Ржепишевский Юрий: другие произведения.

"Неповиновение Сибил" - Главы 1 и 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод первых двух глав; первая - как бы вступительная, и вторая - о детстве.
    Примечания в квадратных скобках - от переводчика.
    Содержание и темы, затронутые в книге, как и стиль жизни ее автора, могут сегодня показаться местами довольно фривольными и предосудительными, однако надо понимать, что Сибил Шеперд росла и созревала в 60-е годы - годы американской сексуальной революции, и всю жизнь была одним из ее апологетов.
    Размещено: 21/09/2014

  
   []
  
  "Cybill Disobedience"
  
  Cybill Shepherd
  with Aimee Lee Ball
  
  КАК Я ПЕРЕЖИЛА
  КОНКУРСЫ КРАСОТЫ,
  ЭЛВИСА, СЕКС,
  БРЮСА УИЛЛИСА,
  ЛОЖЬ, БРАК,
  МАТЕРИНСТВО,
  ГОЛЛИВУД,
  И
  НЕУДЕРЖИМУЮ ПОТРЕБНОСТЬ
  ГОВОРИТЬ ТО, ЧТО ДУМАЮ
  
  
  
  
  
  
  Глава первая
  "Кто прекрасней всех на свете?"
  
  
   ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ ПЕРЕЖИВАЛИ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ полагают, что одна из его главных особенностей, это шум - треск и звон бьющегося стекла, симфония физического уничтожения, жуткие стоны зданий, конструкции которых, сталь, дерево и бетон, подвергаются невероятным нагрузкам. Но все это быстро заканчивается. Что шокирует гораздо больше, так это наступающая вслед за этим жуткая тишина: из-за сбоя электропитания прекращается гудение холодильников и кондиционеров, умолкает музыка, останавливается метро, движение на дорогах. Это как если бы была нажата кнопка "mute" для всего мира [кнопка "mute" в аудиоустройствах - "отключить звук". Все примечания в квадратных скобках - от переводчика].
   Примерно то же самое бывает, когда заканчивается работа над телевизионным сериалом. Свет гаснет, люди исчезают, магия умирает. И шоу "Сибилл" [речь идет о комедийном телесериале "Сибилл", авторском сериале С.Шепард - прим.] не было осторожным. Я не выбирала себе дорогу осторожно. За тридцать лет карьеры я, бывало, умирала не раз - неблаговидно, на публике, эмоционально - и в руках у критиков, и в билетной кассе [box office], - однако на сей раз кончина была на редкость болезненной. Я дала свое имя и большую часть своего "я" сериалу, где грань между моей реальной жизнью и фантазией была гораздо более расплывчатой, чем это обычно принято на телевидении. Все двери на нашем этаже студии CBS были снабжены табличками "СИБИЛЛ" - имя внутри синей звезды, точно такой же звезды, как те, что покрывают голливудскую Аллею славы. Сериал "Дымок из ствола" [Gunsmoke] производился на этой студии восемнадцать лет, но не осталось и следа от этой крылатой иконы американской истории телевидения. Когда я уезжала оттуда в последний раз, я уже представляла себе, насколько быстро испарится мое присутствие там, и как скоро студийный отдел обслуживания удалит эти таблички и плакат-девиз "СИБИЛЛ" позади сцены.
   Панегирики не были доброжелательными. Хотя реальные причины преждевременной кончины шоу не были обнародованы никогда, меня обвинили в профессиональной паранойе и мании величия, в том, что я (как леди Кэролайн Лэмб хорошо сказала о лорде Байроне) была "скверной, злой и опасной для знакомства". Меня заклеймили ревнивой самовлюбленной сучкой, которая занята саморекламой - ну, и еще несколько хорошо подобранных эпитетов. Произнеси я их в детстве, меня бы заставили мыть рот мылом Camay. Я сохранила все эти ядовитые выпады критики, как зафиксированный факт, как веское доказательство того, что я пережила, и что я не параноик.
   Понятно было, что я чрезвычайно раздражаю людей, совершая непростительные проступки. И такое было уже не в первый раз. Причина, которая ввергала меня в подобного рода неприятности, притом всегда и неизменно, - это неповиновение. На шоу "Сибилл" я представляла собой 57 видов неповиновения. С самого начала моей стратегией был вызов, всегда с юмором - вызов расхожему мнению о предметах, которые "соответствовали" бы телевизионной аудитории. Я была первым бэби-бумером [бэби-бумеры - люди из поколения конца 40-х - начала 50-х - прим.], имеющим горячие вспышки вечернего рейтинга. Мы бросили вызов культуре, делающей вид, что женщины, которым за сорок, невидимы. Я убедила сценаристов включать в сценарий идеи из моей собственной одиссеи открытий, например, такие, как культ почитания трех символических периодов в жизни женщины: девочки, матери и старухи. (Ладно-ладно, есть там еще краткая чирлидер-фаза, которую тоже нельзя игнорировать). Я имела неосторожность стать бабушкой на американском телеэкране - единственный пример, не повторенный больше в реальной жизни никем; однако когда моя героиня говорит своей телевизионной дочери: "Ты даже замуж вышла первой!" - это не что иное, как ироническая ссылка на мою собственную добрачную беременность. Когда два бывших мужа моей героини встречаются в гостиной, и в этот момент на пороге появляется ее нынешний ухажер, искусство оказывается зеркальным отображением жизни - моей жизни; примерно то же самое было и с эпизодом о мужской импотенции (в шоу она элегантно названа "сбоем в исполнении").
   Странно было бы думать, что эти темы будут удостоены внимания руководства сети и рецензентов, но так или иначе, приходится признать - женщинам, которые представляли бы всю гамму объемов и возрастов, не слишком рады в любых средствах массовой информации. После почти десятилетнего моего шептания в микрофон: "Я ВЕДЬ ДОСТОЙНА ЭТОГО..." для L"Oreal [традиционный рекламный слоган косметической фирмы L"Oreal - прим.], меня уволили оттуда по той простой причине, что мои волосы состарились - примерно так же, как и я сама. Это нормально для Роберта Митчума - подняться утром и выглядеть, как Роберт Митчум, но не так уж нормально для меня - проснуться и выглядеть, как Роберт Митчум. Мои поклонники всегда спрашивают меня, почему мы с Брюсом Уиллисом не сделали римейк "Детективного агентства "Лунный свет" для большого экрана. Ответ простой: студийные руководители посчитали бы меня сейчас слишком старой. За немногими исключениями, американское телевидение стало бермудским треугольником для женщин за сорок. В 1998 году там еще было довольно много женщин-актрис среднего возраста, но все они исчезли к 1999-му. Не только "Сибилл", но и "Мерфи Браун", и "Эллен", и "Розанна", и "Грейс Под Огнем", и "Доктор Куинн", и "Женщина-врач" - все эти сериалы [где главные героини в возрасте] исчезли в это же время. Конечно, эти шоу были в обращении и позже, и их могут еще показывать, так что вся эта лебединая песня приобретает более глубокий смысл, когда мы видим что пришло ей на смену: "Фелисити", "Дарма и Грег", "Мойша", "Элли МакБилл", "Сабрина маленькая Ведьма", "Баффи Истребительница Вампиров" и эти довольно хиленькие "Друзья". Совершенно понятно, что никто старше тридцати там не востребован.
   Однако я бросила вызов этому принципу - как и самому подходу к предмету сериала. Скажу сразу, мне хотелось, чтобы у нас был актерский ансамбль, чтобы у каждого была большая роль - разумеется, имея в виду и себя тоже. Мне хотелось, чтобы у звезд сериала был смешной диалог, чтобы было умное развитие линий, интересные дилеммы, причем без забивания палками или оглупления других персонажей. Продюсеры настаивали, чтобы в сериале была тема растущей женской дружбы, которая была бы его стержнем, отношения с подругой-помощницей, богатые комедийным потенциалом; последний раз такое было, когда Люси Рикардо берет Этель Мертц работать на кондитерскую фабрику. Но ведь эпизод назывался "Я люблю Люси", а не "Люси и Этель".
   Когда я выступала в качестве адвоката своего персонажа, стараясь удержать сериал в определенных рамках, и высказывала озабоченность тем, что юмор стал предсказуемым, мои усилия воспринимались как местнические, как требования моего раздутого эго, боящегося оказаться в тени. Три моих продюсера покинули проект, все в раздраженных чувствах: один заявил, что не смог спасти меня от себя самой; другой обвинил меня в бездушии, которое граничит, якобы, с антисемитизмом (видимо, он не знал, что человек, заменой которого ему пришлось стать, был еврей, и что у меня двое наполовину еврейских детей); третьего выволокли из моего присутствия с криком - "Я гораздо лучше, чем вы!" Студия, которая продюcировала мой сериал, избавилась от меня, поставив буквально на колени - и это именно в тот момент, когда я была не перед камерой, отстаивала свой авторитет исполнительного продюсера. А мой коллега, приглашенный на роль и щедро вознагражденный за свою хорошую работу деньгами и наградами, демонстративно ушел с репетиции последнего эпизода.
   Словом, это был хаос, неразбериха года. Через десять дней после съемок последнего эпизода "Сибилл" я оказалась в больнице с мучительной болью в кишечнике. Доктор, которого я никогда раньше не видела, сказал, что я нуждаюсь в неотложной хирургии брюшной полости и что останется заметный шрам. Мой кишечник, казалось, был скручен в нечто, напоминающее "фузилли маринара" [вид спиралевидных макарон - прим.], и я была не в силах подобрать подходящей метафоры для своего желудка, готового в буквальном смысле идти под нож - в то время, как меня резали и убивали на CBS.
   Когда все это происходило, мои наихудшие ренегаты были гораздо ближе, под рукой, и несколько месяцев спустя, с идеальной хирургической точностью (это здесь последняя метафора, обещаю) меня покинул человек, который, как мне казалось, станет ответом на мое восхищение им и моей наградой в Доме Престарелых Актеров. Он был моим любовником, моим другом, моим коллегой и моим предполагаемым партнером по жизни. Но он закончил со мной все дела, и, убедившись, что ему заплатили, объявил, что нашим отношениям конец. В одно мгновение субботнего полдня он исчез с моего горизонта.
   САМАЯ ДЛИННАЯ И ГЛУБОКАЯ ПОЛОСА НЕПОВИНОВЕНИЯ в моей жизни была связана с сексом. Направления морального компаса "Южной Женственности" были отрегулированы в нашей семье до тонкости, и хотя я безупречно следовала им, однако никогда не соблюдала сексуальных канонов. Я жила так, как мне нравилось, а что мне действительно нравилось, так это секс - сначала с человеком, который, как я по наивности думала, был любовью всей моей жизни, а позднее - с его необязательными правопреемниками. Мое поколение политизировало и легализовало свободный секс, ставший безопасным с изобретением противозачаточных. Однако такое отношение все еще оставалось моральной проблемой для многих, также и для моих родителей. Для них я была очень-очень плохой девочкой, которая жила вне заповеди женщин 1970-х: секс и любовь - это две разные вещи.
   Не знаю, возможно, у меня было больше любовных потерь, чем мне положено судьбой, но есть во мне что-то от одержимого с приветом. Мужчины, с которыми я спала, много раз приводили меня в замешательство; я не могла понять, действительно ли искренне привлекаю их, или же исходным импульсом была их привлекательность для меня. Должно быть, шальная парочка мулов на дороге зашибла мне голову, теперь это для меня очень ценно, особенно при езде.
   В одном из малых кругов жизни я выгляжу как сексуальный ретроград из 90-х годов - как была сексуальной хищницей в 60-е. Общество больше не идеализирует моногамию и тому подобные добродетели, которые так почитались нашими предками. И тем не менее, в настоящее время я сплю в одиночестве. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, наношу на веки голубые тени и пытаюсь изучать народные танцы у телевизора. В конце концов, на телевидении не мы одни, есть там и другие люди.
   Я не сразу поняла, насколько важно для меня уметь выстоять и уметь принять одиночество, сопутствующее мне на протяжении всей моей жизни, насколько важно перестать постоянно делать выбор, шарахаясь от этого пугающего призрака. Быть ребенком родителей, чьи собственные проблемы поглощают их внимание в той же степени, что и твои - это тоже одиночество. Теперь, когда моя взрослая дочь уже вылетела из гнезда, а ее младшие брат и сестра расправили крылышки, я опять смотрю на дьявола - интересно, что же будет дальше? Хорошо ли это для женщины, быть одинокой? Действительно ли моногамия так необходима? Буду ли я чувствовать себя в безопасности с партнером, если между нами четко расписано: "твое", "мое", "наше"? Могу ли я доверять кому-то, кто не так много потерял, как я? И кто будет этот "кто-то"?
   Тридцать лет назад я влюбилась в женатого мужчину, который ради меня вывернул свою жизнь наизнанку. Он казался мне одним из самых важных людей моей жизни, наставником и другом до конца дней, однако [время шло, и постепенно] я оказалась "домашним вредителем", кем-то, кто явился непрошеным, с корыстными мотивами - что уже граничило с аморальностью и нарушением всех принятых норм. После этого мне казалось, что я должна буду остаться плохой девочкой навсегда. Люди говорили: "У нее нет права, чтобы..." - далее впишите сами. И все же я решила, что должна доверять себе; это привело к нескольким неловким взлетам и падениям. У меня было два неудачных брака и несколько столь же успешных мыльных опер в реальной жизни. В Голливуде есть люди, которые не отвечают на мои звонки или бегут из комнаты с криком при одном упоминании моего имени. Так или иначе, я появилась в нескольких фильмах, которые могли бы служить в качестве образца формы, и в таком количестве телефильмов, что уже и не сосчитать.
   Мне трудно избавиться от убеждения, что судьба как-то связана с внешностью, с восприятием личности или с заслугами, основанными на внешних достоинствах. Долгое время я зарабатывала на жизнь своей внешностью и понимала, что подобное может показаться для кого-то обидным: почему то, что не требует никаких усилий или умений, должно вознаграждаться? Люди редко позволяют обнаруживать свою зависть так беззастенчиво, как тот помощник учителя в классе английского языка, который поставил мне когда-то оценку "C" за стихи, за которые его же руководитель поставил мне позже "А+". В восемнадцать лет моя внешность была как никогда близка к совершенству, но, несмотря на это, я была глубоко неуверенна в себе, сознавая, что наружность составляет мое единственное богатство, и что восемнадцать - это не навсегда. Иной раз я надевала свою красоту подобно магистерской мантии, с некоторой долей неловкости. Люди, особенно мужчины, готовы испытывать счастливый дискомфорт из-за женщины, отмеченной подобным образом, однако ей придется за это расплачиваться, так или иначе. Я всегда знала, что сила, которую я черпаю из красоты, на самом деле карликовая - на фоне любых других достижений. Неважно, насколько хороша я была в профессии, меня готовы были взять только из-за внешности. Похоже, я родилась с тем, что мне никогда не придется испытывать нехватки сексуальных партнеров. Но также с тем, что я редко могла понять, кто из них действительно готов заботиться обо мне. У Йейтса я узнала: "Только Бог, дорогая, будет любить тебя только за то, что ты есть, а не за твои светлые волосы" [Уильям Батлер Йейтс - ирландский англоязычный поэт, драматург. - прим.]. Тщеславная губительная завистница, королева из "Белоснежки", травит ядом юных красоток, но когда ей говорят, что ее соперница мертва, она по-прежнему не чувствует себя в безопасности. Она продолжает смотреть в зеркало, спрашивая, "Кто красивей всех на свете?" Я выросла с этой сказкой в голове и с презумпцией женской ревности. Моя мать впитала эти общие культурные представления и передала их мне, но хотелось бы думать, что мне удалось защитить от них моих дочерей. Когда я смотрю на свою старшую, то абсолютно точно знаю, ктó теперь эта свежая и молодая красавица, и принимаю это без ворчания. Я уже побывала в этой роли, и предпочитаю не играть снова злую королеву, по крайней мере, не в жизни.
   ЕСТЬ У "DIXIE CHICKS" ПЕСНИ С МУДРЫМ и утешающим текстом, где говорится: "Тебе придется совершить большие ошибки". Я совершила свою их долю, и теперь прошу не читать мне нотаций.
   Успех в жизни был, казалось, ниспослан мне свыше. Я легко и жадно впитывала соблазнительную культуру нарциссизма, и идея поклонения кумиру, который в бешеном темпе меняет или бросает своих поклонников, [не казалась мне странной]. Каюсь, не всегда мне удавалось вести себя разумным образом. Теперь я смотрю на собственную траекторию жизни, в надежде различить Сибилл Хорошую и Сибилл Плохую и пытаясь понять - чтобы в свою очередь быть понятой. Мне хочется выяснить, каким образом я превратилась вдруг в одну из Фурий - я, тот же самый человек, который голосовал за Общественный Кооператив в 1959-м году в лагере Пиквик.
   Некоторые спрашивают, зачем я делаю себя предметом публичных признаний, когда есть много причин не делать этого: это может быть больно, я слишком молода, меня будут осуждать. Но события последнего года, символизируемые не очень красивым шрамом (это значит, что я носила бикини в последний раз), вынуждают меня признать, что в наше время на планете нет никаких гарантий.
   В прошлом году я поехала на передачу "С добрым утром, Америка", чтобы обсудить там проблему менопаузы, а также опубликованный недавно список наших секс-символов старше пятидесяти. В то время я не могла претендовать на свое присутствие в списке - просто стеснялась своего пятидесятилетия, - но если меня не будет там и в следующем году, то мне придется настоять на этом. Черт возьми, если они записали в него судью Джуди, то почему бы тогда не включить и меня?
   Прежде чем мы отправились на интервью, Дайана Сойер [Лайла Дайана Сойер - американская журналистка телесети ABC, популярная ведущая программы 'Доброе утро, Америка' - прим.] наклонилась ко мне и спросила: "Если бы тебе нужно было выбрать одну песню, только одну, чтобы подвести итогом всю свою жизнь, что бы это было?" Какую-то секунду я лихорадочно соображала, и наконец, вспомнила: "Все что мы знаем, это, может, всего лишь сон, мы приходим и уходим, как волна в приливе..."
   Собственно, по этой причине мне и хочется сейчас рассказать свою историю. На самом деле я пишу свою биографию перед обществом уже давно, но если говорить о мемуарах... они ведь иногда могут показаться и устрашающими кому-то. Память это ревизионист, она избирательна по натуре, а это приводит к тому, что приходится собирать композицию из неприятных, нелицеприятных и "о-чем-я-тогда-думала" частей. "Расскажи все это бабушке", - посоветовала мне моя старшая дочка. (Черт, нет, ни за что, я бы закончила в тюрьме!) Мне пришлось дать здесь вымышленные имена нескольким ключевым персонажам, которые не заслуживают того, чтобы называть их настоящими именами. Все изложено так, как я это запомнила. И если моя мать будет возражать против каких-либо моментов в этих воспоминаниях, то... этого просто не было.
  
  Глава вторая
  "Stay Puuuuure Vanilla"
  
   ОДНА КАРТИНКА ВЫГРАВИРОВАНА В МОЕЙ ПАМЯТИ достаточно ярко, чтобы вызвать в воображении запах (красный винил хорошо послужившего кресла) и звук (щелчок держателя сигареты на металлической пепельнице) - это образ меня двенадцатилетней, долговязой - и нет больше светловолосой головки, к большому огорчению моей матери, воспринимающей естественное потемнение моих волос чуть ли не как неисполнение дочернего долга. Вдобавок, к ее ужасу, я совершенно не обращала внимания на игрушки для девочек, зато фанатично увлекалась лошадьми. Школьный библиотекарь в течение многих лет смотрел на меня косо - видимо, считал, что это я стащила копию Олимпийского Всадника (это я и сделала). Пятаки, которые выделялись мне на апельсиновое мороженное, я копила, а потом покупала на них миниатюрных пластиковых лошадей в Poplar Plaza Shopping Center и книжки из серии "Черный Жеребец". Временами я превращалась в лошадь, галопом мчась вокруг дома со скакалкой во рту и с ковриком для ванной вместо седла. Из живой изгороди, которая отделяла двор на нашей улице, мне хотелось устроить стипль-чез с препятствиями, а на вопросы отвечать лошадиным ржанием.
   Однако иметь лошадь - это была экстравагантность за пределами возможностей среднего класса, иначе говоря, за пределами возможностей моих родителей, для которых даже консервирование спаржи было роскошью. Нужной глубины карманы были у моего деда. Мы его называли "Да-ди" (ударение на второй слог), а бабушка всегда была "Мома", устойчивое определение к понятию "бабушка" (более формальное "Мать" оставалось для ее дочери). Вне семьи они были Сай и Томми - так, как прозвали их родители. Дед, Норвель Шаплей "Cай" Шоб, сын птицеводов из Миссури, был спецом в электронике. Еще в детском возрасте он делал первые в Канзас-Сити выпуски радионовостей, собрав первое в стране любительское радио. Чтобы послушать это хрипло вещающее чудо, к нашему крыльцу подъезжали в четырехколесных конных повозках люди из полудюжины округов. Когда семья переехала в Арканзас, Да-Ди влюбился там в пятнадцатилетнюю Глэдис "Томми" Толер, чей отец владел мануфактурной лавкой, и не прошло и года, как он женился на ней. (В то время понятие "невеста-бэби" было скорее обычным, чем уничижительным.) Для молодоженов Мемфис был Городом с большой буквы, говорили, что "дельта Миссисипи начинается в золоченом холле отеля Пибоди" [местная поговорка - прим.] - в любом случае Мэмфис был единственным подходящим местом для молодого человека со способностями.
   Деда назвали в честь хозяйственного магазина, где его отец заработал в свое время деньги на свою птицеферму. Благодаря рекомендательному письму г-на Шаплея он был удостоен собеседования в универсаме Orgil Brothers Hardware в Мемфисе и согласился работать у них продавцом - при условии, что они начнут продавать радиоприемники. Оттуда он и начал свой собственный бизнес - доставка и оптовая продажа бытовой техники, - и это дело процветало: в 1950-м, т.е., в году, когда я родилась, компания "Шоб, Инк.", заработала 5 млн. долларов. Полвека назад это было целое состояние. (Логотип компании - петушиное бахвальство: "Мы напеваем, потому что подрастаем" ["We`re crowin" because we`re growin"] - был увековечен в различных оттенках красного витражного стекла над входной дверью в доме моей бабушки.) Одним словом, дед был тем самым "горшочком меда", который мог дать мне и лошадей, и уроки верховой езды, о которых я мечтала.
   - Иди в гостиную, - прошептала мне Мома конспиративным тоном, - и с любовью обними Да-ди. Он даст тебе все, что ты захочешь.
   Дед мой был худым, призрачным человеком, угловатые контуры его тела сливались со знакомыми изгибами и вмятинами старого красного кресла, стоявшего в студии на втором этаже, этой его sanctum sanctorum. Любимыми его развлечениями были стрельба из ружья и воздушные полеты, так что он так и сидел там, под своими ружьями и под своей пилотской картой Соединенных Штатов. Его одежда издавала смешанные запахи табака и цикорного кофе, когда я, нелепо взрослая для этого, забралась к нему на колени и, уткнувшись носом ему в шею, пробормотала свою просьбу.
   На все эти мои "с шоколадом сверху, пли-и-из" он ответил сначала тихим рычанием, скорее театральным, чем пугающим, выбивая правой рукой остатки "Кэмела" из трубки в хрустальную пепельницу. Затем эти постукивания прекратились, а его мускулистые руки сжались вокруг моих запястий. Он не отвечал, но и не отпускал меня. Просто держал меня на коленях, а его тело замерло. Каким-то образом я поняла, что надо бежать от этих неожиданных объятий, не осмеливаясь предположить, что они означают простой обмен денег на женские прелести. Много позже я узнала, как именно называется подобная сделка. Пока я пыталась вывернуться из его рук, все мои мысли о лошади испарились. Я выбежала из комнаты, а его приглушенный смех несся мне вослед.
   "Обними с любовью Да-ди". Больше, чем любые другие, эти слова вызывают в памяти главную истину и главный девиз моего детства: я хороша собой, и моя внешность - это валюта. Никому не было дела до того, что я сделала, что я сказала, что я прочла, но красота была сама по себе магической силой, своего рода фокусом, особенно эффективным с мужчинами. Это было как обучение двойной бухгалтерии. В тот момент мне следовало обнять моего деда не потому, что это было выражением симпатии, а потому, что у меня были волосы блонд, и голубые активы глаз, за которые я могла получить лошадь.
   Все это звучит забавно, если учесть, что даже не предполагалось, что родится девочка. С момента рождения моей сестры (при крещении названной Глэдис, в честь Мома, хотя обычно ее звали Терри) у моей матери дважды в течение четырех лет случался выкидыш. Ее неожиданную беременность мною приписали священной обязанности обеспечить моего отца сыном, однако эти надежды рухнули, как только доктор вгляделся в младенца и сказал:
   - Похоже, девочка.
   (Четыре года спустя, когда Мать произвела-таки наконец наследника мужского пола, то не преминула воспользоваться случаем, чтобы слегка подначить моего отца. Когда моего брата Билла принесли из госпиталя домой, к его лысой головке розовой лентой-скотчем был приклеен ярлычок с надписью "отвали" ["up yours"]. Тонкий намек на то, что мальчишки лучше, чем девочки.)
   Вероятно, я еще в пробирке почувствовала, что мой пол станет разочарованием для семьи. Я не спешила выйти в мир и буквально рвалась обратно, выходя наружу задом (не самой маленькой частью в моей анатомии). "С тобой легче было иметь дело, - сказала мне Мать, - пока ты не начала рождаться". Когда у нее отошли воды, она пошла в методистский госпиталь, ожидая начала схваток. Однако ничего не происходило, и она вызвала моего отца из облаков сигарного дыма в зале ожидания, а затем, в истинном духе 'железной бабочки', уселась в салоне красоты Гулда, чтобы вымыть и уложить там волосы.
   Лишь только она заказала мятный чай и выбрала приятный мандариновый лак для ногтей, как моя позиция в утробе, называемая "frank breech" [мед. термин, примерно: "прямо задом" - прим.] стала очевидной для всех. В итоге это привело к мучительным трудам, за которые Мать впоследствии все же меня простила. Я родилась с врожденным дефектом, опухолью на затылке, которую пришлось потом удалять. (Не забавно ли, что персона, собирающаяся зарабатывать на жизнь, создавая образ "женщины-безупречность", получила первый в своей жизни шрам, не успев еще покинуть родильной палаты). Пока моя семья решала, как же назвать этого ребенка женского пола, в течение нескольких дней я оставалась просто "девочкой Шепард". В конце концов мое существование признали, наградив именем, в котором объединились имена моего деда (CY) и отца (BILL).
   Еще задолго до того, как я смогла ясно это сформулировать, я инстинктивно понимала свое предназначение в семье: быть совершенством. Если я не могла быть мальчиком, то, по крайней мере, я могла быть супер-девочкой: дерзкой, вежливой, обаятельной, уступчивой, и, прежде всего, приятно выглядящей. (Считалось, что моя сестра свободна от этой последней обязанности, поскольку была крупнее, мускулистей, и при этом брюнеткой.) Совершенно ясно, что я не могла позволить себе сказать или сделать что-нибудь сомнительное или не подобающее девочке.
   - Сибоней, - говорила мне моя бабушка нараспев, образуя ласковое имя из песни "Сибоней", неофициального гимна Кубы, где бабушка с дедушкой часто отдыхали. - Не отклоняйся ни слишком влево, ни слишком вправо. Всегда держись середины. Будь всегда puuuuure vanilla... [pure vanilla - чистая ваниль, англ.].
   Я носила белые хлопчатобумажные перчатки и дымчатые платья в цветочек. Несмотря на мои яростные протесты, мои волосы закручивались с помощью горячей завивки в пугающую массу локонов - это считалось более женственным, чем мои естественные прямые волосы с непокорной волной на затылке. Когда мне исполнилось десять, моя крестная мать, Мари Сено, предложила мне выбрать себе столовый набор серебра ("Шантильи"); танцевать я училась, стоя на черно-белых крыльях отцовского самолета и покачиваясь там под звуки "Just the Way You Look Tonight" - пока моя мать прихорашивалась для вечернего выхода.
   Ясно, что выбор для девочки вроде меня был там ограниченный - отчетливо понималось, что главное, чего ты можешь достичь в жизни, это стать в конце концов прославленной Мисс Хлопка (хлопок - благословенный символ важнейшей экономической отрасли Мемфиса), королевой, избранной публично, или даже (страшно подумать!) самой Мисс Америка - единственный удел, который мог служить оправданием тому, что ты родилась женщиной.
   Все, абсолютно все вступало в диссонанс с моими природными задатками. Я прыгала с веток самых высоких деревьев, прошла пешком старую военную тропу Шайло, носила на шнурке на шее ключ, которым затягивались металлические коньки (из-за них у меня были вечные ссадины на локтях и коленях), отказывалась причесываться, пока меня не заставляли это делать, и носила одну и ту же пару изодранных комбинезонов до тех пор, пока они не исчезли из моего шкафа (моя мать потихоньку обрекла их на сжигание). Не желая одеваться, я сбегала голышом в соседский двор и сидела там на качелях до тех пор, пока моя мать не соглашалась, чтобы я надела то, что казалось мне более приличным: розовое платье с пышными оборками на рукавах и мои любимые красные кроссовки.
   - Взгляни, Шеп, - обращалась она к моему отцу с таким видом, словно я взгромоздила абажур на голову, - она выбрала это сама.
   Что до деда, то он сжимал мои руки в своих, с неизменной неприязнью к моим обгрызенным ногтям (кутикулы, надкожицы), говоря: "Леди узнают по ногтям". Кукол я отвергала, особенно этих новых грудастых Барби, о которых грезила толпа моих пубертатных ровесниц; все мы по-прежнему носили футболки с надписью "Fruit Of The Loom" на плоской груди. А когда мой брат получил в подарок электропоезд (насмешливо говоря мне: "это только для мальчиков"), я на пару недель надулась и все обдумывала различные способы его крушения. (Кроме поезда ему достался еще набор беговых магистралей, значок с Рин Тин Тином [Рин Тин Тин - легендарный пес, овчарка, герой многих популярных ам. приключенческих кинофильмов, радиопередач и комиксов в 1920-30 гг., - прим.] и Форт Апачей. Я же получила тальк и рукавицу для ванной).
   Темперамент сорванца, так раздражавший мою мать, помог моим отношениям с отцом - даже после того, как мой брат появился на свет. Отец поддерживал мой интерес к спорту, не находил ничего дурного в том, чтобы сыграть со мной в футбол на лужайке перед домом, подарил мне бейсбольную перчатку и причащал к таинству: нужно было натереть перчатку маслом и сжимать в ней мяч на протяжении ночи для придания ей формы. Когда он услышал о том, что я поколотила битой маленького разбойника по имени Крис Крамп (тот засунул руку моего младшего братика в муравейник), то прямо-таки возликовал. В те времена, когда я еще исполняла роль "суррогатного заменителя сына", отец разрешал мне сопровождать его по субботам на склад, которым он управлял для Да-ди - по этим дням там было достаточно спокойно, чтобы я могла кататься по проходам на крутящемся секретарском кресле. Он учил меня плавать, напялив на меня оранжевый 'мэй уэст' [спасательный жилет, название происходит от имени киноактрисы Мэй Уэст, которую он напоминал своими пышными формами - прим.] и бросив в воду с конца пирса летнего дома моего деда.
   Для великого французского писателя Марселя Пруста дверь в прошлое открывалась благодаря вкусу пирожных Мадлен. Для меня это - Dr Pepper [Д-р Пеппер, газированный безалкогольный напиток - прим.]: один глоток, и я возвращаюсь к тому летнему дому на узком притоке Теннесси-ривер в Алабаме, под названием Шолс Крик. Дом был построен в 1930 году на удаленном мысу как домик для охоты - рядом шумел лес из кедра, сосен и огромных дубов. Однако первоначальный владелец почувствовал себя там слишком изолированно, почему и продал эти пять акров собственности моему деду по выгодной цене 1950 года: 35 тысяч долларов. В детском возрасте букву "л" [l] я не произносила, поэтому называла этот дом 'yake house' вместо 'lake house' [т.е. "дом согласия", вместо "дом у озера" - прим.], это название в семье так и прижилось.
   В четырех часах езды от Мемфиса находилась автозаправка, где мы останавливались, чтобы продать там оптом по кассе домашние маринованные огурцы в банках. (Я могла заниматься этими огурцами весь день. Цель была в том, чтобы высосать внутренности, но сохранить внешнюю оболочку, а затем надуть ее - так, чтобы можно было ее взорвать, как воздушный шарик. И находить потом разлетевшиеся части огурца под кроватями).
   Да-ди прибывал домой в стиле истинного лендлорда. Он сажал свой двухмоторный "Beechcraft Bonanza" на взлетно-посадочной полосе через ручей, - при этом содрогался весь дом, - и Мома уже должна была поджидать его там, на полосе, когда он касался земли.
   В начале лета по утрам, до того, как влажность успевала накрыть все вокруг, словно библейская чума, Да-ди и я вставали раньше остальных, чтобы усесться на затененном ширмами длинном крыльце и смотреть, как изменчивая поверхность воды, исполосованная первым светом, дрожит и меняется, словно тысячи сверкающих зеркальных осколков - свет был настолько ярким, что приходилось щурить глаза. Мы брали комочек хлеба, сажали липкий шарик на крючок и забрасывали тростниковые удочки в воду, после чего шлепались на раскладные стулья на пирсе и ждали, пока клюнет сом, лещ или краппи (лакомство, еще не оцененное поварами). В семье я была единственная, кто имел достаточно храбрости, чтобы есть наравне с Да-Ди телячьи мозги или телячьи яйца. Возле дома, под навесом, крытым брезентом, стоял огромный черный котел для жарки рыбы, возились щенки; в котле готовили хрустящие хлопья из кукурузной муки - специально для того, чтобы успокаивать ими собак, беснующихся от запахов приготовляемой еды. Эта собачья кормежка теперь неплохо освоена и людьми.
   Мома держала козлят (они постоянно объедали декоративный кустарник возле дома) и павлинов, чьему пронзительному крику я научилась почти идеально подражать. Куры считались у нас скорей чем-то вроде домашних животных, нежели домашней птицей с насеста, на ночь они устраивались на деревьях вокруг дома. На ужин часто готовили безымянную утку или перепелку, подстреленную Да-ди (в кухне, как правило, висело несколько таких битых им тушек), и летом мы никогда не садились за стол, чтобы там не было блюд без помидоров, нередко это были жаренные зеленые помидоры, даже к завтраку. В качестве салфеток нам служили красные платки с индийским орнаментом, я брала их и делала из них растяжки для своего велосипеда или же стропы для якобы сломанной руки.
   Именно там, на Shoals Creek, мой дед выглядел вполне довольным жизнью, только слегка задумчивым. Всегда был погружен в себя, лишь иногда его молчание прерывалось загадочным: "Все будет нормально!", обращенным то ли к самому себе, то ли к кому-то другому. Я никогда не считала его замкнутость свидетельством душевной неудовлетворенности - он имел все мыслимые формы комфорта и был избалован женой, которая каждый день вставляла запонки в рукава его рубашек.
   Спустя годы мой отец рассказывал мне, что, по его мнению, причиной задумчивости Да-ди была женщина по имени Дэйзи, занимавшая квартиру в центре Мемфиса, с договором аренды на имя деда. Когда Мома обнаружила prima facie [признаки, улики, (лат.) - прим.] преступления, то отослала чемодан мужа в отель Пибоди - чтобы он там хорошенько подумал обо всем этом. Я слышала, как она угрожала заняться таксидермией и повесить выпотрошенные и обработанные формальдегидом тела Да-ди и его любовницы над массивным каменным камином в Доме Согласия, рядом с головой оленя. В конце концов Дейзи исчезла, а вместе с ней и изрядная часть душевного оптимизма моего деда. Когда он уже лежал на смертном одре, под наркотиками, имя этой женщины не раз всплывало в его бессвязной болтовне - к тому времени, я думаю, он понял, что терять или скрывать ему уже нечего.
   Впрочем, Мома не собиралась отказываться от преимуществ, даваемых "компромиссным" браком. Что ни говори, брак этот подтверждался более чем сотней пар женской обуви, заполнявшей три шкафа - от украшенных драгоценными камнями "Duchess-of-Windsor" [известная обувная фирма - прим.] до липких "Chiquita-banana" [экстравагантные босоножки для "банановых" карнавалов - прим.]. Сомнительная хроника того, как человек приносит себя в жертву моде. Много лет спустя мне довелось узнать об истинной причине такого ее интереса к обуви. Как-то раз, приехав домой на лето, я зашла в Мемфисский Яхт-Клуб (это такое гиперболическое название для нескольких деревянных лодочных сарайчиков, стянутых один к другому стальным тросом и обвешанных тут и там желтыми лампами, чтобы уже не промахнуться). Заметив парусную лодку, которая беспечно лавировала туда-сюда по речной глади, я пришла в ужас. Плавать по Миссисипи под парусом? Какой ненормальный мог на это решиться? По реке постоянно ходят огромные баржи, иногда связанные вереницей; эти бегемоты раздвигают на своем пути огромные массы воды. Чтобы остановиться, им требуется без малого тридцать минут; небольшие суда, бывает, затягивает в их фарватер словно беспомощных анчоусов. Нынешние судовые маршруты имеют только один путь, над коварными водоворотами, а глубины мутной воды могут обмануть. Поэтому никто не станет пытаться перейти реку, не имея хотя бы одного двигателя на борту - это здесь аксиома.
   В данном случае безумцем оказался чертовски красивый серебряный лис по имени Смит. Когда я поведала об этой встрече Мома, в глазах у нее появился мечтательный блеск, и она сказала:
   - Ох, да это же Смитти из магазина Джулиуса Льюиса! У этого парня я купила обуви, наверно, пар пятьдесят...
   Большинство ее гардеробов были доставлены - по-видимому, уже без эротического подтекста - прямым путем из 'Хелен Шоп'. Шифоновые блузки цвета шербета для благотворительных балов, кашемировые дамские сумочки на жемчужных пуговицах, шарфы в тон каждому из нарядов, дорогой мех шиншиллы - добавьте к этому длинный пояс, призванный скрадывать полноватую талию от бюста до чуть выше колен. Когда Мома надевала этот пояс, был один набор звуков, когда же она отчаянно стягивала его с себя - другой, застежки и подвязки отпечатывались в ее мягкой коже, как в дрожжевом тесте.
   В одном из шкафов стояли два кожаных чемодана с желтыми бантами на ручках, полностью упакованные на тот случай, если у Да-Ди возникнет желание улететь на "рандеву" - одно из этих пати, которые устраивались Ассоциацией Летчиков-Спортсменов по всей стране, со "шведским столом" прямёхонько в ангаре. Меня подростком однажды взяли на такое пати, и, помнится, джин с тоником начал там литься раньше, чем перестали крутиться пропеллеры.
   Мома, как и я в детстве, тоже была чем-то вроде спортсменки, - склонность для ее поколения довольно редкая, - до тех пор, пока сердечный приступ после ее сорока разом не прекратил все ее спортивные занятия. Разве что гольф у нее еще оставался. Мне нравилось играть с ее трофеями с разных клубных спортивных турниров, всеми этими кубками, увенчанными маленькими позолоченными статуэтками мускулистых женщин, размахивающих клюшками над головой. Хотя в брюках (единственная одежда, которую я признавала) я видела свою бабушку лишь однажды, это было на День Леди в клубе.
   Она презирала духи и парфюмы, всю эту женскую литургию салонной красоты, предпочитая ей собственный Aqua Net [туалетная вода - прим.], и утверждала, что своему нежному розовому цвету лица обязана кольдкрему "Леди Эстер" на ночь; раз в неделю она оставляла его на весь день, гуляя вокруг дома с жирной маской на лице. Пару лет до этого она, по моде того времени, выщипала себе брови, и теперь ей оставалось только рисовать их. Я могла наблюдать, как она использует Max Factor, коричневато-черный карандаш для бровей, и одновременно мы пели с ней дуэтом "Иисус любит меня, я знаю", и я пела с ней в гармонию. Мома любила музыку больше всего, еще подростком она самостоятельно научилась играть на церковном органе. Когда я приходила к ней домой, не было такого, чтобы она не села за орган или за пианино - сыграть и попеть с нами, детьми, евангелистские песни и гимны. Через несколько лет после ее смерти моя мать наткнулась на запись, нацарапанную на желтом листке в блокноте и содержащую единственное бабушкино сожаление - что она, мол, "не была настойчива и не получила от музыки всего, что могла бы". Мома убеждала меня почаще обращаться к тому, что она называла "сладкие песни", как например, "Михаил гребет к берегу в лодке". По ее настоянию я пела эту песню, демонстрируя свои таланты на конкурсе "Мисс Подросток Мемфиса".
   Мома выросла в небольшом городе Карлейль, штат Арканзас. Тамошний погост был заполнен до отказа после эпидемии гриппа 1918 года; она же унесла и ее мать. Мома в то время было всего семь лет. Когда она услыхала странный стук, идущий из гостиной, где лежало тело, она не поверила, что это просто хлопнуло окно; в страхе перед спектральными духами, которые якобы не до конца рассеялись, она решила, что это призраки сбросили гроб со стола. После того, как матери не стало, на этого ребенка свалились заботы по уходу за тремя младшими сестрами, и в итоге это привело к ужасным последствиям: малышка Эдит сидела однажды слишком близко к камину, и у нее обожгло ногу, да так, что ее пришлось ампутировать выше колена. В моем детстве тетушкин протез меня просто завораживал, и я постоянно подсматривала за нею, с протезом она была или без.
   И все же великая тетя Эдит не могла позволить, чтобы ее левая нога диктовала, как ей жить. Она стала изящной танцовщицей, вышла замуж за Сола Барлея [Saul Byarly], который печатал "Вестник Арканзаса" и имел уже четверых детей, весьма успешных: один был пилотом авиакомпании, другой врачом, третий юристом, четвертый или, верней, четвертая - старшей медсестрой в сердечнососудистой хирургии.
   [Однако вернемся к бабушке.] Как малолетняя хозяйка дома, Мома пользовалась определенными преимуществами, но вместе с тем и обязанностями - например, она должна была сопутствовать своему овдовевшему отцу в каждом сельском сабантуйчике. Когда их отец женился вторично, и ее свободное положение оказалось вдруг под угрозой (а именно, ограничено мачехой), она взбунтовалась, выразив свой протест тем, что однажды съела целую партию зеленых бананов, предназначенных для хранения. Ее тут же отправили в Литтл-Рок, предоставив жить одной в маленькой хижине, которая принадлежала другу семьи.
   Как-то она отправилась потанцевать в Общество Молодых Мужчин ДеМулэй [DeMoolay Young Men"s Organization], и в ее билете оставалась всего одна свободная линейка [приглашения кавалеров на танец в то время дамы записывали в порядке очереди в специальный билет - прим.], когда она попалась на глаза громадному белокурому парню со слоновьими ушами и убийственной улыбкой, старше ее на два года и вполне готовому для женитьбы. Вероятно, в браке с умным и амбициозным "летающим мальчиком" она увидела свой билет в будущее. На его самолете они вместе облетели всю дельту Миссисипи вдоль и поперек, буквально каждую квадратную милю; самолет был оклеен окрашенным в красный цвет холстом и в нем имелось две открытые кабины.
   Малышка Патриция Корнелия Шоб не слишком стесняла им жизнь. Мою будущую мамочку часто оставляли на ферме у бабушки с дедом, души в ней не чаявших, и она поджидала там родителей, пока они не спланируют на самолете в открытом поле и не заберут ее. У меня есть фотография, на которой они все вместе - Томми, Сай и Пэтти [т.е. Патрисия, прим.], когда она была еще малышом; там они выглядят истинным воплощением Американской мечты - восхитительный портрет, достойный размещения на какой-нибудь торговой обертке или почтовой марке.
   [Другая моя] заботливая бабушка, Клара Шоб, была известна как Ma-Maw - "Ма-Обжора". Каждое воскресенье поутру она выбирала самого жирненького цыпленка во дворе, чтобы затем небрежно свернуть ему шею для ужина, а погреб у нее был уставлен мейсонскими банками с ею же приготовленными соленьями и домашними настойками, на которые, кстати, тогда распространялся Сухой закон. Мой дед, как уже было сказано, мастер от электроники, установил у нее в погребе примитивный телефон и газовую плиту, хотя Ма-Мов больше предпочитала старую дровяную печь, и не позволила ему убрать ее. Когда их единственный сын умер, эта пара стариков усыновила нескольких детей-сирот, которые помогали моей совсем еще тогда юной матушке утолять неизбывную потребность в братьях и сестрах. В летние ночи она ловила в банку светлячков и прикрепляла их светящиеся хвостики на самолетные модели этих мальчишек.
   Патрисия Шоб не была создана для ухода за животными, хотя, с другой стороны, возможно, и была - только за животными другого сорта. В 1943 году она была помолвлена с одним парнем, отпрыском видной в Мемфисе семьи банкира, этот парень тоже был летчиком ВВС и в тот момент воевал в Европе. Как-то раз, подобно другим молодым дамам в округе, она достала из кедрового шкафа красивое платье, надела его и отправилась на Миллингтонскую авиабазу, где ее отец служил в качестве старшего летного инструктора, - чтобы помочь развлекать там военнослужащих. Ее заметил красивый молодой курсант - как она стоит в уголке и покачивается под мелодию Глена Миллера. Он пригласил ее танцевать. Это был Уильям Дженнингс Шепард из города Букингем Кортхауз, Вирджиния. (Этот город, кстати, получил свое имя от двух своих самых престижных зданий, которые были спроектированы Томасом Джефферсоном, но был он настолько мал, что по переписи населения в нем указывалось только две фамилии: Спенсер и Шепард.)
   - Вы знакомы с Сай Шоб?" - спросил у Пэтти ее кавалер.
   - Это мой отец.
   - Ой, да ладно! - ответил тот. - То же самое мне уже пять девушек сказали.
   Видимо, имя моего деда девчонки использовали с простой целью: внушить парню, танцующему с его "якобы дочуркой", должное понимание, как себя вести с ней.
  
   Мать и бабушка Билла Шепарда умерли в один день, обе из-за рака шейки матки. Случившееся не могло не вызывать, разумеется, сожалений по поводу женской хрупкости и уязвимости. Но, с другой стороны, и поспособствовать, чтобы кто-то побеспокоился о молодом курсанте, принял на себя все заботы о нем. [Пэтти показалось, что она вполне подходит для этой роли.] Билл сделал ей предложение буквально на третий день знакомства, добавив, что хотел бы получить ответ прежде, чем его отправят сражаться в Европу. Она дала согласие, и они вместе отправились в городской банк, к боссу, отцу ее прежнего ухажера-летчика, - нужно было побеспокоиться, чтобы ее письмо о расторжении прежней помолвки было срочно переслано адресату: "Дорогой Джон, прости, я влюбилась в другого".
   Когда ей сообщили, что бедняга летчик сбит в небе над Германией и находится в плену, она почувствовала себя вдвойне виноватой. В конечном счете, моему отцу так и не довелось пересечь океан и принять участие в боевых действиях, тогда как бывший узник вернулся домой героем войны, а затем женился на маминой подруге детства. С того момента прошло уже более чем полувека, но и теперь эта женщина, встречая иногда мою мать на улице, вздыхает:
   - Знаешь, Пэтти, он все еще влюблен в тебя.
  
   Все, что мой отец умел делать - это тренировать мальчишек на школьном футбольном поле и курсантов в кабине самолета. Он вполне мог бы работать и в "Шоб, Инк.", (что подразумевалось как бы само собой), однако эта возможность растворилась в классическом сценарии: "зять, который получил все задаром". Пора ужина в нашем доме часто сопровождалась его тирадами о скупости Шоба - хотя тот, что ни говори, самостоятельно прошел путь от мальчика на магазинном складе до исполнительного вице-президента.
   - И ведь никто не скажет этому сукиному сыну, что рабов освободили сто лет назад, - разглагольствовал мой отец. - Разве это справедливо: он живет в роскоши, в то время как мы едим эти chitlins ["chitlins" - особым образом приготовленные свиные кишки - блюдо преимущ. юга США, популярное в афро-ам. пригородах, в частн. на Рождество.]
   Мои родители, должно быть, пускали слюнки, когда приезжали в Литл-Рок, в поместье тети Да-ди, по имени Дилома, помогать наводить там порядок. Это была одна из первых женщин Арканзаса, работавших в телефонной компании. Брошенная некогда своим ухажером, тетушка была по диккенсовски эксцентрична - этакая стильная дама с громоздкими прическами "гибсон-гёл" и в костюмах по моде 20-х, с талией вазочкой. Она работала на одном месте без перерыва в течение полувека. "Эмплои пэн" за ее пятидесятилетний труд до сих пор украшает браслет моей матери [employee pin - фирменный значок сотрудника, может быть как служебным, так и наградным - прим.] При всем при том эта же особа могла разговаривать со своими коровами и прятать деньги в матрасе и за обшивкой стен.
   Основную часть приданого жены Да-Ди получил наличными, плюс целое состояние в виде склада AT&T - богатство, сокрытое в парусине табачных мешков, - так что мои родители не переставали надеяться, что кой-чего от этого когда-нибудь перепадет и им. Впрочем, Шобы, хоть сами ни в чем себе не отказывали, но давали ясно понять, что дарить бесплатные подарки, пусть даже своему сыну и своим внукам, не обязаны. Может они еще не успели забыть, что в Мемфисе, если деньги не достались тебе благодаря хлопку, ты не можешь считаться настоящим богачом, а всего лишь 'nouveau' [новобогачом, фр. - прим.] Возможно, менталитет Великой Депрессии, свойственный их поколению, вызрел постепенно в канон о несовершенстве мира, согласно которому удача преходяща, а плохие времена - навсегда. Или может, это просто было такое соревнование, типа "кто пи́сает дальше", между моим отцом и дедом. Только у Шобов [в отличие от моего отца] был один маленький, но незаменимый талант: участие в прибылях [talent for sharing].
  
   Большую часть детства я провела в одноэтажном кирпичном доме на Хайленд-парк Плейс (можно было стоять в дверях и глазеть через весь двор), с фальшивым камином, пластиковыми фиалками в вазе и механической птицей в клетке, которая умела петь (подарок бабушки). Одним из немногих подлинных предметов мебели был стол с обтянутой кожей столешницей; этот аристократический шик обернулся в результате конфузом: вся поверхность стола была сплошь покрыта следами от бокалов с коктейлями. Дорогую лампу с шелковым абажуром моя мать получила в магазине заказов на Юнион-Стрит, выменяв ее там на зеленые марки S&H [S&H Green Stamps - торговые льготные купоны в виде марок, популярные в США в 1930-1980 гг., предшественники современных торговых купонов. - Прим.], которые она собирала и клеила в альбомы.
   В те вечера мне приходилось часто принимать холодные ванны - ранг моей сестры, как первенца, давал ей право купаться первой, а горячей воды, чтобы наполнить ванну во второй раз, не хватало. Не хватало и денег на уроки фортепиано, которые мне так хотелось получать, а уж тем более на сам инструмент. Мне ничего не оставалось, как позаимствовать у бабушки старое укулеле [род маленькой гитары, гавайская гитара - прим.] и песенник, который я нашла у нее в мансарде, после чего я выучилась играть на этом инструменте самостоятельно и могла петь под него что угодно - от "Вечером при лунном свете" до "Джэ-Да". Всякий раз, как мои родители принимали гостей, тут же звали меня, чтобы я их поразвлекла. Чувствовалось, что гости от моего пения не в восторге, и это, конечно, подрывало мою уверенность в себе. И все же мне казалось, ничто и никогда не помешает мне петь, это было что-то такое, что я просто обязана была делать - как ходить или дышать.
   У бабушки с дедушкой, в отличие от нас, имелись инструменты в каждом из их трех домов - в Мемфисе, в Шоэлс Крик и в Форт Лодердейл - фортепиано и органы - в том числе один орган вишневого цвета, любимого цвета Мома. Моя мать терпеть не могла этот цвет, поэтому после бабушкиной смерти мне отдали этот орган с обязательным условием, что я очищу его от краски и отполирую. На мой десятый день рождения нам [с сестрой] подарили настольные клавикорды, отделанные искусственным шпоном, и песенник к ним, где было расписано, как нажимать кнопки уже готовых настроенных аккордов. Закладка в нотах всегда была заложена на двух мелодиях, которые мы играли по десять раз в день: "На вершине старого Смоуки" - это для Терри, и "Liebenstraum" [Сон любви, нем. - прим.] - для меня. (Когда я впервые прочла название этой песни, то решила, что это ода, посвященная сыру Liederkranz, вонючему продукту, который моя мать обожала, а отец решительно изгонял из дома.)
  
  На расстоянии меньше мили от нас, на Ист-Драйв, но одновременно на расстоянии многих световых лет находился шикарный трехэтажный особняк в стиле тюдор - дом моей бабушки, с литерой "S" (как Шоб, Shobe) на маркизах, с принтом "арлекин" на оконных шторах, с восточными коврами жемчужных тонов и хрустальными люстрами. Столовое серебро там было золоченое, а мебель изготовлена из дорогой древесины и отделана, как на мой вкус (и тогдашний и нынешний), слишком богато и пышно, однако самым недвусмысленным образом демонстрирующая богатство. Визит к ним выглядел как визит в Вальгаллу, соблазнительную и одновременно сомнительную. У них считалось, что средства нужно вкладывать в такие моменты, которые, как они полагали, хороши для бизнеса или для социального статуса - как, например, членство нашей семьи в Чикасоу Кантри Клаб - хотя там ежемесячно приходилось платить взносы, существенно отнимающие пищу от нашего стола. Ребенком в этом клубе я на весь день наедалась сэндвичами с сыром, поджаренными на гриле у бассейна, и восхитительным помидорным мороженым в кафе; могла по часу стоять под душем в женской раздевалке, где, в отличие от нашего дома, горячая вода никогда не кончалась.
  Поскольку нашим семейным бизнесом были бытовые приборы, не мудрено, что старики Шобы гордились тем, что телевизоры у них стояли буквально в каждой комнате, даже в ванной (хотя в развлекательной ценности они могли поспорить с книжицей "Шутки для Джона, который жил на крышке плетеной корзины"). Моим родителям также удалось добиться стойкого престижа в нашем квартале - после того как они тоже установили в нашем доме телевизор (первый, кстати, на Highland Park Place и вечно настроенный на соревнования по боксу или же на "Сети зла" [ТВ-сериал 50-х гг., прим.]), а также первый кондиционер. Кондиционер этот стоял в спальне родителей, и мы все там собирались, когда безжалостный августовский зной выдавливал последний кислород из остальных помещений.
  Так или иначе, мы старались принимать посильное участие в беззаботном пиршестве жизни моих дедушки с бабушкой. Что за удовольствие для желудка были, к примеру, дивные фрукты ambrosia с зефиром, кокосовые орехи, орехи пекан или же всевозможные разновидности "turkey dressing" [амер. блюдо из мяса и хлеба, традиционное в праздники - прим.], не говоря уже о веренице пирогов на День Благодарения!
  Возможно, причиной тому было чувство неравенства (особенно болезненное при сравнении со стонущим от еды столом наших стариков), но мне всегда казалось, что в доме у нас еды недостаточно; наши вылазки в рестораны вроде "Joy Young Chop Suey" и "Pappy"s Lobster Shack", эти экзотические дворцы удовольствия, были довольно редкими. Что у нас никогда не кончалось, так это соленья, свиные шкварки и консервы с венскими сосисками. Также мы часто ели яйца под названием "упасть со стула" (сваренные всмятку и с маслом); название произошло от того, что когда Мать в первый раз их готовила, мой брат опрокинулся с табуретки.
  Примерно раз в месяц бабушка брала меня на городскую толкучку, куда местные фермеры привозили свой товар. Она покупала там большую охапку собранной в лугах зелени под названием "polk salad" (которая именовалась у нее "весенний тоник" - своего рода эквивалент к выражению "весенний веник"), и там же у крупного мужчины с невероятным именем "мистер Хэм" мы получали тонко нарезанные бутерброды с ветчиной и толстым слоем майонеза сверху.
  У моей матери был вкус к сложным продуктам, как например артишоки, которые на юге тогда еще не были популярны. Вдобавок это было настолько дорого, что она проверяла наши тарелки, не осталось ли там пропущенных нами микроскопических съедобных кусочков.
  - Ты не вычистила свою тарелку до конца, - строго говорила она. - Знаешь, сколько это стóит?
   Что до меня, то я находила еду с пронырливостью Ловкого Плута [Artful Dodger - Ловкий Плут, персонаж романа Диккенса "Оливер Твист", настоящее имя которого Джек Давкинс] - таская с тарелки моего брата, пока тот смотрел в другую сторону, или подчищая не до конца опустошенные кастрюли и сковородки.
  
   На Ист-Драйв, на расстоянии меньше мили от нас, но одновременно на расстоянии многих световых лет, находился шикарный трехэтажный особняк в стиле тюдор - дом моей бабушки, с литерой "S" (как Шоб, Shobe) на маркизах, с принтом "арлекин" на оконных шторах, с восточными коврами жемчужных тонов и хрустальными люстрами. Столовое серебро там было золоченое, а мебель изготовлена из дорогой древесины и отделана, как на мой вкус (и тогдашний и нынешний), чересчур богато и пышно, однако самым недвусмысленным образом была призвана демонстрировать богатство. Визит туда выглядел как визит в Вальгаллу, соблазнительную и одновременно сомнительную. У них считалось, что средства нужно вкладывать в такие позиции, которые, как они полагали, хороши для бизнеса или для социального статуса - как, например, членство нашей семьи в Чикасоу Кантри Клаб - хоть там и приходилось ежемесячно платить взносы, отнимающие пищу от нашего стола. Ребенком в этом клубе я на весь день наедалась сэндвичами с сыром, поджаренными на гриле у бассейна, и восхитительным помидорным мороженым в кафе; могла по часу стоять под душем в женской раздевалке, где, в отличие от нашего дома, горячая вода никогда не кончалась.
   Поскольку нашим семейным бизнесом были бытовые приборы, не удивительно, что старики Шобы находили повод для гордости в том, что телевизоры у них стояли буквально в каждой комнате, даже в ванной (хотя развлекательная их ценность могла сравниться с книжицей "Шутки для Джона, который жил на крышке корзины"). Мои родители тоже сумели добиться стойкого уважения в родном квартале - тоже после того как они установили в доме телевизор (первый, кстати, на Highland Park Place и вечно настроенный на соревнования по боксу или же на "Сети зла" ['DRAGNET' - полицейско-криминальный ТВ-сериал 1967-70 гг., прим.]), а также первый кондиционер. Кондиционер этот стоял в спальне родителей, и мы все собирались вокруг него, когда безжалостная августовская жара выжигала последний кислород из помещений.
   Так или иначе, мы старались принимать посильное участие в беззаботной вакханалии жизни наших стариков. Какой радостью для желудка были, к примеру, дивные фрукты амброзия с зефиром, орехи пекан, кокосовые орехи, или же всевозможные разновидности "turkey dressing" [амер. блюдо из мяса и хлеба, традиционное в праздники - прим.], - не говоря уже о веренице пирогов на День Благодарения!
   Возможно, причиной тому было чувство неравенства (особенно болезненное при сравнении со стонущим от еды столом наших стариков), но мне всегда казалось, что в доме у нас еды маловато; наши вылазки в рестораны вроде "Joy Young Chop Suey" и "Pappy"s Lobster Shack", эти экзотические дворцы удовольствия, были довольно редки. Что у нас никогда не кончалось, так это соленья, свиные шкварки и консервы с венскими сосисками. Еще часто мы ели яйца под названием "шлеп со стула" (сваренные всмятку и с маслом); название произошло от того, что когда мать в первый раз их готовила, мой младший брат опрокинулся с табуретки.
   Примерно раз в месяц бабушка брала меня на городскую толкучку, куда местные фермеры свозили свой товар. Она покупала там большую охапку луговой зелени под названием "polk salad", (которая именовалась у нее "весенний тоник" - своего рода эквивалент к выражению "весенний веник"), и там же, у крупного мужчины с невероятным именем "мистер Хэм" мы получали тонко нарезанные бутерброды с ветчиной и толстым слоем майонеза наверху.
   У моей матери был вкус к не совсем обычным продуктам, например, к артишокам, которые на юге тогда не были еще популярны. Вдобавок это было настолько дорого, что она проверяла за нами тарелки, не осталось ли там пропущенных нами микроскопических съедобных кусочков.
   - Ты еще не очистила свою тарелку, - строго говорила она. - Знаешь, сколько это стóит?
   Что до меня, то я находила еду с расчетливостью и хитростью Ловкого Плута [Artful Dodger - Ловкий Плут, прозвище героя романа Диккенса "Оливер Твист", настоящее имя которого Джек Давкинс, - прим.] - таская с тарелки моего брата, пока тот смотрел в другую сторону, или подчищая не до конца опустошенные кастрюли и сковородки.
   А неподалеку от нас, в какой-нибудь полумиле, в доме моей лучшей подруги Джейн Говард, чего только не было: и ароматный домашний сыр в традиционном глиняном горшке, и тушеная с помидорами бамия, и бесконечные ломтики бекона на завтрак, - и это только часть той спасительной поддержки, которую Джейн оказывала мне в моей тогдашней жизни. В пятом классе, где мы с нею несли свое привычное бремя учебы, она, как любимица преподавателя, удостоилась права собирать кошельки девочек после обеда - чтобы потом во время перемены сложить их в гардеробе - целая куча детских кошельков из пастельного пластика и черной лакированной кожи. Джейн нужен был помощник, и она выбрала меня.
   Очень скоро мы обнаружили обоюдную страсть к чтению книжек, всего чего угодно - от "Тайн Нэнси Дрю", до "Грозового перевала" Эмилии Бронте. Описанные в этих книжках девочки-южанки пользовались нашим особым интересом, хотя, по правде говоря, своей слащавостью эти персонажи могли вызывать только тошноту. Способность Джейн воровать в магазине солодку, набивая рот сразу огромным куском, приводила меня в восторг. Однажды на уроке она не могла уяснить до конца принцип сегментации грейпфрута в домашних условиях и попыталась его развалившиеся дольки собрать вместе - к вящему возмущению преподавательницы, миссис Кернодель.
   - Эти девочки слишком много веселятся, - недовольно заметил как-то наш сосед моей матери.
   Джейн продолжала и позже блюсти этот славный подход - также и с моими детьми, которых она учила производить отрыжку по команде; по ее теории, существуют некоторые вещи в жизни, которые знать каждому просто необходимо. Помню, как мы с ней играли в солдатики на затхлом чердаке, на третьем этаже дома моих пращуров, там лежали немецкие памятные вещи с войны: некоторые парни, которые в свое время стажировались под руководством Да-Ди, привозили с собой в конце войны сувениры.
   Однажды летом мы присоединились с ней к "Коричневым" [лагерь бойскаутов - прим.], предполагая, что будем там вязать узлы и разжигать костры, однако начальница отряда решила, что ориентировка на местности будет для нас несравненно более важным предметом для изучения. Еще нам пришлось наносить водозащитный слой лака на бумажные мешки 'Piggly-Wiggly', - она считала это интересным занятием, - якобы затем, чтобы мы могли потом садиться на эти мешки, не запачкав униформы.
   Нередко выговоры и наказания от родителей и учителей я получала из-за проступков, на которые меня сподвигла именно Джейн (как-то она подговорила меня съехать по школьным перилам, и меня тут же отправили в кабинет директора), сама же она при этом умудрялась выходить сухой из воды. У нее было завидное умение игнорировать взрослые правила, причём так, чтобы не выглядеть при этом невежливой нахалкой. Однажды моя мать попыталась привлечь ее к уборке дома после вечеринки: пустые бутылки из-под 'Wild Turkey' на подоконнике, словно лишенные девственности вазы, груда окурков в керамической пепельнице, настолько огромная, что готова была рассыпаться по пути к мусорному баку.
   - Извините меня, миссис Шепард, - заявила Джейн. - Я этого безобразия не делала и не стану это убирать.
  
  Ежедневно в одиннадцать вечера у моей матери наступало время кока-колы. Я готовила иногда кока-колу по ее рецепту: охлажденную содовую нужно лить, как пиво - на стенку высокого бокала, чтобы сохранился каждый бит карбонизации. Что до коктейлей, то там были свои правила; следовало знать, как выбрать стакан для хайбола (невысокий, но и не слишком невысокий), как отмерить порцию виски и как наполнить стакан льдом, чтобы осталось немного места для содовой. Ни разу не видела, чтобы Мать когда-либо пила пиво, но однажды я столкнула чье-то пиво с подноса, и она заметила: "Это лучшее, что ты могла бы разлить. Запах пива в ковре не держится". (До сих пор я говорю то же самое, хотя понятия не имею, так ли это на самом деле.)
  "Счастливые часы" начинались в моей семье с "Кровавой Мэри" еще до полудня - это по выходным, а в будние дни - обычно вечером, на закате. К пьянству отношение у нас было беззастенчиво легкомысленное, без осознания его грозных подводных течений. В "lake house" существовал запрет, выраженный в максиме "НИКАКИХ НАПИТКОВ ДО 5", с изюминкой в виде цифры 5 на каждом из двенадцати пунктов циферблата и салфеток для коктейля, на которых были напечатаны мудрые инструкции "Как выздороветь от похмелья". У Да-Ди имелся бар в комнате позади его кабинета, этой тускло освещенной скинии, где поклонялись спиртным напиткам и мужскому эго, еще там была табличка, восхваляющая "мужчин, которые объединяются и находят удовлетворение прежде, чем способность". Мне нравилось взбираться незамеченной на высокие табуреты у бара и касаться пивных кружек, ручки у которых были в виде голых дам.
  У пьянства Да-Ди вырисовывалась предсказуемая и не слишком тревожащая закономерность: скатыванье вниз, в угрюмое одиночество. Мома просто старалась не отставать от него. Однажды ночью в "lake house" я проснулась, услышав злобные проклятия; сестра сказала мне, что это призрак со дна озера (она была еще под впечатлением от недавних сообщений о Лох-Несском чудовище). На самом деле причиной переполоха были пьяный рев Мома и ее попытки самостоятельно перетащить диван на верхний этаж. В протяжение двадцати лет она решительно отказывалась пить, после чего стала принимать "всего глоточек", а в конечном итоге все закончилось стаканом в двенадцать унций и превращением подвала в винный погреб, где потолок был покрыт гроздьями пластикового винограда, а полки уставлены исключительно ее любимым сортом, "Синей Монахиней".
  В шутку говорилось, что мой отец мог находить дорогу к дому, чувствуя обочину ногой. Как-то на День Благодарения он свалился у входа в парадный вестибюль, открытую дверь заклинило его инертным телом - и он так и лежал там, пока холодный наружный воздух не потревожил домашних. Мой брат ухватил его за руки, сестра и я - за лодыжки, и мы оттащили его подальше, чтобы закрыть дверь. Потом мы выключили свет и игнорировали все телефонные звонки, делая вид, что никого нет дома. Во время этих их вечеринок я забивалась в кровать и пела там с комочками ваты в ушах, чтобы не слышать хриплого смеха на первом этаже.
  Однажды утром я проснулась и обнаружила огромный овальный кратер в стене прямо напротив спальни моих родителей. Выяснилось, что моя мать заперлась в спальне от моего отца, и в результате его пьяных попыток вышибить дверь силой его рикошетом отбросило назад, на противоположную стену. На следующий же день дыра была заделана и закрашена, но мы все отлично знали, что она все еще там - как pentimento [раскаяние - ит.] на повторно использованном холсте художника. Последствием этого происшествия для меня был иногда повторяющийся кошмарный сон. Я бегу от двери к двери в доме, где я выросла, - а им нет конца, - лихорадочно проверяя, заперты ли они. Но только всегда оставалась одна дверь, которую я не успела закрыть, и в нее входит кто-то или что-то, и я с криком просыпаюсь.
  
  Мужчинам, сверстникам моего отца, едва ли приходилось слышать выражение: "Что именно в моем 'нет' тебе непонятно?" Став взрослой, я убедилась, что бывают такие места в соглашении партнеров, где "нет" может звучать эротично, а сексуальные фантазии не всегда политкорректны. Возгласы во время секса могут сбить с толку ребенка, который может не увидеть разницы между наслаждением и болью. Однажды, когда я попыталась влезть между родителями, мой отец отшвырнул меня прочь, а потом заорал: "Черт с вами обеими!", после чего скрылся из комнаты. До сих пор я не могу объяснить себе или забыть момент, когда я вошла в спальню моих родителей и увидела, что мать плачет, а мой отец и дед, стоя у края ее кровати, смеются.
  [Говоря в общем, дома у нас происходило нечто труднообъяснимое:] любящий человек, который тренировал нашу команду софтбола, учил меня танцевать и покрасил мой ржавый велосипед в ярко-красный - да так, что он стал как новый, внезапно исчезал, а от того пьяного самозванца, который занимал его место, определенно следовало держаться подальше. Рассудив логически, я предположила, что если этой отравы, из-за которой он ведет себя, как ненормальный, в доме не будет, мой "настоящий" отец возьмет в нем верх. Посему однажды ночью я собрала все бутылки из бара и творчески их попрятала - под диванными подушками и внутри чучел зверей, которые застегивались на молнии и выполняли роль "pajama-buddy" на моей кровати.
  Отцу удалось обнаружить одну бутылку, которую я запрятала под умывальником, и он пробормотал что-то насчет того, что ему, мол, повезло, и что он еще не так пьян, как тот слив-водоочиститель в "новом" ликерном кабинете. Наутро после таких эпизодов он спускался обычно в кухню с виноватым видом, амнезией, и с гладко выбритым, но бледным лицом. Он незаметно подкрадывался к моей матери сзади, обхватывал ее рукой за талию, и одарял быстрым поцелуем в шею. Она отталкивала его локтем, однако по мере того, как готовился завтрак, ее тон становился все миролюбивее, а выбор между Морожеными Хлопьями Kellogg и Rice Krispies [рисовый готовый десерт - прим.] уже выглядел вопросом, вполне достойным внимания. Отец выпивал свой кофе, после чего устраивался за газетой, делая вид, что не замечает нашего общего молчаливого осуждения.
  
  Как бы на основе негласного договора мы трое - сестра, брат и я старались игнорировать трения между родителями и никогда не обсуждали алкогольные увлечения в семье - разве что называли флоридский кондоминиум наших стариков "Форт Ликёрдейл" [вместо - Форт Лодердейл]. Иногда мои бабушка и дед, на данный момент еще ясные и трезвые, загоняли нас в свой белый кадиллак, с его сиденьями цвета шоколадного мороженого, и предоставляли нам безопасную гавань в своем доме. Мома оставляла нас в гостевой спальне, где мы смотрели по телевизору "What's My Line" [ам. комедийный сериал - прим.], а она приносила нам туда тонко нарезанный сырой картофель [в США ели раньше и сейчас еще изредка едят сырой картофель - прим.] и редис в ледяной воде. Это негласное соглашение имело сходство с молчаливым игнорированием у взрослых: если для проблемы не придумали названия, то может быть, это и не совсем правда, или же пройдет само собой, - в любом случае не слишком тактично говорить об этом. Южный этикет не требует анализа всяких неловких ситуаций, или же моральной близорукости взрослых, которая в один прекрасный момент облекается, к примеру, в витиеватое публичное обсуждение "мертвой белки моей матери" (при этом все присутствующие из чувства приличия игнорируют замершее существо на диване).
  Казалось, наши семейные неурядицы проходят незамеченными и в других домах на Хайленд Парк Плэйс. Начальник полиции, живущий от нас через улицу, как обычно говорил - "Привет, Шеп!" - моему отцу, когда они оба выходили на работу утром. Я же была всего-навсего маленькой белокурой девочкой, лазящей по деревьям; иногда взобраться на соседский вяз было самым безопасным способом укрыться от родительских войн.
  Когда к нам на дом доставили две новые кровати - точно такие же, как у Люси и Рики Рикардо [персонажи сериала "Сибилл" - прим.], - я не придала этому ровно никакого значения. Трудно было вообразить, что всякий брак (наших ли родителей или чьих-то еще, кроме разве что брака Элизабет Тейлор) уязвим, что и для него могут настать тяжелые времена. Мои отец и мать могли быть счастливы или нет, довольны или нет, но слово "дисфункциональный" входить в расчет не могло. Их старую двуспальную кровать перенесли в комнату, которую делили мы с сестрой, и это было так волнующе, в возрасте четырех лет - оставить свою детскую кроватку, чтобы перебирать затем толстые синие пуговицы на выцветшем стеганом изголовье огромного ложа. Я была уже под одеялом, когда к ночи вернулась Терри. Я протянула руку, чтобы приласкаться к ней, однако она оттолкнула меня, и с криком: "Оставь меня в покое!", стала меня колотить. Сжавшись на краю матраса, я проскулила всю ночь. Когда отец увидел синяк у меня на голени и мои красные глаза, он приказал Терри нагнуться, руки к лодыжкам, и отшлепал ее ремнем.
  
  Ее наказывали всякий раз, когда она преследовала меня по всему дому и нападала на меня. А такое случалось довольно часто, поскольку я постоянно ее провоцировала (ужасно глупо, ведь она была старше, больше, сильнее и быстрее меня). И всякий раз, когда ее наказывали и она вопила вовсю, я пряталась за напольной печью в коридоре и разговаривала со своими пластиковыми лошадьми, надеясь избежать подобного наказания. Впрочем, я редко оказывалась битой - ведь я была Мисс Совершенство. Бывало, свои самые вопиющие грехи я выписывала карандашом на стене гостиной, а затем подзуживала брата, чтобы он "наказал" меня. Но стоило ему начать, как я тут же бежала на него жаловаться. А позже, когда я уже не плакала во время наказаний, они вообще прекратились.
  Естественно, моя сестра имела полное право ревновать к тому, что меня называли "красоточкой". Но я была не единственной мишенью ее атак; однажды она запустила молотком в телевизор только потому, что там пошли волны по изображению на экране. Интересно, не была ли эта агрессия результатом того, что из детей иногда пытаются делать мусорный бачок для семейных дрязг? Мой брат и я были в дружеских отношениях, пока он не повзрослел; потом по причинам эмоционального свойства он покинул наш дом. Все наши попытки выстроить между собой мосты, казалось, терпели неудачу. Как-то мы пошли вместе с ним на консультацию, и во время сеанса терапевт предложил: "Проведите вокруг себя воображаемую линию, покажите, как близко люди могут к вам приближаться". Когда я провела круг примерно в пятнадцати сантиметрах от своего тела, мой брат был поражен:
  - Но меня ты так близко не подпускаешь!
   Так это или нет, но мои брат и сестра были потеряны для меня в раннем возрасте - даже мое взрослое сознание с трудом приемлет этот факт. Я никогда не переставала сожалеть об этом. Действительно, для этой раны нет обезболивающего. Я всегда была уверена в том, что родители любят меня больше, чем Терри или Билла - именно потому, что я так старалась быть безупречной. Но отношения с братом и сестрой определялись и ограничивались нашими потребностями: выжить и сохранить собственные тайны. Когда в семье так много анархии, так много скрытого, то естественная способность к тесному общению, к конструктивным связям нарушается. По той простой причине, что каждый человек - сам по себе.
   И все же каждое воскресенье наши сердца невольно отзывались на перезвон городских колоколов (считалось, что в нашем городе церквей больше, чем автозаправочных). Мы умывали свои лица от слез, надевали одежду, пахнущую спреем "Ниагара", и в священном молчании усаживались в епископальной церкви Святого Причастия. Я пела в хоре - идеальное место, чтобы видеть всю свою семью перед собой, восседающей на передней скамье этой церкви, нищей, но просиянной, за фасадами Донны Рид [ам. актриса кино и ТВ - прим.]. Какая бы буря ни пронеслась над нашими головами дома, после церкви я чувствовала себя отдохнувшей и прощеной - той церкви, суть которой выражена в экзотических, сверх-эротических образах, где едят тело и пьют кровь Иисуса Христа. Казалось, само Святое Причастие, благословенное таинствами, обращено ко мне: "Всемогущий Бог, от которого нет скрытых тайн, очистит помыслы наших сердец". Тихо молясь про себя, я шла на фаустовскую сделку:
  - Я буду хорошей, Боже, только, пожалуйста, сделай так, чтобы Терри не била меня, и чтобы мама и папа прекратили войну. И, пожалуйста, сделай так, чтобы все перестали пить. Я буду хорошей, я буду такой-такой хорошей!
  Конечно, я была тогда едва подростком, и "быть хорошей" подразумевалось как бы само собой. =
Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Субботина "Невеста Темного принца" (Романтическая проза) | | П.Эдуард " Кваzи Эпсил'on Книга 4. Прародитель." (ЛитРПГ) | | Р.Ехидна "Мама из другого мира" (Попаданцы в другие миры) | | Я.Зыров "Твое дыхание на моих губах" (Приключенческое фэнтези) | | А.Гвезда "Нина и лорд" (Попаданцы в другие миры) | | М.Эльденберт "Девушка в цепях" (Романтическая проза) | | С.Суббота "Белоснежка, 7 рыцарей и хромой дракон" (Юмор) | | Л.Миленина "Полюби меня " (Любовные романы) | | У.Гринь "Чумовая попаданка в невесту" (Юмористическое фэнтези) | | О.Лилия "Чтец потаённых стремлений (16+)" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список