бед в недостойном, "без рассуждения", причащении Плоти Христа? Болезни и даже смерти христиан апостол приписывал недостойному Причащению (1 Кор. 11. 28-30). И если бы в понимании апостола Евхаристия была бы лишь "символом", лишь "воспоминанием" - разве мог бы он столь радикально оценивать последствия безрассудного Причастия?
  
  Вопрос о Литургии - это вопрос о Церкви и вопрос о присутствии Христа в мире. Передо мной протестантский учебник догматического богословия. Читаю главу "Миссия Церкви:" "Какова миссия Церкви? Что надлежит делать Церкви? А. Прославлять Бога. 1) Мы прославляем Бона, поклоняясь Ему. 2) Мы прославляем Бога молитвой и славословием 3) Мы прославляем Бога, живя благочестивой жизнью. Б. Наставлять самое себя. Наставление членов Церкви и есть создание Тела Христова. Публичные церковные богослужения претендуют на эту же цель. В. Очищать себя... Первая Церковь предлагает нам примеры осуществления церковной дисциплины. В Писании сказано, что наказанию следует подвергать за ереси, деления, безнравственность и т. д. Г. Воспитывать своих членов... Церкви надлежит осуществлять особую программу для наставления и обучения своих членов, молодых и пожилых... Д. Евангелизировать мир... Е. Действовать как ограничивающая и просвещающая сила в мире. Верующим надлежит возвещать праведные требования Божии, предъявляемые человеку и возвещать Слово жизни... Ж. Способствовать всему, что хорошо. Верующему необходимо поддерживать все, что пытается содействовать социальному, экономическому, политическому и образовательному благополучию общества" [21].
  
  Все, что здесь перечислено в качестве задач Церкви Христа, вполне может назвать своими задачами любой философский кружок. Общество почитателей Платона вполне может поставить перед собой совершенно аналогично сформулированные цели (только с заменой имени Христа на имя Платона и заменой Евангелия на платоновское диалоги). Все эти цели слишком человечны, слишком очевидны и просты, они могут достигаться любым другим человеческим сообществом. Даже осуждение ересей появляется в позднем платонизме[22]. А контроль над нравственностью своих учеников и сограждан предлагал еще сам Платон...
  
  Неужели же у Церкви нет иных функций, кроме информационной и прогрессорской (содействие либерально понимаемому "историческому прогрессу")?
  
  Так чего не делает Церковь и не должна делать по мнению протестантских богословов? Церковь не должна заниматься делом освящения. Она должна рассказывать о Христе, но не должна вбирать космос в Тело Христово. Это отказ от от космического назначения Церкви. Это отстраняющий и холодный ответ "сынов Божиих" страждущей твари: нам нечего дать тебе. "Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих: потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне, и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего" (Римл. 8,19-23).
  
  Вот именно для тела, для плоти, для космоса, для мира ничего нет в протестантизме. Все только для рассудка: "узнайте о Христе". Индуизм какой-то: пусть ваш атман соединится с Брахманом. А тело? - Тело пусть остается на кармической помойке. Воплощение, Преображение, Воскресение, Сошествие Святого Духа по логике протестантизма остались совершенно без всякого влияния на мир человеека. Именно так: ведь человек - это воплощенный дух, а не просто душа. "Существо, получишее ум и рассудок, есть человек, а не душа сама по себе", еще в III веке писал раннехристианский богослов Афинагор [23]; "Человеком в самом истинном смысле относительно природы называется не душа без тела и не тело без души, но то, что составилось в один прекрасный образ из соединения души и тела", - ту же библейскую интуицию выражал в конце III столетия св. Мефодий Олимпийский [24].
  
  Так вот, для человека в его целостности в протестантизме нет Хлеба. Душе - пересказ Евангелия. А телу - ничего. И всей Вселенной - тоже ничего.
  
  Православная икона рождающейся Церкви говорит о другом. На иконе Пятидесятницы (день схождения Святого Духа на апостолов - это день рождения Церкви) под апостолами, сидящими полукругом, изображается темный свод. В этой темнице помещена фигура старца с короной и нимбом на голове. На руках он держит плат. Надпись гласит: o kosmos. Это редкий случай аллегорического приема в иконографии. Перед нами иллюстрация только что приведенных слов ап. Павла. Космос - весь мир - пленен, в темнице. Он пленен не по своим грехам и не по своей воле, и потому корона как знак царственной изначальной свободы мира от суеты и тления - на нем. Он не нарушал воли Божией - и потому нимб как знак святости и единства с Богом также не отнят от плененного мира. В руках он держит плат, что по византийскому этикету означало готовность прикоснуться к Святыне, готовность принять ее (на многих византийских иконах святители не прямо держат Евангелие в своих руках, но между ладонью и Словом Божиим прокладывают плат). Мир ждет освобождения, готов к нему. Эти первые лучи освобождающего света начали проникать к нему через апостолов, через Церковь со дня Пятидесятницы.
  
  Но по мнению протестантов мир материи закрыт для проникновения в него Божественных энергий. В обрядах нет реального освящения. Вышеприведенный текст из протестантского учебника более всего поражает тем, что по убеждению его автора даже созидание Церкви как Тела Христова происходит без самого Тела Христова - просто путем человеческих рассказов о Нем.
  
  Однако проповедь и научение не может быть важнее мистической Реальности. Православная Литургия не ограничивается чтением Евангелия: литург читает написанное Евангелие, напоминает о Христе, Его служении и Его жертве - но после этого он приступает к совершению Таинства, к осуществлению Предания. Протестанты оставили литургию оглашенных и устранили литургию верных - то есть то, подготовкой к чему и является все остальное. Это все равно, как у старообрядцев-беспоповцев: остался суточный круг богослужений, который есть не более чем путь к Литургии, а цель убрали... По сути через редукцию Таинства к учению и проповеди рационалистические течения протестантизма возрождают один из видов древнего гностицизма. Религия сведена к чисто словесной (в данном случае - проповеднической) деятельности.
  
  Православие причащает христиан к Слову Жизни под двумя видами: под видом словесной пищи через слышание Писания, и под видом евхаристической трапезы. Протестантизм знает только первый путь.
  
  Если Причастие - лишь символ, то не растворяется ли в символизме вообще весь смысл Евангелия? Если уже здесь, в нашей земной жизни мы не можем встретиться со Христом и соединиться с Ним онтологически и реально - значит, "Евангелие было бы только пророчеством, а Христос пророком" [25], но не Спасителем и Обновителем нашей жизни.
  
  Христос по своем Вознесении оставил не только Свои слова, не только Свой Дух. Он оставил нам полноту своего Богочеловечества, то есть таинство Своего Тела, таинственно просвеченного Божеством. Воскресший Христос посреди нас.
  
  Поэтому недостаточно просто рассказывать людям о Христе, не допуская их в Сионскую горницу. В ту горницу, двери которой так и остались незаперты, в ту горницу, в которую вводит нас церковная Литургия, чтобы дать нам место рядом с апостолами и вместе с ними подойти к той точке, с которой начинается Церковь и ее Предание: "Иисус, взяв хлеб и благословив, преломил, и, раздавая ученикам, сказал: приимите ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов".
  
  Тем-то и отличается вера Церкви от всех других вер, "что она конкретно, физически причастна своему объекту" [26]. Христос преобразует верных в Себя. Верующий приводится не к созерцанию и не к убежденности, не к озарениям, передаваемым небесной иерархией, но к Самому Христу. "В тайне сей для язычников, которая есть Христос в вас, упование славы, Которого мы проповедуем, вразумляя всякого человека" (Кол. 1,27-28). Здесь мы видим важнейшую весть христианства: "Христос в вас". И еще видим удивительное сочетание: это "тайна", которой мы "вразумляем всякого". В том числе - протестантов.
  
   Об этой, т. н. "юридической теории спасения" у протестантов см. в главе "Христос-Спаситель: взгляд с Востока и с Запада". ^
   Цит. по: - Staniloae D. Teologia dogmatica ortodoxa. vol. 1. Bucuresti, 1996, p. 45. ^
   Staniloae D. Iisus Hristos sau restaurarea omului. Craiova, 1993, p. 378. ^
   Staniloae D. Iisus Hristos sau restaurarea omului. Craiova, 1993, pр. 382 и 393. ^
   св. Киприан Карфагенский. Книга о суете идолов // Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 275. ^
   . Творения. М., 1868. Ч. 7. С. 217. ^
   Staniloae D. Teologia dogmatica ortodoxa. vol. 1. Bucuresti, 1996, p. 45 и 49. ^
   La Tradition et les traditiones. Essai theologique. Paris, 1963. p. 75. ^
   Цит. по: Косарева Л. М. Социокультурный генезис науки Нового Времени. Философский аспект проблемы. М., 1989, с. 75. ^
   Косарева Л. М. Социокультурный генезис науки Нового Времени. Философский аспект проблемы. М., 1989, с. 80. ^
   св. Феофан Затворник. Собрание писем. Вып. 5. М., 1994, с.224 и Вып. 6. М., 1899, с. 31. ^
   Догматика. Заочные библейские курсы ВСЕХБ. Москва, 1970. С. 262. ^
   . Быть протестантом в России. М., 1996, с. 33. ^
   Тиссен Г. К. Лекции по систематическому богословию. Спб., 1994, с. 351. ^
   "Крещает не Дамасий, не Петр и не Амвросий и не Григорий. Мы исполняем свое дело как служители но действенность таинств зависит от Тебя. Не в человеческих силах сообщать божественные блага - это твой дар, Господи" (святитель Амвросий Медиоланский. Цит. по: Биффи Дж... Я верую. Рим,1985 с 87). Вот как соотношение священнического действия и Божьего на Литургии переживает православный исповедник ХХ века (уже в лагере вспоминающий о минутах, проведенных перед Престолом): "Возврат к алтарю кажется теперь не только неосуществимым, но просто запредельным. "Несмь достоин" - вот главное сознание священника. И кажется, подобно Давиду, не посмел бы теперь даже прикоснуться к святыне, а только издали целовал бы землю, откуда открывается страна святыни... Господи! Так тоскует душа о Литургии" (священник Анатолий Жураковский. Материалы к житию. - Париж, 1984. С. 127 и 150). ^
   Там же, с. 189. ^
   С радостью могу заметить, что в серьезной протестантской литературе уже начинают понимать эту особенность Православия и вполне позитивно реагировать на нее. Вот, например, протестантский текст, носящий следы знакомства с православием вследствие экуменических собеседований: "В восточных церквах именно Воскресение Христа рассматривается как спасительное Божье дело par excellence. На Мельбурнской конференции (1980 г.) IV секция первоначально получила название "Распятый Христос бросает вызов человеческой власти и силе". Однако православные участники подвергли такую формулировку критике. В результате тема была переформулирована и стала звучать так: "Христос - Распятый и Воскресший - бросает вызов человеческой силе и власти". Вмешательство православных участников было вполне уместным. Смерть Иисуса на кресте не имеет смысла без воскресения. Самым распространенным выражением миссионерского послания, которое несла ранняя церковь, было свидетельствование о воскресении Христа. Это было послание радости, надежды и победы, первый плод окончательной победы Божией над врагом. И в этой радости и победе верующие уже могли участвовать. Это, среди прочего, восточная церковь выражает в своем учении о теосисе, обожении, это - начало "жизни в нетлении" (Климент Римский). В воскресении Христа силы будущего стремительно врываются в настоящее и преображают его, даже если все вокруг кажется неизменившимся. Церковь призвана жить жизнью Воскресения здесь и сейчас" (Бош Д. Преобразования миссионерства. Спб., 1997, с. 575). ^
   Запрестольный образ, то есть та икона, которая стоит за престолом, и глядя на которую священник и совершает Литургию - это икона "Спас в силах", то есть икона Второго Пришествия Христа. ^
   . Анафора. // БТ. М., 1975. Љ 13. С. 69. ^
   Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 365. ^
   Тиссен Г. К. Лекции по систематическому богословию. Спб., 1994, сс. 359-362. ^
   "Уже для языческого неоплатоника ко временам Ямвлиха доктрина схоларха была впрямь "догмой", а всякая иная доктрина - "ересью" в привычном для нас смысле" (Аверинцев С. С. Эволюция философской мысли // Культура Византии. IV- первая половина VII века. - М., 1984. с.70). ^
   Цит. по: свящ. Г. Флоровский. О воскресении мертвых // Переселение душ. Париж, 1936, с. 143. ^
   Св. Мефодий Олимпийский. О воскресении, против Оригена. // Св. Мефодий, епископ и мученик, отец Церкви III-го века. Полное собрание его сочинений. - СПб., 1877, с. 185. ^
   архиеп. Преподобный Симеон... С. 267. ^
   . Богословие иконы православной Церкви. Париж, 1989. С. 416. ^
  
  Тайное предание таинств
  
  Теперь, наконец, можно обратиться к нормальным схоластическим дефинициям и различениям. Есть Предание вечное и есть Предание, осуществляющее себя во времени.
  
  В Вечности от Отца рождается Сын и исходит Дух. Вне времени, вне всякого временного зазора и до создания времени полнота Божественной природы во всей своей полноте перетекает от Отца (как единственного источника Всего) к Сыну и к Духу. Это вечное и совершенное Предание.
  
  Во времени благодать Божия действует вне Бога с того времени, когда возникло само время и когда по воле Божественного творческого "да будет!" появилось это "вне". В этом Предании Бог также передает дар соучастия в Себе, дар сопричастия Своему совершенству - но здесь есть свои ступени и меры. Даже в Царствии Божием, даже для святых уготовано восхождение "от славы в славу" (2 Кор. 3, 18) в мерах их Богопричастности, ибо "и звезда от звезды разнится в славе" (1 Кор. 15, 41). Конечная цель Предания: "будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный" (Мф. 5,48). Но в отличие от Единородного Сына Божия, для твари требуется бесконечный путь совершенствования и постепенного обогащения для достижения этой Цели.
  
  Итак, цель Предания - обожение[1]. Содержание Предания - распространение Божества в тварном мире, то есть распространение Богочеловечества.
  
  В этой перспективе можно сказать, что высший смысл слова Предание почти сливается со смыслом слова спасение.
  
  Начавшись от Вечности, Предание к Вечности и подходит - но при этом оно идет через время. К тому источнику, где было начато Предание, оно должно и вернуться: последнее предание - "когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда последний враг истребится - смерть" (1 Кор. 15, 24-26)[2]. Традиция исходит от Бога Отца через Христа, чтобы Христом вернуться обратно - вместе с миром, вместе с нами. Значит, у Предания есть не только прошлое и не только настоящее, но ему предстоит свершиться в будущем. Христианское Предание, таким образом, обращено не к событию прошлого, а к событию будущего, к предельной точке мировой истории. Предание эсхатологично.
  
  Из того, что Предание исходит из одной Точки и в нее же должно вернуться, не следует, что история, пролегающая между Альфой и Омегой, бессмысленна.
  
  В этом странствии Предание должно вобрать в себя нечто, чего в нем не было изначала; оно должно успеть пропитать вечными энергиями мир времени и истории. В притче о талантах Господин paradidonai свое имение рабам ("поручил им имение свое" - Мф. 25, 14). И, значит, Предание (Paradosis) есть также и поручение. Предание вводит в себя человека и мир не только для того, чтобы нечто предложить нам, но и чтобы принять затем назад умноженный "талант".
  
  Предание не может осуществиться в мире людей без содействия людей и без облечения в формы человеческой деятельности. По сути своей Предание есть вовлечение твари в синергию, в сотрудничество с Богом ("ибо мы соработники - συνεργοι - у Бога" - 1 Кор. 3, 9). А, значит, у христиан должны быть такие действия, наши, человеческие действия, которые способствуют привлечению Божией благодати, то есть - осуществлению Предания. Эти человеческие действия, призывающие и приемлющие Божию благодать, можно назвать формой осуществления Предания. Как мы помним, о. Димитрий Станилое говорил, что в этом вообще и состоит служение Церкви: призывание Духа и Его принятие, то есть осуществление эпиклезы.
  
  Значит, форма осуществления Предания - это таинства. Речь не идет только о "семи таинствах" учебников по "Закону Божию". Раннехристианская литература не знает учения о семи таинствах, выработанного католиками в их полемике против протестантов и оттуда перешедшего в православные катехизисы. Отцы знают одно таинство - "таинство нашего спасения", таинство обожения. И это таинство совершает себя в ненумерованном числе действий христианина. Монашеский постриг, погребение, чтение Евангелия и крестное знамение - тоже таинства. А есть еще таинство обращения. Таинство есть любое действие, совершаемое человеком в качестве члена Церкви, носителя общехристианского всенародного священства и призывающее благодать Божию[3].
  
  Предание - это жизнь Церкви. Не "второй после Писания источник церковного вероучения", а сама ее жизнь. В Новом Завете слово "церковь" упоминается 110 раз [4]. Значит, она не есть нечто "исторически-привмешавшееся" к чистому "евангелизму"[5].
  
  Церковь восполняет Писание тем, чем практика восполняет теоретическое описание. Писание - норма веры; Предание - образ жизни. Плоть Предания восполняет Слово Евангелия[6]. Предание есть практическое применение Откровения. Это откровение, воплощенное в сообществе уверовавших людей, то есть в Церкви. "Содержание Предания есть не что иное как содержание Писания. Но примененное к человеческой жизни, то есть прошедшее в нее через Церковь" [7].
  
  Для нашей темы очень важно отметить, что когда древние церковные писатели говорят об апостольских преданиях, отличаемых от апостольских писаний, они прежде всего говорят о практических сторонах церковной жизни. Большинство "преданий", упоминаемых в раннехристианских источниках, касаются литургической жизни Церкви. Разговор о преданиях ведется в контексте литургического богословия. А что такое литургическое богословие? - Это рассказ о тех действиях, которые должен исполнить человек для того, чтобы открыть себя и свой мир для действия в нем Бога. Литургическая жизнь, молитвенная практика христиан - это человеческая форма, в которой осуществляет себя Божественное содержание Предания.
  
  Одно из самых ранних упоминаний о Предании находится в Послании Диогнету (начало II века): "Христиане обитают как пришельцы в тленном мире... ибо не земное изобретение предано им, не вымысел кого-либо из смертных они так тщательно стараются сохранить, и не распоряжение человеческими тайнами им вверено. Но Сам Вседержитель и Творец всего Сам вселил в людей и напечатлел в сердцах их небесную истину и святое непостижимое Слово свое" (Послание Диогнету. 6-7).
  
  С точки зрения содержания Предание, возвещаемое автором Послания, - это Сам Христос, вновь и вновь рождающийся в людях. И только потому, что само Слово живет в людях - христиане способны на мученичество: мученичество - "это не дело человеческое, это есть сила Божия; это - доказательство Его пришествия" (7). Это его убеждение вполне согласно с теми словами ап. Павла, которые, кстати, также говорят о неписаном предании: "Что слышал от меня при многих свидетелях, передай верным людям, которые были бы способны и других научить... Верно слово: если мы с Ним умерли, то с Ним и оживем..." (2 Тим. 2-11). Последняя фраза - это основной тезис павлова богословия крещения и Евхаристии. Через таинства мы соединяемся со Христом, а потому каждый из христиан не живет, и не страдает и не умирает в одиночку. Христос в нас - вот что должно укрепить Тимофея. "Сие напоминай" и другим (2 Тим. 2,14).
  
  Сложнее понять, как автор "Послания Диогнету" понимает Предание с точки зрения той формы, в которой оно осуществляет себя. Что именно вверено людям? Греческий текст по мнению всех исследователей здесь очень сложен. Человек "распоряжается" не-человеческими тайнами. То, что в переводе П. Преображенского передано как "распоряжение тайнами", по гречески звучит οικονομιαν μιστεριων, что вполне можно перевести и как "домостроительство таинств".
  
  Во всяком случае Предание состоит в том, что людям вверено служение тайне Вселения Слова не только в Сына Марии, но и в Его учеников. Для древней же Церкви эта тайна всегда была связана именно с тайной Евхаристии.
  
  Пребывать во Христе можно только через евхаристическое причастие Ему - так об этом пишет свт. Киприан Карфагенский: "Продолжая молитву, мы произносим прошение хлеб наш насущный даждь нам днесь. Христос есть хлеб жизни, и этот хлеб не всех, но только наш. Как говорим мы: Отче наш, потому что Бог есть Отец познающих Его и верующих, так и Христа называем нашим хлебом, потому что Он и есть хлеб тех, которые прикасаются Телу Его. Просим же мы ежедневно, да дастся нам этот хлеб, чтобы мы, пребывающие во Христе и ежедневно принимающие Евхаристию в снедь спасения, будучи по какому-либо тяжкому греху отлучены от приобщения и лишены небесного хлеба, не отделились от Тела Христова" (Книга о молитве Господней [8]).
  
  Для свт. Киприана форма Предания литургична. Неписаное апостольское предание говорит не об иных мирах, но о Богослужении. "Я знаю, что большая часть епископов хранит правило евангельской веры и Господнего предания, не отступая от того, чему научил Христос Учитель и что совершил Он сам" (св. Киприан Карфагенский. Письмо 63. К Цецилию о таинстве чаши Господней [9]).
  
  В этом тексте заметна определенная симметричность: евангельская вера соотносится с тем, чему научил Христос, а Господнее предание - с тем, что Он совершил. Вера хранит учение Христа. Предание - плод Его действия. Вера питается Евангелием. Предание питается Литургией. Связь Предания и Литургии свт. Киприан поясняет тут же: "Но поскольку некоторые при освящении чаши Господней по невежеству или по простоте не соблюдают того, что совершал и заповедал совершать Виновник сего жертвоприношения и Учитель Господь наш Иисус Христос, то я счел необходимым написать тебе... А мы, пусть будет тебе известно, приняли заповедь сохранять предание Господне в приношении чаши Господней и не иное что совершать, как то, что ради нас совершено первоначально самим Господом"[10].
  
  Еще раньше, во II столетии св. Ириней Лионский упоминал о неписаных преданиях также в контексте обсуждения практической молитвенной жизни христиан. Для него пример устного апостольского Предания - запрет на коленопреклонения в день Пасхи (утраченное сочинение "О Пасхе") [11], празднование Пасхи обязательно в воскресный день и обычай предпасхального поста (см. Евсевий. Церковная история. 5,24,11).
  
  Для Оригена (III в.) устное предание - это крещение детей (На Левит. 8, 3); обращение в молитве на Восток, чинопоследования крещения и Евхаристии (На Числа. 5, 1).
  
  Для Тертуллиана апостольское предание - это троекратное погружение при крещении, евхаристия, крестное знамение, осеняющее лоб, запрет на пост и на коленопреклонения во воскресным дням и запрет носить венки[12].
  
  У св. Дионисия Александрийского (начало IV века) апостольское установление - это празднование воскресного дня (5 Беседа на книгу Чисел, 1).
  
  Для св. Епифания Кипрского (конец IV века) помимо Евхаристии в качестве апостольского предания выступает "поминовение имен усопших" (Панарий, 76).
  
  И св. Василию Великому (середина IV века) незаписанное устное предание говорит не о вероучении, а о литургической жизни: крестное знамение, обращение на восток, нестояние на коленях в воскресные дни. И самое главное - эпиклеза: "Мы не довольствуемся теми словами, которые упомянули Апостол или Евангелие, но и прежде и после них произносим другие как имеющие великую силу к совершению таинства, приняв их из неизложенного в Писании учения..." (О Св. Духе, 27). Кроме того, св. Василий тут же пишет: "Из сохраненных в Церкви догматов (δογματον) и проповеданий (κηρυγματον) некоторые мы имеем от письменного наставления, а некоторые приняли от Апостольского Предания по преемству в тайне". По-видимому, рассуждает прот. Ливерий Воронов, последнюю часть фразы лучше было бы перевести так: "А некоторые приняли от Апостольского предания как переданные нам в таинственном священнодействии"... Что же касается выражения "переданные нам в таинственном священнодействии", то оно, по всей вероятности, значит: "переданные нам в чинопоследованиях таинств" [13]. Позднее и преп. Иоанн Дамаскин скажет "это незаписанное предание апостолов" при объяснении практики молитвы, обращенной на восток (О Православной вере. 4,12,16).
  
  Можно ли предположить, что апостолы интересовались лишь тем, чтобы их ученики имели правильные воззрения и не интересовались практической стороной их жизни? Можно ли предположить, что апостолы не учили христиан молитве и не устрояли литургическую жизнь созданных ими общин?
  
  Не нужно забывать, что первые священные книги христиан появились около 20-ти лет спустя после Вознесения Господня, тогда как Вечеря Господня совершалась с первых же дней после сошествия Святого Духа на апостолов. Не все апостолы оставили после себя писания. Остались ли их проповедь и их труд бесследны и бесплодны? Если нет - то как и что было передано бесписьменными апостолами их ученикам? И можно ли при изучении истории христианства не принять во внимание факта существования апостольских литургий - Литургии ап. Иакова, Литургии ап. Марка и Литургии ап. Петра?
  
  Тексты этих Литургий, очевидно, подвергались позднейшим обработкам, но с древнейших времен они связывались именно с этими именами. Не придать значения апостольскому литургическому преданию - значит не расслышать прямых слов Христа: "Я хлеб живый, сшедший с небес, ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира" (Ин. 6, 49-51).
  
  Древние Литургии - несомненный голос Предания. Отрицание их оценивается свт. Василием Великим как повреждение Евангелия "в главном", как "сокращение" христианской жизни до христианских словес [14].
  
  Но вот что удивительно: тексты древних Литургий мало в чем согласны между собой. В одних нет эпиклезы, в других нет установительных слов...
  
  Св. Ипполит, приведя образ молитвы римской Церкви, тут же говорит: "Нет никакой необходимости, что бы он повторял те же самые слова, которые мы говорили раньше и заучивал их наизусть, вознося благодарение Богу" [15]. Значит, Предание не в словах Евхаристического канона, но в самой Евхаристии. Общее всех древних Литургий - это их плод. Разнятся молитвы. Но едина реальность Таинства - и потому едино восприятие евхаристического Хлеба как Хлеба Жизни, как соединения со Христом. Быть в апостольском Предании - значит жить Евхаристией.
  
  Образу благочестия и молитвы был по сути посвящен уже 1 Апостольский Собор, отменивший ветхозаветную ритуальность. Литургический вопрос стал главным и на 2 Апостольском соборе: Иерусалимский собор 69 г. (о нем упоминает Евсевий Кесарийский) рассматривал вопрос о преемстве апостольского служения в связи с кончиной ап. Иакова Праведного (главой иерусалимской общины избрали Симеона, дядю Спасителя). Cвт. Ириней сказал об этом Соборе: "Те, которые знакомы со вторыми распоряжениями апостолов, знают, что Господь в Новом Завете установил новое приношение. Приношение евхаристии есть не плотское, но духовное... Совершив приношение, призываем духа Святого, чтобы Он показал эту жертву - хлеб телом Христовым и чашу кровью Христовой, дабы принявшие сии вместо-образы получили прощение грехов и жизнь вечную" [16]. И вновь в прямой связи с "распоряжениями апостолов", то есть с преданием, оказывается молитва эпиклезы, призывание Духа Святого.
  
  Суть решений Второго апостольского Собора св. Климент Римский, автор более ранний, нежели Ириней, передает так: "И апостолы наши знали через Господа нашего Иисуса Христа, что будет раздор о епископском достоинстве" - и по этой причине установили епископское преемство [17]. В связи с этим нельзя не вспомнить объяснение прот. Николая Афанасьева о том, что епископское служение в ранней Церкви было не административно-властным, а прежде всего литургическим - значит, и вопрос о преемстве, то есть основной вопрос 2 Апостольского собора был вопрос не дисциплинарный, а литургический: кто будет совершать таинство, кто будет на Трапезе священнодействовать на месте Иисуса.
  
  В утверждении особых полномочий епископа на Вечери Любви видит "апостольский догмат" и св. Игнатий Богоносец (конец I века). В его Послании Магнезийцам (гл. 13) мы видим одно из самых ранних в христианской литературе упоминаний слова "догмат": "старайтесь утвердиться в учении Господа и апостолов" (εν τοισ δογμασιν). Суть же послания в отстаивании прав епископа: "некоторые на словах признают епископа, а делают все без него" (4), а ведь на евхаристическом собрании "епископ председательствует на месте Бога, пресвитеры занимают место собора апостолов". На эту тему - пять глав из пятнадцати. Остальные - против гностицизма; ибо увещание принять участие в Евхаристии немыслимо без утверждения со всей силой физической, телесной реальности Христа. Структура послания понятна: борьба с гностицизмом была борьбой за Литургию, за Евхаристию. А апостольский "догмат" - созидание Церкви Литургией.
  
  В III веке св. Ипполит Римский скажет: "мы подошли к самому истоку предания" [18] именно перед тем, как рассказать о посвящении епископа, а затем - о совершении самой Евхаристии. Аналогично и св. Киприан Карфагенский к надлежащему исполнению епископского служения применяет характеристику: "Божественное предание и апостольское смотрение" (Послание 67, 5).
  
  Почему столь важна апостольская преемственность для послеапостольского века? Дело в том, что Предание не есть сумма знаний, которые можно усвоить непосредственно, прочитав книжку когда-то жившего незнакомого человека. Предание - это введение человека в Тело Христово, в Богочеловечество. Как может ввести сюда постороннего кто-то, кто сам чужд ему? Ап. Павел однажды вопрошает: "Что ты имеешь, чего бы не получил" (1 Кор. 4, 7). А если не получил - что можешь передать?
  
  В том-то и дело, что не Церковь хранит Предание, а Предание сохраняет Церковь, и вновь и вновь созидает ее, "прилагает", по слову ап. Луки, людей к Церкви (Деян. 2, 47). В храм зашли обычные люди с улицы. Как становятся они не просто "собранием единоверцев", но - "Телом Христа" (Еф. 1, 23)? Могут они сами себя сотворить такими? Нет - "сие не от вас, Божий дар" (Еф. 2, 8). Значит, не Церковь совершает Литургию, а Литургия совершает Церковь. В молитве эпиклезы молится священник: "ниспосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащие Дары сия". Люди, собравшиеся в храм на Литургию, на "общее дело", и есть первый предмет, подлежащий освящению. Через причастие Телу Господню они сами из толпы единоверцев должны преобразиться в живое Тело Христово. Именно так ап. Павел именует Церковь (Кол. 1, 24). Животворящий Дух Божий, Дух Предания через вкушение Хлеба присозидает нас к Телу Христа. "И уже не я живу, но живет во мне Христос"...
  
  Христос назвал Церковь не "духом Своим", но "телом Своим". "Дух" может быть невидим, "тело" же - слишком весомая характеристика, слишком зримая. А потому и протестантская попытка оправдать неисчислимость собственных расколов через теорию "невидимой единой Церкви" - это согласование богословия не с Писанием, а с веком романтизма и пиетизма. Люди же, предельно близкие апостольскому веку, считали иначе: "Никто да не обольщается! Кто не внутри жертвенника, тот лишает себя хлеба Божия" (св. Игнатий Богоносец. Ефес. 5).
  
  Свт. Киприан напоминал, что "и таинство Пасхи, по закону, тоже требовало, чтобы агнец, закалаемый во образ Христа, снедаем был в одном доме. Бог так говорит: в дому едином да снестся, не изнесите мяс вон из дому (Исх. 12.46). Плоть Христова - святыня Господня - не может быть износима вон из дому; а для верующих нет другого дома, кроме единой Церкви" [19].
  
  По "Учению 12 апостолов" именно открытое, совместное причащение видимому таинственному хлебу и созидает и являет единство христиан, единство Церкви: "Как этот хлеб был рассеян по холмам, и будучи собран, сделался единым, так да соберется Церковь Твоя от концов земли в Царствие Твое" (гл. 9).
  
  Но, следовательно, там где нет Литургии - там нет и Церкви. "Чистое приношение одна только Церковь приносит Создателю, и все сонмища еретиков не делают приношения Богу. Наше же учение согласно с Евхаристией, и Евхаристия, в свою очередь, подтверждает наше учение" - свидетельствует св. Ириней (III век) [20][21]. Чистую Жертву может принести Богу только истинная Церковь, а истинной может быть только та Церковь, которая создана истинной Жертвой. Вот откуда значение апостольской преемственности и в этой же перспективе уясняется опасность уклонения в раскол. Можно унести с собою из Церкви Библию. Можно унести учение. Нельзя унести Чашу Христову. А потому - не может быть self-made-Church, самодельной Церкви, воссозданной энтузиастами из исторической и онтологической пустоты. "Один хлеб, и мы многие одно тело, ибо все причащаемся от одного тела" (1 Кор. 10, 17).
  
  Литургия же, как полнота Богочеловеческой реальности, может прийти только от полноты. Отсюда - рефрен апостольской проповеди: "что мы приняли - то и передаем". Что апостолы приняли от Христа - то они передали и своим ученикам, и то, что передали апостолы Церкви, то Церковь от них и приняла. Так из рук в руки переходила Чаша Христова. "Подобно и чашу из окружающего нас творения Он исповедал Своею кровию и научил новому приношению Нового Завета, которое Церковь, приняв от апостолов, во всем мире приносит Богу" (свт. Ириней Лионский. Против ересей. 4,17,5). Если Церковь именно Евхаристическое приношение приняла от апостолов, то значит, именно его апостолы ей и передали. Предание - это тождественность Евхаристии.
  
  Отсюда - убеждение свт. Иринея Лионского, что "признак Тела Христова, состоит в преемстве епископов" (Против ересей 4,33,8). Воссоздать Церковь вне апостольского преемства можно было бы только через повторение Тайной Вечери. Но как раз та Жертва, по ясному слову ап. Павла, совершена единожды.
  
  А потому те, кто пытаются вырвать христианство из истории, остаются один на один не с Богом Завета, а с безбрежным морем произвольных фантазий. И именно как богословское оправдание онтологической пустоты своих общин родилось у них "символическое" понимание Литургии. Слова Христа о чаше с Его Кровью, с Кровью Вечности - "пейте от нее все" - они подменяют своим призывом: "вспоминайте о ней все". "Вспоминайте" - ибо связь между Голгофой, Тайной Вечерей и новыми хлебопреломлениями не более чем символическая, "воспоминательная". "Вспоминайте" - ибо мы уже не чувствуем себя Телом Владыки. "Вспоминайте" - ибо лишь человеческим, слишком человеческим собранием мы ощущаем себя в глубине наших оторванных от Церкви сердец.
  
  Однако душа чувствует, что воспоминаниями ее голод не может быть утолен. Не поэтому ли умирающий Лютер - первый протестант, но все же протестант, признававший реальность Евхаристии - свою последнюю "Песнь Любви" посвятил Церкви: "Пусть никто не думает, что он в должной мере узнал Писание по той причине, что читал его... Мы без Церкви - нищие. Это - истинно". Это были последние строки, написанные рукой Реформатора [22]...
  
  Еще одна подробность, необходимая для понимания апостоличности Церкви, открывается нам, когда мы вспоминаем о семитских истоках Писания. Дело в том, что в семитских языках (ни в библейском иврите, ни в арамейском, ни в древнеарабском) не было глагола "иметь". Владелец вещи отождествлялся с нею (или она с ним). Чтобы сказать "я имею этот дом", надо было произнести суждение типа "этот дом есть я", есть часть меня. Созданная реальность тем более неотделима от ее творца. Творение есть именно плоть Бога, а Израиль - зеница Его очей ("касающийся вас касается зеницы ока Его" - Зах., 2, 8). Христос, совершавший Тайную Вечерю на арамейском языке для людей, мысливших по семитски, говорит: "Сие есть Тело Мое - этот хлеб и вы. Вы есть Я, есть часть Меня; вы это - кожа Моя, нерв Мой, боль Моя. Принявший Вас Меня принял. Отвергнувший Вас ударил Меня". Вот эти, совершенно конкретные люди в их живой воплощенной реальности, а не только в мистически-незримой глубине названы Богом - Его уделом, Его телом, отождествлены с Ним Самим. В семитском мышлении субъект неотделим от его атрибутов. Христос отождествил Себя с тем, конкретным собранием (экклесией). И далее к Церкви можно только присозидаться. К этому уже рожденному Телу можно прививаться, но его нельзя создать заново вне него и помимо него.
  
  Живое тело не может начать где-то расти второй раз, оно не может начать новую, отдельную жизнь, разорвав непосредственную и физическую связь с тем телом, которое было дано при рождении. Это верно в отношении к человеческому телу. Но точно так же и Тело Христово не может расти из пустоты. Отсечение от тела есть рассечение его самотождественности. Апостольское преемство - не просто каноническая, но онтологическая реальность, онтологическое требование, условие бытия Церкви как Христова имения, как инобытия Бога.
  
  Откровение - это не просто слова Бога, это еще и дела Его. И главное Его дело - "богочеловечество", Церковь. Иисус был инициатором исторического движения - и потому без доверия Церкви и без веры в Церковь Он для нас полностью закрыт. Он пришел в историю, чтобы действовать в ней, чтобы дать ей толчок. Протестантизм говорит, что именно этого Иисус и не сделал - христианская история не состоялась, община лишь по названию стала христианской и утратила чистоту учения Христа уже в Евангелиях и при апостолах (как говорят протестанты-модернисты) или чуть позже (как утверждают протестанты-фундаменталисты). Едины они в одном: в истории действие Иисуса заглохло. Бог расточил Свое тело. Он не смог сохранить Свою воплощенность в человеческой истории (которую Он пытался сделать Своей собственной со времен Авраама). Но то, что оказалось не под силу Богу, под силу "реформаторам". Они знают, как из пустоты и без исторического Христа создать "новоапостольскую церковь".
  
  Христос все совершил единожды: единожды воплотился, единожды пострадал, единожды освятил и послал апостолов. Остановилось ли это движение в истории? Христос заключил с человечеством Новый Завет. Из истории Ветхого Завета мы знаем удивительную вещь: неверность людей не уничтожает верности Бога. Бог готов терпеть непокорных детей. Завет не теряет своей силы от неверности и непостоянства человеческой стороны. Лишь Бог властен разрушить или дополнить Свой Завет. Протестанты, полагая, что христианская Церковь как новый народ Божий изменила Христу, расточилась в песках истории и испарилась в "невидимую Церковь", выказывают свое поверхностное представление о Божией любви. Бог - Тот же. Он - верен. А потому и Завет не разрушен, и Дух Господень, обещанный нам в этом Завете Крови, продолжает дышать в Церкви.
  
  Верность Христа Его обетованиям и Его народу - это и есть условие возможности Предания, ибо "Предание есть неизменность диалога Церкви со Христом" [23].
  
  В отличие от протестантских утопий Православие - это доверие к Богу (Который сохраняет Свой Завет сквозь человеческие грехи и бунты), доверие к истории и к людям, услышавшим призыв Христа[24]. Православные не хуже протестантов знают свои немощи и грехи. Но мы знаем и другое - то, что не столько мы держимся в Церкви своею верностью, сколько Бог верностью Своей удерживает нас в Завете. Заключение Завета - это была инициатива Его, не наша. Мы даже надеяться не могли на такое. И расторгнуть Завет может только Он. Бог терпит нас. Мы знаем себя, знаем собственную невеликость и неверность - а потому и Бога мы познали как "долготерпеливого и многомилостивого". Бог согласился взять нас как Свое тело, чтобы оживить нас Своею Кровью. Цена за это Его решение - не только день Голгофы. Это еще и века рационально неизъяснимого, метафизически невозможного зазора между Единородным и Единосущным Сыном и Отцом. В православной мистике, начиная от ап. Павла, иногда встречается странная мысль: пока люди поистине и вполне не соединятся со Христом, Христос не может стать поистине Божиим: "Если бы все мы были Христовы, и Христос был бы Божий, был бы покорившимся. А если мы еще не Христовы, то не Божий и Христос, болезнующий о нас. Итак, когда все будем Христовы, тогда и Христос будет Божий" (св. Григорий Нисский [25]).
  
  Церковь созидается Литургией и только Таинства хранят ее и в добрые и в дурные дни. "Не потому Церковь имеет истинное вероучение, что она берет его из Писания и Предания, а только потому, что она есть именно Церковь Бога Живого как руководимая Духом Святым" [26]. Литургия остается той же в Церкви - а, значит, той же остается и Церковь и ее многообразное свидетельство о Боге и о себе.
  
  Протестантам вряд ли удастся соорудить такие доводы, с помощью которых удалось бы доказать, что обетования Спасителя относятся исключительно к апостолам и не распространяются на дальнейших христиан и на преемников апостольских. В 14 и 16 главах Евангелия от Иоанна многократно говорится "вы", "вам". Входят ли в это "вы" люди послеапостольских поколений? Церковь - это и есть то "мы", которое получило Дары, обещанные Христом "вам". Но "только тот понимает Церковь, кто понимает Литургию" [27].
  
  Но почему же так мало говорит об этом Писание? В Писании немало мест, говорящих о необходимости Евхаристии. Но все же их недостаточно, если учесть то исключительное место, которое Литургия занимает в жизни Церкви. Отчего так мало Писание говорит о молитвенной жизни христиан?
  
  Религия - это связь с Богом. Практика религии - молитва. И вот, Новый Завет оказывается совершенно не мистической, не молитвенной, не религиозной книгой. Отсутствие "правила молитвы" в Новом Завете настолько неожиданно, что В. Розанов однажды возмущенно восклицает [28] - почему Христос не научил людей молиться, разрушив их прежний Храм? Всего одна молитва оставлена Христом - "Отче наш", одна молитва в семь строк. По сравнению с Псалмами "Отче наш" - сухая проза, вежливое перечисление нужд. Молитва глубочайшая по своему смыслу - но явно уступающая Псалмам по эмоциональной, сердечной насыщенности, по поэтичности. И когда Церковь Нового Завета начала сама молиться, ей ничего иного не оставалось, как взять для себя молитвы Ветхозаветной Церкви - Псалтирь.
  
  Религия, лишенная молитвенного вдохновения и творчества - не религия. Во всяким случае, она не имеет права называться "Новой".
  
  Но если религиозная гениальность Нового Завета все же ощущается и непосредственно, и неопровержимо - значит, отсутствие в нем новых молитв может означать только одно: Новый Завет открывает возможность непсалмического Богообщения. Оказалось возможным вступить в особый Завет с Господом, в такие отношения с Творцом, которые не умещаются в гимны и псалмы. И этот свой новый способ Богообщения христиане не захотели делать публичным.
  
  Вполне странен эзотеризм Евангелия, утаивающий суть бесед Христа с учениками именно в те дни, когда они лучше всего могли понимать Его. В Евангелии нет поучений Христа от Воскресения до Вознесения. То есть сказано, что Он говорил им о Царствии Божием (Деян. 1, 3), но что именно - не записано ни Лукой, ни кем-то другим. С другой стороны, обращает на себя внимание, что все встречи апостолов со Христом в этот период центрированы вокруг трапез. Случайны ли скудость слов и наставлений и обилие совместных вкушений? И можем ли мы предположить, что эти беседы и эти трапезы так и остались бесследными, незафиксированными в памяти Церкви?
  
  Если такое предположение выглядит как слишком смелое - то возникает вопрос: где искать следы этих бесед, не пересказанных Писанием? Та сторона церковной жизни, которая не объемлется Писанием, называется преданием. Значит, именно в раннехристианском предании мы должны искать нечто, что, присутствуя в христианскйо жизни, занимая в ней важнейшее место (вряд ли "тайны Царствия Небесного" могли касаться чего-то маловажного), все же оставалось непубличным, тайным.
  
  Блаж. Августин в своем толковании Евангелия от Иоанна (96 гл) говорит, что оглашаемым не раскрывали вполне две христианские истины: о Св. Троице и о Евхаристии. Причину для такого сокрытия Августин указывает вполне неэзотерическую: для возбуждения в приходящих в Церковь сильнейшего желания познать эти тайны. Августин описывает традицию, которая к его времени была общепринятой и в то же время становилась уже излишней и непонятной. В мире, в котором жил Августин, уже почти не было язычников. Поэтому и объяснение того, что некоторые стороны христианского учения надо было скрывать от непосвященных, Августин дает поверхностное, чисто педагогическое.
  
  Но еще столетием раньше к соблюдению сокровенности церковной жизни относились горзадо серьезнее. Как ревностно относились отцы Церкви III и IV веков к обнародованию Евхаристического таинства, можно видеть из реакции церковных иерархов на казус, происшедший во время гонений на свт. Афанасия Великого со стороны ариан.
  
  Еретики обвинили свт. Афанасия в том, что он, якобы ворвавшись во время совершения Литургии в храм, где служили еретики, опрокинул Чашу с Причастием. Против Афанасия было возбуждено дело в светском суде. Когда об этом стало известно в Риме, тамошний епископ Юлий I обратился со специальным посланием к негласному покровителю ариан и влиятельному придворному константинопольскому епископу Евсевию. В этом послании (15-м) папа с негодованием говорит: "Нам стало известно, что производился допрос о чаше и трапезе пред префектом и его когортою в присутствии язычников, евреев и оглашенных. Это казалось невероятным до тех пор, пока не было подтверждено документально" [29].
  
  Не только римский папа, но и Собор Александрийских епископов выступил в защиту свт. Афанасия, произнеся, между прочим, те же слова возмущения: "И не стыдятся они выставлять тайны на такой позор перед язычниками, когда по написанному, "тайну цареви добро хранити" (Тов. 12,7); и Господь заповедал: "не дадите святая псом, не пометайте бисер пред свиниями" (Мф. 7,6). Не должно выставлять тайная на позор пред непосвященными, чтобы не посмеивались язычники по неведению, и не соблазнялись оглашенные, став пытливыми" [30].
  
  Вот еще удивительный пример покровения молчанием Евхаристического таинства. Свт. Епифаний Кипрский, хотя и упоминает о Евхаристии, но скрывает ее сущность между строк: "Видим, что Спаситель наш, восстав от трапезы, взял это и, благословив, сказал: Это Мое то-то" (Якорь, 57).
  
  Это не было просто игрой в секреты. Христианам приходилось платить своей жизнью за умолчание о своих таинствах.
  
  Дело в том, что основным оправданием многовековых гонений было обвинение в каннибализме. Главное обвинение христиан - как видно, например, из письма Плиния Младшего Траяну - в странных трапезах по ночам... И хотя сам Плиний не обвиняет христиан в каннибализме, это обвинение стало рефреном языческой антихристианской полемики, и даже, как ни странно, дожило до сих пор. Никто иной как Карл Маркс всерьез обвинял христиан в пожирании младенцев: "Как известно, христианство дошло до человеческих жертвоприношений. Даумер в своей недавно появившейся книге утверждает, что христиане по-настоящему закалывали людей и на своих священных трапезах причащались человеческим мясом и человеческой кровью. Сам Павел горячо ратует против допущения на трапезы людей, которые не совсем еще посвящены в тайны христианства. Легко теперь объяснить также, откуда появились, например, реликвии 11000 дев... Человеческое жертвоприношение было святыней и существовало в действительности. Все эти вещи, как они изложены у Даумера, наносят христианству последний удар. Спрашивается: какое это имеет значение для нас? Все это дает нам уверенность, что старое общество близко к концу и что все сооружение обмана и предрассудков рушится" [31]. Кстати, по Даумеру, Иуда донес на каннибализм, бывший на Тайной вечери. Для завершения этой линии заметим только, что уже через год после публикации своей книги Даумер почувствовал себя одержимым и был вынужден обратиться к католическим священникам-экзорцистам. Но даже его возвращение в церковь не смогло его спасти - через 10 лет он кончил самоубийством[32]...
  
  Отвечая на подобные обвинения, Тертуллиан вопрошает распространителей сплетен: "Вы знаете дни наших собраний, почему нас и осаждают и притесняют, и хватают на самых тайных наших собраниях. Однако наткнулся ли кто когда-нибудь на полуобъеденный труп? Заметил ли кто-нибудь на залитом кровью хлебе следы зубов?" [33].
  
  Христиане могли бы устранить львиную долю нападок на себя, если бы рассказали о своих ночных собраниях, если бы опубликовали "Настольную книгу священнослужителя". Они, однако, этого не делали. И даже Тертуллиан, описывая для язычников в своей "Апологии" порядок ночных собраний христиан, подробно разъяснив "агапе", ни слова не говорит о Евхаристии.
  
  Суть Евхаристии утаивается из-за вполне практичного предположения, что язычнику слишком долго надо будет пояснять, что именно происходит - а его возмущение может вспыхнуть после первых же слов. От возмущения же недолго и до хлопания дверью и побега с доносом в полицию...
  
  Так Тертуллиан, увещевая христианку не выходить замуж за язычника, предупреждает, что в присутствии неверующего мужа вряд ли она сможет ежедневно причащаться (а именно ежедневное причастие запасными Дарами, хранящимися дома у каждого мирянина в промежутках между воскресеньями, предписывала практика Древней Церкви): "Неужели муж не заметит, что ты тайком съедаешь перед каждым приемом пищи? А когда он узнает, что это всего лишь хлеб, то что он в своем невежестве подумает о тебе?" [34].
  
  Кроме того, таинства нельзя было давать в руки языческих мистиков, которые с готовностью стали бы повторять их внешние формы сами, истолковывая святыню по-своему, со свойственной им "широтой". Апостолы проповедовали не в советской России. Перед ними был весьма религиозный мир, вдобавок настроенный весьма плюралистично. Грек или римлянин, узнав о новой мистерии, с радостью принял бы в ней участие, а после этого с не меньшей радостью пошел бы "подзарядиться" в мистериях Диониса или Митры. Этот мир был готов подхватить любую молитву, чтобы использовать ее в очередном "заговоре" (как это и делают нынешние знахари).
  
  И поэтому мы видим, что вся проповедь апостолов сводится к трем тезисам. Первая керигма ("проповедание") - пасхальная. Вторая - нравоучительная (участие человека в Церкви и ее таинствах не дает ему права на безнравственность), и третья - запретительная: не может быть общения Чаши Христовой с чашей бесовской.
  
  Отсюда в древней Церкви развилась литургическая дисциплина, которая с самого начала исключала возможность присутствия при Евхаристии лиц, не возрожденных в таинстве св. Крещения. "Никто же не вкушает, ни пиет от вашей Евхаристии, кроме крещенных во имя Господне" (Дидахе, 9). Не могло быть и речи о широком распространении "служебников" и текстов "Литургий" - ибо "молчанием охраняется святыня таинства" [35].
  
  Зная, почему появились тайные молитвы в Византии[36], мы можем догадаться, почему вообще молитвы были тайными в начале христианства. Но и обратно - если мы видим таинственность, мистическую утаенность молитвенной жизни первохристиан и видим сокровенность последних бесед Христа - мы вправе предположить, что эти беседы и касались области молитвенной жизни учеников. Сквозь то молчание, которым окружили евангелисты послепасхальные беседы Христа, мы можем разглядеть ответ на самое важное требование верующего сердца: "Господи, научи нас молиться". Ответ этот: "Я дам вам Дух молитвы. Вы будете во Мне - и Я буду молиться в вас"[37]. Именно потому, что Литургия - вершина христианской жизни, для находящихся у подножия она скрыта облаками тайны и неясных намеков.
  
  Единственное подробное и полное описание раннехристианской Литургии содержится в "Апостольском предании" св. Ипполита Римского, но сам автор так говорит о своей книге: "Это же мы передали вам вкратце о святом крещении и о святом приношении, ибо вы уже наставлены о воскресении плоти и о прочем, как написано" [38]. Итак, в том, что "написано", то есть в истинах Евангелия, читатели "Апостольского предания" уже наставлены. Поэтому им можно уже открывать Таинство. Им можно доверить Предание.
  
  И позднее, хотя храмы стали открыты для всех, перед самым совершением таинства из храма просили удалиться непосвященных: "Целуйте друг друга лобзанием святым, и те из вас, которые не могут причаститься сего Божественного таинства, да выйдут за двери" - предупреждает диакон на Армянской литургии [39], а в нашей он и поныне возглашает: "Оглашенные изыдите".
  
  Если бы за этим возгласом следовало чтение "апокрифов" или трактатов, изъясняющих матрешечную структуру Вселенной - нынешние оккультные создатели "эзотерического христианства" были бы правы. Но мы точно знаем, что именно происходило после удаления оглашенных из храма. Совершалось Таинство Евхаристии. Именно "Литургия верных", вершиной которой было вкушение Чаши Господней, и была тем таинством, что скрывалось от некрещеных. Поскольку же бывали случаи, что человек ходил в положении оглашенного многие годы (из-за боязни после крещения вновь впасть в грех), понятно становится увещание св. Григория Нисского, обращенное к одному его знакомому: "Мне совестно за тебя, что ты, состарившись, до сих пор еще удаляешься от участия в литургии, как неразумный мальчик, которому нельзя доверить тайну. Соединись же с мистическим народом и начни изучать таинственные речи" [40].
  
  В христианстве не существует эзотерического учения.
  
  Его не было, во-первых, потому, что после чуда Пятидесятницы страх покинул апостолов. Христиане настолько не боялись того, что их вера скандально-отлична от верований окружающей среды, что сотнями и тысячами шли на смерть. "Апостолы никого не боялись, как мне известно, - пишет Тертуллиан, - ни иудеев, ни язычников, точно также, конечно, свободно проповедовали в Церкви те, которые не молчали в синагогах и местах общественных" [41]. Зачем нужно было бы скрывать от язычников оккультные доктрины, если именно эти доктрины принимались язычниками с восторгом? Зачем христианам нужно было умирать за свою веру, если она была неотличима от веры пифагорейцев и почитателей Гермеса Трисмегиста? Не достаточно ли было "эзотерическим христианам" для собственного спасения только шепнуть судьям: "Я, как и вы, я верю в то же самое и посвящен в те же таинства, что и вы, а те странные догматы, что зафиксированы в наших открытых евангелиях, я проповедовал лишь для отвода глаз"? Да и как вообще могли узнавать христиан и за что могли их казнить, если их учение было тайным, незафиксированным в книгах и не разглашалось посторонним? И могла ли быть закрытым эзотерическим кружком самая активная, успешная, и, значит, открытая миссионерская община в истории человечества?[42]
  
  Кроме того, справедливое по сути (но не по интонации) замечание одного из героев набоковского "Приглашения на казнь", гласит, что "в христианстве есть какая-то подозрительная общедоступность". Христианство действительно приходит в мир как религия всеобщего священства. Христиане - народ священников (1 Петр. 2, 5 и 9), и потому внутри этого народа не может быть разделения на "посвященных эзотериков" и "профанов". В тайну Жертвы Христа и Его Воскресения посвящены все. И как един Христос - едино должно быть и Его церковное Тело. А потому Тертуллиан совершенно справедливо подметил психологическую невозможность для апостолов совмещать экзотерическую и эзотерическую проповедь: "Не должно верить, чтобы одного Бога возвещали они в Церкви, а другого - дома, одно существо Христа изображали явно, а другое - тайно, одну надежду на воскресение возвещали всем, а другую - немногим. Ведь они сами умоляли в своих посланиях, чтобы все говорили одно и тоже, и чтобы не было в Церкви разделений и несогласий" [43].
  
  Да, к огорчению оккультистов и современных изготовителей "эзотерического древнего христианства", в христианстве не было "тайных учений".
  
  Но в христианстве были и есть таинства. В течение тех 40 дней, что Воскресший Спаситель говорил ученикам о Царствии Божием, речь шла не о структурах эонов и не "космических иерархиях". Речь шла о том, как Царство Божие ввести в мир земли, ввести внутрь человеческих сердец. Не любопытство апостолов о структуре космоса удовлетворялось в те дни (хотя именно так полагают гностики и оккультисты). Христос готовил апостолов к их главному служению на земле. Они готовились строить Церковь. Именно о Евхаристии и созидании Церкви как Тела Господня шла речь. Не литургические формулы Он передавал апостолам, но говорил о самой реальности Богообщения, о тайне причастия Богу.
  
  И то, что было вверено апостолам, не умерло вместе с ними, но осталось в Церкви. Вот как об этом пишет св. Феофан Затворник: "Если бы ты встретил Апостола, отстал бы ты от него, не переспросивши всего? Так было это и тогда. И никакого нет сомнения, что все сделанное и заповеданное Господом, хотя не записано, но все то передано верующим, хранимо было в Церкви и до нас дошло. Оно пропало только для тех, которые слишком умничают и кричат: не хочу знать ничего, кроме того, что написано в Евангелии... Господь по воскресении сорок дней говорил апостолам все, что относилось, до царствия Божия, то есть до устроения св. Церкви... Думаешь, что это что-нибудь неземное, неизмеримо высокое, то, что делается на небе? - Нет. Все беседы сии касались того, как устроить на земле Церковь святую: как вести проповедь, как верующих крестить, как Духа Святаго им преподавать, как причащать святых таин, как избирать и рукополагать им пастырей, как им собираться на молитву - утро, вечер, полудне, - что петь, что читать. И прочее все относящееся к Богоугождению и спасению души. Все это не записано. Но Апостолы, потом, когда учреждали церкви, вводили все то и в дело... Образ своих священнодействий, особенно образ совершения таинств, верующие хранили в тайне и передавали только на словах самым действованием, и записывать не записывали нарочно, чтобы никто не узнал то из неверующих и им не оказаться виновными против заповедей Господа: не пометайте бисер ваших пред свиниями (Мф. 7,6)" [44].
  
  Что само Писание говорит о Предании? - Вот ключевой текст ап. Павла, трижды говорящий о предании: "Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус Христос в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб..." (1 Кор. 11, 23). Предание - это Евхаристическое присутствие Христа в христианах.
  
  Но пришел ли "Бог человеколюбия", проповеданный апостолами, лишь ради соединения с Собою 12-ти осчастливленных евреев, или же Он желает вечерять (Откр. 3, 20) с каждым из людей, независимо от времени и места их рождения? Последние слова Христа на земле - "Я с вами во все дни до скончания века". "С вами" - только ли с апостолами (которые явно не дожили до "скончания века"), или же и с нами, со всеми живущими в пространстве от Воплощения до Парусии?
  
  Последнее возможно лишь в том случае, если у тех, кто наследует апостолам, будет возможность войти в Завет, заключенный преломлением хлеба в Сионской горнице и исполненный посланием Духа. Это означает, что Христос должен был оставить нам возможность становиться соучастниками как Тайной Вечери, так и Пятидесятницы. Это означает, что действием Св. Духа, которое мы испрашиваем на Литургии, истончается стена времени и пространства, отделяющая нас от Сионской горницы, и мы вместе с апостолами присутствуем на Той же Жертве и вкушаем те же Дары. Открытие этой возможности и составляет мистериальность христианского Предания.
  
  Таинство Церкви - это Евхаристия, участие в Тайной Вечери. Им Церковь живет, и - его скрывает. Им живет, потому что только в таинстве Тела Христова Церковь создает себя: "Он поставил одних апостолами, других пророками, иных пастырями и учителями, на дело служения, для созидания Тела Христова, дабы мы истинною любовию все возвращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого... все тело получает приращение для созидания самого себя в любви" (Ефес. 4. 11-16). Это и есть то таинство, которое дает не-псалмическое соединение с Богом, более чем молитвенное единение с Ним, ибо "Не духом одним угодно было Христу соединиться с верующим, но и телом и кровью" [45]. И именно это Общение христиане соделали таинством и скрывали от других. Скрывали ценой тысяч своих жизней.
  
   Обожение как цель жизни христианина бывает подозрительным в глазах баптистов. Слова св. Ириней лионского "Бог стал человеком, чтобы человек мог стать Богом" баптиста пугают: "Прямо страшно становится: уж так похоже это изречение на слова искусителя в Едемском саду: "Будете, как боги..."" (Пушков Е. Н. Не смущайся! Интернет-версия: ). ^
   Аналогичную триадологическую структуру Предания пытается увидеть ректор московского католического колледжа св. Фомы Аквинского о. Бернардо Антонини в документах II Ватиканского Собора. В его изложении 7 статья конституции Собора "" представляет следующую дугу Предания: "движение начинается в плане и решении Бога, Бог-Отец посылает Своего Сына для осуществления этого плана; Христос Своей властью посылает апостолов; апостолы проповедуют и пишут, и назначают в качестве своих последователей епископов; Церковь продолжает свою миссию вплоть до окончательного возвращения к Отцу" (о. Бернардо Антонини. Божественное откровение. - М., 1992. С. 55-56). В этой схеме, однако, есть, на мой взгляд, серьезный провал. Отец дает Сыну полноту Божественной жизни - и именно ее Сын желает сообщить людям. Значит, именно причастие Божественной полноте должно передаваться в Традиции. Схема о. Антонини онтологическую насыщенность подменяет некоторой чисто организационной деятельностью: апостолы "проповедуют, пишут, назначают". То есть налицо серьезнейшая разнородность между тем, что Отец передал Сыну и тем, что апостолы передают своим преемникам: Бог дает нам в Сыне Жизнь Вечную, а апостолы передают дальше лишь власть и вероучение. Правды ради стоит, однако, отметить, что сам текст Dei Verbum содержит указание на онтологичность апостольского служения (апостолы "проповедовали всем, сообщая им божественные дары"). Но зато триадологический контекст Предания, очерченный о. Антонини, полностью отсутствует в самом тексте ватиканской конституции и, скорее всего, представляет собою сознательную или бессознательную попытку автора приблизить католическое понимание Предания к православному. ^
   Служение же пресвитеров устанавливается внутри народа священников (также как внутри Израиля - народа священников - были храмовые священники) и оно связано прежде всего с таинством Евхаристии и теми церковными действиями и таинствами, которые группируются вокруг Евхаристической тайны. ^
   Христианства нет без Церкви. - Монреаль, 1986. С. 32. ^
   Вниманию сторонников "свободного христианства", то есть христианства "без Церкви": слово в Новом Завете употребляется весьма настойчиво, а вот слово там попросту отсутствует. ^
   Приведя слова ап. Иакова "Будьте же исполнители слова, а не слышатели только" (Иак. 1,22), К. Андроников спрашивает - "Есть ли более точное определение Предания и его связи с Писанием?" (Andronikof C. Tradition et devenir de la vie chretienne // La Tradition. La pensee orthodoxe Љ XVII/5. Paris,1992, p.14) ^
   Staniloae D. Teologia dogmatica ortodoxa. vol. 1. Bucuresti, 1996, p. 45. ^
   Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 315. ^
   Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 368. ^
   Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, сс. 368-369. Суть письма в том, что на Литургии нужно употреблять вино, а не воду, как полагали некоторые крайние аскетические течения. ^
   См. Congar Y. La Tradition et les traditiones. Essai historique. Paris, 1960. p. 106. ^
   "Начну с крещения. Готовясь приступить к воде, под рукою настоятеля мы свидетельствуем, что отрекаемся от диавола, и прелести, и ангелов его; затем трижды погружаемся, отвечая несколько пространнее, нежели Господь определил в Евангелии. Быв восприняты от нее, вкушаем смесь молока и меда, и с того дня в течение целой недели воздерживаемся от ежедневного омовения. Таинство евхаристии, учрежденное во время обеда и заповеданное Господом всем, мы принимаем и в дорассветных собраниях, и не иначе как из руки председательствующих; делаем в день годовщины приношения за умерших, за скончания мучеников; считаем непристойным в воскресенье (dio Dominico) поститься, или молиться на коленях; тою же льготой пользуемся от дня Пасхи до Пятидесятницы. Заботливо бережемся, как бы из чаши, или хлеба нашего не обронить чего-нибудь наземь. Пред началом каждого дела и при каждом движении вперед, при входе и выходе, обуваясь, умываясь, садясь за стол, зажигая свечу, ложась в постель, присаживаясь, чтобы побеседовать с кем-нибудь, чертим на лбу крестное знамение. Если ты потребуешь, где в писании закон на все эти и другие такого же рода учреждения, нигде не найдешь: предание - скажут тебе - так учит, обычай подтверждает, а вера хранит" (De corona militaris 3 и 4). ^
   См. , прот. К вопросу о так называемом "тайном" чтении священнослужителем евхаристических молитв во время Божественной Литургии. // БТ. М., 1968. Љ 4. С. 179-180. ^
   Каноны или книга правил. Монреаль, 1974, С. 272. ^
   . Апостольское Предание. // БТ. М., 1970. Љ 5, С. 286. ^
   Творения. - М., 1996, с. 543. ^
   См. . Гностицизм 2 века и победа христианской церкви над ним. Киев, 1917. С. 613-614. ^
   . Апостольское предание. // БТ. N. 5, М., 1970. С. 283. ^
   св. Киприан Карфагенский. Книга о единстве Церкви // Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2. - М., 1996, с. 299. ^
   . Цит.: Успенский Н. Анафора. // БТ. М., 1975. Љ 13. С. 73. ^
   Между прочим, из вышесказанного будет понятнее сдержанное отношение православия к католичеству: "В православной Церкви веруется, что хлеб и вино в таинстве Евхаристии пресуществляются призыванием и нашествием Св. Духа. А Латины сочли ненужным призывание сие, и исключили оное из своей литургии. И так разумеющий - сам да разумеет о Евхаристии Латинской" (Собрание писем оптинского старца иеросхимонаха Амвросия. М., 1995, ч. 1, с. 236). ^
   См. . Предание древней Церкви в Церкви Евангелической. // БТ. М., 1968. Љ 4. С. 227. ^
   Staniloae D. Teologia dogmatica ortodoxa. vol. 1. Bucuresti, 1996, p. 43. ^
   Эволюция протеста удивительно передана рассказом аввы Дорофея (VII век): "Знаю я одного, пришедшего некогда в жалкое состояние. Сначала если кто из братий говорил ему что-либо, он уничижал каждого и возражал: "что значит такой-то? нет никого достойного, кроме Зосимы и подобного ему". Потом начал и их осуждать и говорить: "нет никого, кроме Макария". Спустя немного начал говорить: "что такое Макарий? нет никого, кроме Василия и Григория". Но скоро начал осуждать и их, говоря: "Что такое Василий и Григорий? нет никого достойного, кроме Петра и Павла". Я говорю ему: "поистине, брат, ты скоро и их станешь уничижать". И поверьте мне, через несколько времени он начал говорить: "что такое Петр и что такое Павел? Никто ничего не значит, кроме самой Святой Троицы". Наконец, возгордился он и против самого Бога, и таким образом лишился ума" (авва Дорофей. Душеполезные научения и послания. - Троице-Сергиева Лавра, 1900, с. 42). А не есть ли это вообще формула новоевропейского прогресса? ^
   . Творения. Ч. 7. М., 1868, С. 12. ^
   ), архимандрит. Священное Предание и Церковь. // Голос Церкви, 1914, N. 3, отд. отт. С. 16. ^
   . Сочинения. С. 49. ^
   . Уединенное. М., 1990. С. 427. ^
   Цит. по: Рудзянский А. Христианство и древние эзотерические школы. // Вера и знание. 1914. Љ 7, с. 5. ^
   св. Афанасий Великий. Защитительное слово против ариан. // Творения. Т. 1. - Троице-Сергиева Лавра, 1902, с. 301. ^
   . О "Тайнах древнего христианства". Из речи, произнесенной в "Обществе рабочего просвещения" в Лондоне 30. 11. 1847. // Г. Даумер. Тайны древнего христианства. - М., Атеист, 1927, С. 1. ^
   Впрочем, еще Достоевский напоминал, что на земле все начинается, но ничего не кончается... Так и линия Цельса-Маркса никак не хочет кончаться. И в наши времена считается вполне допустимым изящно намекать на те же обстоятельства. Как это позволил себе, например, Евгений Майбурд, по мысли которого - "Христианский срам, культурно именуемый "кровавым наветом" - не в юродском ли мозгу, воспитанном на евхаристии, родился он?" (Независимая газета, 23. 9. 93). ^
   Избранные сочинения. - М., 1994, С. 45. ^
   . Избранные сочинения. с. 342. ^
   Каноны или книга правил. Монреаль, 1974, С. 273. ^
   Тайные молитвы в Византии появились по двум причинам. Во-первых, гласное чтение евхаристических молитв приводило к тому, что дети, находясь ближе всего к алтарю, лучше всех все слышали и видели, в своих играх повторяли Таинства (См. "Луг Духовный", гл. 196). Во-вторых, падение общего духовного настроя христиан с тех пор, как их вера стала государственно-обязательной, требовало зримого напоминания о необычности происходящего в алтаре. Дисциплина молчания и отстранения служила напоминанию о расстоянии, отделяющем вкушение обычного хлеба от Хлеба евхаристического и об ответственности человека за участие в таинстве. ^
   Вспомним удивительную молитву св. Филарета Московского: "Научи меня молиться. Сам молись во мне". ^
   . Апостольское Предание. // БТ. М., 1970. Љ 5, С. 290. ^
   Цит. , протоиерей. К вопросу о так называемом "тайном" чтении священнослужителем евхаристических молитв во время Божественной Литургии. // БТ. М., 1968. Љ 4. С. 172. ^
   Цит. по: . Христианство и древние эзотерические школы. // Вера и знание. 1914. Љ 7, с. 5. ^
   Тертуллиан. Об отводе еретиков // Вера и жизнь христианская по учению святых Отцов и учителей Церкви. Сост. проф. Н. Сагарда. вып. 2. М., 1996, с. 269. ^
   Ислам (позднее, в VII-VIII веках) распространялся быстрее, чем христианство в I-IV столетиях, но ислам активно насаждался государственной властью и военной силой, в то время как христиане проповедовали, будучи преследуемы мощнейшей империей. ^
   Там же. ^
   Свт. Феофан Затворник. Собрание писем. Вып. 5. - М., 1994, с. 54-57. ^
   . Сочинения... С. 42. ^
  
  Причастие: радостная весть для плоти
  
  Зачем Бог ищет человека? - Чтобы дать ему Чашу. Господь выходит на поиски человека, чтобы вернуть нам Себя. Но дело в том, что за то время, пока Бог (по нашей настойчивой и неоднократной просьбе) отсутствовал в нашей жизни, с нами произошла беда. Наша болезнь стала настолько глубокой, что нас следовало лечить уже от последствий грехопадения - от тления, распада, смерти.
  
  Тут мы касаемся того, что более всего озлобляет язычников, когда им говорят о христианстве. Когда возмутились греческие философы проповедью ап. Павла? Когда его слушатели взорвались возмущением и насмешкой? Тезис о том, что Бог Один - они восприняли спокойно. И о том, что Бог будет судить мир, - тоже выслушали без гнева... Но когда Павел сказал, что Сын Божий воскрес телесно, - вот это вызвало скандал (см.: Деян. 17, 22-34).
  
  Дело в том, что если человек - это противоестественная сцепка духа и материи, то спасение - это разъединение души и материи. Они пришли в смешение, изойдя из разных миров, и должны расцепиться, развестись, разойтись, отправившись каждая в свою область: прах - к праху, божие - к богам... Спасение, как его понимает языческая философия, состоит в том, что моя душа - атман - должна потерять свою идентичность с моим телом и даже с моим самосознанием и через формулу "тат твам аси" ("ты есть то") осознать свое единство с божественным Брахманом... Мое тело - это тюрьма, которая облекает и ослепляет мою душу, и поэтому надо их расщепить. Орфическая древнегреческая традиция это выразила в знаменитой формуле: "Тело - это тюрьма для души". Для греков это было очень убедительное выражение, поскольку тело - это σωμα ("сома"), а тюрьма, могильный знак - это σημα "сема" (отсюда слово "семиотика" - учение о знаках). Что ж, это даже звучит похоже: сома-сема; тело-могила...... По замечанию платоновского Сократа, "тут уж ни прибавить, ни убавить ни буквы" (Кратил. 400с).
  
  Соответственно, весть о том, что Христос воскрес, то есть вернул Свою душу в Свое тело, представляется безумием: это все равно, что современному человеку рассказали бы, как узник замка Иф после того, как прокопал стену своего застенка, вместо того, чтобы стать графом Монте-Кристо, вернулся в камеру и снова замуровал себя в ней...
  
  Благовоспитанный греческий философ - это тот, кто стыдится своего тела[1]; тот, чья душа жаждет оторваться от тела побыстрее и подальше. И вдруг ап. Павел говорит: Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа (1 Кор. 6, 19)? Тело - не тюрьма, а храм... Посетители ареопага сочли это скандалом...
  
  И христиане, и язычники отдавали себе отчет в этом разительном отличии. Язычники называли христиан "филосарками" - "любителями плоти"[2]. Августин же, приведя слова Вергилия о душе, заключенной "в глухой и мрачной темнице", замечает: "Наша вера учит иначе" (О Граде Божием. 14,3). Он четко понимает, какие философские последствия имеет евангельская весть о Рождестве: "Своим воплощением Он дал спасительное доказательство, что истинное божество не может оскверниться плотью и что демоны не должны быть считаемы лучше нас оттого, что не обладают плотью" (О Граде Божием 9,17).
  
  То, что так возмутило афинских философов, было следствием из слов Христа, тех Его слов, которые более всего отличают христианство от всех остальных религиозных учений о человеке: Я всего человека исцелил (Ин. 7, 23). Так исполнилась мечта Давида: "Из того узнаю, что Ты благоволишь ко мне, если... меня сохранишь в целости моей и поставишь пред лицем Твоим на веки" (Пс. 40, 12-13).
  
  Именно человека, с точки зрения язычника, лечить не надо. Нужно лечить лишь аристократическую, лучшую часть - душу. А тело - это кармический отброс. Тело не надо лечить потому, что само тело есть болезнь, а не то, что болеет. Душа заболела своей телесностью. И лечить надо от телесности... От этой болезни надо избавляться, отбросить, ампутировать ее от себя. Могилу не лечат. Из нее мечтают убежать.
  
  А Христос желает спасти всего человека во всей его сложности. Не душа должна быть спасена, а человек как сложносоставное бытие: душа плюс тело[3]. Именно эту сложность надо, сцементировав, сохранить навсегда... Православие исповедует очень необычный взгляд на человека, целостный взгляд (на научном языке это выражается словом "холистический").
  
  Православие утверждает, с одной стороны, что все, что есть в человеке, должно войти в Царствие Божие. Все, что есть в человеке, должно быть увековечено, обожено, навсегда соединено с Богом. Это означает, что личность при соединении с Богом не исчезает (вопреки мнению индуистов, полагающих, что душа, соединяясь с Богом, растворяется в Боге так, как капля дождя растворяется в океане). Христиане же говорят, что человек может соединиться с Богом, не теряя своей личности. И мой разум, и моя душа, и моя любовь будут моими, даже погрузившись в Божие Единство.
  
  И более того - не только душа, но и тело должно войти в Вечность, причем тело со всеми теми системами, которые есть в нем сейчас. Об этом был один из самых удивительных споров в истории Церкви. Ориген - христианский философ III в. - считал, что у людей, когда они воскреснут, не будет половых органов и не будет пищеварительной системы, потому что в Царствии Божием уже не надо вкушать грубую пищу (и потому там не понадобятся зубы, печень, почки, селезенка), а половые органы тоже там не нужны, потому что в Царствии Божием не женятся и замуж не выходят. Казалось бы, что Ориген очень логичен. И тем не менее вдруг против этой как будто логичной концепции восстают св. Отцы: свт. Мефодий Патарский, свт. Епифаний Кипрский, блж. Иероним Стридонский...
  
  Блж. Иероним в полемике с Оригеном справедливо указывает на то, что даже в рамках нашей земной жизни путь аскезы не есть путь кастрации. И если даже здесь, на земле, человек, решившийся жить в чистоте, может контролировать проявления половой энергии, то тем более нет оснований полагать, что в Царстве Божием она неизбежно вовлечет нас во грех. Блж. Иероним говорит: "Где плоть, и кости, и кровь, и члены, там необходимо должно быть и различие пола. Где различие пола, там Иоанн - Иоанн, Мария - Мария. Не бойся брака тех, кои и до смерти в поле своем жили без полового отправления. Когда говорится, что в тот день ни женятся, ни выходят замуж (Мф. 22,30), то говорится о тех, которые могут жениться, но не женятся. Ибо никто не говорит об Ангелах, что они ни женятся, ни выходят замуж. Я никогда не слышал, что на Небе совершаются браки духовных сил, но, где есть пол, там мужчина и женщина. Уподобление Ангелам не есть превращение людей в Ангелов, а есть совершенство бессмертия и славы" (Блаж. Иероним. Против Иоанна Иерусалимского, 26). Поэтому слова: В воскресении ни женятся, ни выходят замуж (Мф. 22, 30) не есть выражение эсхатологической физиологии.
  
  Зачем же тогда воскрешение плотских органов тела? Это недоумение вытекает из слишком суженного, слишком инструментального понимания значения половой энергии для жизни человека. Но точно ли мы полностью представляем себе наше собственное тело, с полной ли достоверностью? Осознаем ли мы все тончайшие взаимосвязи между различными системами нашего организма? Вообще человеческое тело слишком сложно и слишком связано с жизнью души. Современная психология, мне представляется, скорее поддержит православную позицию, чем оригенистскую. Сегодняшняя антропология и психология уже прекрасно знают, что половые токи пронизывают всего человека, его творчество, его мышление, даже веру. И вот в защиту этой непостижимой целостности человека и выступили церковные критики Оригена.
  
  Ребенку при сборке разобранных им часов всегда кажется, что какая-то деталька лишняя. Вот такая же детская растерянность сквозит и у Оригена, когда он при моделировании грядущего восстановления человека утверждает, что в человеке есть нечто лишнее, нечто такое, что не пригодится при его, человека, "восстановлении". Что ж, Ориген - это детство христианской мысли. В более зрелую пору христианская мысль стала утверждать: человек не должен гнушаться тем, что создал Творец. Впрочем, еще современник Оригена Минуций Феликс столь же точно, сколь и иронично заметил: "если бы Бог хотел евнухов, Он мог бы создать их сам" (Октавий. 24,12).
  
  Христианский ответ понятен: наше воскресение произойдет по образу Воскресения Христова, а Он вышел из голгофской гробницы не беззубым ("О Ком Ангелы благовествовали женам, что Он воскрес, как бы так сказал: "Приидите, видите место и вразумите Оригена, что здесь ничего не осталось лежащим, но все воскресло"" - Св. Епифаний Кипрский. Панарий. 64, 67). "Вопрос: В воскресение все ли члены будут воскрешены? Ответ: Богу все не трудно. Как Бог, взяв прах и землю, устроил как бы в иное какое-то естество, неподобное земле (волосы, кожу, кости, жилы), и как игла, брошенная в огонь, переменяет цвет и превращается в огонь, между тем как естество железа не уничтожается, но остается тем же, так и в воскресении все члены будут воскрешены, и, по написанному, и волос не пропадет (Лк. 21, 18), и все соделается световидным, все погрузится и преложится в свет и в огонь, но не разрешится и не сделается огнем, так, чтобы не стало уже прежнего естества, как утверждают некоторые. Ибо Петр остается Петром, и Павел - Павлом, и Филипп - Филиппом; каждый, исполнившись Духа, пребывает в собственном своем естестве и существе" (Прп. Макарий Египетский. Беседа 15.10).
  
  Итак вся наша телесность должна воскреснуть.
  
  Телесность воскреснуть к новой жизни должна, а вот моя совесть в новую жизнь войти не может... Это другая часть христианского тезиса о всецелом спасении человека: все, что есть в человеке, должно быть спасено, но оно должно быть именно - спасено, ибо в своем нынешнем состоянии оно настолько мертвенно, что не сможет жить в Вечности. Значит, все человеческое должно войти в Царствие Божие, но ничто из того, что есть в человеке, не может войти в Царствие Божие. Не может войти в том виде, в каком существует сейчас. В нас все больно: и моя совесть больна, и мой ум болен, и моя душа больна, и мой дух немощен; а уж моя плоть тем паче больна. Все, что есть в нас, искажено и изуродовано, и поэтому все нуждается в излечении. И поэтому Православие проповедует идеал всецелого преображения. Все должно преобразиться и - уже в преображенном виде - войти в Царствие Божие.
  
  Если все в человеке больно, но все надо спасти, - это означает, что все надо лечить. Но каждую из болезней следует лечить средством, необходимым и надлежащим именно для нее. Фармаколог не лечит все болезни одним и тем же лекарством; хирург не делает все операции одним инструментом. И Христос, Который есть Врач душ и телес наших, не одно и то же лекарство прилагает к нашим многочисленным язвам.
  
  У нас заболел наш ум, мы выдумываем самые дикие теории, убеждая себя, что Бога нет, что мы произошли от амебы... - Христос лечит наш ум, выпрямляет его. Чем? - Своим непогрешимым Божественным учением.
  
  У нас заболело сердце: оно стало вместилищем и источником самых странных влечений. Христос лечит и эту духовную болезнь: Примите Духа Святаго (Ин. 20, 22). Вы разучились любить? Пребудьте в любви Моей (Ин. 15,10). Вы утратили мирное устроение жизни и радостное ее восприятие? Мир Мой даю вам и радость ваша будет совершенна (Ин. 14, 27; 16,24).
  
  Но у нас еще больно и тело: наше тело не способно жить с Богом. Оно и на земле-то живет до 80 лет - и то "аще же в силах"... А прожить вечность в Царствии Божием тем более не способно. Так надо ли лечить такое тело? - надо, ибо "именно ради плоти Сын Божий совершил Свое домостроительство" (св. Ириней Лионский. Против ересей. 4, Введение, 4). А как его вылечить? Телесное надо лечить подобающим ему, т. е. телесным. И поэтому Господь и дает нам Свое Тело, чтобы исцелить наше тело, чтобы приучить его жить в Божественной среде, в Божественном наполнении: "Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов" (Мф. 26, 26-28). Или, говоря словами христианского писателя III века св. Дионисия Великого, "Христос излил в нас нетленную, живую и животворящую кровь Свою"[4].
  
  Христос совершает с нами нечто подобное тому, что делает современная медицина. Представьте себе, что у меня болезнь крови: грязь появилась в моей крови, или, напротив, мой организм не вырабатывает необходимые для жизни микроэлементы крови. Тогда врачи могут мне сделать переливание моей собственной крови (собственной - чтобы не было аллергии, отторжения). Тогда из моей вены через катетер кровь будут отсасывать, пропускать через надлежащие фильтры, очищать, затем насыщать, обогащать какими-то необходимыми веществами, а затем мне в артерию вольют мою же обогащенную кровь.
  
  Вот это и делает с нами Христос: он вбирает в Себя наше человеческое естество с теми болячками, которые появились в нем после грехопадения. "Ибо какое было бы поправление нашему естеству, если бы, когда болезнует земное живое существо, Божественное посещение приняло какое-либо существо другре, небесное? Если бы больное было на земле, а Божественная же сила не коснулась больного, имея в виду приличное для себя, то бесполезен был бы для человека труд Божественной силы силы над тем, что не имеет ничего общего с ним... Врачующая сила явилась там, где была болезнь"[5]. Болезнь, вошедшая в человеческую жизнь - это так называемые "неукорные страсти": утомляемость, доступность голоду, скорбям, страх смерти...[6]. Адам до грехопадения не знал, что такое скорбь, усталость, голод... А Христос испытал, что это такое, он "воспринимает поврежденную жизнь"[7], "приял мертвенность нашего повреждения"[8], вобрал "принятую смертность"[9]. Эта "новинка", которой не было в богозданном естестве Адама, именуется "страстью" потому, что "страсть" - это страдательность, это испытание давления, оказываемого на меня извне... Из этих "неукорных" страстей легко могут вырасти страсти греховные... Кто легче согрешит - тот, в ком есть страх смерти, или тот, у которого нет страха смерти? Кого легче понудить к предательству - бессмертного или смертного? Кто удобнее пойдет путем греха - голодный или не знающий голода? Наличие всех этих страстей делало человека более доступным для греха. Но Христос эти безукорные страсти в Себя вбирает (никак не приближаясь к подлинно греховным нашим страстям), в Себе исцеляет, насыщает Божественностью, Вечностью, Бессмертием, и Свое человеческое Тело, уже прошедшее через смерть и воскресшее, возвращает нам, Свою человеческую кровь, насыщенную Божественными токами, Он вливает в нас, чтобы мы в себе носили зачаток Воскресения и были причастниками Вечности.
  
  Пример с переливанием крови только одним нехорош: при нашей медицинской операции боль испытывает тот, от кого кровь берут и кому ее же затем переливают. А тем аппаратам, через которые эта кровь проходит и в которых она обогащается - им ни холодно, ни жарко. Но не так со Спасителем. Вобрав в Себя наше естество, Он сделал Своей нашу боль.
  
  Он не просто вбирает в себя человечество и в Себе его животворит - животворя, Он в нем умирает. Чтобы передать нам исцеленное естество, вырвавшееся их под власти смерти и тления, Христос воскрес. Но чтобы воскреснуть - надо умереть. А чтобы умереть - надо родиться. Все люди умирают, потому что рождаются. А Христос родился в мире, потому что должен был умереть в жертвенной отдаче. "Ни один из ангелов никогда не сходил для того, чтобы быть распятым, чтобы претерпеть смерть и от смерти воскреснуть. У рождения со смертью взаимный долг. Назначенность к смерти есть причина рождения" (Тертуллиан. О плоти Христа, 6). Бог свободно входит в такую (смертную) жизнь, о которой заранее знает, что "и для самого Господа нет из нее другого исхода, кроме как через смерть" (Августин. О Граде Божием. 17,18).
  
  Смерть же нужна была для того, чтобы исправить повреждения, привнесенные грехами людей в Богосозданную человеческую природу. Кузнец изготовил меч. Затем от небрежения владельца меч покрылся ржавчиной. Чтобы вернуть ему его изначальные свойства, надо меч переплавить и перековать. Но когда меч снова поместят в огонь, он расплавится, то есть на время исчезнет, перестанет быть мечом. Так восстановление проходит через распад, возрождение - через смерть. "Вот в чем таинство Гроба. Восстановить можно только то, что распалось; уничтожить смерть в человеческом естестве можно только тогда, когда она в нем проявилась. Поэтому Христос, понеся на Себе осуждение смерти, испытал ее, и подвергнутую тлению природу, содетельною силою Божества, неразлучно пребывающего с нею, перелагает, перестихийствует в неизменную: восстанавливается человек"[10]. Смерть нужна, чтобы разложить на первоначала человеческое естество и переплавить его к новой жизни - как переправляют почерневшее серебро. "Это необходимо было для восстановления падшего естества: разрушение смерти - тления могло совершиться именно оживлением умершего (восстановлением человека в полной духотелесной организации), воскресением, другими словами, исправлением этой природы. Это чудо и свершилось во Христе: "тленное же Твое на нетленное преложил еси""[11]. Преп. Косма Маюмский в Каноне Великой Субботы для этого применяет слово μεταστοιχεισασ (в славянском переводе - "преложил еси"), буквально перестихийствовал[12]. Человек в античной антропологии есть сочетание четырех основных космических стихий, первоначал. Для пересозидания он должен быть возвращен к этим первоначалам, чтобы затем из изначальных нитей сплести первоначальный, но некогда поврежденный узор...
  
  Но все это происходит не в бесчувственной плавильной печи, а в Самом Христе. По "очищении естества разложением бывшего в единении"[13] "крепость человечества Его от огня страдания возросла до крепости нетления"[14]. В Себя Самого Он принимает смерть, в Себе Самом Он попускает распад и тление - чтобы предолеть их.
  
  Смерть человека - это конец для его жизни. Воскресение Христа - это конец для смерти: "смертию смерть поправ". "Нет худшей и большей смерти, как та когда не умирает смерть" (Августин. О Граде Божием 6,12). И вот наконец есть Тот, в Ком смерть может умереть. Но именно - в Нем, а не рядом с Ним. Поэтому Жизнь должна была впустить в себя смерть.
  
  И все это - чтобы плод этой боли, этой встречи со смертью дать нам.
  
  Этот плод - причастие Его Крови и Его Телу которые Он дает нам в уже воскрешенном состоянии[15], "того же естества, но другой славы"[16], то есть, уже пропущенными через горнило Его смерти. "Итак, чтобы не любовью только, но и самим делом сделаться членами плоти Христовой, мы должны соединиться с этой плотью... Кто отдал вам Своего Сына здесь, Тот тем более не оставит вас там - в будущем. Я восхотел быть вашим братом; Я ради вас приобщился плоти и крови, и эту плоть и кровь, через которые Я сделался сокровным с вами, Я опять преподаю вам" (Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Иоанна, 46).
  
  Так можно ли быть христианином, не принимая этого дара? Не принимая Его Крови, излитой Им накануне иудейской Пасхи ради того, чтобы мы воскресли по окончании всех времен?
  
  О том же можно сказать иначе, начав с простого вопроса: Христос всего Себя отдает людям, или только частично? Всего... Но Христос - это Богочеловек. Он не просто Бог, но еще и Человек. И это означает, что Христос дает нам и полноту Своего Божества и нам же отдает полноту Своей телесности. И поэтому Он говорит: Пейте, это Кровь Моя, за вас и за многих изливаемая... Вкусите, это Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов...
  
  И что же тогда означает быть христианином? Быть христианином - это означает принять в Себя все те Дары, которые Христос принес нам. Тогда все, что было со Христом, может произойти и с нами. И прежде всего - Его пасха станет нашей. Если воскресло Его тело, то для со-воскресения и мы должны стать Его сотелесниками, а не просто учениками. "Единородный определил некоторый изысканный способ к тому, чтобы и сами мы сходились и смешивались в единство с Богом и друг с другом, хотя и отделяясь каждый от другого душами и телами в особую личность - именно: в одном теле, очевидно Своем собственном, благословляя верующих в Него посредством таинственного причастия, делает их сотелесными как Ему Самому, так и друг другу... Сила святой Плоти делает сотелесными тех, в ком она живет". - св. Кирилл Александрийский)[17].
  
  Христос - это не разведчик, который с небес прилетел и улетел, а здесь ничего не изменилось. Христос - не проповедник, который пришел рассказать нам несколько притчей, а затем снова уйти. Христос - Спаситель. Он ищет нас, чтобы спасти, защитить, и то спасение, которое Он нам несет, проходит через Его Жертвенный Крест.
  
  И тут нельзя не заметить фундаментальное отличие Православия от язычества. Самая сердцевина всех языческих религий - это философия культа: какую жертву какому богу когда кто и как должен приносить - вот основные вопросы языческой религиозной жизни.
  
  В Индии и в Греции, в Шумере и в Африке боги обоняют дым жертв и питаются им[18]. Но христианство говорит не о том, какую жертву мы должны приносить Богу, а о том, какую Жертву Бог принес нам: Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3,16). Жертва Христа показывает, "как высоко ценит Бог человека" (Августин. О Граде Божием 7,31), но эта цена не корыстна: "Соединение с Ним составляет благо для нас, а не для Него" (О Граде Божием 10,17).
  
  И если Бог такую жертву приносит нам, если такие дары Он нам дает - значит именно это и ничто менее ценное не было достаточно для нашего исцеления. Я исхожу из того, что Бог - не сумасшедший. Он соразмеряет Свои действия, Свои средства с теми целями, к которым Он нас ведет. Средства лечения Он избирает соотносимые с характером и масштабом нашего заболевания. А значит, в том, что Христос дал нам, нет ничего ни излишнего, ни заменимого чем-то иным.
  
  Христианин - это тот, кто разрешает Христу лечить себя. А это означает открыть себя для всех тех Даров, что Христос пожертвовал нам, отдал нам. И мы должны принять всего Христа, а не Его частичку. Представьте, что врач мне говорит: "Вы переутомились, и оттого у вас повылезали всякие болячки. Поэтому я вам прописываю: 1) раньше 10 утра не просыпаться; 2) с утра выпивать стаканчик апельсинового сока. Ну а третье, четвертое и пятое состоят в том, что Вам нужно будет сделать уколы сюда, сюда и вот сюда". Я же в ответ канючу: "Ой, доктор, а нельзя ли лечить меня как-то попроще? Первый и второй пункт меня совершенно устраивают, а вот насчет третьего, четвертого и пятого Вы погорячились. Давайте без них обойдемся!".
  
  Вот если я буду так вести себя со своим врачом, то шансы на мое выздоровление будут мизерными. Но ведь именно так мы ведем себя по отношению ко Христу! Мы начинаем цензурировать Христа: "Вот это средневековая заповедь, это устаревшее предписание, а вот это и просто неисполнимое... И здесь надо пошире потолковать, и тут слишком узкая концепция"...
  
  И тогда в итоге мы остаемся самими собой, мы не перерастаем границ человечности, границ тварности. Потому что призвание человека выражено свт. Василием Великим в очень страшных словах: человек - это животное, которое получило повеление стать богом[19]. Это страшные слова. Они страшны потому, что показывают - на какую высоту мы должны взойти. И кто не взойдет на нее - тот рухнет. Просто потому, что жизнь (вечная жизнь) есть только наверху. Оттого, по слову Сент-Экзюпери, "у Бога нет отпусков. Он не помилует тебя от становления. Ты захотел быть? Бытие - это Бог. Он вернет тебя в Свою житницу только после того, как ты мало-помалу осуществишься, после того, как твои труды обозначат тебя. Ибо человек, как ты мог заметить, рождается очень медленно"[20].
  
  Сами мы не можем совершить столь головокружительное восхождение - от времени в Вечность. Но есть надежда на помощь. "Иисус Христос в силу Своей обильной любви сделал с Собой то, чем мы являемся, чтобы из нас сделать то, чем он является" (св. Ириней Лионский. Против ересей. 5, Введение). Как мы это можем сделать? Надо принять все те Дары, которые принес Христос. Это и дар божественности и дар человечности, соединенных воедино и нераздельно.
  
  И посему Христовы Дары мы износим из алтаря к людям с призывом: "Приступите! Здесь Тело Христово и Дух Христов, и они вместе. Причаститесь от них, чтобы всецелый Христос был в вас!" И на нашей Литургии мы сначала проповедью Евангелия исправляем наш ум, затем мы молимся к Духу Святому, чтобы Он сошел и освятил наши сердца, и, наконец, причащаемся Тела Христова, чтобы Господь прошел во все уды, во все составы, во все части наши, чтобы мы всецело были охристовлены. И только в этом случае мы и будем настоящими христианами. Там же, где нет этой литургической полноты христианства, там слова о Христе, но не христианство.
  
  Вот из-за этого и ведет Православие полемику с протестантизмом. Ведь для того, чтобы впустить в свою жизнь все те Дары, которые Христос дал нам, надо знать о наличии этих Даров. Представьте, что у меня оказался американский дядюшка. И вот он составил завещание, в котором указал, что он передает мне все... Вот только подробный перечень того, что означает это "все", он не успел составить. Если это завещание будет исполнено - оно обогатит меня. Но это завещание может поджидать еще немало приключений. Во-первых, почтовое извещение о том, что мне надлежит явиться в юридическую контору для оформления моих прав на наследство, могут украсть или поджечь хулиганы из соседнего подъезда. Во-вторых, посредник, который должен был выполнить волю дядюшки, может оказаться малопорядочным человеком. Он может так перекроить и переинтерпретировать дядюшкино завещание, что на мою долю достанется разве что старая, стертая и погнутая столовая ложка, а о дядюшкиных доме и банковском счете я даже ничего и не узнаю, а потому и не буду их требовать.
  
  Вот так происходит и в протестантской проповеди. Протестанты умаляют Христово наследие, вверяемое людям. Книгу о Христе они нам дают, но Самого Христа, Его Кровь и Его Тело отстраняют: "А про Кровь в завещании ничего не сказано... Мы можем предложить только символ, только воспоминание...". При своем появлении баптисты торжественно заявили о пустоте своих алтарей и обрядов: "В этом обряде (Вечери Господней) Христос не приносится в Жертву Отцу, вообще не приносится какая-либо действительная Жертва в прощение грехов. Имеет место лишь воспоминание единственного на все века Жертвоприношения Христом Самого Себя на кресте, воспоминание, сопровождаемое духовным воздаянием всякой хвалы Богу за Голгофу. Поэтому папское Жертвоприношение во время мессы крайне омерзительно, оскорбительно для Самого Христа... Внешние элементы этого обряда в сущности и по естеству остаются только хлебом и вином, каковыми были прежде" (Баптистское вероисповедание 1689 года, статьи 30,2 и 30,5)[21].
  
  И, следовательно, не из-за богословских формул наш спор с протестантами, а из-за полноты жизни во Христе. Может ли Христос жить только в нашей памяти, или же Он может жить в нас...
  
  Некогда Мартин Лютер грубо, но верно заметил: "Святой Дух - не дурак"[22]. Тому, кто решился стать христианином, это очень важно осознать. Если Христос не безумец, значит, все, что Он делает, осмысленно. У психически больного нет соответствия между его целями и теми средствами, которые он избирает для их достижения. Но о Христе невозможно так сказать. И значит, все, что Он сделал, было необходимо для нашего спасения. Мы не всегда можем Его понять. Но понуждать себя к согласию и пониманию христианин, если он христианин, обязан. Кстати сказать, современным людям более всего не нравится в христианстве то, что Евангелие очень жестко увязывает возможность спасения с принятием Жертвы Христа. "Неужели буддисты и индуисты не спасутся?!" Понятно возмущение наших экуменистов. Но ведь, кроме сентиментальных реакций, должен быть в христианине и разум. И этот разум говорит, что не надо стараться быть б!ольшим христианином, чем Сам Христос. Если бы возможно было спасение вне Христа, то Христос напрасно приходил на землю. Если возможно спасение вне Жертвы Христовой, то Христос совершил излишнее, немотивированное действие: Он зачем-то принес Себя в Жертву, без которой вполне можно было обойтись. Если верить в то, что Христос не был сумасшедшим, то надо признать, что всё совершенное Им было необходимым "нас ради человек и нашего ради спасения". И значит, всё сделанное Спасителем ради нас христианин должен принять. Если Спас ради нас пролил Свою Кровь - значит и ее мы должны принять. Вот наша мольба к протестантам: не надо цензурировать Евангелие! Надо принять всего Христа, а не только Его слова...
  
  А из Его слов следует, что Христос дал нам больше, чем просто учение. То, что дал нам Спаситель, не вмещается в цитаты.
  
  ... Однажды на монастырь, стоявший на краю Византийской империи напали варвары. Они пленили монахов, увели их в рабство и лишь одного, старенького, монаха оставили на месте: больной и старый, он был бы для них обузой, а не источником дохода... Но этот старец когда-то, до своего ухода в монастырь, был богатым человеком. Принимая монашество, он роздал все свое имение, удержав у себя лишь Библию. Для разбойников эта книга не имела никакой ценности. Но в христианском обществе она весьма ценилась: рукописная книга, тем более такая, как Библия, в дотипографскую эпоху - это целое сокровище... И вот старец берет свою Библию, едет с нею в город, там ее продает, а затем идет в пустыню и на вырученные от продажи Библии деньги выкупает своих собратьев от варварского рабства...
  
  Как Вы думаете, в ту минуту, когда этот старец продал Библию, он стал дальше от Христа или ближе к Нему? Протестантский рефлекс требует сказать: "Дальше! Ведь без Библии нельзя познавать Бога!" А сердце возражает: Нет, этот человек именно тогда и стал близок ко Христу, когда расстался с Библией... Ибо одно дело - знать о Христе, и другое - знать Христа. О Христе мы можем узнать действительно только из Библии. Но познать Христа можно иначе - когда сердце сделает себя открытым для прикосновения Духа Христова. Вот этот опыт прикосновения ко Христу, который был знаком не только сердцам апостолов, и называется "Священным Преданием". Христа нельзя считать пленником библейского переплета. Дух Его дышит, где хочет.
  
  И прежде всего - в тех, о ком наипаче молился Иисус (Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне [Ин. 17, 9]); в тех, кого Он Сам избрал для дальнейшего служения людям (Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод, и чтобы плод ваш пребывал [Ин. 15, 16]).
  
  Толща столетий, отделяющая нас от времени земной жизни Христа, не должна страшить. Тот, кто благословил Апостолов, есть Господин и субботы (Мф. 12,8), то есть Владыка времени. Не только субботы, но и другие дни недели и времена подвластны Ему. И если Он сказал, что Он с нами во все дни до века (Мф. 28, 20), значит, столетия и календари не властны оторвать Христа от Его земной Церковью. Да, христиане слишком часто бывали и бывают неверны Христу. Но если некоторые и неверны были, неверность их уничтожит ли верность Божию? Никак (Рим. 3, 3-4). Немецкая пословица, однажды процитированная Мартином Лютером, верно гласит, что "бросать на произвол судьбы ученика - не меньшее зло, чем соблазнять девушку"[23]. Но отец Реформации не заметил, как из правоты этой поговорки вытекает осуждение задуманного им дела. Христос ведь зла не творит. А значит, Христос не бросил Своих учеников. Христос не забыл Свою Церковь. А значит, Христос всегда пребывал в Церкви, и потому нельзя просто так осуждать и выбрасывать тысячелетие церковной истории, противопоставлять апостольскую эпоху всем остальным. Нельзя первый плод Предания - апостолькие книги - противопоставлять последующим плодам того же Предания, порождаемого Тем же Духом, - подвигам и творениям последующих христианских святых.
  
  Быть христианином - значит принимать и те плоды, которые Христос взрастил в Своей Церкви в течение всей ее земной истории. Свои слова, Свое учение Христос лишь однажды вверил людям - и именно Апостолам. Больше никому и никогда не являлся Христос для того, чтобы продолжить "Нагорную проповедь". В этом - уникальность Апостолов и их Евангелий. Но Свою благодать Спаситель дает не только первохристианам Апостолам, но и христианам иных поколений. Это значит, что Христос подарил нам Церковь.
  
  Итак, не только Свои слова, но и Свой Дух Спаситель дает нам - потому что нам, людям с заболевшей душой, нужно это лекарство. И еще Он вливает в нас Свою Кровь - чтобы мы стали Церковью.
  
  Итак, быть христианином - это значит жить в полноте Таинств литургической жизни Церкви. Быть христианином - это значит разрешить Христу жить в себе.
  
   "Плотин, философ нашего времени, казалось, всегда испытывал стыд от того, что жил в телесном облике" (Порфирий. Жизнь Плотина,1). Этот пишет тот Порфирий, о котором блаж. Августин говорит - "Ученейший из философов, хотя и величайший враг христиан" (Августин. О граде Божием 19,22). ^
   "В V в. Паллад совершенно безбоязненно высмеивает христианских монахов - но не за то, что они аскеты, а за то, что они недостаточно аскеты. Этот автор довольно легких стихов в киническом духе внезапно с такой страстью называет тело "болезнью", "смертью", "роком", "бременем" и "неволей", "тюрьмой" и "пыткой" для души, с такой нечеловеческой брезгливостью говорит о реальности пола и зачатия, а впрочем, и самого дыхания, что становится ясно: не этому "последнему язычнику", не его единомышленникам и братьям по духу было дано защищать права мудрой естественности против христианского аскетизма. Если они не шли в пустыню и не предавались аскезе, то не потому, что относились к телесному началу в себе с непринужденной жизнерадостностью, а скорее потому, что в отличие от христиан не надеялись очистить свою плоть никакими постами" (Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977, с. 25). ^
   "Прииде Господь взыскати и спасти погибшаго (Лк. 19,10); погибало же не тело, но гиб всецелый человек, срастворенный душею... И еще спрашивает их: на Мя ли гневаетеся, яко всего человека здрава сотворих в субботу (Ин. 7,23). Понятие же целого объяснил Господь в других Евангелиях, спущенному с одром сказав: оставляются греси (Лк. 3,20), что есть исцеление души, и востани и ходи (23), что относится к плоти" (св. Григорий Нисский. Против Евномия. 2,13 // Творения. Ч. 5. М., 1863, с. 351 и353). ^
   св. Дионисий Александрийский. Послание Павлу Самосатскому, 7. // св. Дионисий Александрийский. Творения. - Казань, 1900, с. 152. ^
   Св. Григорий Нисский. Большое огласительное слово, 27 // Творения. ч. 4. М., 1862, сс. 72-73. ^
   "Исповедуем, что Христос воспринял все естественные и беспорочные страсти человека... Естественные и беспорочные страсти вошли в человеческую жизнь вследствие осуждения, происшедшего из-за преступления, как, например, голод, жажда, утомление, труд, слеза, тление, уклонение от смерти, боязнь, предсмертная мука" (. Точное изложение православной веры. 3,30). ^
   Свт. Григорий Великий Двоеслов. Беседа 21,4 // Избранные творения. М., 1999, С. 185. ^
   Свт. Григорий Великий Двоеслов. Беседа 7,3 // Избранные творения. М., 1999, С. 53. ^
   Там же. Ср.: "Един еси единороден горе, един и доле тойже, без матере горе от Отца, и без отца из матере долу: в ней же воображся, в чуждее, Слове, обнищав, в мое смирившееся естество от греха" (Канон св. Мефодию Константинопольскому (14 июня). Богородичен по 8 песни). И молитва при облачении архиерея (возложение саккоса): "На рамех Христе заблуждшее взял естество". Обращаю внимание читателя на эти тексты в связи с тем, что в ряде публикаций последних лет суждение о том, что Христос воспринял человеческое естество в его падшем состоянии расценивается "как еретическое". Подробнее об этой дискуссии см. в моей статье "Охотничий азарт вместо богословия" в моем сборнике "О нашем пораждении" (Спб., 1999). ^
   иером. Филипп Гарднер. Догматическое содержание канона Великой Субботы // Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви за границей. Мюнхен, 1998, Љ 1, с. 8. ^
   Там же, с. 7. ^
   Синаксарь в неделю мясопустную также говорит, что люди воскреснут "со своими телесы и душами всем к нетлению престихиованным" (Триодь постная. Ч.1. М., 1992, л.31). ^
   Св. Григорий Нисский. Большое огласительное слово, 35 // Творения. ч. 4. М., 1862, сс. 92. ^
   Свт. Григорий Великий Двоеслов. Беседа 22,7 // Избранные творения. М., 1999, С. 196. ^
   "Евхаристия есть плоть Спасителя нашего, которая пострадала за наши грехи, но которую Отец воскресил" (св. Игнатий Богоносец. Смирн. 7). Значит, евхаристия - причастие не просто плоти Христа, но причастие воскресшей Плоти, причастие тому телу, что уже преодолело смерть. ^
   Свт. Григорий Великий Двоеслов. Беседа 26,1 // Избранные творения. М., 1999, С. 232. ^
   св. Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Иоанна. Кн. 11, гл.11. // Творения. ч. 15. Сергиев Посад, 1912, сс. 105-106. ^
   См. об этом в главе "Зачем ходить в храм, если Бог у меня в душе?" ^
   Это слово свт. Василия Великого сохранено Григорием Богословом (св. Григорий Богослов. Слово 43. // Творения т.1., СПб., б.г. с.633). ^
   А. де Сент-Экзюпери. Цитадель // Согласие. 1993, Љ 2, с. 119. ^
   Баптистское вероисповедание 1689 года: 32 статьи христианской веры и практики. Лондон, Б.г. С. 64-65. ^
   К советникам всех городов земли немецкой. О том, что им надлежит учреждать и поддерживать христианские школы. // Лютер М. Время молчания прошло. Избранные произведения 1520-1526 гг. Харьков, 1992, с. С. 165. ^
   К советникам всех городов земли немецкой. О том, что им надлежит учреждать и поддерживать христианские школы // Время молчания прошло: Избранные произведения, 1520-1526 гг. Харьков, 1992. С. 160. ^
  
  Была ли тайная вечеря последней?
  
  Основной, сложнейший вопрос богословия - это вопрос о том, как именно человек может усвоить себе дары Христовой победы. Достаточно ли для этого верить в то, что Бог нас "амнистировал" за заслуги Христа, или нужно что-то еще?
  
  Православный ответ сложнее протестантского: нужно, чтобы Христос жил в самом человеке, чтобы кровь Христова омывала сердце каждого человека: мы имеем "дерзновение входить во святилище посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым" (Евр. 10, 19). И на этом новом пути мы соучаствуем в неслыханном Богослужении - в Литургии, на которой Христос "Приносяй и Приносимый, и Приемляй и Раздаваемый".
  
  Эти слова из литургической молитвы св. Иоанна Златоуста означают, что Христос есть Тот, Кто приносит единственную Жертву, то есть жрец ("приносяй"); и Он же - Тот, Кого приносит в жертву, то есть жертвенный агнец ("приносимый"); Он и приемлет эту Жертву, то есть Господь ("приемляй"), и Он же раздается в снедь причастникам ("раздаваемый"). Человеческая воля Христа совершает жертву Богу ("приносяй"). И в эту жертву она приносит саму себя: "воля не Моя, но Твоя да будет" ("приносимый"). Божественная же воля Христа приемлет эту жертву ("приемляй"); и по согласию обеих воль обо0женная плоть Христа раздается причастникам ("раздаваемый").
  
  Вот вопрос, который так важен для православно-протестантского диалога: кто является, если использовать терминологию богословских учебников прошлого века, "субъектом таинства"? Кто совершает Таинство? Протестантское богословие акцентирует исключительно действие Бога в деле нашего спасения. Католическая традиция полагает, что людям (прежде всего священникам) дана власть совершать таинства и чудеса. С точки зрения протестантов это магизм, кощунство и вообще язычество... Правы они или нет в своей критике католичества - вопрос отдельный. Важно лишь заметить, что православие не есть католичество. Если католическая традиция (равно как и обыденное мнение наших прихожан) полагает, что совершителем таинства является священник, через рукоположение получивший на то особые полномочия от законных церковных властей, то православное предание допускает совершенно иной ответ на этот вопрос.
  
  Так, св. Иоанн Златоуст напоминает, что для ветхозаветного патриарха Иосифа величайшей наградой было право подать царю чашу. В Таинстве же Нового Завета все наоборот: Царь Сам подает тебе чашу[1]. "Священник стоит только, исполняя образ, и приносит молитву, а все совершает благодать и сила Божия. Это изречение ("Примите, ядите, сие есть Тело Мое...") постоянно возращает силою благодати тех, кто достойно принимает трапезу"[2]. Итак, священник напоминает Слово, которое совершает в нас Таинство. "Не человек претворяет предложенное в тело и кровь Христову, но Сам распятый за нас Христос. Представляя Его образ, стоит священник, произносящий те слова, а действует сила и благодать Божия. "Сие есть тело Мое", - сказал Он. Эти слова претворяют предложенное, и как то изречение "раститеся и наполните землю" хотя произнесено однажды, но в действительности во все время дает нашей природе силу к деторождению, так и это изречение, произнесенное однажды, с того времени доныне и до Его пришествия делает жертву совершенною на каждой трапезе в церквах"[3]. Таинство совершается Христом и Его Духом. Священник же служит Таинству и потому называется священнослужителем[4].
  
  Богочеловек Себя пожертвовал людям, подарил Свою жизнь нам - не чтобы Ему умереть, но чтобы нам жить в Нем. И поэтому христианское жертвоприношение, Литургия, совершается со словами: "Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся". Мы теперь Богу приносим не свое, а Богово. Не со своей кровью мы подходим к алтарю. Мы берем плод лозы, взращенной Творцом. Чаша вина - вот то, что от нас в Литургии (плюс наши сердца, которые мы просим освятить). И мы просим, чтобы этот, первый дар Творца, дар лозы стал вторым Даром - стал Кровью Христа, стал пропитан Жизнью Христа. От Твоих людей, от Твоей земли мы приносим Твою же Жизнь Тебе, Господи, потому что Ты ее дал нам для всех и для избавления от всякого зла. И мы просим, чтобы Твоя Жизнь, Твоя Кровь, Твой Дух жили и действовали в нас.
  
  Что, собственно, происходит на Литургии? Человек просто присутствует при совершении Христовой Жертвы? Он просто уведомляется о ее принесении, или эта Жертва (голгофская, равно как и литургическая) непосредственно касается его самого и внутренне меняет его? Вершинная молитва Литургии (эпиклесис) просит: "Господи, ниспосли Духа Твоего Святаго на ны и на предлежащие Дары сия". Как видим, эпиклесис не есть лишь молитвенное призвание, совершаемое только ради та0инственного преложения хлеба и вина. Эпиклесис есть также моление о том, чтобы все истинно приобщились к тайне Тела Христова. Человек, люди, собравшиеся в Церковь, - это первенствующий, важнейший предмет литургического освящения. Мы составляем "материю Таинства". Мы вошли в храм просто людьми. А должны стать Церковью - Телом Христовым. И мы просим о том, чтобы через хлеб и вино, пресуществленные в Тело и Кровь Христа, Господь соделал нас Телом Христовым.
  
  Церковь есть распространение Тела Христова в мире. Не проповеди о Христе, но именно Тела Христова (ибо Дух Христов может жить только в Теле Христовом). Проповедь - это хорошо. Но однажды это человеческое усилие должно уступить место действию Божию. "Литургия оглашенных", "литургия слова", служение проповеди однажды должны умолкнуть - после того, как они подвели человека к кульминации таинства Спасения - к та0инственной литургии верных, к той Чаше, которую наполняет Сам Христос, а отнюдь не дьякон и не служитель. Проповедь - не центральное, а служебное место в литургии и в жизни Церкви. Проповедь готовит нас к тому чуду, которое сотворит над нами не проповедник и не священник, а Сам Господь.
  
  О трех реалиях Писание говорит как о "теле Христовом": о теле, рожденном Марией и вознесенном "одесную Отца" после страданий; о евхаристическом хлебе; о собрании верных. Насколько я могу представить, это не рядоположное соименование, но динамическое движение: через вкушение евхаристического хлеба люди становятся Церковью с тем, чтобы соучаствовать в победе Христа над смертью. Мы входим в храм как уличная толпа, чтобы получить из Чаши нашу новую жизнь. Значит, той материей, над которой совершается чудо евхаристического преложения, являемся в последнем счете мы сами. Величайшее чудо не в том, что хлеб и вино в чаше стали Телом и кровью, а в том, что мы становимся Христовыми. Чрез святые дары освящению подлежим мы сами: "святая - святым". Человеческие сердца Христос желает присоединить к Себе, а не хлеб и вино. "Я предстоятель таинственной трапезы, - говорит св. Григорий Богослов, - я очищаю людей, которых приношу Тебе в дар посредством бескровных и совершенных учений"[5]. "Священник совершает моление не о том, чтобы огонь ниспал свыше и попалил предложение, но чтобы Благодать, нисшедши на Жертву, воспламенила чрез нее души всех"[6], - говорит о Литургии св. Иоанн Златоуст. Итак, в результате Таинства должны измениться люди. Люди должны стать жертвой, посвящаемой Богу. "Соделай нас живыми людьми, даруй нам Духа Святого", - восклицается в литургической анафоре Серапиона Тмуитского (сер. IV века)[7].
  
  Необычность этого изменения состоит в том, что не люди усваивают плоды Таинства, но Таинство усваивает себе людей. При обычной трапезе плоды, вкушаемые людьми, превращаются в человеческое тело. На евхаристической трапезе человек сам должен стать тем, что он ест. Вкушая Тело Христово, человек свое тело должен преобразить в Тело Христа. Так, по опыту преп. Максима Исповедника, центральным моментом Литургии является "пресуществление причастников во Христа". "Кто причащается таинству достойным образом, тех оно преобразует сообразно самому себе"[8]. Христос преобразует верных в Себя.
  
  О том же говорит бл. Августин, как бы от лица Христа поясняя смысл Литургии: "Я есмь пища твоя, но вместо того, чтобы Мне преложиться в тебя, ты сам преобразуешься в Меня... Будьте же тем, что вы видите и примите то, что вы есть"[9]. На закате Византии думали так же: "Церковь указуется Тайнами... Для Церкви они - истинная пища и питие; и причащаясь их, она не превращает их в человеческое тело, как какую-нибудь другую пищу, но сама превращается в них. Так железо, сообщившись с огнем, само становится огнем, а не огонь делает железом" (Николай Кавасила)[10]. Через освященный Хлеб люди становятся Христовыми и тем самым получают возможность составлять Церковь. "Совершеннейшие по степени преуспеяния составляют как бы одно лицо и тело Церкви. Лучшие <...> делаются Церковью", - говорил св. Мефодий Олимпский[11].
  
  Вот что почти ушло из сегодняшнего обиходного переживания Литургии - то, что это и есть точка созидания Церкви. Литургия - не то событие, в котором я получаю частное освящение и отпущение моих личных грехов. Литургия - это событие, которое и делает меня христианином, которое присозидает меня к Церкви. Это то событие, в котором Церковь, собственно, и поддерживает свое существование.
  
  Вот несколько раннехристианских свидетельств, напоминающих об этом:
  
  "Как этот преломляемый хлеб, быв рассеян по холмам и будучи собран, сделался единым, так да соберется Церковь твоя от концов земли в Царствие Твое" (Дидахе)[12]. "Затем священник просит о том, чтобы благодать Духа Святого снизошла на всех здесь собравшихся, дабы соединенные в одно тело символом возрождения, были бы заключены теперь в одно тело причастием Телу Господа нашего, дабы собрались они в единство, связанные взаимными узами, единодушием, миром, ревностным служением" (Феодор Мопсуестийский)[13].
  
  В Литургии мы присоединяемся к Церкви. О грешниках и о некрещеных (оглашенных) Церковь молится одними и теми же словами: "примири и соедини их святой Твоей Церкви". В грехах мы отпадаем от Церкви. Причащение дарует нам "отпущение грехов" как возвращение к церковному бытию.
  
  В христианстве нет совершенно индивидуального, частного пути спасения. Даже отшельник, очищающий свою душу в уединенном подвиге, получает освящение не потому, что он соответствует условиям получения благодати, а просто потому, что и в пустыне он пребывал как член Церкви. Мы спасаемся жизнью Христовой - а это значит, что обретение спасения есть вхождение в жизнь Христа, а не просто некое самодельное изменение в нашем внутреннем убранстве. Встретить Христа - значит прикоснуться к тому, что объемлет меня, что превосходит меня. От этого объемлющего мне может быть дан новый ток жизни. Но этот ток совсем не ради меня одного существует, и он не намеревается прекратить свое струение, как только достигнет моего сердца. Христос умер не для меня. Он умер - и для меня. Значит, христианская сотериология может осмысляться только в категориях со-участия. Я со-участвую в том, что живет не только во мне. Я со-участвую в даре, который послан не только по моему адресу. Если же собрать все адреса, по которым посылается дар Христов, то и смысл Христова деяния станет понятнее. Совокупность адресатов - это и есть Церковь.
  
  Новый Завет заключен не с отдельным человеком (не с Петром и не с Иоанном), не с кружком апостолов, а со всем человечеством. С народом. Быть христианином значит попросту быть членом народа Божия. Быть христианином значит осуществлять в себе тот дар, который есть в Церкви[14]. Если мне тягостно оттого, что кто-то кроме меня молится Христу, если меня коробит оттого, что к моей любимой иконе прикладываются старухи и "бомжи" - значит, посылка от Христа ко мне так и лежит еще невостребованной. Нам надо научиться радоваться не только Христу - но и христианам (не "святца0 м", а именно простым, живым христианам, толкающимся и в храмах, и в автобусах).
  
  При протестантском взгляде "христианство есть нечто только личное. Никакой связи между людьми, кроме той, которая существует в любой социал-демократической организации - нет. Если баптист Сидор получит от Духа Христа, то через это с баптистом Иваном ничего не произойдет, он ничего при этом не получит. Ибо если я намочу один камень, лежащий в куче, то остальные от этого не намокнут. В Церкви совсем другое: благодать, которую воспринял член Церкви Сидор, оживляет не только Сидора, но и всех членов Церкви. Совершенно так, как в яблоне или в нашем теле. Заразилась одна "клеточка", болеют все. Полили вы корни, а ветки получили воду", - излагает различие протестантского и православного понимания Церкви М. А. Новоселов[15].
  
  Главное же таинство христиан называется Литургией. Совместным служением. Общим делом. В античной Греции литургия - это устроение общественных угощений; то, что необходимо обществу, и то, что делалось исполнителем бескорыстно, не давая ему средств к жизни. "Литургом", соответственно, назывался общественный деятель, который свое время, силы, а зачастую и средства тратил на пользу сограждан.
  
  В век, когда самой модной философией был экзистенциализм, сложнее всего говорить о Литургии. Человек ищет одиночества и неповторимости, а ему опять говорят о сообществе. Но ведь смотреть можно не только в бездну пустоты. Бездна человеческой души может быть призвана Бездной Божества. Не только "тошноту" (la nause0e Сартра) можно испытывать на границе человеческого бытия. Человеческая смертность может быть поводом не только к отчаянию и к бегству, но и к любви (вспомним пронзительные цветаевские строчки: "Послушайте: еще меня любите за то, что я умру!").
  
  Христиане древности остро переживали человеческую смертность. Они открыли целостность человека: "Человеком в самом истинном смысле называется не душа без тела и не тело без души, но то, что составилось в один прекрасный образ из соединения души и тела", - писал на исходе III века св. Мефодий Олимпский, отрицая спиритуалистическую идею, согласно которой лишь душа человека достойна бессмертия[16]. А, значит, и душу и тело надо было пропитать Вечностью - "доколе есть время" (Гал. 6, 10). Тело вместе с душой получит награду или наказание, и радость о спасении должна быть явлена не только незримой душе, но и телу.
  
  Христианство проще и естественнее, чем иногда кажется. Что обновляет тело? - Пища. Что объединяет многие тела в их обновлении? - Совместная трапеза. Христос мог бы избрать любой способ для Своего главного таинства - для таинства Своего вселения в посвящаемых. Он избрал посвящение не через секретное слово, не через коаны[17], не через йогические упражнения для чакр. Он избрал посвящение через трапезу.
  
  И боги Олимпа пируют вместе. Не потому, что они нуждаются в пище, а потому, что они нуждаются в общении, в литургичности. Так и Завет любви был дан в таинстве, которое невозможно совершать в одиночестве - он был дан в общей чаше, идущей по кругу на трапезе друзей.
  
  Первое, что узнает (и что должен принять) человек, желающий Причастия - что Причастие происходит на Литургии. На Литургии не как разновидности Богослужения, а на Литургии как собрании. Причастие - действие, которое все христиане рассматривают как свое единое, "общее дело".
  
  Но раз адресатом и материей Таинства являются люди, то становится понятным одно святоотеческое мнение, которое кажется совершенно противоположным тому, как воспринимают Литургию наши современники. В перспективе обычного человеческого восприятия хода Литургии при начале священнослужения мы имеем хлеб и вино, которые к его исходу должны преложиться в Тело и Кровь Христа. Однако, sub specie aeternitatis (лат. "с точки зрения вечности". - Ред.) все выглядит противоположно: Тело Христа, даруемое людям, существует прежде начала Литургии, и оно должно приобрести такую форму, чтобы людям было доступно его вкушение.
  
  "Древний патерик" рассказывает о монахе, который не мог причащаться, ибо каждый раз в минуту причастия он видел на Литургии закалаемого отрока. "Когда подходили братия принимать, давалось им тело, и когда взывали они, говоря аминь, становилось оно хлебом в руках их... Если бы мог человек вкушать тело, тело и обреталось бы, но поелику никто не может вкушать мясо, посему учредил Господь хлебы для причастия. Итак, с верою ли примешь то, что держишь в руке твоей? И я сказал: верую, Господи. И когда я сказал сие, тело, которое я держал в руке моей, стало хлебом, и, возблагодарив Господа, я принял святую просфору"[18].
  
  Или противоположный случай: Некий старец-подвижник считал, что Дары суть лишь образ Тела Христа, но не само Тело. По молитвам братии ему была открыта истина: он увидел в чаше младенца и когда после этого с верой исповедал "Верую, Господи, что хлеб - Твое тело", - и "тотчас плоть, которая была в его руке, сделалась хлебом, согласно славе таинства, и он вложил его в рот и принял, благодаря Бога. Сказали ему старцы: "Бог знает природу людей, что не могут они есть плоть сырую, поэтому Он делает Свое Тело хлебом, а Свою кровь - вином для тех, кто принимает его с верой"[19]. В Древнем Патерике заключительная фраза звучит так: "И сказали старцы: Бог знает человеческую природу, что не может она есть сырую плоть, и потому прелагает Тело Свое в хлеб, и кровь Свою в вино для приемлющих сие с верою"[20].
  
  Отсюда будет понятнее выражение св. Ипполита Римского о хлебе и вине как "вместообразном" (антитипосе) Христа[21].
  
  Это понимание Евхаристии находится в русле общей традиции православной мистики, согласно которой Бог "находится в Своей славе <...> но щадя нас, чтобы мы не погибли, Он положил тьму, покрывающую не Его, но нас" (преп. Симеон Новый Богослов)[22]. "Или ты не знаешь, что души человеческие никогда не могли бы перенести огня этой жертвы, но все совершенно погибли бы, если бы не было великой помощи Божественной благодати?", - говорит Златоуст уже прямо о Литургии[23]. Оказывается, благодать прячет чудеса! Так тайна Бога была спрятана в смиренной плоти Сына Марии. "Великая благочестия тайна: Бог явился во плоти" (1 Тим. 3, 16). "Тайна сия для язычников, которая есть Христос в вас, упование славы, Которого мы проповедуем, вразумляя всякого человека" (см. Кол. 1, 27-28). Это и есть тайна Причастия: "Христос в нас". А в Рим. 15, 16 говорится о совершении "священнодействия благовествования Божия". Проповедь есть таинственное священнодействие. И в христианстве тайна распахивается миру в Евангельской проповеди. Эзотерично и мистично в христианстве не то, что спрятано, а то, что открыто: Слово стало плотью[24]. Причастие таинственно не потому, что оно секретно, а потому что непостижимо. Именно потому, что в Причастии Бог дарит Себя нам, Причастие есть таинство. Не мы совершаем это действие, и потому мы не в силах его постичь.
  
  Христос в Писании именуется камнем и скалою. Скала - камень, не обработанный рукой человека. Это естественная опора. Эта же нерукотворенность, предуказанная установлениями ветхозаветного закона и событиями священной истории, есть и в Таинстве Причастия. Например, при сооружении ветхозаветного жертвенника не использовались орудия: "посвящаемое Богу должно быть естественно"[25], то есть в конечном счете - непосредственно богосозданно. Вершинные слова православной Литургии - "Твоя от Твоих Тебе приносяще" - взяты из молитвы Давида над материалами, собранными для постройки храма: "Твоя бо суть вся и от Твоих дахом Тебе". Ведь Литургия есть созидание Храма Тела Христова.
  
  Все иначе в протестантизме: "Мы не признаем таинства превращения хлеба в Тело Христа и виноградного вина в Кровь Спасителя, и того, что верующие якобы вкушают не хлеб и вино, но истинное Тело и Кровь Христа" - такими словами баптистский учебник догматики проводит самую главную границу, отделившую мир протестантов от традиционной Церкви[26].
  
  В протестантизме Евхаристия не есть приятие дара от Спасителя, а есть очередная присяга на верность евангельскому учению, есть нечто, что декларирует человек перед лицом Бога. Причастие оказывается не Божиим действием, а чисто человеческим, это "внутреннее общение с Его личностью, Которая пользуется этим внешним актом как выражением внутренней духовной веры" (выражения типа "Бог пользуется человеком" оставляем на совести авторов). Итак, вектор протестантской Евхаристии - от человеческого сердца (от "внутренней духовной веры") наружу, во "внешние акты", в символы, знаки и обряды. Это чисто человеческая деятельность. В Православии Причастие, напротив, исходя от Бога, через преображенные хлеб и вино входит в человека, преподается ему, обогащает его.
  
  Опыт столетий и опыт тысяч христиан был отвергнут во имя собственного негативного опыта. На весь мир баптисты возвестили о собственном ощущении пустоты, которое они испытывают от прикосновения к своей литургической чаше: "Не заблуждайтесь и не думайте, что жизнь вечную можно приобрести через вкушение хлеба и вина в Вечере Господней! Слова "Ядущий", "есть", "пища" в Евангелии от Иоанна просто изображают веру, принимающую Господа Иисуса Христа как личного Спасителя. Уверовавшему в Господа Иисуса Христа как в своего личного Спасителя надлежит постоянно участвовать в Вечере Господней (1 Кор. 11, 23-34), в общении с другими верующими, но не для получения спасения, а в силу того, что спасение уже получено, а также и вообще во исполнение заповеди Господней"[27]. Тем самым баптизм объявил: Зачем нужно наполнять чашу вином и хлебом, и зачем вообще нужно пить из нее - мы не знаем. Не понимаем мы и того, зачем Христос установил столь странное таинство своей Крови. Но раз уж нам повелено, то мы будем изображать этот обряд. Обряд, смысл которого неясен и забыт, мы будем слепо повторять из верности традиции"... Хлебопреломление совершается протестантами без веры в его действительность. Но - "все, что не по вере, грех" (Рим. 14, 23). И оказывается протестантское хлебопреломление причащением во осуждение (1 Кор. 11, 29).
  
  Протестанты похожи на человека, который видит в пустыне умирающего от жажды путника и, радушно подойдя к нему, начинает рассказывать умирающему о пользе воды. Три часа он говорит о том, какие замечательные свойства у воды, о том, что без воды не может быть жизни, о том, что надо бороться за чистоту источников и водоемов... А затем уходит, так и не дав жаждущему ни капли воды. "Разве ты еще хочешь пить? Разве недостаточно тебе "хороших вестей о воде"? Хочешь саму воду? Но у нас ее как раз и нет. Мы пьем "символ воды", мы даем людям "воспоминание о воде". Это только невежественные православные и католики считают, что жидкость в их литургических сосудах действительно есть Вода Жизни, Кровь Христа. А мы считаем, что вода - это слова Христа. Эти слова мы тебе и пересказали. Почему же ты еще хочешь пить?! Ты же слышал: "Единственное, что может спасти человека - Евангелие, радостная весть о спасении через Иисуса Христа и искупление на Голгофе. Задача Церкви - проповедь Евангелия, слышание которого открывает людям путь ко спасению"[28]. Понял? Задача Церкви - проповедь Евангелия, а совсем не Причастие Телу и Крови Христа. Ты понял, что "слышание открывает людям путь ко спасению", а совсем не соединение с Богочеловеком? Ну что, тебе расхотелось пить? И если тут рядом будет проходить православный священник с Чашей - смотри, ни в коем случае не пей из нее!".
  
  Получается, что человек утоляет жажду информацией о воде, а не самой водой. Человек питается символом Хлеба, а не самим Хлебом. Спасает "весть о спасении", "информационный выпуск Хороших Новостей из Иерусалимского отделения Би-Би-Си", а не реальная благодать Христова.
  
  Ни религиозно, ни исторически, ни полемически, ни текстуально протестанты здесь неправы.
  
  Религиозно они неправы потому, что лишь воспоминаниями о когда-то бывшей трапезе сыт не будешь. Адвентистскому катехизису, настаивающему, будто "Вечеря Господня напоминает..."[29], - я отвечаю: да, только этого мало! Голод моей души не утолить воспоминанием о том, как Христос когда-то накормил апостолов. Я хочу, я жажду быть участником той же Трапезы, на которую Спаситель позвал апостолов. Если у меня, человека ХХ века, нет возможности войти в сионскую горницу - значит, спасение и обретение Христа слишком фатально зависят от исторических и географических обстоятельств. Значит, полнота приобщения ко Христу не одна и та же для разных времен и поколений. Как же тогда быть с настойчивыми утверждениями ап. Павла о том, что Жертва Христа принесена единожды и за всех людей, за все времена?
  
  Кроме того, мое здоровье не вернется ко мне от рассказа о том, что когда-то кого-то исцелил палестинский чудотворец. Инженер, по вине которого произошла чернобыльская авария, оказался под судом. Предположим, что через некоторое время ввиду тяжелого состояния здоровья ему объявляют амнистию. Сильно ли облегчит эта бумага его положение? Ведь он сам носит в себе тягчайшую кару за свой грех. Он сам пропитан радиацией. Он сам умирает. И никакой суд, никакая апелляционная инстанция не могут защитить его от нарастающей боли, от поглощающей слабости.
  
  Мало объявить человеку, что Бог более не сердится на него. Надо дать ему реальную защиту от смерти, надо дать ему реальную возможность дышать Богом. Не Бог удерживает Себя вдали от людей. Люди удалены от Него как собственными грехами, так и блокирующими духовными посредниками, "духами злобы поднебесной". Надо дать лекарство. Лекарство нужно от смерти. Лекарством от смерти может быть только Бессмертие. Бессмертие имеет только Бог. Значит, Бог, бывший вдали, должен обрести жизнь внутри человека. "Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий <...> хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру <...> Я есмь хлеб жизни <...> Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет <...> хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира <...> если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни" (Ин. 6, 27, 33, 35, 49-51, 53).
  
  Причастие Крови и Тела Христовых - вот лекарство от тления, разлившегося по всей нашей вселенной, то лекарство бессмертия, которое принес Спаситель. Христос позвал нас на "вечерю бессмертия" (св. Климент Александрийский. Строматы 7, 3). Сам Христос установил именно такой способ сообщения со своими учениками: не просто через проповедь, через молитвы или гимны, не просто через обряды - через Таинство Причастия Телу и Крови Христа. По верному слову св. Филарета Московского, "Господь установил Таинство и дал Свое Тело и Кровь не для того только, чтобы мы знали, что это Тело и Кровь, но чтобы приобщались"[30]. Люди, которые говорят, что достаточно читать о Тайной Вечере и вспоминать о ней, люди, по уверению которых само Лекарство Бессмертия для нас сегодня недоступно, не поняли замысел Спасителя. Эти люди - протестанты: "Вечеря Господня дана Христом для воспоминания его страданий, смерти и цены выкупа"[31]. Для протестантов "Вечеря Господня - служение, которое Иисус установил в память Своей смерти и в ознаменование Его грядущего царства"[32]. Не к Вечности приобщает Причастие, не к Богу, но всего лишь к чисто человеческим воспоминаниям о прошлом и о будущем. Причастие не вырывает из-под власти времени, но заставляет лишь еще быстрее и безысходнее вращаться в его колесе...
  
  Исторически они неправы потому, что христиане древности, христиане первых веков понимали Евхаристию как реальное Чудо, а не как педагогический символ[33].
  
  Полемически они неправы потому, что ведут свой диспут не с православием, а со своим представлением о нем. Не о православии пишет баптистский автор, объясняя, что "учение о пресуществлении, связанное с идеей приношения бескровной жертвы за грехи тех, кто участвует в причащении, полностью отрицает единократное искупление грехов единократной жертвой Иисуса Христа"[34]. Тайная Вечеря совершилась единожды, и жертву Христа нельзя и не имеет смысла повторять: "Христос вошел не для того, чтобы многократно приносить Себя, иначе надлежало бы Ему многократно страдать от начала мира; Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею" (Евр. 9, 24-26). Эти слова делают библейски уязвимой позицию католического тридентского богословия, согласно которой священник получает полномочия, достаточные для повторения Тайной Вечери. Если бы и православие так понимало Евхаристию - то в нем действительно появился бы привкус магии. Так что согласиться с католическим представлением о том, что священник имеет полномочия повторять Тайную Вечерю, нельзя. Но и согласие с протестантизмом не представляется радостной перспективой. Ибо при согласии с протестантами - не замуровывается ли вход в сионскую горницу? Не становится ли она слишком эзотерическим и замкнутым эпизодом, в котором однажды участвовали 12 избранников, но к которому более ни у кого нет возможности присоединиться?
  
  Для православия, как и для протестантов, есть лишь одна Жертва - принесенная Христом. Чудо же Евхаристии состоит в том, что мы можем принять участие в той самой Вечере, на какой Христос подал свою Чашу "всем", а не только апостолам. Истончается толща времен и пространств, что отделяют нас от той Чаши, и из рук Христа мы приемлем ее же.
  
  Православное переживание Евхаристии было сформулировано на Константинопольском Соборе 1157 г.: "Слышащим Спасителя о преданном Им священнодействии Божественных Таин, говорящего: "Сие творите в Мое воспоминание", но не понимающим правильно слово "воспоминание" и дерзающим говорить, что оно (то есть воспоминание) обновляет мечтательно и образно Жертву Его Тела и Крови, принесенную на Честном Кресте Спасителем нашим в общее избавление и очищение, и что оно обновляет и ежедневную Жертву, приносимую священнодействующими Божественные Тайны, как предал Спаситель наш и Владыка всех, и поэтому вводящим, что это иная жертва, чем совершенная изначала Спасителем и возносимая к той мечтательно и образно, как уничижающим неизменность жертвы и таинство страшного и Божественного священнодействия, которым мы принимаем обручение будущей жизни, как это изъясняет Божественный отец наш Иоанн Златоуст во многих толкованиях великого Павла, анафема трижды"[35].
   Итак, Литургия - не "иная" жертва, чем та, что была принесена на Тайной Вечере. Слова "символ" или "воспоминание" хоть и употребляются применительно к Евхаристии, но православной традицией они понимаются более онтологично, чем во внецерковном лексиконе.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Робский "Блогер неудачник: Адаптация "(Боевое фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) С.Панченко "Вода: Наперегонки со смертью."(Постапокалипсис) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"