Сакайский Влад Александрович: другие произведения.

Командир

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:

   КОМАНДИР
  
  
  
  
  - Рассказывайте, и помните - это в ваших же интересах.
   Слова, произнесённые его негромким, вкрадчивым голосом растаяли под низкими каменными сводами. Он улыбнулся, так же, как улыбался тогда, но теперь его улыбка была другой, совершенно, другими были его глаза, скрытые под толстыми линзами очков. Этот холодный, расчётливый взгляд, словно пронизывал насквозь, читал все твои мысли и наполнял сердце леденящим страхом. Я подумал, что именно так, наверное, смотрел итальянский инквизитор, отправлявший очередного обвиняемого на костёр, хотя, это было другое. Власть, презрение и садистское наслаждение, вот что было в этом взгляде.
   Я сцепил пальцы и вытянул руки вперёд, послышался слабый хруст суставов, после чего я удовлетворённо улыбнулся и, встряхнув руками, опустил их вниз. Терять мне было нечего.
  - Что вас конкретно интересует? - Спросил я, выговаривая слова, как можно отчётливее.
  - Не валяйте дурака. - Он откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу, его глаза смотрели на меня с интересом, с каким паталогоанатом смотрит на свежедоставленный труп. - Мы оба знаем, что произошло с вами, нам лишь нужно узнать кое-какие подробности. Расскажите нам всё и будете свободны.
   Он улыбнулся и жестом предложил мне сигарету, я махнул рукой в знак отказа. Он ждал, спокойно ждал, пока я разглядывал его, напряжённо молчал, будто вспоминая что-то, ему это действительно было нужно.
  - Зачем вам это? - Задал я наивный вопрос.
  - Это не ваше дело. Расскажите и забудьте.
  - Он нужен вам. - Я улыбнулся, скользнув взглядом, по стёклам его очков, он улыбнулся в ответ. - Зачем? Кто он такой?
   Сделав глубокую затяжку, следователь, так я его назвал, некоторое время разглядывал меня, а потом тихо ответил:
  - Этот человек преступник, убийца, мы ловим его уже много лет, и он должен ответить за свои преступления.
  - Интересно. Что же он натворил?
  - Не тяните время. - Следователь сделал ещё одну затяжку, выпустив в воздух облако серого дыма. - Говорите, так будет лучше, поверьте.
   Жёлтый свет лампочки, словно неосязаемая жидкость, заливал тяжёлый деревянный стол, но почти не достигал стен комнаты, от чего казалось, что мы сидим посреди огромного пространства, огромного, тёмного зала, простирающегося под низким, каменным потолком. Однако здесь совсем не было эха - слова, словно вязли в сырых стенах, а потолок спускался тяжёлым сводом, было очевидно, что где-то рядом он достигает пола, хотя, стен я здесь так и не видел.
  - Да, - ответил я, - вы правы, так будет лучше.
   Мне ужасно не хотелось вспоминать то время, казавшееся и без того смутным, но для меня наполненное особой тяжестью. Прошло уже пять лет, казалось, прошла вечность, но эти пять лет вовсе не были вечностью, это очень маленький срок, всё дело в том, что произошедшее со мной, произошло, словно, в другом мире, кошмарном сне, который не может быть реальностью для нормального человека: происходившее там слишком страшно, слишком неправдоподобно. Но, похоже, мне придётся вернуться туда, теперь придётся, чтобы забрать тот груз, который остался в том мире, груз воспоминаний.
  
   В армии я прослужил всего пять месяцев: не так уж много, чтобы получить нужный опыт, но не так мало, чтобы отправиться на войну. Наши тогда брали Грозный. От чего-то, мы, все кого отправляли туда, считали, что попадём именно в Грозный. Это слово стало тогда для нас синонимом братской могилы, приказом идти на смерть, страшную и бессмысленную. Тогда мы ещё совсем не понимали, что такое смерть, какая это простая и грязная штука, простая и страшная, тем, что долгий её страх превращал людей в стадо тупых овец, в чём я потом неоднократно убедился, и на собственном примере, в том числе.
   В Грозный я не попал, город был взят без нашего участия. Две недели я провёл в Ханкале, ожидая дальнейшей переброски. Вот тогда я понял, что такое смерть. Каждый день из Грозного приходили машины с ранеными и убитыми, тела последних, пролежавшие, присыпанные хлоркой, в разрушенных домах, с первых дней штурма, вызывали особенно тяжёлое впечатление. Я видел их каждый день, слушал рассказы тех, кто вышел из города, тех, кто брал его, но так и не понял, кому это было нужно. Мне было страшно смотреть на них, на людей, совершенно отличных от тех, что я видел дома, в своей части. Смерть стала для них обыденной вещью, они рассказывали о ней, шутили, смеялись, но в глазах их виднелась только пустота, страшная и равнодушная, смешанная со страхом и растерянностью.
   Потом нас перебросили на юг. Признаться, я был рад этому, хотя, там и было опаснее: каждый день приходили известия о нападении на колонны, жертвы которых исчислялись десятками, но я не мог больше находиться там, смотреть на тех людей, чувствовать за спиной "нашу" территорию, откуда в любую секунду могла прилететь пуля, или на которой тебя просто могли украсть. Это было страшнее.
   Далеко я не уехал - попал в тыловую часть. Мы возили боеприпасы и продовольствие на линию фронта, хотя, линия фронта была весьма условным понятием. Нападения можно было ожидать в любой момент, а солдаты, страдающие от скуки, заставлявшей их ходить в сёла за водкой и "травкой", зачастую не возвращались. Иногда их обезображенные тела привозили через пару дней, иногда они просто пропадали. Так продолжалось до весны.
  
  - Ближе к делу. - Голову моего собеседника окутало плотное облако табачного дыма, совершенно неподвижно висевшее в неподвижном воздухе. - Вы говорили, это случилось в мае?
   Я оторвал глаза от грубых, шёроховатых досок древнего стола и взглянул на него, но увидел лишь линзы очков, отражающие ядовитый свет лампочки.
  - Да, вы правы, - ответил я, - это произошло в мае, когда война уже сошла на вылазки групп боевиков, стала, практически, партизанской.
  
   В принципе, это был рядовой выезд, хотя и не совсем обычный, что мы прекрасно понимали, несмотря на всю секретность. Мы поняли это рано утром, перед самым отправлением, когда к нам в кузов посадили ещё четырёх человек, совершенно не похожих на тыловиков. Мы не разговаривали с ними, они тоже молчали - это было неписаное правило, никто не лез в чужие дела.
   Это был спецназ, было понятно всем. Уже не в первый раз их "подвозил" наш транспорт. Как правило, они высаживались прямо из движущейся машины и растворялись в зелёнке, больше мы их не видели. Мы относились к ним равнодушно, уважали, конечно, с завистью смотрели на оружие и амуницию, не шедшую ни в какое сравнение с нашей, но для нас они не были чем-то особенным.
   Помню, сразу обратил внимание на их командира, определённо, он был их командиром.
  
  - Это уже интереснее. - Следователь вовсе не оживился, он докуривал свою сигарету, лениво стряхивая пепел в плоскую, алюминиевую пепельницу. - Это был Он?
  - Да, вы угадали.
  - Почему же вы обратили на него внимание?
   Я поднял глаза к грязной лампочке. Это был сложный вопрос, признаться, я и сам не знал.
  
   Командир был довольно высокого роста, хотя, не скажешь, что он был особенно мощным. Напротив, бросилась в глаза не его сила, а необыкновенная подвижность и лёгкость, с какой он, нагруженный снаряжением, запрыгнул в кузов. На лице его постоянно присутствовала лёгкая улыбка, будто бывшая его обычным выражением, а глаза всегда смотрели в одну точку, но, несмотря на это, казалось, что он видит всё. Он тащил с собой много снаряжения, но именно с собой, на нём был надет минимум: не было бронежилета, а его разгрузочный жилет был самым простым, сшитым из обычной ткани, не усиленной ремнями. Обычно спецназовцы весьма щепетильно относились к подобным вещам, выбирали прочное и надёжное снаряжение, как и его попутчики, но его снаряжение, казалось, было выбрано из обратных соображений.
   Они скрылись в глубине кузова, крытого брезентом и старались не высовываться, мы же, как обычно, держались ближе к выходу. Наш новый командир, служивший в Чечне с самого ввода войск, всегда материл начальство, не позволяющее ездить с открытым кузовом. Мы все понимали, что он был прав: когда по машине начинал долбить пулемёт или под кузов залетала граната, люди начинали метаться в дикой панике, пытались спрятаться за дощатыми бортами, сбегались к выходу, прямо под пулемётный огонь, короче, оказывались в ловушке. Это понимали все, но мы по-прежнему катались под брезентом.
   Я сел у самого борта, зажав ногами автомат, и принялся смотреть на смоченную росой пыльную дорогу, уносившейся в даль из-под колёс машины кривой чёрной лентой. Чувство опасности давно уже притупилось, появилось какое-то равнодушие. Сначала, конечно, мы боялись всего: мин, снайперов, засад, но страх надоедал, он приедался и перерастал в странное равнодушие ко всему, что происходило вокруг, к собственной жизни. Особенно, если долго ничего не случалось.
   Я смотрел на ярко-зелёные ветви распускающейся зелёнки, стремительно проносящиеся мимо, на дорогу, петляющую меж пологих склонов, поросших кустарником и низкими деревьями, на БТР, следовавший за нами огромной грязно-зелёной коробкой, обвешенной пустыми ящиками и звеньями траков. Дорога быстро высыхала под поднимающимся солнцем, и шлейф пыли, следующий за машиной, становился всё гуще и вскоре совершенно скрыл из виду БТР.
   Становилось жарко. На лице и шее выступали капельки пота, мнгновенно впитывающие в себя чёрную, дорожную пыль. Я взглянул вглубь кузова, где, прижавшись спинами к бортам, прямо на полу сидели разведчики. Они тихо о чём-то переговаривались, тихо смеялись, изредка улыбался и их командир, но взгляд его оставался неизменным. Тогда мне показалось, что его холодные глаза светятся в темноте кузова, они и в самом деле светились. Не знаю, почему этого не замечали остальные. Тогда я тоже не обратил на это большого внимания, я повернул голову обратно к дороге, где за пыльной завесой, еле-еле, проглядывались зелёные склоны и небо, такое голубое, какого не бывает больше нигде.
   Это произошло неожиданно. Зачем-то я взял за ствол автомат, видимо, решив его переложить на другую ногу, не помню. Взглянул ещё раз в глубину кузова: Он повернул голову и взглянул на меня, и только спустя мнгновние я понял, что улыбка пропала с его лица, он открыл рот, будто собираясь крикнуть что-то, я машинально повернул голову обратно и, в этот момент, что-то необычайно плотное и горячее ударило меня в бок, выбросив из кузова. Помню, как ударился о землю, но не почувствовал боли, лишь удар, потом вскочил на ноги и бросился бежать. Я ничего не слышал, понимал, что произошло, но не хотел верить, ноги сами несли меня куда-то, пока я не споткнулся и плашмя не рухнул на землю. Боль пронзила моё тело, ужасный звон стоял в ушах, а сквозь него прорывался ужасный грохот и чей-то крик. Тогда мне стало страшно.
   Паника, вот как это называется. Я был почти парализован, не знал, что делать дальше и не хотел делать что либо, хотел только лежать, лежать, уткнувшись лицом в землю и молиться, чтобы очередная пуля прошла мимо. Но было другое, другая вещь, намного страшнее смерти - плен. Плен - это слово крутилось в моей голове кошмарной мыслью, от выбора между ним и смертью хотелось рыдать, хотелось бежать, но встать я не мог. Я лежал, вцепившись пальцами в ещё влажную землю, уткнувшись в неё лицом, молясь.
   Что-то громыхнуло совсем рядом, и меня окатило волной горячего воздуха, земля и камешки посыпались на спину. Я сжал зубы и, приподняв голову, судорожно оглядел тот кусок пространства, который был мне доступен. Я лежал на окраине поляны, рядом с зарослями кустарника, зеленевшего сочной, молодой листвой. Я видел только его, спокойный и безмятежный, от взгляда на который