Саркисов Николай Рубенович: другие произведения.

Мостостроители

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:

   МОСТОСТРОИТЕЛИ.
  
  (из серии: "Повесть о трех лагерях", тетрадь 8-я)
  
  Бакатов и бакатовцы.
  
  Бакатов. В те, сороковые годы он вряд ли нуждался в представлении, многие колымчане знали о нем не понаслышке, визитной карточкой его были мосты и другие искусственные сооружения, которые возводились Мостовым прорабством, впоследствии переименованном в Стройучасток искусственных сооружений, которыми и руководил Дмитрий Никифорович.
  Второй визитной карточкой были отзывы зеков его прорабства о своем начальнике. О его заботливом отношении к своим работягам ходили легенды. Достаточно сказать, что в первую военную зиму, когда Дорожный лагерь потерял едва-ли не половину списочного состава, бакатовцы без потерь дожитли до весны, хотя для этого начальнику пришлось пустить под нож часть конского поголовья.
  Бакатов в среде строительных прорабов выделялся еще и тем, что смело отбирал на участок самых опасных, по понятиям Режимной службы лагеря, зеков, в их числе советских немцев, каэровцев-долгосрочников, врагов народа, полностью доверял им в работе и они валили лес по соседству с якутскими наслегами, сплавляли его по рекам, строили мосты без конвоя, без какого-либо лагерного надзора. Без уголовников на его участке тоже не обходилось, поэтому бывали и правонарушения, включая и убийства, но побегов за военный период не было: от добра- добра не ищут!
  Вот на бакатовском участке мне и пришлось досиживать последние два с половиноой года своего срока, до Дня Освобождения и время это для меня пробежало достаточно быстро, как бежит оно, когда ты трудишся с охотой и за твоей спиной не маячит мрачная фигура конвоира с винтовкой за плечами.
  
  
   Глава 1- ЛУЧШЕ ПЛОХО ЕХАТЬ ...
  ===============================
  Спросите любого этапника, и он вам скажет: "лучше плохо ехать, чем хорошо идти". Туда, на Хандыгский участок со строительства Оймяконского аэродрома мы не доехали какую-то сотню с небольшим километров и, что же? Пришлось тащиться в синейший мороз совершенно голодными целых трое суток и претерпеть немало неприятностей.
  А вот теперь мы едем обратно на свою родную Колыму (не смейтесь! я не шучу) едем триста с лишним километров и в пути даже не переночевали, все катим и катим без остановки. Мерзнем, конечно, сильно, особенно душа болит за ноги: руки еще можно где-то погреть, сунуть за пазуху или в промежность, а ноги? их то куда засунешь? Вот и болит сердце: не отморозить бы!
  Все-таки лучше уж ехать, чтоб все мучения закончились одним днем. На дворе февраль сорок четвертого, но нет, сегодня он не лютый. Ни пурги, ни мороза, погода вовсе не колымская, Ну а мерзнем? так ведь и в сорок градусов за десять часов езды, да еще в неудобной позе, когда нет ни скамеек, ни ящиков, а лечь не хватает места и от этого кровь нормально не циркулирует и не греет конечности.
  Под такт движения машины, слегка покачиваясь, тихо дремлем - так быстрей течет время. Машина вползла на очередной подъем, остановилась и от непривычной тишины люди пробудились:
  - Где мы? Неужто приехали?
  Пассажиры у заднего борта, высовываются наружу, кидают сидящим в темном чреве укрытого брезентом кузова:
  - Ни огня, ни темной хаты! Видно остановились в чистом поле.
  Слова "в поле" да еще в чистом, звучат несколько странно среди массы колымских сопок! Наблюдение продолжается.
  Щелкнула дверца кабины, вылез водитель, потягивается до хруста костей, видно тоже засиделся, как и мы грешные. Закуривает и начинает кашлять. Нам закуривать не хочется, для этого надо оголять и без того замерзшие руки. Кое-кто посылает водителю заказы на окурок. Между тем водитель, не спеша, обходит машину, постукивает валенками по покрышкам, что-то про себя бурчит удовлетворенно. Понимаем: баллоны в порядке, сейчас поедем дальше.
  Мучает любопытство: где же мы? долго ль еще ехать? Водитель буркнул, что сейчас подъехали к границам Эмтегейского участка, до места ползти не больше часа. Обсудили сообщение, поняли: везут нас в Адыгалах, где Дорожный лагерь по слухам закончил строительство базы и вероятно уже в основном перебазировался сюда из Ягодного. Настраиваемся померзнуть еще часок.
  Рядом со мной ютиться Забелин, подсовывает свои ноги под меня, а я норовлю и свои дать ему на обогрев. На Хандыгском участке мы с ним работали в бригаде Скворцова, а в последнее время и в одном звене - ближе его здесь для меня никого нет. Он говорит,
  - Ну что, Николай, Тампо проехали, Верхоянск уже на носу?
  - До твоего Верхоянска тут еще посинеешь.
  Там в забое, когда к вечеру промерзали до костей, у нас начинался такой разговор, в котором "Верхоянск" означал верхние нары в теплом бараке. А "Тампорук" (Тампо) - половину пути до него. Мы там к этому разговору так привыкли, что на мгновенье казалось, что, ты лезешь на верхнюю вагонку, и тебя охватывает немыслимая жара, телом действительно ощущалось тепло. Голь на выдумки хитра!
  На шоссе у 6го Эмтегейского прорабства, откуда идет ветка на Адыгалах, стоит контрольный пост, где останавливаются для проверки все проходящие машины, Притормозила и наша и тут мы, увидев, что стрелок со своей винтовкой вылезает из кабины, попрыгали через борт, не ожидая, что его кто-то откроет. Некоторые спрыгивали и тут же валились на бок - лишний повод выматериться! Все бегут к бараку, благо ворота гостеприимно открывают для машины. В бараке дверь открывается туго, а ручку - в рукавицах не схватишь! Хорошо, стрелочник в рукавицах распахнул для нас двери в рай.
  Воистину рай! В бараке хорошо протоплено, мест свободных полно и где? На верхотуре! Но для нас, чтоб быстро согреться, этого тепла мало. Кто-то уже открыл железную печь-бочку и сует серые сухие поленца лиственницы, а кто-то разулся, прижимает голую ногу к горячему боку печи. Дневальный самоуправством недоволен, но его посылают подальше, печь уже гудит и, как говорят, стыдится, то есть бока ее краснеют.
  В барак вошел наш стрелок, теперь он безоружен, видно винтовку оставил в охране. Взоры всех этапников обратились к нему, все ждали команды: "На ужин", но нам не повезло, он сообщил, что ужин готовить некому и нам придется лечь спать на голодный желудок. Трудно передать, что тут началось.
  Я вспомнил классическую задачу по психологии, когда трое опоздали на спектакль и их не пустили в зал. Один из опоздавших поступил мудро, пошел в буфет и просидел там за кружкой пива и каким-то журналом до первого антракта.
  В конце концов, пропадает у нас не первый ужин, да и ужином его не назовешь - черпак мутной теплой водички, стоит ли из-за него так трепать свои нервы?
  И когда Забелин сказал мне:
  - Ну что? Николай, полезли на свои "верхая"?
  Я был рад, что и он отнесся спокойно к этому пренеприятному известию. Утром наши этапники повскакали раньше местных работяг, хотя спешить нам было некуда - полагалось два дня после этапного отдыха. Но так уж бывает, что голодным и обиженным спится плохо, и первый утренний разговор начался со вчерашнего несостоявшегося ужина. К счастью все обошлось: после кормления здешних работяг, зашел староста и пригласил нас за завтраком, там же отдали нам и то, что полагалось на ужин.
  Сколько раз за прошедшие одиннадцать с лишним лагерных лет меня обижали подобным образом! Если б я не выработал в себе привычки смотреть на это с юмором, то вероятно уже давно "сыграл бы в ящик".
  Из теплого барака приятно выйти прошвырнуться по морозцу, и мы с Забелиным не засиделись на нарах. Смотреть в зоне, казалось бы, не на что, а вот, поди ж ты, увидели чудо. Идет навстречу красивая молодая женщина, а рядом с ней наш хандыгский бригадир Коваленко. Идут они улыбаются, непринужденно болтают.
  Могут спросить, что же тут такого чудесного? А то, что найти женщину в мужском лагере в то время было вовсе не так просто. За год пребывания на Хандыгском участке мне удалось встретить ее один раз.
  Это была прораб Елена Кадель, приехавшая к нам на прорабство, где-то в сентябре 1943 года по приемке выполненных строительных работ. Она осматривала наши насыпи не вылезая из седла, а прораб Степанов шел рядом, придерживая уздечку коня и не сводя с нее глаз.
  Вскоре мы узнали, что молодая красавица - Надежда Константиновна Полякова работает в лагере лекпомом, а муж ее - главный инженер Мостового прорабства у Бакатова. Оставалось подыскать для себя подходящую болезнь и отправиться к ней на прием.
  После обеда в барак явился заместитель начальника Дорлага Цыкунов и предложил изложить ему имеющиеся жалобы. Есть работяги, которых хлебом не корми, позволь изложить свои жалобы высокому начальству. И Цикунова атаковали по всем правилам. Его сопровождали два сотрудника управления, которые борзо записывали все вопросы. У меня другое хобби: я в таких случаях подаю заявление с просьбой выдать мне денег с лицевого счета. Часто я тяну пустышку: на лицевом счете просто не оказывается денег, но бывают и удачи.
  И как раз здесь у меня получилось очень хорошо.
  Цыкунов не подписал мне заявления и предложил сбегать в бухгалтерию и взять визу на своем заявлении, а для этого разрешил выйти за зону. Адыгалах находился в двух километрах от нашего барака, и я не раздумывая тут же побежал.
  Найти бухгалтера занятого учетом средств на лицевых счетах было не сложно. Он вышел ко мне в коридор, вручил заявление с визой и дал понять, что мне нужно придти к концу рабочего дня с пайкой хлеба, чтоб вместе почаевничать. Я не стал ломать голову, выясняя, что и зачем, сбегал оформил бумагу у Цикунова, забежал в комендантский барак, где очень недорого купил хлеб и прибыл как раз к концу рабочего дня. Бухгалтера разошлись и мы с моим новым знакомым расположились за столами по домашнему, он кипятил чайник, отлично заварил его вкусным фруктовым чаем и чаепитие состоялось впечатляющее. Получил я свою (а может и не свою!?) сотню рублей и предложение через пару дней повторить операцию, что я и сделал.
  На второй день нашего пребывания на Шестом нас вызвали в контору для беседы с главным инженером бакатовского участка - Поляковым. Староста по секрету сказал, что Бакатову нужно подобрать 15-20 рабочих на строительство Делянкирского моста. Видя, что я не спешу собираться Забелин сорвался и побежал:
  - Ладно, пойду разведаю, что там обещают.
  Возвратился он быстро и взахлеб рассказывал какой это человек, какие он обещает условия. А условия и действительно обещают чудесные: жить придется возле рек и в лесах без конвоя и лагерного надзора, на правах вольнонаемных ловить рыбу, а зимой - зайцев, если хорошо работать, то большая горбушка всегда обеспечена, махорка - тоже, пачка на неделю. О таком можно только мечтать! он толкает меня:
  - Иди быстрей, а то ведь наберут. А тогда - на общедорожное. Копать землицу под дудоргой.
  А на меня что-то наехало, меня раздражает его рассказ, я не хочу идти к Бакатову. Лучше пойду возить тачки на дорогу. Староста прибежал за теми, кто не был и мне пришлось идти. Полякову я сразу сказал, что к ним идти мантулить не собираюсь. Я не был свободен от лагерных суеверий и мне показалось, что мое дурацкое нежелание пойти в хорошие условия предупреждает меня :"Прямо пойдешь -голову потеряешь."
  Поляков видимо удивился, помолчал, а затем пожал плечами:
  - Ну чтож это твое право,
  Только мой формуляр он почему-то кинул в общую кучу, Вернувшись в барак, я оказался "вне игры", все весело обсуждали, как они будут ловить рыбу, собирать по лесам грибы, ягоды, а может удасться поймать и зайчишку, тогда его шкуркой можно обшить шапку и все в таком роде, а меня как будто подвергли остракизму. да и перед Забелиным было неудобно. Подумал, подумал и лег спать с ощущением , что совершил оплошность, а идти искать Полякова и просить исправить что-либо мужества не хватит.
  Утром, после завтрака Забелин от меня отвернулся и беседовал с теми, кто повидимому попал в списки к Бакатову. Мне говорить было не с кем. Каково было мое удивление, когда, читая списки бригады Коваленко, куда зачислили всех бакатовцев, он упомянул и мою фамилию.
  - Ты можешь отказаться - ехидно сказал мне Забелин.
  - Нет, дорогой, не могу: это уже Рок, он исправил мою ошибку, а против Рока, против своей судьбы я идти не могу!
  И сказав это, вышел с бакатовцами к воротам. Развод шел быстро, наша бригада стояла первой у ворот, но когда нас просчитали, что-то у нарядчика со старостой не сошлось и я подумал "это из-за меня, сейчас выведут из бригады и отодвинут назад, где стоят зеки, не попавшие в список".
  Успокоился только, когда вся колонна, человек тридцать прошагала под воротами и оставшийся у вахты бригадир крикнул:
  - Подождете меня у гаража.
  Было ли это случайностью? Уж очень похоже на сознательное исправление моей ошибки. Было со мной и другое: в 1937 г.на прииске "Штурмовом" я допустил глупость - с первым сильным морозом объявил себя отказсиком и был отправлен в ЗУР. Я прекрасно понимал, что делать этого нельзя, да еще в такой год и все же сделал. А на поверку вышло обратное: я из-за этого опоздал к последнему этапу на "Серпантинку" и остался хоть чуть, но жив.
  А там нашлись добрые люди -поставали на ноги. После этого будь атеистом.
  
   Глава 2.- МЕСТО МОЕ В ЛЕСУ.
  =============================
  У Коваленки на Хандыгском участке была большая бригада и там она пользовалась известностью, можно сказать, гремела. Я как-то был командирован по каким-то делам на 7-е прорабство и там познакомился кое с кем из ребят.
  При отправке на Колыму ее работяги попали на несколько машин и растерялись. На Шестом задержалось около десятка, в их числе мои знакомые из закавказья: высокий, мощный Мачевариани, его постоянный напарник - низенький, верткий Муринашволи и армянин Кокачев. Оба грузины , как и я, пересиживают свой срок из-за войны. На почве этого мы и познакомились. Сейчас они здесь, вот вышагивают в первой пятерке. Прибыли они раньше нас и уже выходили в Адыгалах на работу, так что , где находиться гараж, о котором кричал бригадир, знают.
  Гараж огромный, особенно впечатляют фермы, держащие кровлю, связанные из бревен. Коробка готова и укрыта, а "начинки" еще нет, ребята гадают: задержат нас в Адыгалахе, кругом живет много вольных, можно всегда заработать лишний кусок хлеба, или побыстрей отправят на Делянкир. Поставили нас засыпать "пазухи", старички во главе с кавказцами по один бок, мы - по другой.
  В первый же перекур я оставил своих товарищей и побежал в комендантский барак, где покупал хлеб тому бухгалтеру, на этот раз купил махорки и прибежал пока они еще не начинали работать. Все закурили с удовольствием.
  На следующий перекур ко мне подошел сам Мачевариани и попросил меня одолжить троим кавказцам по спичечной коробке махорки, обещал возвратить, как только им выдадут.
  Когда занимаю что-то человеку я списываю для себя этот долг и не имею привычки напоминать должнику, тем более требовать возврата. так спокойней, меньше нервотрепки. Но в этом случае мне хотелось, чтоб Мачевариани вернул мне занятую махорку, не потому что мне она была нужна, естественно махорка лагерная валюта, никогда не помешает, а дело в том, что при первом же знакомстве этот человек произвел на меня хорошее впечатление своим каким-то внешним благородством, несуетливостью, выдержкой. Мне хотелось, чтоб это впечатление осталось и при личном общении и вот оно разрушено: он не только не вернул, но и с нехорошей улыбкой дал мне понять, что возвращать не считает нужным. Я ответил ему достаточно ядовито, что возвращать не просил и долг я ему прощаю.
  Читатель может посчитать это мелочным фактом: подумаешь три спичечных коробки махорки! но для меня важно было слово человека. Еслиб подобное случилось с его друзьями, я бы об этом и не упомянул! А так, не дал слово - крепись, а дал - держись!
  Оказалось, для него это тоже не было мелочью. Он не забыл этот случай и через два с половиной года, когда мы встретились с ним в последний раз в Лесной, на ключе Аэродромный (возле Тирютти), он напомнил о нем и просил забыть. Я провожал его на освобождение, мы крепко обнялись, как друзья, пожелали друг другу много хорошего: теперь ничто не стояло между нами, не мешало нашей дружбе,
   х х
   х
  К Делянкиру мы подъехали в густой тьме, хотя февраль на Колыме не такой уж темный! Я вылезал из машины одним из последних и стоявший тут Коваленко собрал трех последышей, Адамовича, Исаева и меня, и назначил идти в Лесную к Биньковскому. Был здесь и сам Десятник и он объяснил как нам держать путь в его Лесную, где и какие отметки он сделал на снегу возле дороги. Заскочили на минутку в большой, высокий барак обогреться. Никогл из местных не видели - все спали, и выбежали на трассу.
  Выбежать то мы выбежали легко, а вот дорогу не нашли и побежали по трассе. И чем дальше бежали, а потом уже шли, тем ясней становилось, что идем не туда.
  Когда десятник нам объяснял, перед его носом маячил Адамович. Я подумал, что он берется быть нашим звеньевым и не стал вникать в детали. Исаев тоже не слушал, получилось, что на третьего понадеялись, а зря. Остановились. Судя по сопкам, прошли километров пять. да и шли не по долине реки Делянкир, а поперек.
  - Надо идти назад, начинать от печки -говорит Исаев.
  - Вон какая-то палатка, километра два отсюда. Уж раз пришли сюда, зайдем спросим, может там знают.- возражает Адамович.
  У меня расползается ноговица, не знаю как дойду до Лесной.
  Из узкой трубы вырывается огромный язык пламени, без дыма. Зашли в палатку, там ужинают каюры. Хоть боковины маленькой печурки накалены докрасна, в палатке холодно, как на улице. Каюры о нашей Л\есной не знают, нас так не отпускают, отрезали по большому куску оленины, налили по кружке черного, как чифир, кирпичного чая.
  Оленина, по-нашему, недоварена, есть трудно. Они дают нам нож, мы разрезаем мяао на полоски и кое-как дожевываем. Ну а получифирок пьем с удовольствием, греемся.
  - Чаек то у Вас, как у калмыков. - говорит Исаев.
  - Калмыки кидают в котел с чаем курдюк бараньего сала, а раз сало, то надо посолить и солят. Так что у них совсем другой.
  Каюры подсказали, что где-то, километрах в двух от них, гудят трактора люди что-то возят из леса. Мы все равно в Лесную опоздали, решили сходить и туда, проверить.
  Возить то там возят, здесь везде возят из лесу, а когда будут возить в лес, неизвестно, но масштаб не тот: возле шоссейки сложены штабеля готового к вывозке леса. Гудят трактора, вытаскивая полные сани толстых бревен. У нас наверное поскромней. Пошли мы назад, повесив головы, бессонная ночь и усталость брали свое. Прошли с километр и поняли: раскисать нельзя, особенно старался нас убедить Адамович. Пришлось прибавить обороты. А у меня ноговица наконец-таки лопнула от носка до пятки.
  Но ребята меня не бросили! Я достал из мешка пустую матрацную наволочку и они помогли обмотать ноговицу потуже и завязать. Рассвета еще не было, но предрассветные тени показывали, что ночь прошла. Пришлось перейти на трусцу - якутский охотничий шаг. И только вернулись к Делянкиру, сразу нашли тропу, не тропу - просто след, но хорошо оттоптанный. И как его могли не заметить, просто чудно.
  Скакать по следам этой охотничьей тропы нам уставшим от ночной беготни было, ой как, не просто, мы то проваливались в снег, то запинались и падали, проклиная и тропу и самого десятника. Первый охотник видимо прошагал по следу лося, а лось, есть лось, у него шаг больше метра. Вот и скачи! А после этого сколько раз падал снег, да сотни раз прошли люди.
  Но все-таки мы наконец добрались до лесной палатки. Беньковский уже здесь. Ругает нас на чем свет стоит, мы оправдываемся: заблудились.
  - Это в трех-то лиственницах!- хохочет он, но поспать разрешает.
  В палатке жарко, печки горят во всю. Где и дрова, как не в Лесной. Лезем на верхотуру, там старики уже попросыпались, любопытствуют. А у меня закон жизни: не ложиться спать, пока все тряпки не отремонтирую. Говорю им:
  - Мужики одолжите иголку потолще,"цыганскую". Вот развалилась ноговица, не в чем на работу выйти.
  - Надо поменьше ..., да свою иметь!
  - Так ведь с этапа я, а иголку при обыске отобрали.
  Не дают. Думают, я - блатной. Вижу среди них Пальшина. С ним были на прииске "Ат-урях", оттуда шли на Ягодное одним этапом.
   - Ты то знаешь, что у меня всегда все при себе, и здесь через месяц обзаведусь всем. А сейчас выручайте.
   Вытаскивает из шапки иглу, не иглу, а пику. Вижу у него там - не одна. Отсыпаю ему махорки и уже с иглой. Не уснул, пока не зашил ноговицы, да еще обсоюзил их брезентом. Залюбуешься.
  После обеда Беньковский повел нас в лес. Сам худощавый стройный в легких бурках идет легко, как пишет. Мы скачем за ним вприпрыжку, еле поспеваем.
  Хоть бы скорее дойти до места! Вижу на опушке низенький мужичок пилит на кружочки сухостой двуручной пилой. Ага, газочурка для газгенов, норма шесть мешков в смену. Может меня тут и оставит!
  Подходим, десятник здоровается:
  - Здравствуй Хасан. Ты молодец! Привел тебе напарника. Ты - лезгин, он - армянин! Не подеретесь?
  - В Азербайджане много армян, живем дружно.
  Я подхватываю свободный конец пилы, подаю ему полотнище, он возвращает мне. Скорость нарастает. Пила грохочет, развод велик, пилит плохо, зуб заточен "на карася". Видно Хасан сам и точил. Я тоже направляю пилу неважно, лучше попросить Пальшина, он - классный пилостав. Беньковский увел тех двоих в глубь леса, где слышится повторяющаяся громко команда: "Раз, два, взяли!"
  Спрашиваю Хасана:" Кто там работает?"
  - Баллес - наш бригадир с ребятами трелюет вручную баланы из канав, чащобы, там где их не достанут возчики с волокушами.
  Получается мне дали легкую работу. Не плохо.
  А мы с Хасаном допилили бревно, я расколол напиленные кружочки на мелкую чурку, он набил чуркой три мешка. Теперь можно и покурить, Хасан подновил костер, подкинув сухих веточек и мы с удовольствием устроились около него, хотя, несмотря на 50тиградусный мороз, с нас валил пот. У него тоже оказалась махорка. Я посмотрел как он свертывает цыгарку, такую тоненькую, в одну крупинку махорки, подумал, что парень он сильно экономный и повидимому ни у кого ничего не просит.
  Когда в лесу кончились крики, мы с ним пошабашили. Уложили на санки пять мешков чурки, я взял в барак пилу. Затем он спрятал в свои тайнички тряпочку с деньгами и мешочек с махоркой, оставив себе на пару скруток.
  - Воруют? -поинтересовался у него.
  - Такого еще в бараке не было, но береженого и Аллах бережет.
  Все его операции я повторил.
  Пальшин направил пилу так, что залюбуешься: зуб поставил " на шило", развод сжал, зубья укоротил, как следует для жесткой древесины. Когда утром начали распиловку очередного былана нашей с Хасаном радости не было границ. Производственные дела у нас с Хасаном шли без сучка и задоринки, мы без напряжения выдавали свои шесть мешков очень мелкой и сухой газочурки, а если требовалось, подбрасывали мешок-два. Беньковский был нами доволен, водители тоже, работа мне нравилась, хотя я не люблю, когда все дается легко и не нужно шевелить мозгами. Что касается характера моего напарника, то он оказался совершенно необыкновенным. Это я узнал уже на другой день.
  Утром нам выдали по пайке хлеба и я, в соответствии со своим правилом, тут же съел ее всю без остатка. Заметил, что Хасан разломил свою на три части и съел один кусочек. "Ну и сила воли!"- подумал я, не ожидая, что это может как-то коснуться меня.
   В обед , видя что я собираюсь выпить баланду без хлеба, вынул из мешка сумочку, а из нее второй кусок хлеба, разломил его пополам и подал мне, Я естественно не взял, он начал настаивать.
  - Первый раз вижу человека, который, как курица , гребет от себя. - сказал я ему.
  - Ты мой друг,- парировал он,- и я не могу позволить тебе есть баланду без хлеба.
  Чтоб не устраивать этой нервотрепки, мне пришлось оставлять куски хлеба на обед и ужин, хотя стоило мне это невероятных усилий.
  Ахмед Хасан на воле был путевым обходчиком. Кто-то на его участке открутил гайку и поезд споткнулся. Случилось это не в его смену, но его привязали в компанию и дали КРД - десять лет. Половину срока он уже отбыл, несмотря на то, что отдавал напарникам, товарищам и друзьям половину того, что у него было. Как-то, сидя у костра, я высказал пожелание, что не плохо было бы купить у кого-нибудь пайку хлеба. Он сказал, что завтра мы поедим с ним премблюдо. Заинтриговал здорово.
  Утром он задержался. Мне пилить одному не хотелось и я взялся за приборку вокруг нашего козлика, потом распалил костер и сел перекурить. Хасан принес полкотелка овса , подсушил его на костре , перетер руками кастрыыги, продул их и, вытащив из-за пня американское кайло с молоточком, без ручки принялся толочь в своем котелке, как в ступе. Скоро крупа, пополам с мукой и шелухой, то что называют дертью, была готова, Осталось засыпать ее снегом и поставтить к огню. Скоро натаяли котелок воды и заварили кашу.
  Когда-то, еще в 33-м году в СИБЛАГе нас кормили такой кашей с шелухой. Мы там называли ее "дунь-плюнь". Здесь в премблюде Хасана мусора было еще больше, но, как говорится, голод не тетка и мы съели котелок с большим аппетитом. Нашли каналы покупать овес и теперь, несмотря на противную шелуху, варили это премблюдо каждый день, голод перестали ощущать и перестали на перекурах толковать о еде, появилась другая актуальная тема.
   Десятник, проходя мимо, стал надо мной подсмеиваться и я понял: пилить чурку с Хасаном мне осталось недолго. Честно говоря, эта работа была слишком легкой и я рад был поменять пластинку.
  В апреле запахло не только весной, кончалась наша лесная, вальщиков леса отправляли на другие командировки, а здесь главным делом стало вывезти из леса и сложить на берегу реки весь заготовленный лес.
  Меня он послал с возчиками, помогать им в трелевке. Было это утром и я не смог подготовиться к новой работе. Пришел в лес с топором тупым, как сибирский валенок. Пытаюсь ошкурить бревно, а лезвие топора отскакивает от бревна, не цепляется даже за кору. Подошел ко мне возчик, Иван Иванович Вайбендер, постоял посмотрел, усмехнулся и следующим рейсом привез свой топорик, тоже не ахти какой острый, но все же хоть чуть цеплялся за мерзлое дерево. Надо ли говорить, что на следующее утро я - снова к Пальшину, благо махорочка еще в кисете не перевелась. В инструменталке я добросовестно крутил каменное колесо точила, а это тоже работа адская, пока старик заново сточил две фаскина на толстом, зазубренном лезвии топора, подогнал его к моей руке и "поставил" жало.
  Новая метла метет чисто . Так и я со своим новым топором: не мог нарадоваться, день не работал, а развлекался, порхал от бревна к бревну. Обидно, ведь сделал все чужими руками, но я успокаивал себя тем, что за работой старика следил внимательно и когда-нибудь не досуге попробую повторить.
  Работы на мою долю выпало немало: кроме самой ошкуровки бревен требовалось расчищать проезд к каждому бревну, ремонтировать общую лесную дорогу, держать в порядке весь комплекс, да еще встречать в лесу каждого возчика, указывать ему где лежит его балан, а я был рад, что кручусь вот так весь день без отдыха и не скучаю.
  Наша работа в лесу была нетяжелой: приезжает пять возчиков с волокушами, закидывают на "подушку" комель балана, привязывает цепью или канатом и потянул по расчищеной лесной дороге. Вывезли за смену по 10 баланов на коня - хорошо.
  А есть лошади, которые и сами умеют считать довольно неплохо: вон "Заяц" и не повезет одинадцатый балан, бей сколько хочешь!
  Посмотрел я как работает звено Баллеса! Это действительно работа! Представьте девственный лес, весенний плотный снег по-колена, кругом валежник, чащоба и накиданы спиленные деревья. Их не вывезет оттуда никакой конь. Вот и берется за них Баллес со своей шестеркой. Нашли деревину в канаве, овраге, на сопке, в глухой чащобе, откуда казалось бы и вытянуть невозможно, а они набрасывают на комель петли-удавки и потянули, а остальные бегут сбоку и по общей команде: "раз, два!" подкидывают балан вагами кверху и вперед. И все время бегом, а сами в легких телогреечках, в валеночках и ничего лишнего.
  
   х х
   х
  
  Из пяти возчиков я сразу выделил для себя Ивана Ивановича Вайбендера. Это был внешне красивый мужчина, лет на семь-десять старше меня. Он не был ни бригадиром, ни даже звеньевым, но лидерствовал в нашей группе, решая все вопросы. До ареста жил он в Камышине и работал в Волжском речном пароходстве, дослужился до капитана.
  Как Сталин разгромил Республику Немцев Поволжья расказывать не нужно, поехал в 1938 году и Вайбендер с 10 годвами срока, в Камышине у него осталась семья и именно с его семьи началось наше с ним близкое знакомство.
  Как-то он приехал в лес очень расстроенным, сказал, что получил от жены очень неприятное письмо. Целый день ходил за волокушей молча, к костру подходил только обогреть руки, но пережить нанесенную женой обиду не смог, понадобилось с кем-то поделиться. За последним бревном приехал в лес с твердым намерением излить кому-нибудь свою душу. Приехал и привез для своего "Якута", так звали его рабочую лошадь, охапку сена, бросил ее меж двух бревен и привязал коня. Женился он очень рано и когда выезжал на набережную Волги с коляской, женщины восхищенно говорили: "Какой молодой папаша". Тогда в 19 лет он владел всеми высотами жизни: хорошая работа, красивая форма, уважение речников, внимание женщин, все это было трудно совместить, приходилось поддерживать компанию с мужчинами, отвечать и на страстные взгляды женщин. Жене не нравилось ни то, ни другое, дома - частые ссоры.
  В правдивости его слов я ни минуты не сомневался: напротив меня у костра сидел очень моложавый для своих 35-40 лет , красивый, большеглазый мужчина, одетый аккуратно и чисто, как одеваются волняшки, а не лагерники. Потом, в Лесной на Мечерге он показывал приемы бальных танцев, исполнял все па изящно и легко, чувствовалось, что он бывал в обществе.
  В конце-концов, он прочел мне письмо своей жены, Горностаевой. Смысл его был таков: она нашла хорошего человека, который ее любит, предлагает замужество, согласен воспитывать ее детей и она решила порвать все с Иваном Ивановичем, с которым за 5 или 6 лет совместной жизни не видела ничего хорошего одни выпивки и измены. В общем видимо так оно и было, но писать такое письмо человеку, нахоящемуся в заключении, да еще ни за что, ни про что, по политическим репрессиям и вспоминать там только одно плохое, было просто непорядочно, несправедливо. Можно было то же содержание изложить более мягко, тем более Вайбендер, по его словам, писал ей, чтоб она не ждала его и устраивала жизнь по своему усмотрению.
  После освобождения были ссылки-высылки. Мы работали на Усть-Нерском дорожно-строительном участке, жили в одном поселке "Переправа", близь Усть-Неры. В 1950м году меня перевели на Бурустах, а Иван Иванович женился на Насекиной, пожилой женщине с двумя взрослыми дочерьми и переехал на жительство на Усть-Неру. После этого мы не встречались. Погиб он в возрасте 50-ти лет, в 54м году, не дожив полгода до момента, когда нам всем сняли ссылки и разрешили выезд "на материик". А случилось с ним обычное бытовое отравление: вечером проводили гостей и в бидоне осталось немного хмельной бражки. Утром Иван Иванович налил себе к завтраку кружку бражки, выпил и отравился. Видимо бидон был изнутри оцинкован. Такая трагическая смерть!
  Еслиб в жизни можно было что-то изменить, что-то исправить, но живем один раз и живем только набело.
  
   Глава 3- ДЕЛЯНКИРСКИЙ МОСТ.
  ===============================
  Разговоры о консервации нашей Лесной ходили давно, а тут слухи поползли упорно в многих вариантах и когда раз вечером в палатку зашел Беньковский, мы насторожились. "Да закрываемся и уезжаем, вы уходите завтра, вечером, после работы, Хасан с напарником пока остаются - чурка нужна лесовозам. Шестерку Баллеса я задержу на пару дней, надо зачистить лесные дебри. У кого в матрацах сено, оставьте лошадям, а то они уже по ночам читают газеты. Готовьтесь все, я вас поведу, как только стемнеет".
  Вопросов не было, все этого ждали. Десятника мы уговорили покинуть Лесную засветло, чтоб не скакать в темноте по этой охотничьей тропке, но к лагерю подошли в кромешной тьме.
  У барака он с нами попрощался и отпустил нас. В бараке все оказалось для меня неожиданным: там светло, горят лампы, лампадки, плошки, из всех углов несется какой-то шум , вроде трещоточного или пулеметного. Я забросил на верхние нары свой мешок и забегал возле нар, стараясь понять, что здесь происходит, но понять ничего не мог, пока не увидел Иоську Целковского, с ним мы работали в бригаде Скворцова. Я забросал его вопросами и он быстро прояснил обстановку.
  Он сидит верхом на самодельной крупорушке или мельнице и мелет высушеный овес, а на печи у него лежит днище от железной бочки, на котором сушится новая порция овса. Я думал, что они так и варят намолотое с шелухой и кострыгами, но Иоська надо мной посмеялся:
  - А сито на что? -спросил он, вытаскивая из мешка самодельное сито, и тут же насеял отличной овсяной муки.
  Я был потрясен, но это было еще не все, он объяснил, что высевки он провеивает на улице и получает овсяную крупу и новые более бедные высевки. Да, но и их не выбрасывает:
  - Вон, смотри над печкой висит мой котелок с замоченными высевками, приходи утром, угощю первоклассным овсяным киселем.
  Оказалось у них вся технология отработана в деталях, ничего не пропадает. Бедные кони: не видать им теперь ни овса, ни ячменя!
  Откладывать или ждать было выше моих сил, я должен был уже завтра приобрести мельницу.
  - Достань на кухне две консервные банки и мы соорудим тебе агрегат, не хуже моего, а сито сделаешь сам из куска железа. Ну, а если есть гроши, еще проще: сходи в кузьню к Полещуку, он готовит отличные мельницы из толстенного железа, хоть они и тяжеловаты, но зато им нет сноса.
  Надо-ли говорть, что к завтрашнему вечеру я обзавелся всем, что было нужно, сидел верхом на собственной мельнице, сеял муку своим ситом, над печкой висел котелок с замоченными высевками и утром меня учили, как процеживать и варить овсяный кисель, котторый убегает из котелка, как молоко.
  Зато с работой у меня получилось неважно. Строительство котлованов заканчивалось, плотники начинали рубить ряжи под опоры пролетного строения. подсобников, вроде меня, осталось мало. Ими командовал десятник Тарнавский (фамилию пришлось изменить). Он послал меня к последнему котловану, береговому, где требовалось углубиться еще метра на полтора. там работало звено Аббаса. По интонациям десятника я понял, что там меня встретят без особого восторга, но идти было нужно. Я шел не спешил. По дороге встретил молодого парня, таскавшего какие-то обрезки бревен, видимо для ряжей. Предложил ему взять меня в помошники. Он объяснил, что работы у него мало, одному не хватит. Чтоб разговорить парня я предложил ему закурить. Он остановился и закурил свой табачок. Поведал мне, что бывший десятник Якуба писал звену Аббаса 300 процентов, а теперь он уехал с рабочими на Артык, где начинается строительство нового моста, вновь назначенный Тарнавский решил выполнение подрезать и ребята с ним конфликтуют. Костя мне очень понравился, он оказался ростовским студентом и мы вскоре с ним подружились, но это было уже на Артыке.
  А сейчас мне нужно было идти к Аббасу, хотя роль какого-то штрейбрекера меня не устраивала. Звено стояло с лопатами в руках, хотя все борта котлована были вычищены, грунта не было и надо было брать в руки ломы и кайла и лезть вниз, долбить мерзлую скалу. Когда я сказал, что Тарнавский меня командировал поработать в их котловане, первым закричал на меня молодой, красивый азербайджанец Камал.
  Он был из них самым горячим и нетерпеливым. Не сильно пожилой учитель из Казахстана, Танатканов пояснил мне, что у них спор с десятником и пока он не разрешиться, они работать по-настоящему не могут.
  - Сидячая, итальянская забастовка?- спросил я.
  - Наверное так и есть.- подтвердил Танатканов.
  А невысокого роста, отлично сложенный и прыгучий, как горный козел, звеньевой иранец Аббас Заде сказал, что в звено они меня не возьмут, так как на место ушедшего от них пятого к ним уже просился Нарулла Росулов и они обещали его взять. Ничего мне не сказал только четвертый член звена, старый туркмен Тохтаев Сапаркул. В общем мне вежливо отказали в праве работать с ними.
  - Я не собираюсь навязываться к вам в звено, просто мог бы поработать пять-шесть дней , углубить этот котловаи, после чего десятник нашел бы мне работу.
  Но их не устраивал и такой вариант и я уселся на борту в ожидании прихода Тарнавского, который обещал там быть. Ребята продолжали стоять на бровке котлована с лопатами в руках, первым плюнул на это Тохтаев и присел покурить. Камал просит его:
  - Сапаркул, ты вчера обещал рассказать, как получилось, что править миром стал Косый (по-руски, Обманщик). Вот и рассказывай, сейчас самое подходящее время.
  И Тохтаев рассказал восточную сказочку. Она мне понравилась и я ее запомнил:
  - Шайтан (Черт) и Косый долго спорили: кто из них должен владеть миром, а кто подчиняться и никак не могли переспорить друг друга. И тогда хитрый Косый предложил: "Сделаем так: кто из нас старше, тот и должен владеть миром. Скажи мне когда ты родился?" Шайтан согласился и сказал: "Вон, видишь утреннюю звезду. Я родился вместе с ней." Косый горько заплакала. "Что ты плачешь?" " Я вспомнил, в этот день погиб мой младший сын." Так он оказался старше Шайтана и тот вынужден был ему подчиниться.
  Пришел Десятник, высокий, молодой и красивый мужчина с ясными голубыми глазами и светлыми курчавыми волосами. У них началось долгое и нудное разбирательство. Тарнавского только поставили десятником и нельзя было допустить, чтоб у руководства участка сразу появилась жалобы, тем более, что Бакатов решает их в пользу рабочих. Вместе с тем нельзя было и потакать капризам звена - сядет на голову. Сорвал злость на мне, велел тут же лезть в котлован и долбить мерзлую скалу:
  - Верховая вода затопит котлован, заставлю таскать вёдрами.
  Неделю проваландался с этим звеном, Рябята в отдельности каждый достаточно интересен, а в целом звено ужасно нудное и я с удовольствием вырвался наконец на свободу. Работу дали каменную. Нет разбрасывать камни не пришлось, их по руслам разбросали колымские реки, а вот собирать и таскать к опорам пришлось нам.
  Повидимому наступил май, солнце не только светило, но и грело, реки еще не тронулись, но около моста протоки и лужи были заполнены водой и тогда очередь подошла таскать наверх, на пятиметровую высоту бревна, плотники тут же у моста их обрабатывали. Трапы были ужасные с надломами, в отдельных местах огромный прогон в тонну весом ложился на две "точки", и под концы становились самые крепкие ребята: Коля Шамрай, Гриша Фоков, и им приходилось становиться на четверинки, остальные могли помочь только поддерживать огромное бревно, толщиной с доброго поросенка, руками над своей головой. Но жаловаться не на кого, когда трапы строили, никто не подумал, что носить по ним придется самому.
  По таким трем или четырем калечным трапам и перетаскали весь лес на пролетное строение моста, никто не вспомнил о кране, лебедке или другом подъемном механизме, зачем они нужны, когда есть дармовая рабсила.
  Вобщем работа в мае была лошадиная, но новичков не было, на мосту работали ребята с лагерным стажем не менее пяти-шести лет, считая от 1938 года и спасал нас всех лошадиный корм: овес и ячмень.
  Утром валандаться с приготовлением пищи некогда, мы с баландой съедали весь полученный хлеб , сколько его там было сейчас не помню.
  В обед получали баланду и черпак сечки, но час перерыва позволял усилить баланду жменью овсяной муки и мы не пропускали такой возможности, для этого были достаточно голодны. Работали после обеда еще часов семь-восемь сначала с приличной тяжестью в желудке, которая довольно быстро рассасывалась, освобождая место ужину. Вечер для всех зеков - время занятия кулинарией: в это время люди сушат, мелют, сеют, веют овес и ячмень и готовят кашу.
  Как-то уже дома моего друга, Гришу Фокова спросили, где и как он со мной познакомился? Он ответил : "На Делянкире я у него купил котелок овса".
  Все было именно так. Гриша свечера довольно успешно "почесал королю бороду" и сбежал от картежников, намереваясь решить проблему питания. В это время, хотя на дворе еще светло, но время - ночное, барак отошел ко сну, я же не управился и за углом барака провеивал себе крупу. Тут мы и совершили сделку.
  Это еще не было дружбой, последняя завязалась год спустя на строительстве Андыгичанского моста.
  Могут спросить, а чем же мы все-таки отличались от рабочей скотины: ели, пусть и досыта, работали по двенадцать часов в сутки, а что же дальше?
  Должны же у людей быть какие-либо духовные интересы: кто-то может быть читал ходившие по рукам затрепанные книжки, листал старые газеты или журналы, разбирал Викторины? Ничего подобного не было, третий год шла война и для нас, зеков все было запрещено, в наше КВЧ не поступало ни газет , ни журналов, ни книг, развлекаться можно было только запрещенными, конечно самодельными картами. При этом играли не в преферанс или другие "умные" игры, а просто в "Очко" или по-старинному в "Стукалку". Читатель может сказать, что эта игра азартная и в нее играть садяться в целях наживы, а не духовного общения или развлечений. Но ведь туристы, посещающие игорные дома Могте-Карло или Лас Вегаса не всегда садятся за карты или за Рулетку, а если и садятся, то не для серьезной игры. Так и в лагерном бараке: "на интерес" играет 5-7 человек, столько же зевак наблюдает за их игрой, изредка подкидывая рубль-другой. Для этих картеж уже - развлечение. Но все это - только вершиа айсберга, а основная масса жителей барака проигрывает друг другу окружающие колымские сопки , какой уже тут материальный интерес или мечта обогащения. Ребята бывало не ложатся спать всю короткую летнюю ночь , не выиграв и не проиграв ни рубля.
  Карты в жизни лагеря вообще играют особую роль. Если нечем убить время садятся играть в "Дураков", в "66", в "Буру", другие подобные игры и при этом способны держать карты в руках целыми сутками. Ну, а когда рядом идет игра на интерес, окружающие играют в те же игры.
  Наконец где-то прорвало лед и по Делянкиру помчлись полые воды. Поляков предложил желающим подняться вверх по реке, взять готовые связанные плоты и пригнать к мосту. Желающих набралось с десяток пар и мы с нетерпением ждали как у них получиться, уж очень бесился Делянкир и не верилось, что по такой воде можно гонять плоты. Собственно говоря, так оно и получилось: некоторые пары посмотрели что и как творится и вернулись пешком, другие поняли, что плот не доведешь до места. но тащиться назад десяток километров по затопленному лесу не хотелось и столкнули плот с берега. До моста довели три плота, а один из плотогонов, дядя Лева так и остался на середине реки в завале корчей и там просидел трое суток по пояс в воде, пока его сумели снять. Кому-то удалось накинуть на него аркан. После этого "сидения" дядя Лева стал какой-то тихий и молчаливый и лекпом, а им была наша прекрасная Полякова Надежда Константиновна, месяц держала его в бараке, но он так и не оклемался. Между прочим у Поляковой был помогайло, заключенный Липин, который выполнял добрую часть ее работы.
  По поводу знаменитого Липина даже перефразировали слова известной песни: "Ты норму не сделал не смеешь идти, Бакатов тобой не доволен. Ты Липину должен пойти и сказать, он стланнику даст, если болен." Намек на то, что лечили только настойкой кедрового стланника, других лекарств не было.
   Мой новый знакомый Гриша Фоков пошел за плотом с Крашенинниковым. Он так описал происшедшую с ними катастрофу. С десяток километров они поднимались по реке, не видя ни дорог, ни тропочек, шлепая по щиколотку в воде. Плоты поразобрали ушедшие вперед пары. Увидели отличный плотик , связанный вицами из десятка бревен, рядом лежали два вырубленных 6-тиметровых шеста.
  Плот лежал на двух бревнах наклонно к реке, приподнять концы бревен и вода подхватит плот. А вода неслась мимо бешенным потоком и глядя на него щипало за сердце. Но их было двое и один перед другим не мог сплоховать: взяли шесты, подняли один конец бревна и плот пополз в воду. Дальше счет шел на секунды и вот поток выплеснул их на середину реки, шесты местами не достают до дна. Каждый работает шестом, как договорились раньше. Когда они чуть успокоились, впереди по курсу показалась длинная жердь, висящая поперек потока и под давлением воды вибрирующая над поверхностью, встречи с ней избежать было нельзя. Они приготовились прыгать, но она хлестанула каждого из них по ногам и сбила с плота в воду. Плот оказался впереди, они гнались за ним, не видя друг друга. шест в руке помогал держаться на плаву, да и в таком могучем потоке трудно утонуть, если можешь держать дыхание. В общем плот от них ушел в какой-то завал корчей, а их раскидало по разным берегам и они, жутко усталые, поздно вечером еле добрались до барака.
   Рядом с нашей стройкой, буквально за сопкой шло строительство базы Колымснаба. Там не хватало рабочих вообще и квалифицированных в особенности и тогда их начальство забегало к мосту и начало вербовать наших рабочих к себе, как бы на вторую смену, за второй паек. Тарнавский дал добро и у нас оказалось немало желающих. Как раз в это время мы носили на мост накатины для настила и шести с половиной метровое бревнышко вдвоем, а 8-миметровые - для пожарных площадок, даже втроем. Находились здоровые ребята: вот соседнее звено: Щамрай и Фоков брали на плечи каждый по бревну и так высвобождали время, чтоб пораньше побежать на стройку Колымснаба, там хорошо кормили и давали полную хлебную пайку.
  Настил, перила! Мост уже вырисовался, осталось, как всегда у строителей сотни три недоделок и объект можно сдавать. Тарнавский уже укатил на Артык, оставил Биньковского подбирать хвосты. А у нас те, кто связан с Колымснабом, не спешат отсюда уезжать, где еще такую кормушку найдешь, а остальным сидеть на доделках надоело, непрочь поработать на новой стройке.
  Пока мост еще не был готов, с какими трудностями сталкивалось наше снабжение, чтоб переправить продукты на другой берегю.
  Пришел как то каптер и с ним возчик с вьюком.
  - Кто перенесет через мост мешок муки, даю пачку махорки.
  Фоков говорит: "Перенесу". А там нужно подняться на 5 метров по крутому трапу, затем пройтись по голым прогонам, наблюдая как внизу на камнях кипит пена потока. Два раза бедный Гриша чуть не упустил мешок с плеч, но собрался с силами и донес до места. Все-таки -75 килограммов!
  Мы кричали ему здорово.
  Эти прогулки на высоте по голым прогонам, да еще с бревном на плечах были для всех нас немалой проблемой. Сначала я думал, что мне не пройти, но вот выходишь наверх, на плечах конец бревна, второй - у напарника. Надо идти вперед, сбросить балан нельзя, можешь покалечить идущего сзади. И так проходишь раз, проходишь два и постепенно привыкаешь. Главное: не глядеть вниз, под ноги. Смотри дальше, вперед и ты не видишь ни высоты, ни пены.
  А плотник Опрышко нам дал урок хождения на высоте. Перила готовы по всей длине моста, а кое-где еще и выступы пожарных площадок. Он вспрыгивает на перила и идет по ним, мало того, что идет, еще и разговаривает с идущим рядом по настилу. Идет и обходит по переилам все пожарные площадки,
  
  
   х х х
  
   Глава 1V - СЛУЧАЙ НА АРТЫКЕ.
  ================================
  Пришло время и нам покинуть Делянкир и отправиться на новую стройку. Покидал я этот мост без особой печали, хотя казалось бы и проработал там, по лагерному счету достаточно долго, более трех месяцев и вложил в этот мост не мало своего труда, но все дело видимо в том, что работал я со случайными людьми, не имел постоянного партнера, поэтому и в памяти этот период остался, как мало чем примечательное время коротких знакомств.
  То, что предстояло, этапом назвать было трудно: расстояние до Артыка где-то 70-80 километров, собирается нас 15-16 человек и идти придется без конвоя. Хотя в районе, где работают только под конвоем, передвижения безконвойной группы вызывает подозрение и смотря по настроению того или иного начальника конвоя такую группу могут просто задержать и объявить беглецами. Все было бы просто, еслиб по трассе уже могли пробиться автомашины, но полотно дороги отсыпано "пунктиром", обрываются насыпи как раз у речек и ручейков, там автомобилям пробиться трудно, хотя недели две спустя в этих местах дорожники сделали объезды.
  Не знаю кому в голову пришла эта гениальная идея, только нас, как это случалось в Кавказскую войну, отправили на Артык с оказией. Нашим спутником оказался трактор с санями, загруженными продуктами для новой стройки.
  Тракторист Кузьма Лахтин был доволен, ведь теперь мы волей-неволей будем охранять его груз. На санях среди мешков и ящиков мы расположились довольно комфортабельно, некоторые даже сумели уснуть. Так мы проехали добрую половину пути, когда на одной лежневке, еще не засыпанной грунтом, под тяжемтью саней сломалась тонкая жердь и обломок ее встал "на дыбы" и пробил какой-то мешок с продовольствием и ящик с чаем. Последнее я запомнил хорошо, потому что у нас с куревом было туго и мы попробовали собрать рассыпаный чай и свернуть цыгарку, но для курева чай оказался непригодным. Этот проклятый обломок настила высунулся снизу рядом со спящим этапником, его спасли какие-то десять санитиметров и теперь никто не спешил залезать на тракторные сани, шли вслед ватагою, стараясь держаться насыпи.
  Вдоль всего пути дорожники вели отсыпку полотна буквально на каждом километре и везде возле них сидели бойцы. теперь мы имели все основания оценить преимущества работы у Бакатова: мы за последние месяцы забыли как выглядит стрелочек с дудоргой и разглядывали их с удивлением: эти сидящие без дела люди не вписываслись в картину стройки, спрашивается: ну куда можно убежать на Колыме? Неожиданно мне пришлось самому отвечать на подобный вопрос. случилось это так. Тракторное хозяйство было весьма ненадежно: тракторный парк состоял из отслуживших свой срок механизмов, поддерживаемых примитивным ремонтом. Редко выпадала смена, чтоб трактор не ломался, поэтому ценились такие кудесники, как наш Кузьма Лахтин, умевшие огромными трудовыми усилиями дать своему трактору и вторую и десятую жизнь.
  Там, где работали механизмы, обычной была картина, когда механизм не работает а под ним лежат машинист и его помошник, отыскивая причину остановки.
  Случилось подобное и с нашим трактором и Лахтин и его помошник Колмогоров заняли свои места внизу. В это время меня окликнули из группы работающих дорожников и я узнал своего близкого друга Володю Мухтарова, с которы работали на строительстве Оймяконского аэродрома, затем вместе шли пешим этапом на Хандыгу и там отработали год. Меня отправили раньше и, попав к Бакатову, я потерял своего друга из виду. И вот теперь он объявился здесь, на какой-то небольшой дорожной лагерной командировке. Я так обрадовался встрече, что ворвался в зону работы их подконвойной партии, не подумав о возможных последствиях. Конвоир никак не прореагировал на мое появление, я же, кинув ему два слова: "На минутку, гражданин боец" и обнявшись с Руфатом, взял в руки кайло и начал работать со всей партией. Мухтаров рассказал мне, что сначала устроился здесь неплохо: местный каптер взял его к себе дубаком (сторожем), отдал ему ключи и поручил за себя отпускать продукты и вести учет наличия продуктов по амбарным книгам и он, Мухтаров работал очень аккуратно и не имел никаких замечаний, как и у Урбанова на Хандыге. Но тут возник конфликт между каптером и работником учетно-распределительной службы вышестоящей организации и тот в пику каптеру забрал у него дубака и дал ему другого, бытовика. Так Руфат оказался на общих работах.
  - Наш начальник- инспектор лагкомандировки продолжает за меня хлопотать и говорит, что уже обговорил это дело с начальником ОЛПа и скоро все решиться.
  Мой трактор затарахтел, мне нужно было бежать к своим и я простился с Мухтаровым, но тут возникло совершенно непредвиденное обстоятельство: конвоир не захотел выпускать меня из своей зоны,
  -Ты видишь таблички запретной зоны, переступишь черту, буду стрелять без предупреждения.- сказал он мне и в глазах его горел огонек лютой ненависти, Никакие просьбы, уговоры на него не действовали, он знал одно:
  -Кончим смену, уведу тебя в зону, там опер выяснит откуда ты бежал,а сейчас отойди от рабочих и стань вот здесь.
  Трактор мой уехал, а с ним ушли и ребята, я остался. Впереди виделись одни неприятности. Мухтаров меня успокаивал:
  - Не тушуйся скоро из зоны выйдет наш начальник, он разрешит тебе уйти.
  Так и случилось: обходя производственные объекты, к нам подошел начальник, ребята рассказали как все случилось и, к большому неудовольствию стрелка, он вывел меня за черту запретной зоны.
  А дальше все шло по схеме: на молоке обжегчись - на воду дуешь. Я мчался в сторону Артыка, по следу трактора, обходя стороной по разным чащобам и болотинам работающие подконыойные партии, не обращая внимания на окрики некоторых конвоиров. Наконец я увидел трактор, он застрял в какой-то канаве и Кузьма с Колмогоровым лежали под ним и что-то добросовестно развинчивали и подкручивали.
   - Иди, догоняй ребят, они ушли недавно: ремонт затягивался и я их отправил. Тебе тоже здесь нечего делать, сколько мы тут простоим, знает один Бог, а нам ты не поможешь.
   И я побежал дальше. Через какое-то время я заметил, что все пешеходные тропки сбегаются к насыпи, видимо близка переправа через Артык. Впереди на насыпи работала большая бригада дорожников. Конвоиров я не заметил, но они должны были присутствовать и обежать их стороной, как я поступал ранее, здесь было просто негде. Я стоял за кустом, стараясь отдышаться и искал выхода. И тут я увидел наших этапников, они были совсем недалеко и шли боковой стежкою, растянувшись довольно. Они еще не подошли к работающей бригаде и, еслиб я мог их догнать..., догнать до того, как они подойдут к конвою и покажут ему свою бумагу-пропуск! Но ведь я так устал, хоть и бежал до этого отдельными перебежками. И тут я вспомнил о "втором дыхании",оно у меня появлялось в самый критический момент бега. И я побежал и побежал изо всех сил, только так можно было его вызвать. Я совершенно задыхался, появилась острая боль в голенях, ноги плохо слушались, перед глазами плыл туман, но я продолжал свой бег.
  Будь я в нормальном состоянии, я бы не рвался из последних сил, так как, заметив мое появление товарищи собираются подождать и вместе подойти к последнему рубежу, но я перед собой не видел ничего и продолжал бежать из последних сил, в ожидании второго дыхания, И оно пришло ко мне, пришло внезапно, как удар молнии, я легко и свободно вздохнул и от этого вздоха перестали дрожать ноги и с глаз спала пелена тумана. Теперь, когда я мог свободно бежать еще 2-3 километра, оказалось, бежать никуда не нужно: они стоят совсем близко и ждут меня. Забелин на радостях даже обнял меня за плечи:
  - Молодец, Николай, а я, честно говоря, уже думал - захомутали тебя основательно и не видеть тебе вовек Мостового прорабства.
   - Так она и было бы, еслиб друг мой не упросил начальника отпустить.
   - Значит хороший друг!
   Тут мы подошли к трем конвоирам, охранявшим рабочую бригаду и предъявили Список-пропуск. Они по очереди разглядывали его, но придраться было не к чему, попросили закурить и открыли нам путь на Артык.
   Дорожники сообщили неприятную новость: обычно мелководная речушка неожиданно взыграла, взломала лодочную переправу, когда в лодке сидело 12 человек, и в результате пятеро как-то пострадали. Двоих как будто и сейчас ищут по берегам реки.
   Нам надо было спешить принять участие в поисках.
   Поселок бакатовцев, состоявший из аккуратненького барака и нескольких избушек для придурков, прилепился к левому берегу реки. Он стоял на высоком месте и бушующие воды мчались мимо вровень с берегом. В бараке кроме очень неразговорчивого дневального не было никого. кое-как он нам объяснил, что все пошли искать пропавших без вести десятника Якубу и повара Амзаева.
  В бараке сидеть было просто неприлично и мы всей командой двинулись к переправе.
  Даже не верилось, что когда-то переправа осуществлялась по этим мосткам, уложенным на козлики! сейчас здесь как-то особенно мощно катила свои воды река. на воде не было ни ряби, ни волн - гладкая , мощная струя вровеннь с нашими глазами. Был какой-то рассказ у Киплинга, как люди спорили, что на свете сильней. Помню один там доказывал, что нет ничего сильней мускулов его лошади. И вот ударило наводнение: и что осталось от его лошади! Запомнилось мне особенно именно водная гладь, спокойная и внушающая. с того берега к нам плыла лодченка, сама маленькая, а весла длинные. Ее сносило течением, но лодочник спокойно греб и причалил у переправы. Это был крупный, довольно рыхлый мужчина с голубыми глазами и некороткими русыми волосами - наш, бакатовский работяга - Третьяков. Другого такого я не встречал. Он думал, что мы хотим перепраиться на тот берег и приехал за нами. Мы попросили его рассказать, что же здесь произошло.
  По его словам, здесь была хорошо организована лодочная переправа. Лодка ходила по тросу, двигаемая напором воды, по схеме парома-самолета. В тот день лодкой управлял лучший рулевой, Свинарчук. правда на этот раз лодка оказалась перегруженной: двое вскочили в нее при отправлении. Вода стояла высоко и трос играл, то погружаясь, то выскакивая из воды и где-то, не доходя середины реки блочок на тросу заело, лодка остановилась и на нее обрушилась вся масса воды, погружая ее ко дну. Все пассажиры вмиг оказались в воде. Перед ними стоял выбор: куда плыть. Правый берег был дальше, но туда бил ток воды и там близко отмели. Кто туда поплыл, спаслись. Боков кричит спасите, тону, а по берегу бегает Тарнавский и говорит ему:"Боков, стань на ноги!" Тот встал и оказалось воды ему по-колено. Левый берег казалось был рядом, но струя отбивала пловцов на середину реки, а у берега была глубокая промоина. На этот берег выбежали люди из барака и помогали плывущим. Бесков у самого берега уже тонул когда ему бросили "конец" и он оказался на суше. С Котом оказалось хуже: он уцепился за корч, а тот медленно плыл, цепляясь за дно. Ему бросают веревку: а он в шоке и боиться отнять руку от корча. Кто-то догадался привязать к веревке камень и бросить его за спину Кота. Это и спасло. Тот, почувствовав на себе веревку, обвязался ею и его стянули с корча и вытащили. Кот оказался в сильном шоке, не отошел и сейчас. Интересно: у Кота в кармане была тридцатка, вода вывернула карман на изнанку и денежки уплыли.
  О пропавших без вести мало что мог рассказать и Третьяков. По его разумению Амзаев был чрезмерно полный человек, к тому, как говорят, не умел плавать, кроме как на дно он никуда по такой воде пойти не мог. Через два-три дня его тело выбросит Нера. А вот как получилось, что не сумел выплыть могучий казак, хороший пловец, Якуба - остается гадать. Возможно сердце...
  Третьяков был прав: на третий день Нера выбросила на берег: недалеко от впадения Артыка, тела утонувших и она же разгадала загадку гибели Якубы. За его шею, спасаясь, ухватился Амзаев, а мужик он был тяжелый, утопил десятника и утонул с ним сам. Кстати Амзаев был поваром и ехать на тот берег ему не было нужды, Якуба его в лодку не пускал, но он вскочил, когда лодка отчаливала. А интерес его составлял спрятанный на правом берегу мешечек с 4-мя спичечными коробками махорки. За них он и отдал обе жизни.
  На Артыке работа нашлась не всем, меня в числе десяти работяг снова погрузили на тракторные сани все того же Кузьмы, вместе с палатками, печками и другим хозяйственным скарбом и повезли в обратном направлении на ключ Спокойный, готовить котлован для устройства минимоста. Когда мы установили на месте палатку и переспали в ней первую ночь, пробуждение было чрезмерно прекрасным, трудно поверить, что такое может продолжаться даже неделю. Потом ребята припишут мне сглаз, но мы действительно не прожили там и недели. Случилось так, что прорвавшийся в наши края лесовоз с деталями сваебойного копра в кузове и Поляковым в кабине остановился около нашей палатки и нам было велено грузить на лесовоз весь скарб и грузиться самим. Станция назначения - Артык.
  
   Глава 5- ОПАЛЬНОЕ ЗВЕНО.
   ==========================
  Наш лесовоз остановился на берегу у самой воды, мы соскочили на землю, увидели, что разбивка сделана, значит вот она первая, береговая опора моста, хорошо, еслиб нас и назначили бить сваи: люблю заниматься незнакомым делом. Из кабины вылез Поляков, протянул нам бумажку, сказал:
  - Собирайте. Пока не соберете в барак не уходить. Принимать копер буду сам, так что, как кончите, ночь-полночь, не важно, придете за мной. Кому что неясно?
  Нам неясно было все, но мы промолчали и он ушел. За дело взялись все вместе. В нашей пятиерке Митя Куликов - проворовавшийся кассир Якутского Аэрофлота, а по хобби - классный сапожник, Костя Руденко - студент Ростовского института инженеров транспорта, Бесков - механизатор МТС, ну и я - не состоявшийся технолог. Кот в обсуждении участия не принимал., делал, что ему поручали. Он еще не отошел от потопления, был молчалив, замкнут и мы его не беспокоили.
  Еслиб в сборке было что-то сложное, очевидно дело поручили бы инженеру, мы это понимали , смело разбирали конструкцию и постепенно в основном прояснилось, а вот что с Тарнавским, почему он не появляется, ведь водитель наверняка его нашел и сообщил обо всем. Значит он чем-то недоволен, Скорее всего ему не понравилось поведение Полякова, так демократично отдавшего нам схему и поручившему заняться сборкой, без его участия. Получается, надо быстрей отдать ему эту чертову схему, иначе нас ждут неприятности. Ну, чтож, обедать нам все равно нужно! Оставили Кота караулимть детали, забрали схему и пошли.
  Нашел я его избушку, стоят топчаны, застеленные суконными одеялами, около каждого -тумбочка, на ней керосиновая лампа. Читай-не хочу! Виктор лежит, вытянувшись во весь свой могучий рост, читает Стендаля: "Красное и Черное". на минутку уколола зависть: вот так бы жили все работяги! Глядишь, половину из лагерей надо было бы гнать силой. Хотя нет! жили мы на БАМе не хуже и все равно только и мечтали о свободе. Он не встал, только отложил книгу. Я уселся без приглашения на соседнюю койку, подал ему злополучную схему.
  - Ты же ее разобрал, зачем мне даешь?
  - Я и обязан был разобрать, сверить: все ли детали налицо? Вот не досчитали двух болтов, трех гаек и хомута. Размеры здесь указаны. Напиши Карлу Маценюку. Надо сделать быстро, без них не соберешь.
  - Сам отнеси, скажешь: Поляков велел.
  - Напиши, а то он может не сделать и сорвется сборка.
  Он неохотно взял бумажку, сунул в грудной карман. Я сидел ждал, что он скажет. Он молчал. Надо было что-то решать, я сказал:
  - Детали там Кот охраняет. Трос мы проверили, он новый. Так что давай решай, кто будет собирать копер, пусть идет быстрее.
  Я поднялся уходить.
  - Не выламывайся, в записке Полякова написана твоя фамилия, иди сбалчивай и как закончишь скажешь мне.
  - Вот это деловой разговор.- сказал я, забирая схему и унося ноги.
  Солнце зашло, окружающий нас мир засыпал, было светло, западный горизонт излучал нежный розовый свет. Мы все не решались идти будить начальство, проверяли копер и так и эдак, подвязали даже бревно вместо сваи, но ударить не решились - хлопок будет слышен. Скажут самоуправство.
  Пусть сначала примут.
  К Тарнавскому пошел сам, он как будто сменил гнев на милость:
  - Полякова будил?
  - Не ходил.
  - Ладно, иди на копер, я зайду к нему сам.
  Все прошло нормально, дефектов в нашей сборке не обнаружили. Мы дали первую залогу по бревну, привязанному к направляющим и 10 хлопков понеслось по водной глади в ту и другую сторону, возвещая о начале новых трудовых свершений. Поляков откровенно улыбался, для него мост на сваях - это новая строительная технология и сегодня она начинала внедряться в производство. Он с удовольствием инструктировал нас в третьем часу ночи и как устанавливать по отвесу и сваи и сами направляющие копра и как записывать залоги и как фиксировать отказ сваи и обо всем таком, что связано со сваебойными работами. Отправляя нас в барак в пятом часу утра, сказал:
  - Мы с Тарнавским решили поставить ваше звено в ночную смену.
  Вы сами сболтили копер и в случае поломки без труда сможете его отремонтировать. Аббас же со своим звеном должен работать днем, когда мы находимся рядом. Выйдете на смену сегодня в 9 часов вечера, так что хорошо отдохнете.
  Так началась наша сваебойная эпопея.
  Когда пробежала неделя, а нас не сняли с ночной, ребята возмутились. Разбору этого вопроса я посвятил один перекур.
  - Сейчас всю ночь светло и так будет до августа. У нас не бывает начальства и мы предоставлены самим себе. Это лучше или хуже?
  Ночью конечно же прохладней и куда меньше гнуса днем для работы жарко, посмотрите, как мучаются аббасовцы! Ну, так что вы бурчите? Не лучше-ли только делать вид, что мы страдаем в ночной, чтоб никто не догадался, как нам хорошо.
  Нам действительно удобно было работать ночью, за исключением одного: ночь дана человеку для сна, а не для работы. И вот, прокрутив залогу, мои товарищи устраивались не столько отдохнуть и покурить, сколько покемарить. Поднять их к лебедке от перекура к перекуру становилось все труднее. Да и мне эта обязанность была противна. В одну прекрасную ночь я решил попытать счастья в переложении рассказов великих писателей. Мастерство рассказчика выручало часто, а один раз в ЗУРе на прииске "Штурмовой" спасла мелочь - жизнь! Нужно было попробовать ее в ночных условиях.
  Как раз с вечера мы поспорили с Котом, что полезней для человека с детства работать или наоборот. Я настаивал на том, что в меру тяжелый труд в 12-14 лет, как это было в крестьянстве, только полезен. Крестьянские дети, при приеме в армию, оказывались много здоровее горожан. на перекуре я предложил выслушать рассказ О"Генри о том, как одного безнадежного больного отправили в прерии Запада, поработать летний сезон на чьем-то ранчо и как к осени он вылечился от скоротечной чахотки.
  Эффект превзошел все ожидания. Не было нужды поднимать кого бы то ни было. Только я подходил к лебедке и клал руку на ее рогача(двойную рукоятку лебедки), все спешили занять свои места, так как я тут же начинал новый рассказ или продолжал ранее начатый роман. Большущим любителем слушать , как это не странно, оказался студент Костя Руденко. В нашем звене он взял на себя функции: отцеплять и зацеплять "бабу", и за этим скакал на лестницу.
  Теперь Костик соскакивал с лестницы и, чтоб лучше слышать, клал свою руку на рогача, помогая крутить. Это была 5-я рука и залога шла легче. Конечно совсем без сна в ночную смену обойтись невозможно и на границе ночи и утра, когда особенно хочется спать, мы укладывались на мостки копра и спали в полную силу, оставив бодрствовать сменного дежурного. За лето не случилось ни одного прокола. Если десятник ехидно спрашивал, почему с четырех до шести не было слышно ударов, я обычно ссылался на необходимость профилактики. Теперь то ночи пролетали с удивительной быстротой и утром во время сдачи смены мы чувствовали себя настолько бодро, что могли сразу идти в лес за ягодами и грибами и так обычно и делали. Тогда я питался вместе с Костей Руденко и мы, сходив в лес, часто набивали до отказа его полуведерный котелок маслятами и жарили их на костре, невдалеке от копра.
  Когда Бакатов бывал на Артыке, он неизменно заглядывал в висящие над кострами котелки и весело шутил по поводу нашего обжорства. Казалось бы у нас дело спорилось и можно ждать от руководителей только хорошего отношения, но с десятником контакта не получалось и раз Дмитрий четко выразил мысль, которая давно бродила в моем мозгу.
   - Ты знаешь, Николай, сколько мы не стараемся и не отрабатываем нашу технологию, для Виктора мы не только вторые, но опальные. ОПАЛЬНОЕ ЗВЕНО. и никакие силы не снимут с нас этой опалы. Ну в отношении меня тут дело ясное: я испортил ему сапоги и мне он этого не простит. Ну, а Вы то что?
  - Меня он не взлюбил еще на Делянкире и не взюбил за то, что ко мне очень по дружески относился Якуба, Вот то действительно был десятник. Ну характер мой конечно - не конфетка. Я не люблю соглашаться, люблю поспорить, а он не выносит, когда с ним спорят. И тут у нас с ним изменений тоже не предвидится.- сказал Костя.
  Был глубокий вечер, в окружающей природе царила тишина, все располагало к задушевному разговору. А у нас был какой-то технологический перерыв: то ли нам не подтянули сваи, то ли сваи были, но не было к ним "башмаков", а Поляков категорически запретил нам забивать "голые" сваи.
  - С сапогами дело - еще куда не шло, и твой характер, Костя для десятника возможно и неудобен, а вот Якуба тут наверно не при чем: его мало кто помнит. -рассуждал я вслух.
  - Да многие не помнят, многие не знали его, но для Виктора он и сегодня жив и стоит поперек дороги.
  - Якуба не только к тебе хорошо относился, он годувал и звено Аббаса, закрывал им наряды на 300%, а сейчас не нарадуется на это звено и Виктор, как ты это объяснишь?
  - А ты забыл, как он это звено поначалу принял в штыки, а потом они сумели к нему втереться. Да и вообще не может же он держать в опале все звенья, тогда, он может сам оказаться в опале.
  - Ну хорошо, у вас есть причины, а что же у нас с Котом, мы ему и слова против не сказали. Чем мы то ему не угодили? Просто диву даюсь.- высказался Бесков.
  - Вы виноваты тем, что поддерживаете нас, вместо того чтоб возмущаться как мы плохо ведем себя: не хотим уступать первенство Аббасу. Пожалуйтесь ему разок и лучше вас у него не будет - резюмировал Костя.
  - А я так плевать хотел на его капризы. - высказал свою точку зрения Кот.
   Я попал в опалу за то, что Поляклв сам сформировал звено и назначил меня звеньевым, не спросив Виктора и главное, что мы справились с заданием.
  И теперь, чем лучше работает наше звено, тем обидней нашему десятнику. Со мной попали в опалу все члены звена. Их характеры или испорченные сапоги - это все ерунда, он бы давно все это забыл, а вот то что мы бьем аббасовцев каждую смену, это -для него непереносимо. И где выход? Воевать с начальством все равно, что мочиться против ветра.
  Я вспомнил с чего все началось. На береговой опоре грунт плотный сваи шли плохо, к тому же было еще начало лета и мерзлота начиналась на глубине трех с небольшим метров. я предлагал Аббасу забивать в смену по одной свае, тогда в случае недоразумения будет известно чья свая подкачала.
  Тарнавский же бегал и все подзуживал, мол норма 4 метра и звено Аббаса заткнет вас за пояс и даст норму. Ребят это раздражало, но я продолжал держаться. Аббас нарушил нашу договоренность, утром десятник прибежал в барак и торжественно сообщил, что звено Аббаса забило за смену 4 с половиной метра. Руденко взорвался первым:
  - Мы сегодня дадаим пять. - сказал он десятнику. И конечно мы дали, но для этого пришлось поставить новую сваю и дать на ней несколько залог.
  Нашим сменщикам это не понравилось, им пришлось добивать нашу сваю и ставить новую. А Виктор снова прибежал в барак с известием, что они тоже забили 5 метров. на этот раз не выдержал Митя и обещал Виктору дать пять с половиной. и обещание он дал не случайно, у него в голове зрела идея и перед началом смены они с Костей куда-то исчезли. Оказывается они ходили к плотникам и взяли несколько анкеров, которыми укрепляют прогоны моста, и приспособили их вместо катков. Теперь передвижение копра и его настройка требовали вдвое меньше времени. Аббасовцы не поняли и, приняв смену, выбросили их из под копра. Они застряли на 6-ти метрах, а наши ребята рвались вперед, не остановились и на восьми. Я был противник этой гонки, но, во-первых, желание звена - закон, во-вторых, и сам увлекся изысканием резервов и работали мы без особого напряжения, чему способствовала, как я уже говорил, и ночная смена.
  Было дико смотреть, как утром, еще до сигнала развода Тарнавский бежит к нам, чтоб не дать нам поставить новую сваю и отстучать на ней одну-две залоги. С ним же бежал кто-нибудь из того звена, чтоб принять смену. А, когда мы закончили береговую опору и перетаскивание копра на русло реки пришлось на их смену, он услал их куда-то и перевел нас в дневную смену.
  Там пролет между опорами 24 метра. Нужно было поставить в русло реки 4 козла, затянуть на них прогоны и закрепить скобами всю конструкцию. После этого закрепили конец троса за козел, под копер подсунули свои катки и поехали. Двое крутят лебедку, а двое помогают с боков, чтоб копер не "сыграл" в воду. А вода кругом кипит, ведь это - Артык, по якутски река, текущая в подземное царство. Я с ломиком скачу по прогонам и не пойму кто это скачет рядом. Взглянул, а это сам Бакатов. У меня упали в воду рукавицы, а он прыг реку в коротких сапожках и подает мне. И такое с ним бывает. А потом мы упустили сваю и по бакатовским законам пришлось бы платить в пятикратном. Мощная свая поплыла, как торпеда, сбивая верши и морды рыболовов. И это к счастью: Наседкин поймал ее и привел к нам на шнурочке.
  Этот конфликт с десятником расцветил нашу жизнь всеми цветами радуги он прибегал к копру, чтобы сказать нам что-нибудь неприятное. этот человек с мощной мужской фигурой обладал "женским" характером и его мелочные выходки возмущал ребят звена до глубины души. Единственно, что нас успокаивало - Поляков был на нашей стороне, хотя он ничего не говорил, но мы чувствовали и этого было достаточно.
   х х
   х
  И все-таки в этом конфликте была страница, которую открывать не хочется, но из песни слова не выкинешь. то-ли в конце июня, толи в начале июля у нас оказался перерыв. Моих ребят куда-то услали я оказался в бараке в одиночестве. И тут забегает Тарнавский:
  - Саркисов пойдешь со звеном Аббаса на выборочную заготовку леса. Спецификация у них есть.
  Я промолчал, хотя это задание было более чем странным, да и он не смотрел в мою сторону. Из барака вышел с ними, старался держаться позади. Звеньевой сказал, что могу инструмент не брать, у них хватит. Перебрались через реку, прошли гриву, где я брал малину и вдоль которой ходили за голубикой. Там свернули с трассы и пошли к лесу. Леса там собственно не было: все что можно вырубить, уже вырублено. Подошли к полосе оледеневшего снега (это в середине лета), летевшие за нами тучи комаров с писком закружились на границе снега, некоторые полетели дальше, садились на вытаявшие веточки голубицы.
  Я высчитываю, что же им нужно? Тарнавский хочет просто попугать меня или тут что-то серьезней. Придется подтолкнуть их пока мы не зашли слишком далеко в лес, сейчас нас хорошо видно с трассы. Говорю Аббасу:
  - Вы я вижу тут и без меня управитесь, а я чтоб не мешать вам, пойду пройдусь по ягодникам.
  - Нужно поговорить.
  - Давайте поговорим, если есть о чем.
  - Есть о чем. Нам известно, что ты предавал людей.
  При этом остальные члены звена подтянулись к нам поближе и как бы окружили меня. Угроза стала вполне реальной: кроме Росулова, у всех в руках были лесные инструменты: пилы, топоры, ваги. Один ударит и по закону толпы остальные начнут добивать. Но мне думать не о чем, я для себя все уже просчитал, и этот вариант тоже. Говорю спокойно:
  - Я никогда никого не предавал. Даже на следствии молчал 19 дней, дал возможность своим однодельцам взвалить на меня все, что они нашли нужным, потом подписал все, что они наговорили и мы остались друзьями. Ну, а что касается вашего разговора, тут либо вы назовете где и когда я совершил предательство, либо вы назовете того подлеца, который это вам сказал и тогда разговор у меня будет с ним.
  Кстати я в лагерях уже 12 лет и, если б за мной водились подобные грешки, меня б давно стерли в лагерную пыль, а я и сейчас среди зеков пользуюсь уважением.
  - Предателей бьют. Ты докажи, что ты не предатель и никого не предавал, тогда мы тебя не тронем.- заорал на меня Камал.
  - Ты Камал еще молод и много не знаешь. Вот спроси у Танатканова, и он тебе объяснит, что существует презумция невиновности, что невозможно доказать, что ты за свою жизнь никого и никогда не предал, что человеку нужно предъявить конкретное обвинение, сказать, что там или тут в таком то году и месяце он заложил того-то и того и те получили по второму сроку или просто их взяли под конвой. Вот тогда тот, кого вы обвинили найдет свидетеля, с которым там в то время работал и тот опровергнет ложь и клевету. Другого здесь не дано. Ну, а бить человека, да еще впятером одного, к тому же безоружного - это бандитизм, а против бандитов человек бессилен.
  Рассказывать все детали нашей перепалки вряд-ли необходимо. то что на меня наклеветал Виктор я не сомневался, но им об этом не говорил. Они тоже не хотели выдавать источник и я их предупредил, что если они не назовут источник, то повторять обвинение в мой адрес не имеют право, иначе я оставляю за собой право публично набить рожу, как клеветнику. С тем я их и покинул.
  Думаю, посылая их "на дело", Виктор не мог толкнуть на применение оружия, хотя-бы наших топоров. Операция была задумана "на испуг" и аббасовцы на этом разговоре могли считать свою миссию выполненной. В последствии я работал с ними и даже напарничал и отношение ко мне было вполне дружелюбным, об описанном инцинденте никто не вспоминал.
   х х
   х
  
  На Делянкире я тоже пробыл три месяца, но о том времени писать было трудно - в памяти осталось мало фактов. Другое дело - на Артыке здесь, с моей точки зрения, много интересного, характеризующего лагерную жизнь на этом участке, - только пиши и пиши. И не только о конфликтных ситуациях!
  Хотя бы о сплавщиках, там были очень колоритные фигуры. Безконвойная работа позволяет каждому человеку заявить о себе.
  Вот Мочевариани и Муринашвили - вечные напарники, весь срок продержались вместе. На Артыке они - на сплаве. Сплавщики здесь котируются выше всех специальностей и не в малой степени это их заслуга.
  Когда, пригнав плоты, являются в барак в своих сапогах-до-пояса, завернутых книзу и Мочевариани в картинной позе ложится отдыхать, а Муринашвили начинает свои рассказы о приключениях, весь барак немедленно оживает.
  - Только оттолкнулся шестом от берега, плот как подхватит течение, как помчит, я еле успел встать на середину, чтоб не свалиться. А тут Чертовы кусты цепляют не только за плот, но и за мою куртку, чуть не стащили меня с плота. Еле удержался и сразу Чертов поворот, плот толкнулся углом о берег, а берег крутой и плот стал на ребро и уходит в воду. Плыви в своей куртке и сапогах. Догнал плот, только хочу влезть, а тут Чертовы корчи, тянут из рук плот, вот-вот затянут и меня. Я упираюсь ногами в корч и вытяиваю свой плот на поверхность. А тут смотрю Мочевариане сидит со своим плотом неизвестно на чем, кричит мне:"Сбивай", а меня течением относит в другую сторону. Причалил к завалу корчей и жду что там с ним будет. А он спустился в воду по горло, залез под плот и ищет ногами жердь, на которой "висит". Бах и сдернул плот.
  Есть на Артыке и другие сплавщики, вот Кокачев, Крашенинников. Они тоже пытаются что-то рассказать из своих приключений, но внимание слушателей Муринашвили захватил без остатка.
  Крашенинников как-то проворовался: стянул у соседа из вещевого мешка пачку махорки. Убежал из барака, его изловили и били здорово. У Бакатова такие правила:"У своих не воруй".
  После сплавщиков - плотники. Только сейчас их нет: Бакатов разогнал их по сопккам, там и спят. Чтоб не видели, что у них нет работы. Я не помню в чем дело, то-ли нет финансирования, то-ли пронкт не готов, только работать нельзя. А Бокатов с Поляковым хитры: заказали плотникам миниатюрную ферму из тоненьких палочек. Стоит этот макет около домика Полякова, возле трассы и кто приезжает из Адыгалаха, обязательно становиться на ферму и удивляется, как такие палочки держат человека. И всем хочется скорее посмотреть ее на реке 24хметровой длины. Плотники пришли, начали наращивать сваи и сажать на них насадки. Это случилось, когда мы добивали сваи последней, береговой опоры. так что фермы они вязали зимой в 60тиградусный мороз, когда по реке тянул жгучий ветерок.
   Все имеет свой конец, закончился и наш сваебой на Артыке и верный себе Виктор Тарнавский продемонстрировал свою мелочную натуру, об этом вспоминать неприятно даже сейчас, спустя более полвека. Стоит лес свай, сколько там опор не помню. Из этих свай нашим звеном забито более двух третей. Нам поручили разобрать копер, погрузить детали на лесовоз и сопровождать на Андыгичан, где намечалось строительство нового моста. И вот с того момента, когда мы кончили забивать сваи он выписал нам этапную норму питания Взяв в руки аттестат, я был поражен: 700 граммов хлеба! Так поступить со звеном, с которым он собирался работать на новом мосту. Когда он пришел к лесовозу, чтоб дать команду отъезда, я отвел его в сторону и, ткнув в морду злосчастный аттестат, и показав на стоявший поперек реки лес свай, отматерил его, как хотел. В ответ он бормотал что-то о том, что это - ошибка, что завтра он приедет на место и все исправит.
   - Ничего уже никогда не исправишь: ты наплевал людям в душу и растер каблуком и для нас ты останешься последней сволочью.
  Таков бесславный конец сваебойных работ на Артыке.
  
  
  Глава 6 - В ДВУХ КАРТАХ ПЕРЕБОРА НЕТ?
  ========================================
  
  Мы ехали, как это не покажется странным, в хорошем настроении, балагурили по поводу того, что Тарнавский , желая или не желая этого, показал себя законченным подлецом и мы, после его выходки, могли над ним поиздеваться. В самом деле: мы сопровождали детали копра и это говорило само за себя - мы находились на работе, а не в этапе и норму нам следовало выписать рабочую, а не этапную. Я слушал их разговоры и думал, чем бы дитя не тешилось лишь бы не плакало! А еще я думал, как же мне быть: хотелось бросить этот сваебой и уехать с Андыгичана, чтоб не видеть Виктора, уж очень он мне был противен. В конце-концов, бьют же сваи на Бурустахе, найдут там место и мне.
  Нет, это не только детский лепет, это еще и подлость: ребята обговаривают как им дальше работать, а звеньевой за их спиной думает о себе, о своих планах бегства. Место звеньевого - со звеном! Когда ребята начнут разбегаться , вот тогда и ты можешь подумать о себе.
  Теперь, когда решение принято, на душе стало покойно и я включился в общий разговор.
  Лесовоз подогнали к первому колышку, разгрузили его и, первым делом, осмотрели площадку, где будем забивать сваи. Да, это - не Артык. Здесь в русле коричневые валуны, да еще какие здоровые, есть и по метру в обхвате, как же пойдут сваи? Будет не забой, а черт знает что. Нужно быстрей забить первую сваю и посмотреть, какое она даст отклонение от вертикали. Сболтили копер, привязали первую сваю, ударили бабой. Хлопки на этот раз не обрадовали: уже за первую залогу свая отклонилась по отвесу на 15-20 градусов. Видимо в проекте это учтено и нам просто нужно будет найти способ вертеть копер вслед за головкой сваи. Проверили: ничего страшного, приспособимся. Сваю добили. Приехал Виктор, взглянул на нашу пробу и работу запретил, нас послал строить жилье .
  Место для барака выбрали в канавке, идущей к реке. Сейчас осень, воды в реке - курица гузки не замочит и канава сухая. Валяются столбы, чураки, так что материалов не искать, а вот топоров, пил у нас мало. Как же быть. Бежит Виктор, он все время передвигается трусцой, видимо хочет согнать жирок. Ребята интересуются: как рубить то будем?
  - Легче всего в заборку. Так и будем. Вкопаете на стенку 5 столбов. Да еще в торец столб и забирайте. Знаете?
  - Да знаем, сделаем, а размеры?
  - По палатке 7х21. Жить Вам, так что за два дня надо кончить.
  - Ну это уж загнул.
  - То ваше дело. Хотите спать на дворе? Спите. У меня то ведь избушка есть!
  - Инструмента то маловато.
  - Вон у Лукина в кузне возьмете.
  Первую ночь спали у стенки, Все-таки было приятно, хоть стенка есть. Мерзли отчаянно, не согревали и ватники. Костер, конечно жгли всю ночь. Перемерзши добре схватились за работу сранья, тут еще подошли два плотника от Кваши, ему рядом рубили каптерку.
   За два дня барак вырисовался вполне и заметьте - ни одного гвоздя! Двускатную кровлю из накатника закидали глиной, а тут дождик и глина поплыла. Сообразили, что глину нужно закрыть дерном. Закрыли и в бараке стало тепло. На всякий случай на берегу, за дверью накидали метровую дамбочку. Получилось по-хозяйски. Даже Тарнавский, приехавший с Артыка с важным известием, что сваи будем бить при любом отклонении от вертикали, и тот, заглянув внутрь барака не смог удержать улыбки. Одно дело дать задание и другое - совершить чудо.
  Здесь я уже не буду описывать, как мы забивали сваи, сам мало что помню. Сваи шли и вкривь и вкось, работа становилось противной. Как-то зашел плотник, посмотрел на наши пьяные сваи, успокоил:
  - Да Вы бейте, бейте как получится, лишь свая бы была забита на нужную глубину, там на три с половиной или на четыре метра. Мы же их обрежем за-под-лицо с землей, наростим столбы нужной высоты и никому и в голову не придет, что сваи были под хмельком.
  Плотникам поверить можно, они творят с деревом любые чудеса, в этом я убедился на строительстве Оймяконского Аэродрома. Там построили из дерева 13 служебных зданий и все за каких-нибудь 3-4 месяца: начали в августе 42-го года на чистом поле, в сентябре принимали самолеты, в октябре - гостей из якутских наслегов и гуляли праздник, а в январе 43-го - заканчивалась сверхпроектная отделка всех готовых зданий и нас 17 плотников отправили на Хандыгский участок.
   Мне следовало принять бы в расчет это замечание и не обращая внимания на отклонения продолжать спокойно сваебой. Со мной же что-то творилась, я постоянно конфликтовал с Виктором по каждому пустяку. Они мне не давали бумаги для записи залогов, я записывал их на полене-швырке, приносил эти поленья в их избушку и кидал к печке. Не могу понять как и почему они с помошником Ильиным все это терпели. Кончилось все бессмысленной выходкой.
  Эта сцена и сейчас стоит перед моими глазами. Поздний вечер, а может быть и ночь. В черной тьме ярко пылает костер. Ребята сидят около костра.
  Из "старых" осталось двое: Костя Руденко и Кот. Куликов перешел куда-то наверх", шить начальству сапоги, Бесков - в механизаци. Передо мной стоит в полной красе Виктор. Он одет слишком легко для жуткого ноябрьского мороза, от которого трещит лед на Андыгичане: в модные сапоги из мягкой кожи, одевающиеся на ноги, как чулки, в брюки и курточку индпошива, опять-таки далеко не по сезону и в шапку с длинными ушами из 17 беличьих спинок. Это просто описание, не более.
  Не помню из-за какого пустяка мы схватились, серьезного ничего быть не могло и ту я хватаю лом и вздымаю его кверху, Виктор бросается прочь, в своих легких сапожках перебегает по льду на тот берег и скрывается в своей избушки. Там около избушки освещен пятачок и все хорошо видно.
  Ребята не одобряют моего поступка, да и я сам каюсь уже через несколько минут, но поступок совершен, его не вернуть. И тут, естественно, то обстоятельство , что ты не опустил свое оружие на жертву имеет значение только при судебном разбирательстве, в моральном плане это поступки одного порядка. У офицеров существовало правили: выхватил шашку - руби!
  Со мной не случалось ничего подобного ни до, ни после этого случая, это противно моему характеру и как я не сумел совладать с собой для меня остается тайной и сегодня.
   х х
   х
  
  Tu la voux loux, Gorg Dandеn! Должен был бы сказать я словами героя мольеровскй комедии, толкаясь на всяких подсобных работах, опустошающих душу, но я, как это не странно, был счастлив, что избавился от звеньевых забот и связанных с ними постоянных конфликтов по пустякам с Тарнавским.
  Такое ощущение счастья на пустом месте не могло быть длительным: не мог же я постоянно работать на подхвате. Нужно было думать о серьезном трудоустройстве на уже наступившую зиму. И такой случай скоро представился.
  В стране шла война и, пользуясь этим предлогом, в лагерях свернули все культурные мероприятия, прекратили переписку заключеннывх с родными, лишь изредка начальики лагерных командировок читали лекции о военном положении.
  В этих условиях повсеместно расцвел пышным цветом картеж. Опытные картежники играли "на интерес" и ставки при этом были довольно высокими. Другие зеки за отсутствием денег проигрывали, как я уже говорил, окрестные колымские сопки.
  Просыпаешься ночью, а их и сон не берет: "У меня дуз"- звонко говорит кавказец Камал, "и у меня туш"- глуховато с финским акцентом отвечает его напарник.
  С какого-то времени к нам в барак начал заглядывать заведующий конебазой, Ребята звали его Никитыч. Сначала он крутился у стола, где попусту терли карты любители, потом , как будто заинтересовавшись техникой игры, начал подсаживаться к кружку профессионалов. Наблюдал иногда до поздна, ставил рублевик-другой. Когда брал прикуп, интересовался: "А что в двух картах перебора не будет?" Его успокаивали, мол, бери смело, нет, не бывает.
  И вот как-то было мало игроков и его уговорили войти в круг. " Ох чувствую и обыграете Вы меня,"-стонал он, беря свои карты, а когда утром стали расходиться, его можно было поздравить с крупным выигрышем. Утром "разведка донесла", что картежник он опытный с большим стажем и к этому был еще замечен в мелком шулерстве, а чтоб усыпить бдительность партнеров, прикидывался новичком и получалось...
  Этому-то завконебазой Бакатов поручил организовать Лесную на Тирихтяхе, где имеется и лесок на корню и есть заготовки "у пня", которые требуется и подтрелевать лошадьми и вывезти к мостам автомашинами. Я уже испробовавший вкус Лесной на Делянкире у Беньковского, решил, что это как раз то, что мне нужно и записался к нему в команду. Ждать долго не пришлось: вскоре он собрал нас у себя на конном дворе, расписал кому чем заниматься.
  Я уезжал без особой печали, надеясь, что с теми, с кем расстаюсь, расстаюсь не навсегда, т.к. бакатовцы, двигаясь от моста к мосту, встречаются друг с другом довольно часто.
  Переезд в Лесную грешно было назвать этапом, скорей легкой прогулкоя. В нашем кортеже трое запряженных в сани коней: Якут, Саврик и Май и это облегчает наше передвижение. Май - выездной жеребец, высокий, красивый, серый в яблоках, есть у него дефект - спотыкается на ровном месте, раз при падении чуть не задавил начальника участка и был отстранен от верховой езды. Так и кастрировали бы его, еслиб Никитыч не удержал для случной компании. Сейчас конечно вожжи держит сам, умеряя пыл горячего рысака.
  Я любуюсь изящными санями, скопированных очевидно у московских извозчиков. Мы, ребята в двадцатые годы носились на своих "снегурочках" (коньках) и ловили такие санки проволочными крючками, чтоб прокатиться с ветерком за ними по снежному накату улиц. Правда вместо медвежьей полости, прикрывавшей ноги пассажира в Москве, здесь Никитыч удовольствовался полостью из ватного утиля и это было вполне терпимо.
  На Якуте работал высокий нацмен, любивший продемонстрировать скоростные способности своего иноходца. Помню, когда консервировали Лесную и мы выбмрались из тайги на Артык по льду Тирихтяха, этот возчик, cидя на волокуше, только высвободил вожжи и Якут, идя красивой иноходью, к нашему удивлению без особого усилия держался позади грузовика.
  - Ты же его запалишь!- кричали ему ребята из машины.
  - Ничуть не бывало, я его не подгоняю, бежит сам. - отвечал возчик.
   На Саврике в этот раз работал белорус Чижик. Он был под стать своему коню, такой же выностивый, старательный и слабосильный. Чижика призвали в Армию еще перед Первой мировой войной и пока проходил военную подготовку в Новониколаевске, успел побывать в солдатском Доме терпимости. Нас конечно изрядно интересовало как же там все происходило и он понемногу раскравал перед нами картину за картиной. И как он зашел, заплатив 50 копеек и как сидел, в зале, а девки плясали с выходом и пели довольно скабрезные частушки и как он выбрал себе белесую, похожую на девок его деревни и как она перво-наперво повела его в буфет и он разорился на семечки, конфеты и квас, ну, и потом...
  Там в Лесной сена летом не заготовили, не хотели держать сторожей и теперь Чижик вез на розвальнях большуший воз, а весь наш скарб: железные печки, котлы для варки пищи, остекленные рамы для барака и рабочий инструмент на таких же розвальнях тянул Якут.
  Выехали из Андыгичана мы поздно и, пройдя по полуготовой трассе, верст тридцать, переночевали на Хараюряхе. Там у дорожников на конебазе заправлял делами Самородный-давнишний знакомый нашего Никитича. Он охотно согласился приютить нас в своей избушке и мы набились в нее Бог знает как, спали вповалку на полу, но в тепле и выспались, как надо. Завтрак готовил Чижик. Подварить своей овсяночки тут, на конном дворе было неудобно и мы легли спать и утром вышли запрягать голодными. Кто-то, проглотив свой хлебный паек, вспомнил лагерную формулу: "Рот большой, а пайка маленькая." Запрягали конечно возчики, а мы только помогали, стараясь ускорить выезд. Наш путь теперь лежал в сторону от трассы, вверх по ключу Тирихтях, хотелось побыстрее добраться до места и обосноваться в своем бараке.
  Выйдя на двор из теплого барака, мы не заметили, что за ночь погода изменилась, растаяла низкая густая облачность и на землю опрокинулся черный глубокий купол космоса, с еле заметными мигающими звездочками. При дыхании воздух свистел, как в рассказах у Джека Лондона. По колымским меркам это означало, что температура ниже полсотни. Лошади шагали ходко, мы бежали за ними по тройному санному следу. По ноябрьски снега - по щиколотку, но быстрый ход не получается: ноги то и дело соскальзывают, срываются в сторону от следа, сбивая ход. Я по-московски, пристроился на запятках саней, став ногами на выдвинутые концы полозьев. Начальство не возражало, даже поощряло: "Езжай, езжай! "Май" и не почувствует твоего веса". Но ехать и держаться за спинку было не так удобно и я, нет-нет, соскакивал и бежал сбоку по снегу.
  Километров пять мы проехали по открытой местности, а там вошли в мелкий лесок. Это был, собственно говоря, не лес, а прошлогодняя лесная делянка, где весь деловой лес уже спилен и картина предстает довольно жалкая.
  Но и этот лес живет, зверушки еще шустро скачут по веткам, устраиваясь на зиму. Лесная считается вторым эшелоном строительства и тех, кого туда отправляют, стараются одеть во "второй срок", т.е. в одежду, сданную кем-то в прошлом году и за лето хорошо отремонтированную. Но меня одели, как сваебойщика, во все новое и я чувствовал себя и легко и свободно.
  По мере углубления в лесной массив, как он не был покалечен трудовой деятельностью человека, надвигалась тишина. Очевидно на опушке живые существа чувствуют себя не так спокойно и не спешат угомониться на зиму, здесь же в глубине леса все уже заняли свои места, а кому еще нужно было двигаться, двигались бесшумно.
  В это время в нашем кортеже вперед вышел Якут, он бывал здесь летом, знал дорогу хорошо и не нуждался в вожжах. Шел он как-то изогнув голову, чтоб видящий глаз смотрел вперед. За ним шел Май, подняв высоко, как и подобает хозяйскому любимцу, свою красивую голову. Замыкал шествие вечно голодный Саврик, хватавший зубами торчащую из под снега жухлую траву по обеим сторонам дороги, за что получал от Чижика удары хлыстиком.
  В сплошной тьме барак вывернулся неожиданно, нас Якут подвел к нему вплотную. Все амбразуры забиты досками, вид нежилой, кажется не обживешь и за сто лет. Однако на деле - не так трагично: сходу разводим два огнедышащих костра, коней выпрягаем и ставим к сену, самим бы можно натаять котелки воды и повечерять, но Никитич против:
  - Давайте срывайте доски с окон: рамы-то ведь привезли! выгружайте трубы и печки, устанавливайте. Делов-то всего-ничего. Там в тепле и поедим.
  Это "всего-ничего" затянулись часа на три-четыре. Спать легли уже под утро. Болело сердце за коней: для них тут не было конюшни и им приходилось грется едой - бедные жевали сено всю ночь напролет. Впрочем Май тут же повез Никитыча к начальству докладывать о содеянном и так и катал своего хозяина, сам пользуясь стойлами в конюшнях, Якут был привычен проводить зимы на открытом воздухе, табанить снег копытами, добывая из под него старую траву, один Саврик являл жалкое зрелище, укрытый попонами из ватного утиля.
  Тут не было не только конюшни, но и бани тоже и только мы знаем, как спасались от вшей и всяческих инфекций.
  У Бакатова все Лесные - на одно лицо, отличаются разве по населяющим их зекам. Вот Насоненко, всегда и везде он валит лес с Максимовым, а тут последний остался вместо меня звеньевым на сваебое и Насоненко страдает.
  А почему страдает? Да потому, что они не только сработались, но и привыкли получив недельную норму хлеба, съедают ее тут же в один вечер и пятидневку валят лес впроголодь или вовсе голодные, а теперь его напарники всю неделю - с хлебом и это ему переносить трудно, приходиться и самому хранить хлеб для каждого дня.
  В этой Лесной произошел со мной весьма курьезный случай, который едва не обернулся трагедией, но выручил Максимов, пришедший с Андыгичана и назначенный мне в напарники.
  За этой Лесной, выше ее по ключу километров на пятнадцать сохранилась от прежних лет очень глубокая (более двух метров) землянка. Туда нас и послали с Максимовым на лесоповал. Собственно говоря, делового леса там уже не оставалось, его вырубили раньше, а мы попросту должны были оргванизовать вывозку леса, числившегося "у пня". Мы сидели с Максимовым и гадали; как, по каким признакам найти эту самую землянку, если она закрыта накатом заподлицо с землей и теперь все кругом выравнено пусть неглубоким, но ровным снежным покровом. И тут, как по нашему вызову, в барак зашел возчик Романец, только что привезший в Лесную продукты с Артыка.
   - Вот, кто нам поможет.- говорю я,- Послушай Романец, случайно ты не бывал со своим Тараканом в той землянке за 15 километров вверх по ключу?
  - Случайно не был, а вот по делу -да! И именно с Тараканом и он нас чуть не задавил прямо в этой землянке.
  И хохоча цыган рассказывает: Случилось то летом. Я вот также привез продукты к той змлянке, где тогда жило с десяток вальщиков леса. Распряг я значит Таракана и пустил пастись, а сам с ребятами распил бутылку самогонки и сел перекинутся в картишки. Мне шла карта, скажу не поверите. И пошел я на последней руке ва-банк, беру прикуп, смотрю - очко! И в это время, как загрохочет наверху! Все покидали карты и вон из землянки. А это Таракан залез покормиться на накат землянки и каким-то чудом он выдержал, лопнуло только несколько жердей. Так пропало и мое очко, не признали его.
  Романгец, как всякимй возчик, хорошо помнил дорогу и дал нам точные ориентиры, как в девственном лесу разыскать вход в нашу землянку. Эта землянка оказалась довольно оригинальной. Нары, видимо чтоб ослабить влияние мерзлоты, подняты выше метра над полом, железная печь-бочка оказалось как-бы под нарами. Мы день-два походили по лесу, разыскали массивы спиленного леса, нашли места для складирования. Нужно было идти к Никитычу, доложить о наших делах и решить вопрос о поездке сюда возчиков для трелевки. Заодно у нас кончился хлеб, нельзя было не позаботиться и о себе, возобновить запасы продуктов. К моему удовольствию Максимов изъявил желание пойти на центральную Лесную, мог и я пойти с ним, но перспектива идти в лютый мороз 15 километров меня не воодушевила и я решил остаться в землянке, где влажные бурки подвесил под нары, прямо напротив печи в надежде к утру их хорошо просушить.
  Перед сном я подкинул в печь серых, сухих, как порох, полешек лиственницы. Печь уютно загудела и я уснул крепким сном находившегося по морозу человека. Приснилось, что меня душат каким-то газом и газ этот выедает глаза. Проснулся. Вся землянка наполнена белым едким дымом. Не сразу сообразил, что под нарами горят пересохшие бурки.
  Возиться с бурками ночью не хотелось и я выбросил их за дверь в снег в надежде, что мороз и снег сделают свое дело, а сам уснул богатырским сном. Утром оказалось, что дело сделали не снег и мороз, а загоревшиеся резиновые набойки. Бурки сгорели до тла, оставив на снегу лишь небольшие ямки. И так в хороший 0мороз я оказался босым в 15 километрах от ближайшего жилья. Вот уже и рассвело, а Максимова все не было. Лежал и ругал себя, зачем не пошел с ним.
  Наш начальник послал сюда трех возчиков с волокушами и Максимов пристроился там с ними, привез продукты. Мне было не до продуктов, я готов был не есть три дня, чтоб только бурки были на ногах. Максимов , по натуре очень молчаливый, никак не прореагировал на мой рассказ. Возчики обещали справиться сами, в первый день это не трудно. дальше мне нужно что-то решать. По их словам в Лесную едет комиссия по проверке больших остатков древесины "у пня", сюда поедут обязательно.
  Можно было составить акт и получить новые бурки, но по бакатовским правилам с меня вычли бы их пятикратную стоимость. И я решил сшить себе ноговицы. Для этого возчикам дал деньги с тем, чтоб они привезли какие-нибудь обрывки одеяла и кусок брезента. Так весь следующий день я просидел с иголкой и вот ноговицы готовы. Решил проверить обнову: выскочил из землянки сделал несколько кругов по снегу. Что-то уж слишком подозрительно легки показались они мне после бурок, но я не придал этому значения, убежденный, что тепло держать они должны.
  Настало утро следующего дня и возчики привезли к нам двух членов комиссии. они решили, что пока возчики трелюют древесину к лесным складам, они со мной пробегутся по лесу, на глазок прикинут, много ли еще останется невывезенным, если сейчас прикрыть Лесную. я обрадовался, надеясь, что на ходу ноги не замерзнут, но ошибся и вероятнее всего отморозил бы ноги, еслиб один из не понял моего состояния и велел мне пока они осматривают ближнюю делянку, остался на опушке и развести костер.
  Только когда пламя костра взметнулось к вершинам лиственниц, у меня с души скатился ком страха за свои ноги.
  По предварительным данным комиссии учетная кубатура заготовленного леса оказалось завышенной на 500 фестметров и они предложилинашей команде восполнить недостающее. Никитыч пообещал все сделать и поспешил выпроводить их от нас.
  - Как же вы такое сделаете?- спросили мы его, после отъезда комиссии,- ведь нашим трем парам вальщиков на это потребуется больше месяца.
  В ответ наш начальник расхохотался:
  - Было бы обещано, а забыть недолго.
   И вправду мы так и уехали из леса не свалив в счет недостающих ни одного бревна. Да и заниматься лесоповалом не было времени: к нам зачастили лесовозы нужно было заниматься погрузкой, не только валить, отдыхать было некогда. лесовозы иногда, особенно ночью часто стояли в очереди и мы падали от усталости.
  Кто-то из возчиков научил нас как грузить лес с помощью веревок, как выкатывают лес из воды на лесозаводах. Раньше мы выходили на погрузку машины по 6-7 человек и толкались там, стараясь увильнуть от работы. Ох и неохота была вылезать на ночной мороз из теплой постели. Теперь по новой технологии, мы выбегали из барака вчетвером, каждый знал свое место, сваливать работу было не на кого и мы просто спешили сделать свое дело и убраться в барак. Нашей работай можно было любоваться. Вот и нам было приятно выходить на погрузку. даже в лютый ночной мороз и повторять нам вызова не приходилось. Один раз перестарались, от большой нагрузки стойки лопнули и гора долготья рухнула прямо на грузчиков. Каким-то чудом никто не пострадал.
  Наш начальник потирал руки: там на оперативках его хвалили за расторопность, за уменье организовать погрузочные работы, а он ни разу не вышел к машинам, просто посмотреть, как это все выполняется.
  Я несколько скомкал описание жизни на этой Лесной, надеясь исправить это в будущемн, но о двух фигурах упомянуть все-же необходимо. На каждой такой лесной командировке проживали бакатовские звероловы. Они не подчинялись местному начальству, не выполняли нашей лесной работы, только ловили зверье, в основном зайцев и переправляли их "наверх".На Тирихтяхе жили Наседкин, специализировавшийся по крупной дичи и зайцелов Свинарчук Летом оба они промышляли рыбой.
  Свинарчук был удачливым зайцеловом, без дичи не возвращался. Зайцы, ловко обходившие многие петли в конце-концов попадали к нему. Придя на новую командировку, он приносил две сотни готовых проволочных петель, драил их до зеркального блеска и неделю ходил, изучал окружающую тайгу, устанавливая петли на звериных тропах. Это возмущало некоторых зайцеловов-любителей: своими петлями он лишал их улова. Я тоже ставил петли и тоже в душе возмущался, но что делать: он - профессионал и равняться с ним невозможно. К нему попадали даже по два зайца в одну петлю. Мы этому не верили, а потом он принес напоказ: зайчиха мчалась по тропе от своего ухожера и угодила в петлю. Она там скакала, пытаясь высвободиться, а он подумал, что она с ним играет и кинулся к ней, запутался в проволоку. Но покидая Лесную командировку, Свинарчук не оставлял настороженных петель, избавляя зайцев от зряшней гибели.
  Иная работа была у Наседкина. Он поднимался чем свет, завтракал водиночку и выходил в любой мороз, туман, ветер - шел проверял свои петли, иначе добычу из его петли легко мог достать другой хищник. Главной добычей его была кабарга или мускусная овца. Когда он приносил эту, похожую на собаку овечку, мы нюхали ее пупок, резко пахнувший мускусом. Кабарга прогуливалась по высоким хребтам сопок и по следу за ней хаживал Наседкин, ища место, где овечка вынуждена была делать прыжок, вот на этом прыжке он и пристраивал петлю, а кабарге ничего не оставалось, как попасть в эту петлю и задавиться. Раз он слетел с горного хребта и его спасло только то, что упал он на снежную осыпь и проехал по ней до основания. За зиму он иссыхал от тяжелых походов и начина набирать свой вес с начала сезона рыбной ловли.
  
   х х
   х
  
  При ликвидации Лесной нам предоставили на выбор Артык и Андыгичан. Я выбрал Артык по двум причинам: во первых у меня не было желания встречаться с Тарнавским и во вторых мне хотелось посмотреть как выглядят в натуральную величину те самые фермы на наших сваях, которые так удивляли УДСовское начальство, будучи сделаны из тоненьких палочек выдерживают вес человека. Так я попал на Артык и меня крайне удивили царившие там покой и порядок. Вскоре я понял, ничего удивительного в этом нет, зимой с 1944 на 45-й год там работали бригады плотников, они вязали фермы моста довольно сложной, а главное незнакомой конструкции. Малейшая ошибка могла привести к непредсказуемым последствиям. Не снимало с плотников ответственности и то, что их работу контролировал главный инженер Поляков, живший здесь по несколько дней.
  Меня удивляла выносливость этих мужиков: работы велись на шестидесятиградусном морозе, плюс к этому по долине реки тянул обжигающий ветерок. они же работают в голицах, а зачастую, когда требуется выполнить особенно точную работу, снимают и их.
  Еще на этой командировке, кидая из трубы снопы искр, круглосуточно готовили нужные плотникам стальные поковки в кузнечной мастерской. Эти две специальности и решали проблему сдачи в эксплуатацию моста в установленные УДСом жесткие сроки.
  Болталось там с десятка полтора подсобников, в их числе и прежние мои знакомые: Петро Кокачев и Иоська Целковский. Друг с другом они не мирились и работали порознь. Из двух зол надо было выбирать меньшее и я остановился на Целковском, с ним и вышел на развод. Настоящего развода у бакатовцев не бывало: все, кто имел постоянное место работы, а таких - большинство, утром уходят туда прямо из бараков. На развод попадают в основном подсобники, получающие задание на смену. Меня мало устраивало болтаться в подсобниках, но делать было нечего: хорошо сработавшеся бригады просто не примут чужака, да еще слабо владеющего топором. И решил я "покантоваться" остаток зимы. Как раз в это время приехала к нам наш лекпом, красавица Надежда Константиновна. Приехала она видимо навестить мужа, но с собой, вероятно для охраны в дороге, захватила какого-то медика и они изобразили комисию.
  Комиссовать плотников или кузнецов не имело смысла, этим Вторую группу (по здоровью) ставили по возрасту: по достижению 55 лет, иначе говоря, когда подходил пенсионный возраст. Другое дело подсобники, среди них можно услышать жалобы. Не зная тонкостей, я тоже на всякий случай на что-то пожаловался и мне неожиданно присвоили 2-ю группу. На прииске это юыла голубая мечта всех забойщиков, в балластном карьере на погрузку вагона, вместо двоих, ставили четырех мужиков со второй группой и они здоровые и выносливые, просто отдыхали.
  Здесь у Бакатова она мне была не нужна, но я по инерции обрадовался. Впрочем радость была недолгой, поработал я с ней больше месяца, а тут приехал кассир с премвознагражэдением и оказось, что из-за этой самой категории денег мне начислили вполовину меньше чем другим работягкам. Надо-ли говорить, что я тут же отказался от своей мечты.
  Описывать выполняемую в эту зиму работу не имеет смысла, тут было все, и валка леса и очистка снега и другие работы, как ребята говорят: "поднести и бросить". Работы эти выполняются механически, без какого-либо интереса и то, что делаешь сегодня, завтра уже не помнишь.
  Пожалуй с месяц я чувстьвовал облегчение: не надо ни о чем думать, поболтаешься на производстве свои 10 часов, а чаще удавалось сократить рабочий день до 8 часов, и думай, как развлечься остальные часы до сна в бараке. Скоро однако я стал ощущать истощени, так как паечку хлебанам урезали до 700 граммов, а овес, скрашивающий ранее слабый питательный рацион, достать здесь было сложно. Он как-бы вышел из моды, здесь все охотились за американочкой. Для покупки белой муки нужны были денежки и немалые, а у меня все валютные поступления исчерпывались продажей сэкономлнной махорки и было их совершенно недостаточно для поддержания нормального физитческго состояния.
  Не могу не рассказать один случай.
  Как-то мы с Целковским вышли из барака и направились по ценральной трассе. Она еще не была закончена, но под снежным накатом выглядела готовой. Это случилось в декабре или начале января, в самой центральной яме зимы, а зима та была достаточно лютой. Ночью на снежную гладь дороги выпала довольно обильная пороша и все следы видны даже в кромешной тьме, а собственно был там след единственный и тянулся он впереди нас.
  - Иоська, глянь, кто-то прошел раньше нас и по всему видно нес на себе приличный груз. Не думаешь ли, что он его собирается сховать где-то поблизости?
  Мы оба внимательно присмотрелись к следу. Вот он остановился у вешки, снял с плечь мешок и поставил на маленький бугорок. Видимо отдыхал.
   - Он несет не меньше полмешка муки.- уверенно сказал Целковский.
  Мне тоже казалось, что это так и через несколько пикетов мы нашли место, где неизвестный свернул с трассы , закопал в снег свой груз и постарался скрыть нарушение снежного покрова обломками ломаного сушняка, вроде он тут готовил дрова. Мешок был загружен больше чем наполовину канадской крупчаткой. Получилось, как говорят, "Вор у вора дубинку украл". Не раздумывая о правовой и моральной стороне дела, мы схватили мешок и, таща его по очереди, побежали обратно по трассе, чтоб спрятать в небольшом лесочке у нашей командировке.
  Как назло из-за поворота вынырнула группа дорожных обходчиков. Пришлось мешок скинуть с плечь и на трассе прикрыть валявшимися клочьями сена. Хитрость была шита белыми нитками, они быстро обнаружили мешок и началась перепалка.
  Что мы им врали, я уже не помню, ложь вообще памятью отвергается, но в конце - концов нам удалось от них оторваться и благополучно донести драгоценный груз по назначению, и там, набрав килограммов по пять муки для барака, остальное спрятать в лесу. В этом лесу было много следов и выследить нас было невозможно.
  Кстати, мешочка у меня с собой не было и пришлось на морозе раздется и завернуть муку в нательную рубашку.
  Вечером я старался использовать как можно больше муки: варил заваруху, но она оказалась во много раз хуже аналогичной из ржанухи, пек пресные лепешки, лепил галушки и видимо перестарался - утром пришлось идти к лекпому, искать спасения от поноса. Я знал, что Целковского нельзя оставлять наедине с мукой, но перспектива полежать два дня в бараке с мешочком муки под боком была настолько привлекательной, что я пустил все на самотек.
  В итоге все получилось, как я предугадывал: Иоська продал мою долю Кокачеву а тот, не будь дурак, перепрятал всю оставшуюся муку и остался единоличным ее хозяином.
  К январю мне надоели и "отдых" на подсобных работах, а гдавное,- сопровождавшая этот отдых семисотка и я пошел в контору проситься на Индигирку, где под руководством все того же Виктора Тарнавского велось строительство паромной переправы и была гарантирована полная хлебная пайка - кило-сто.
  Поляков одобрил мое решение и обещал записать меня в первый же этап. У него слово не расходилось с делом.
  Прощай Артык! Здравствуй незнакомая Индигирка!
  
   х х х
  Глава 7 Первый поход на Индигирку.
  ====================================
  Этапники - птички ранние: готовятся, подшивают, пришивают, зашивают, чтоб мороз и носа не подточил. Ехать нам не так уж и далеко километров, пожалуй, 120-140, но ведь сейчас январь - яма зимы, а он шутить не любит. Впрочем вон Витька Ушаков где-то бегает и рваный бушлат его валяется на койке. Он, легок на помине, кричит нам :
  - Эй, Вы, этапники, собираетесь, как в экспедицию с Обручевым. За хлебом не ходите, я аттестат велел выписать за вчерашний день, авось там Тарнавский выпишет по кило-сто.
  Кто-то скептически заметил: "Держи карман шире!" На что Витька резонно ответил: "За день без пайки не сдохните, свою семисотку получим завсегда, за баландой-то сходим."
  На дворе вдоль реки тянет ветерок жалобный, хорошо на кузов нашей машины надвинут фанерный короб, от ветерка спасет. Из конторы выходит водитель. Это немец Вибе - персональный водитель Бакатова, даже среди немцев считается сверхаккуратным. Никаких происшествий не ожидается.
  По дороге заехали по каким-то делам на Артык и Андыгычан, покурили в тепле и после последней остановки уснули крепко до места. Открыли глаза - машина стоит у барака. Радостные выскакиваем, но тут узнаем ужасную новость: на поселке - убийство и сейчас на этой машине убийцу -Кырпалкина повезут прямо в Адыгалах, в райотдел. Бежим в барак , послушать, как такое могло случиться?
  Все оказывается было примитивно просто, проще некуда! Дескабул, сам - большой любитель почесать кулаки , тут не учел, кто такой Кырпалкин? А этот цыган- один из самых авторитетных уголовников на участке Бакатова. Битым он вообще не может быть и, когда Дескабул полез на него с кулаками, он подписал себе смертный приговор.
  Вчерашний день Кырпалкин работал где- то далеко, без обеда и явился в хлеборезку за пайкой. Дескабул сказал ему, что пайка получена и предложил самому выяснить, у кого она. Цыган заупрямился, сказал: "Я у тебя хлеба не брал. давай пайку!" Тогда возмущенный хлеборез вышел из-за прилавка и попытался силой вытолкать упрямого уголовника из помещения, тот не поддавался и повторял: "Отдай мне пайку!"
  В хлеборезке в это время были друзья Дескабула: Аббас, Камал, Расулов. Они понимали чем это грозит их горячему другу и уговаривали его прекратить скандал, но тому вожжа попала под хвост и он полез с цыганом в драку. Кырпалкин был слабее своего противника и, защищаясь, он отступал, пятился задом к прилавку, где увидел оставленный без призора хлеборезный нож, такой длинный, для убийства лучшего оружия и не надо. Все произошло в мгновение: цыган оперся поясницей о прилавок, закинул назад руку и вот уже это ужасное орудие у него в руке. Воровской удар снизу, под дыхало и он достает сердце своего противника.
  Услышанное прокомментировал Ушаков, он хоть не вор, но понимает их мораль лучше, чем нормали обычных людей, как говорят- слегка приблатнен.
  - Кырпалкин -мокрушник, живет от убийства, до убийства. Этот раз у него получилось удачно: он оборонялся и за убийство много не дадут, скорее всего ту же "десятку" с поглощением отбытого срока. Ну, а не убей он этот раз, уйди из каптерки побитым, на Артыке воры собрали бы "правилку" и обгадили бы его так, что не отмоешься и десятком трупов.
  Больше комментировать никто не хотел, все жалели Дескабула: какой он не был горячий и бестолковый, нельзя же за пустяк отнимать у человека жизнь.
  В части решения суда, Ушаков как в воду смотрел.
  Какие бы события не происходили, лагерник никогда не забудет о своей пайке, Пошли и мы на кухню и в хлеборезку. Говорят: святое место пусто не бывает, Не пустовала и хлеборезка, там уже распоряжался Малайка, Он же и повар и хлеборез. Наша пайка здесь потяжелела на 400 граммов и мы основательно подкрепились.
  Главный объект этой лагерной командировки - вымороженный на одной из индигирских отмелей котлован. Там и будет уложен "мертвяк" или якорь для троса парома. Смотришь из котлована и диву даешься: такую реку и выморозить до дна, кажется видишь внутренности могучей магистрали. А мы возим огромные камни, повидимому каждый не меньше тонны, возим на маленьких, очень низеньких санях. В веревку саней просунута длинная палка и она позволяет нам, возчикам идти далеко от саней, скользящих по почти идеально гладкому льду. Главная тяжесть работы не в перевозке этих камней, а в укладке на мертвяк, чтоб якорь троса не шевельнулся под напором мощных струй разбушевавшейся реки.
  А тут и смех и грех: на нашу командировку напал . . . один беглец. Вылез он из тайги ранехонько и видимо проголодался так, что уже не мог ждать пока население проснеться и его поймают, и он начал кричать и стукать своим плохиньким топориком по дереву. Наконец разбудил, Ребята выскочили кто в чем, схватили его скрутили и отвели к Малайке, Там находился специальный чулан для арестантов. Повар налил ему полный котелок быланды и Вы бы посмотрели с каким аппетитом он ел!
  Не поработал я и месяца, как заболел неприятной болезнью. Спрашивают: какая болезнь самая лучшая? Говорят - чесотка: чешешься и чесаться хочется. Ну, а - самая плохая? Геморрой, и сам не посмотришь и людям не покажешь! Ну а я все-таки решил показать. Дело в том, что как бы кровь не хлестала, с этой болезнью от работы не освобождают, другое дело, если кровавый понос. По договору наших работяг обжуливав лепном дорожного лагеря Рятушный. К нему идти было бесполезно, а тут приехала сама Полякова и повела прием. Я и подумал, что Липина она не привезла, сама мне в задницу смотреть не будет. Закошу. Но закосить не удалось, она отправила со мной Урусова. Он в прошлом дворянин, воевал в Сибире, отступил с полками Семенова в Китай и там, где-то в Шанхае устроился в мужскую бордель. ему в постель подкидывали женщин и он должен был в темноте их обрабатывать. Раз он не выдержал, зажег свет и был изгнан оттуда. Так вот он пошел со мной и доложил Поляковой как надо, лишив меня какого-либо шанса.
  Этот самый Урусов рассказал мне, что Полякова сверила с Рятушным справки об освобождении и нашла, что Ушаков вообще не освобождался, подделал справки и совершенно здоровый валялся в бараке больше недели.
  О себе он рассказал, как случайно, перед революцией стал графом. Едет к месту службы и в вагоне устроился с другими офицерами разыграть пулечку. Старший по званию говорит:
  - Господа офицеры, давайте представимся.
  Все представляются: тот князь, тот барон, Дошла до него очередь, непроизвольно брякнул граф Урусов. Приезжает в часть, пошел представиться командиру часть, а он оказался одним из преферансистов и в приказе записывает его графом.
  Работать неприятно: все белье в крови, прилипает к телу, Тарнавский предлагает другую работу, но я не хочу уходить, работы лучше здесь нет. Работаем в котловане, с нами якут, Колька Слепцов. Мимо едут его земляки, несколько оленьих запряжек. Он им кричит на родном языке. Подъезжают. На нартах, как дрова, сложены заячьи тушки с вбитыми в голову стрелами с округлыми наконечниками. Я не понял, почему они не вынут стрелы? говорят, будет окровавлен мех. Мы своими петлями зайцев часто душим , у якутов культурно: перетянут через тропу бичевку, насторожат лук со стрелой и наконечник впивается косому в голову. У них для продажи есть еще беличьи тушки по рублю штука. Вид у них очень неприятный, похожи на крыс, но есть их можно. Купил себе несколько штук.
  Бросил курить, а тут на нашу командировку привозят табак, да еще какой? Дюбек - шелк по-тюркски. Кто-то Тарнавскому уже "дунул" и мне табак не дали, мол, Бакатов не велел давать некурящим. На мое счастье к нам едет Бакатов, я его укараулил и . . . с табаком!
  "Мертвяк" или "якорь" закончили, там остались рабочие наводить марафет. Кстати в котлован днем набегает вода, за ночь она уходит под лед. признак близкой весны. А нас (Кто бы мог подумать?) посадили в остроконечные шалаши сучить нитка из кошмы для конопатки лодок будущего парома. Кошму выдали разных, очень красивый цветов. Оказалось, расцветка влияет на человека, работать с той или другой кошмой хочется по-разному, в зависимости от цвета. Вот и сидим, каждый в своем шалаше, обложили стенки вкруговую самой красивой кошмой, стало похоже на кибитки кочевников, и теперь со стороны не видно, что мы делаем в этой кибитке: работаем или спим? Работенка конечно легкая, но не мужская, я бы предпочел , пусть и тяжелее, не такую скучную. Против тебя колесо с набитыми по ободу гвоздями. На них цепляем суровые нитки и вращая колесо за эти нитки , накручиваем кусочки кошмы. Получается прочная и довольно толстая нить.
  - Ну, как ты тут? Спишь небось весь день? - заглянул ко мне Тарнавский,- Сходи , поищи кокоры. Знаешь. что это за штуки?
  - Ты думаешь я никогда лодок не строил? С кем идти?
  - Со Скляром, два дня вам хватит
  - Лишнего болтаться не будем, а только кокоры вырубать не просто, а главное их еще надо найти, Может случиться , что и за неделю не управимся. Лучше будет, если для подстраховки пошлешь вторую пару из плотников, впрочем ты- начальство, тебе с горы видней Давай спецификацию, сколько каких искать?
  Он вынимает из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги и подает мне, уходит, пробормотав: "Подумаю".
  Вы спросите, что такое кокора? Это не толстое дерево, чаще всего вместе с корнем, из которого можно вытесать брусок с заданным изгибом. Они используются как детали скелета лодки: их затем обшивают досками Наш паром, будет иметь на воде две лодки под общим настилом - катамаран. Для обшивки заданных мне кокор плотники замочили доски и, изогнув их положили под гнет. Ну, а дальше, мы должны законопатить все щели между досками нашими нитками из кошмы, после чего разогреть уже привезенную смолу и засмолить их. Скорее всего, после этого, нас отсюда отправят, так как Индигирка трогается (ледоход) в начале июня и нам по крайней мере пару месяцев здесь будет нечего делать.
  Было у меня приключение: по соседству на вагонке обитает Орешкин, мужичок росту небольшого, слабосильный. Был он начальником снабжения на Пятом Индигирском, а я там в зиму сорок первого года, разутый и раздетый таскал на поселок дрова и его домик тоже был в моем списке. Его я тогда ни разу не видел, расчеты с нами вел его дневальный, я же там удивлялся его успехам на женском фронте. Потом он где-то проворовался и вот уже топчет колымскую землю с пятеркой за плечами. Жили мы с ним мирно, да и не было у нас никаких общих интересов и вдруг разругались, сейчас не помню от чего, но верняком по пустяку, и он кидается на меня с ножем, а нож то столовый, с закругленным концом и не точен во век. Я отнял нож и отдал прибежавшему на крик пану Тарнавскому.
  А у пана тут вспыхнула любовь: рядом с нами стоит домик метеостанции. У начальника молодая жена с ребенком частенько бегает к пану, так мы частенько называем Тарнавского, то за тем, то за другим. И не удивительно: он высокий, стройный, мощный с голубыми глазами и курчавыми волосами цвета оленьей шерсти. В общем - красавец, да и она чертовски симпатичная, мы смотрим и только облизываемся. И вот она теряет все хлебные и продуктовые карточки, да еще в начале месяца. Покупать продукты целый месяц на трех человек по спекулятивным ценам, никакой зарплаты не хватит! А они к тому же еще и бюджетники! Выручил Тарнавский, но теперь ей пришлось бегать к нам каждый день, а мужу быть сильно занятым на реке.
  
   х х х
  
  Глава .8 - Новый курс на старый объект.
  ======================================
  
  Утром подали полуторку, мы рассаживаемся с комфортом: в кузове много ящиков и набитых Бог знает чем мешков, с нами и наши постельные принадлежности, Да ведь и едем не в январе, как сюда, а в мае. Нам сказали. что война уже окончилась. а ведь сижу я в лагере сверх данного мне срока, сижу "до конца войны" и по логике теперь меня должны освободить и отправить в Москву. настроение почти радостное. Ну, в столицу не пустят, можно и здесь, на Колыме поработать вольнонаемным, работают же люди и живут не пло.хо, лишь бы из лагеря вырваться. Такие или примерно такие мысли бродили в моей голове. когда я устраивал себе сидение в кузове, у заднего борта.
  Дороги до Усть-Неры, да и дальше на Магадан - еще кое-как, чурочка на палочке, промоины закрыты ветками, лапником и чем придется, так и едем, колыхаясь, то в яму, то из ямы. Все действующие лица, этого этапа хорошо знакомы по работе на Индигирской переправе. Паром мы еще не пустили, без настоящей воды этого не сделаешь, вот и повезли нас на Андыгчанский мост, навести там марафет, а на паром привезут, как только Индигирка тронется, отойдет ледоход, успокоиться вода. Это где-то в июле, а то и в августе. А пока на ходу обсуждаем, что нас ждет на новом месте. Это - по лагерной привычке, у Бакатова это не имеет смысла, здесь все работают, как скажет начальник участка.
  - Я этого десятника, Ерофеева знаю, работал у него месяца два, его не поймешь: он то уж очень хороший, то вдруг начинает придираться по пустякам. Тогда ко мне придрался, что я сел покурить, как будто можно работать 12 часов и не присесть!- говорит Аббас.
  - Как он пойдет, нарочно сяду курить - хохочет Камал. Он воспользовался тем, что на Переправе никто за волосами не следил, сделал себе шикарную прическу.
  Ехать тут недолго, солнышко, не только светит, но и пригревает, доехали до Андыгичана незаметно, доехали и не узнали его, теперь тут огромная предмостовая насыпь, барак и избушки - глубоко внизу. С этим мостом у меня связан один поступок о \котором и сейчас вспоминать неприятно, Тогда ночью около сваебойного костра, разругавшись с Тарнавским. замахнулся на него ломом, заставил убежать. Хорошо он об этом ни разу не напомнил.
  Бежим вниз со своими пожитками, из избушки выходит Кваша, друг Тарнавского, наш лихой кубанский казак, работает каптером. Приветствует нас на новом месте. В бараке - никого, все уже на работе. Заходит тот самый Нил Кириллович Ерофеев, он сама вежливость, но мне кажется что-то приторно- сладкое, видимо под впечатлением рассказа Аббаса.
  Выводит нас под мост на мелкие земляные работы.
  Встречаю знакомых: высокий и худой, как жердь, Быстрицкий и маленький Хоми Кумек. На Делянкире мы были с ними в одном звене, носили на мост накатник. Я как раз у них средний по росту и под накатиной мы чувствовали себя хорошо. Быстрицкий до того легок, что бурный поток сбивал его с ног и ему, чтоб перейти с нами протоку, приходилось брать в руки тяжелый камень. Мы радуемся встрече, стоим час курим, благо им только выдали табак и нет десятника.
  Вечером оказывается, что весь барак - мои знакомые. Разговорам нет конца. Я занимаю нижнюю койку у самой двери, авось не замерзну! Рядом вагонка Гриши Фокова и Вайбендера, дальше тракторист, Кузьма Лахтин. Остальные приезжие разместились в глубине барака, Только Танатканов, учитель из Казахстана залез на верхние нары, напротив меня.
  Гриша работает на сопке, там по его словам сухо, как летом и работа спокойная: крупные камни они сначала складывают на кучу, затем грузят на автомашину. Пайка всегда обеспечена. На утро я выхожу с ними.
  Здесь работают такие силачи, что любо смотреть. Вот Мишка Турусин, плечи квадратные, силища страшная, с ним и Колька Шамрай, мало чем уступит. Но камней никто не носит, все катают. с утра в охотку накатали несколько куч, машины где- то нет, Подошел Нил Кириллович, улыбается, видимо доволен. Покурил с нами, поговорил. Кажется мужик не только интеллигентный, но и хороший, Аббас ошибся, посчитав его таким мелочным. Лето уже вступило в свои права и рабочий день у нас 12 часов, с 8 до восеми. У нас , конечно, часов нет, но ребята заметили как складывается время по солнцу и пошабашили уже в 6 часов. Ерофеев не спеша поднимается к нам, Сейчас должен нас поднять, Нет, говорит: "Пора закругляться, только в барак не спешите, должен подъехать Поляков." Все разумно. Машины так и не было, сидим на своих камнях, "травим баланду". надоело, пошли в барак. Гриша обещал сегодня начать пересказ романа Генрика Сенкевича: "Крестоносцы." Поужинали на скорую руку, а Григория уже тормошат. Начал со встречи Сбышка из Богданца с Донусей, еще девочкой. Я не читал и слушаю с удовольствием- Гриша хороший рассказчик. А жильцов барака стянуло, как магнитом в нашу сторону, на соседних койках и вверху и внизу понабивалось, как в этапном вагоне. Кузьма смеется:
  - Сегодня уже ладно, бесплатно, а завтра с каждой задницы по щепотке махорки.
  - Побережем твое здоровье, а то не ровен час еще обкуришься, да "сыграешь в ящик"
  Лето, -это не зима, почти круглые сутки светит солнце, кое-где еще лежит снег или лед в низинах очень сыро. но нас это не трогает, а вот что нет комаров! Прекрасно, можно скинуть рубашку и чуть позагорать,
  В бараке собираются отмечать конец войны. Кто заводит блины, кто варит заваруху. У каждого что-то есть, только у меня "прокол". Тут ко мне пробирается Тарлакьян, подает мне мешочек муки:
  - Давай и ты празднуй!
  Армянин выручил .
  Довольно скоро закончились наши каменные работы и начились скитания. Впрочем недели две мы работали под мостом укладывая все привезенные туда камни, теперь опоры оказались защищенными и Ерофеев ходил, только улыбался. Я все больше уверялся, что он человек интеллигентный с большой буквы. Так оно возможно и осталось бы, если б не баня, Оказывается вот где нужно проверять интеллигентность человека. Мы своих работяг проверяем комлем: если вы двое идете к бревну, чтоб взять его на плечи, ты приотстань и пусти напарника вперед, Если он пойдет к комлю_ значит парень что надо, а если, не раздумывая, пойдет к вершине - значит подлец, продаст любого. Ну, обо всем по-порядку.
  Бросили нас с Аббасом пилить чурку. Когда-то я пилил ее с Хасаном. Характеры у них разные, тот до ареста был путевым обходчиком, этот иранским студентом, но и много общего, как у всех восточных людей. Они здорово отличаются и от российских и, тем более, от западных. В чем-то лучше, в чем-то хуже, что дружнее, это - точно.
  Чурку можно пилить по разному: можно - мелкие колесики, не толще сантиметра, вот их отмеряет Аббас, и колоть их можно очень мелко, тогда чурка отлично тлеет без воздуха в бункере машины и дает мощный напор газа. С такой чуркой газген пойдет на любой подъем, не заглохнет. Можно пилить кольца по толще и колоть по крупнее, это для водителя гибель. Норма все равно шесть мешков за рабочий день. И мы с Аббасом, без разговоров, усневаем за 12-тичасовой день напилить норму отличнейшей чурки. Водителю не надо и развязывать мешок, он, взяв его в руки , уже улыбается. \ Да еще скажет: "Молодцы ребята." Зачем я все это говорю? А вот зачем. Пилим мы чурку против окон избушки, где живет Ерофеев, а у него теперь фронт работ сузился и он больше сидит дома. Увидев в окно, что мы сели покурить, а я, например не могу совмещать работу с курением - он выходит из своей избушки и начинает ходить вокруг нас, давая понять, что наше сидение ему не нравиться. Оказывается Аббас был прав: сам он может снять даже раньше времени, но когда люди садятся отдыхать без спроса, он вынести не может. Разругались с ним и очень здорово.
  Суббота, у нас банный день. Он поручает мне и Хоми Кумеку истопить баню, обещает дать выходной. Истопили, пар, что надо. Нарезали веник и попарились первыми. Пошел в баню и сам десятник, хочет, чтобы я подавал ему шайки с водой и тер спинку. Ну, это уже увольте с удовольствием сделаю это все для друга, но ухаживать за начальством - выше иоих сил. Он заставил Хоми Кумека и тот, бедняга должен был выполнить все что тому требовалось. На завтра мне он выходного не дает и посылает в кузню молотобойцем к Грише Фокову, которого взяли туда вторым кузнецом. Я не люблю работать кувалдой, она меня плохо слушается, а кузнецу я могу ,как говорят, "засушить" руки. И я сказал Ерофееву , что он мне должен выходной, но черт со всем этим, я пойду на любую работу, только не в кузню. Он злобно ответил, что оформит меня, как отказчика. Григорий уговаривал не скандалить, идти к нему, но тут уже вожжа попала под хвост и, взяв выписанную мне 300граммовую пайку, пошел в барак. Я, был бы не я, если б на этом успокоился. Продолжение было такое: завел тесто для блинов из белой муки, разжег плитку, стоявшую на улице и хорошо видную из его окон, и когда он зашел к себе в избушку, начал печь блины.
  Концовка была такая. Мои фокусы переполнили чашу его терпения и под горячую руку он написал Бокатову заявление, смысл которого - "или я, или они", он имел ввиду и Аббаса с Камалом, Фокова и других, не достаточно послушных. Бокатов такие вопросы всегда решал в пользу рабочих и предпочел убрать его, Я не успел еще съесть свою штрафную пайку, когда приехал ему на смену Полуянов и они пошли по объектам сдавать и принимать дела. Зашли они и в барак, где я лежал на своей койке.
  Полуянову понравились наши порядки, практически к нему не было вопросов. мы сами отлично знали, кому что делать. Понравился ему и работавший на командировке Митька Корытов (изменено), довольно красивый молодой педерастик, использовавший Васькой Лепешевым, теперь они занимались с ним вдвоем. Так мы спокойно проработали июль и август. Работы были такие, что их не опишешь, как говорится "поднести и бросить".
  В конце августа в бараке зашел разговор о рыбе. Кто-то побывал в Лесной Доставалова, расположенной вниз по течению реки Андыгичан и рассказал, что там поставили лоток и вытаскивают за ночь по 200-300 штук. Долго спорили, насколько будет правомерно построить свой лоток сверху и лишить Лесную рыбы. Как всегда в таких случаях, победил условный вариант: построим на короткое время. они же набрались рыбы, наберемся и мы, потом свой лоток сломаем и отдадим им реку.
  Построили лоток, тут все работали дружно, всем хотелось рыбы. Кое-кто подежурил ночью и улов сняли хороший, На вторую ночь кто-то сломал нам лоток, а ведь наши там сидели. Покараулили с оружием в руках, то-есть с дрынами. Поймали диверсантов из нижней Лесной. К счастью они шли без оружия. А было жутковато, Вдруг из-за этого лотка да получится побоище с непредсказуемыми результатами. Отдали им реку.
  Наш десятник Полуянов от безделья стал здорово пить. Поехал искать лес и видит, что опаздывает, без него Лепешев использует Корытова. Стало обидно и он чуть было совсем не загнал бедного Саврика, тот стал мочиться кровью. Отдали его в Лесную. там подлечили.
  Жил тогда у нас на поселке Букшин. Он был вольнонаемным и работал у Бакатова десятником, Я не помню, на каких правах он там обитал а помещался в избушке с Квашей. И вот к нам подъехала женщина с Хандыги, в сапогах и с ящичком махорки. Женщина пробиралась в наш мужской монастырь пешком, через сопки и болота в кирзовых сапогах и телогрейке, а на центральной трассе села к какому-то водителю в кабину и поехала на Усть-неру. Она не сама слезла с машины, там у моста стоял Васька Букшин и, когда она предложила ему купить махорки, он понял все ее проблемы, ссадил с машины, увел в свою будку и , как говориться "закрыл дверь на крючок" Так он оженился и через день, уже став неожиданно замужней, женщина у него в будке торговала махоркой. Так вознаграждается смелость и труд.
  Теперь я должен рассказать о том, как мы праздновали победу над Японией. Этот день для нас сделали выходным. Мы с Гришей добре позавтракали и обменивались мнениями по разным вопросам. Тем для разговоров у нас хватало. Кузьма Лахтин про нас говорил:" ну кумушки завели". Мишка Турусин на большом противне жарил блины. В дальнем углу собрались нацмены и болтали по своему. Они хоть и говорили на разных языках, но как-то понимали друг друга. В этот момент повышенного счастья кто-то зашел в барак и сказал , что Голубь на полуприцепе привез кубов десять доски для настила, надо разгружать. Как всегда бывает, когда поступает команда без адреса: кому идти разгружать, никто не пошевелился, продолжали заниматься каждый своим делом.
  Потерявший терпение ждать, в барак с лопатой в руке врывается пьяный в стельку Полуянов. Взгляд страшный. Первый удар лопаты приходиться по блинам Турусина. Затем он кидается к нацменам и пытается ударить возмущенного его поведением Камала, но его кто-то удерживает. Я не стал ожидать конца этой комедии, выскочил из барака и кинулся к мосту. Со мной из кузницы выскочил Лукин, мы с ним вскарабкались на пятиметровую насыпь, вскочили на машину и начали скидывать доски.
  Внуку на насыпи разыгрывалась следующая сцена: гонимый Полуяновым Камал взбирается на мост. Молодой и легкий на ноги он легко мог убежать от пьяного десятника, но бежать он не хочет, прижимается к перилам и закрывается доской. Рассвирепевший Полуянов перещибает лопатой доску и ранит Камала. К счастью снизу выскакивает Фоков и командует Полуянову бежать вниз. Тот, пьяный то пьяный, почему то выполняет его команду и гонимый Гришей бежит к своей избушке. Там он находит толстый стальной шкворень и, спрятав его за спину, крадется к Фокову, чтоб его ударить, Окружающие зеваки предупреждают Гришу, он кидается на десятника, отнимает его оружие и заталкивает его в будку. Мы заканчиваем разгрузку и взяв с собой раненого Камала спускаемся вниз. Казалось бы инцидент исперчен. Барак гудит, шумно обсуждая невероятное событие.
  Но тут открывается второе отделение. Заходит в барак Кваша и оповещает, что Полуянов съездил на Бурустах и привез оттуда дружков, теперь они пьют с ним для задора и собираются идти в барак "качать права".
  - Я советую Фокову и Камалу уйти куда-нибудь, что не случилось чего- нибудь плохого, он на них здорово зол, - говорит Кваша.
  Подходит Аббас, у него в руках уже палка:
  - Никуда никто уходить не будет, Бой принимаем.
  Я тоже такого мнения: будем драться. Согласен и Шамрай и Танатканов, а в запасе еще и Турусин, куда то вышедший.
  - Напрасно, - говорит Кваша,- с ними Богданов, этого хлебом не корми, дай подраться, Не сбрасывайте со счетов и уголовника Холемина, а еще каптер Опрышко, водитель Шишкин, ну и сам Полуянов. В ход могут пойти и камни, ведь они пьяны.
  Прикинули: их пятеро, нас целый барак, они пьяны, мы трезвы. Победа будет за нами.
  Полуянов ворвался в барак, держа руку в кармане. Его не интересовали те, кто сидел у двери, он, как и в первый раз рвался в тот конец и, увидел Камала, зарычал на него зверем и ударил. В руке у него оказывается был камень. К счастью удар пришелся по плечу. Тут его схватил и усмирил Турусин. За Полуяновым ворвался могучий, как буйвол, Богданов и Фоков устремился за ним, сгреб его сзади в охапку и в ярости начал бодать головой. А сверху на голову Богданова накинул петлю, сидевший на верхних нарах Тараканов. Эта петля повидимому парализовала все чувства. Шамрай не собирался больше никого пускать в барак, он сгреб в охапку сунувшегося было каптера Опрышку и посадил его на каменную дамбу. Из-за него на эту дамбу выскочил Аббас со своей палкой и забегал, устрашая оставшихся у машины. Оценив ситуацию, хитрый Халемин, решил не соваться, а Шишкин вскочил на какой-то ящик и хлопая в ладоши закричал:
  - Бакатовцы гуляют! Ура!
  Победа была быстрая и полная. Холемин еще долго спорил с Аббасом: применяли мы палки или нет? Полуянова уволокли в его избушку и назавтра , узнав об инциденте, Бакатов убрал его от нас и прислал взамен Тарковского.
  Так мы отпраздновали день победы над Японией.
  Вскоре выяснилось. что на строительстве Худжахского моста не справляется кузнец Клюев и Бакатов лично приехал за Фоковым и отвез его туда. Там он наладил изготовление поковок и все вопросы были сняты. Правда ему пришлось схватиться с молотобойцем Кирисилидзе, который сам мечтал занять это место. А меня и Гвоздева направили в Лесную к Доставалову.
   х х х
  
  Глава .9 - В Лесную к Доставалову.
  ===============================
  
  Спускаемся по берегу Андыгычана к устью реки, там валят лес. Мой напарник Саша Гвоздев, его все зовут просто "Гвоздь". Он намного моложе меня, но лыс сколько возможно и в походке откидывается головой назад. Доставалова знает, по другим встречам, отзывается о нем неважно, мол, работать будет заставлять, а он, Гвоздь сильно ударять вовсе не желает, а то все силы израсходуешь и до конца своей десятки не дотянешь. Я ему свою формулу: "От работы плуг не ржавеет", а он в ответ: "Не успеет заржаветь, как изотрется и лемеха не останется." Вот так с поговорками, на каждую есть свой ответ.
  Из-за деревьев виден большой "заездок", так у нас именуют лоток поставленный на рыбу, скатывающуюся вниз по малым рекам в крупные водоемы. По мосткам кто-то ходит. Гвоздь его узнал: Ткачев. он не ждет, ушел в сторону избушек. Нас заездок интересует, осматриваем, рыбы там нет, видно очистил0и.
  В бараке двое : Ткачев лечит стоящего у коновязи захромавшего Саврика и Свинарчук- бакатовский зайцелов, отсыпается после картежной игры.
  - Три зайца у меня к отправке готовы, так что полный порядок.
  - Ну ты хоть выиграл ?- интересутся Гвоздь.
  - Выиграл пустяки, рублей сорок. Игра шла по маленькой: я ставил коробочки махорки, "транспорт, тара назад".
  Это -его любимая поговорка. Интересуемся, что там с рыбой? Свинарчук говорит,что ловится не плохо, Прошлую ночь сняли 300 штук серюка. Доставалов повез продавать. А меня волнует. почему они берут всю рыбу, на будущий год Андыгычан будет мертвой рекой, Да и не на один год. Конечно тут полный хозяин всему Доставалов и говорить надо только с ним. В барак возвращаются работяги, вешают пилы на стены. кидают топоры под нары. начинают готовить себе еду. Здесь общего питания нет, каждый себе повар. На улице в бочках плавает живая рыба . Ребята выходят берут себе по рыбине и кто варит, а кто жарит на ее собственном жиру. В принципе мы тут многих знаем, но у них есть рыба, а у нас - ничего и они не спешат с гостеприимством. У нас ,конечно есть с собой и крупа и селедка, есть и хлеб, но то на завтрашний день, а нам хочется свежей рыбки. Повидимому без Доставалова ничего не выйдет, а его все нет. Заходит Ткачев говорит:
  - Вы пришли сюда, рыбу жрать будете, вот вам и идти сегодня караулить рыбу. Там нажретесь.
  Мы с Гвоздем согласны, отправляемся в ночь. Лоток тут поставлен основательно: несколько "козлов".на них брошено пара жердей, которые держат концы вбитых в дно кольеа. Оставлено место для прохода рыбы в лоток. На берегу устроены садки с водой. Еще рано, рыба не подошола. Собираем хворост для костра, варить то рыбу надо будет, да и просто освещение здесь необходимо. Осень, комаров нет, а то за ночь нас бы съели. Пришел Журавлев по кличке "Камбала". Кривой на один глаз. Рассказывал, что это в новый год сбоку открывали шампанское и когда оно неожиданно бухнуло, он ослеп на один глаз. Пришел повидимому, чтоб пожрать рыбы вдоволь. Говорит, что пришел помочь, чтоб не упустили рыбу. Они болтают у костра, а я сижу над лотком и смотрю на воду. Когда рыба подходит, это - самый волнующий момент. Солнце касается краем горизонта и тут к лотку подходит стайка рыб, все одного размера. они ходят туда и назад, чувствуют подвох ищут прохода, но проход один, они выстраиваются полукругом, стоят секунду, другую, одна рыбина скатывается в лоток и за ней - весь табун. Я загружаю корзину и подаю Гвоздю, он бегом тащит в садок. Пока он бегает, я перебрасываю часть рыбы через лоток, пусть живет. Серюк - рыба через чур спокойная, не прыгает из лотка, вот еслиб хариус, он здесь побился бы на гвоздях, а этот ждет, когда же его съедят?
  Лов кажется кончается, поймали еще несколько стай, раскидали по садкам и можно повечерять. Вареная рыба не так вкусна, но жарить не хочется, возни много. Наелись до отвала, Но идти в барак нельзя, кому-то надо остаться, караулить. Устроились у костра спать, сторожим по очереди. Журавель рассказал, как он попал в заключение. Приходит домой поздно, а в его постели спит оперуполномоченный. Пока тот одевлся, он успел прочесть ему мораль. Это повторилось и раз и два и вскоре оперу надоело слушать наставление, он посадил его и теперь спал с его женой каждый день.
  Утром приехал Доставалов, принял от нас садки, Уловом был недоволен , Мало, Нет и двухсот штук. А я после этой ночи, неделю не ел рыбы, у меня начался понос.
  Ходим с Сашкой, ищем лес. В этой Лесной массив уже вырезан, есть где то небольшая делянка, там работают две или три пилы, нас туда не пускают. А там. где мы ходим можно найти только калечные деревья и вот Сашка бракует их и мы проходим мимо. У одной фаутность, у другой "табачный сук", у третьей изгиб, или сук не на месте. Вобщем ходим весь день без толку. Вечером я молчу, он сам отбивается от Доставалова. Чувствую бригадир только ждет удобного момента, чтоб его сплавить И я жду тоже: без работы толкаться весь день - тоска зеленая. Я согласен, пусть лучше дерево не зачтут, но потрудиться, время пройдет быстрее. И сплавил он его назад к Тарнавскому , а мне дал другого напарника, да еще какого: Ивана Ивановича Иванова, вобщем три Ивана в одном, да он еще пскопской, Помните фильм "Мы из Кронтадта", там пскопские и он тоже. А работает как? бегом от дерева к дереву. Пока я дойду, не спеша, он уже снег обтоптал, сам наклонился и пилу держит в рабочем положении. Пилит хорошо, но тяжеловато. Я ему говорю:"Не ложись на пилу!", а он "Так быстрей", Вот и работаем, за три часа дневную норму и - в барак. Чтоб нас поощрить, дали котелок овса и мы с напарником и мелем, и сеем. и веем . И высевки заквашиваем на ночь, а утром варим овсяный кисель, получается чуть не банная шайка. Садимся вдвоем и бес хлеба. . .
  Ткачев надо мной смеется:
  - У тебя, Николай, не желудок, а корзина какая-то!
  Я ему отвечаю:
  - А ты квасишь свои высевки по неделе, к ним близко не подойдешь, кисель кожей воняет.
  Этот Ткачев вырубил топором балалайку и доску к ней, натянул медную проволоку, вместо струн и вечером дает концерты, Здорово у него получается "Коробочка". А у Достовалова есть баян, но он может играть только "Подгорную" или "Сербиянку". Если время остается, я занимаю его своими рассказами. Вобщем духовной пищи, хоть отбавляй!
  Ребята еще валят лес, но подожнение Лесной критическое: деловой древесины нет. Надо искать новые делянки. Доставалов скачет по целым дням, пробовал искать и Полуянов, но настоящих массивов нет, как нет.
  Собрал нас Доставалов, говорит: лес, конечно, есть, но массив маленький, на две пилы хватит на месяц. Это не далеко от Колайбыта. Так что всех взять не могу. Беру Саркисова с Ивановым, Пастухова с Ткачевым и Чжика, он возьмет Саврика с санями, я возьму под седло Якута. Это все, Остальные пойдут в Лесную позже, когда найдем массивчик, а пока поработаете у Тарнавского.
  Поднимается шум, Особенно ребятам не нравится, что бригадир берет меня, новичека, а вот Максимов с Насоненко или Мурашка с Журавлевым работают тут годами. Доставалов большой дипломат, он их подхваливает, объясняет, что их к себе отобрал Виктов и вместо них дает Аббаса с Тохтаевым.
  - Не волнуйтесь, я сейчас развяжу себе руки, пока они там помаленьку пилят, заседлаю "Якута" и поскачу вверх по Кылайбыту, якуты говорят, там километров через 12 есть хороший массиа, тысяч на 20 деревьев. Если это так, пойдем туда после нового года и вас у Тарнавского я заберу. (Кстати, я уже говорил, эта река называлась не Кылайбытом, а Мечергой). Все успокаиваются: их взяли из Лесной , как лучших работников, это приятно. А Мурашко так был расстроен, что съел весь хлеб, полученный нв три дня. Мурашка - большой любитель поспорить на самые отвлеченные темы. Ребята знают его привычку и заводят его в тот день, когда он получает хлеб. Он в споре горячится и ест хлеб и так поспорив часа два, он съедает всю буханку, данную ему на несколько дней. Такой -же и Журавлев, но этот хоть немного хлеба оставляет на завтра.
  В последнюю минуту к нам присоединился Сашка Китаев. красивый сибиряк, бакатовский зайцелов. У него есть для продажи несколько беличьих тушек, их у него раскупают, на новом месте нужно будет что-то поесть. Мы с Ивановым тоже берем по паре штук. Их можно будет сварить, а в бульон засыпать овсяной муки.
  Выходим из барака, обрызгиваем обувь водой, чтоб схватилась защитной ледовой коркой и выстраиваемся за санями. Погода неважная, мороз не сильный, но над Нерой висит какой-то туман, того и гляди ввалимся в полынью. Доставлов верхом на Якуте выезжает вперед. Этот конь - дитя природы, почует воду за километр. Так и идем не выход на берег, там дорога хуже. По обоим берегам Неры - высокие сопки с глухими и сквозными распадками, лес везде вырублен под корень. По нашему, лес - основное богатство Колымы, он живой и потому дороже золота, но этого-то богатства мы лишили Край, лишили бессмысленно.
   На Кылайбыте, не доходя моста через Мечергу, какой-то лошадиный санаторий. По моему они не столько лечат ослабевших от приисковой работы коней. сколько режут их на мясо. Избушка довольно вместительная, а работников там раз-два и обчелся. Там мы и располагаемся. Пилить лес ходим через мост и там еще километра четыре. Леса мало, то что бригадир обещал -блеф. Хорошо, Тарнавский забрал от нас Аббаса с Тохтаевым, нашел им работу у себя, а мы уменьшили себе норму, валим по 20 бревен на пилу, может быть так растянем на месяц. При нас на курорте режут лошадь, Там на этом деле подвизается один интеллигент лет за сорок. Меня всегда удивляет: как это подойти и перерезать коню горло. Я бы этого сделать не мог. Наш зайцелов поставил 200 петель на зайцев, а в одну вскочила лиса и не оборвала ее. Шкуру он отправил на Артык, начальству.
  Последние дни валить нечего, ходим, разводим костер и сидим, Как он нас будет проводить по нарядам? Непонятно. Впрочем он, не заезжая на наш лошадиный курорт, поскакал с докладом на Артык и там должен решить нашу судьбу и решил. Приехал поздно ночью, Чижик его покормил, а он отдышался и поскольку мы не спали, ждали новостей, выложил нам все без остатка.
  - Нашел лес, как якуты и говорили, в 12 километрах от моста. На три месяца на две пилы хватит. Нет, никого больше брать не будем, поедем вшестером.
  - А как- же я? - интересуется Сашка.
  - А ты не в счет, ты не наш. Можешь ехать с нами , можешь оставаться здесь.
  - Тогда я еду с Вами.
  Доставлов привез деньги и купил у наших хозяев добрый воз сена. Те понятно деньги прикарманили, а чтоб сено списать забитого коня провели на кормлении еще месяц. Едем, Саврик везет скарб, Якут -сено. Под снегом чувствуются огромные валуны, нигде таких не видывал. Остановились на развилке, в этом месте сходятся два притока образуя реку. Мы поднимаемся по левому притоку, здесь камни мельче и их меньше. Притоки разделены чредой каменистых сопок. Прибываем на место, слева лесистый остров, справо основной лесной массив , материковый. Лес очень красивый, гонкий, комель и вершина одной толщины. Но мелковат, в основном 7х0,25. А это означает 4 бревна на куб, иначе говоря наши 25 бревен могут не потянуть семи кубов. Доставалов меня успокаивает, говорит, что в докладной так и указал. В лесу уже совершенная тьма. Разжигаем костер, начинаем осмотр местности, выбор площадки для домика. Мы с Ивановым уже валим и зарезаем на концах квадратные лежки, будем рубить в охряпку, так быстрей. О еде никто не вспоминает, главное быстрей поставить свою буржуйку. Чижик перепряг Якута в волокушу и подтаскивает бревна к объекту строительства, бригадир шурует костер . чтоб было виднее. К утру будка готова, она , конечно как решето, нужно позатыкать щели, засыпать потолок, но это все - потом, а сейчас скорее ставим печь и затопляем , дверь завешиваем одеялом. Размещаемся. Есть никто не хочет, все спешать уснуть.
  Вы легко можете себе представить какое мы построили себе жилище и как в нем себя чувствовали: печка прогорела и мы замерзаем. Утеплять такое решето не имело смысла. Нужно было искать что-то другое и мы вскоре нашли. Речь идет о глубокой канаве, мы вычищаем отрезок этой канавы, разжигаем костер. Короче говоря. скоро у нас оказывается комната, без крыши размерами 4 на 9 метров, над которой мы надстраиваем всего два венца ( 50см) и дальше строим кровлю типа "зимовья", заваливаем землей и ее и бревна и в полуземлянке становится тепло. Работаем внутри в свободное от лесоповало время: двое нар из тесанного накатника и в середине пол, из такого же материала, сочинили дверь, без одного гвоздя, установили в середине печь . чтоб никому не было обидно и переехали из первого ледяного домика, напоминающего решето - в новый необыкновенно хорошо держащий тепло.
  Когда мы подъезжали к нашей площадке, видели вертикально поднимающийся на сопку след рыси. Это соседство было неудобно во всех отношениях, но в первую очередь нам нужно было позаботиться о лошадях. Из выстроенной нами избушки легко было сделать конюшню, но нам вообще не было надобности кормить двух коней, у нас не было спецификации на деловую древесину. сваленные хлысты мы не раскрежовывали, и трелевать их было нельзя. Доставалов уехав за продуктами, увел с собой и Якута, чтоб избавится от одного конского рта. Саврика же поместили в избушке, разобрав там нары. Теперь мы обустроились окончательно, разместившись по углам громадной и очень теплой землянки.
  Доставалов привез мне предложение, прибыть к Бакатову на Артык, принять должность хоздесятника. Я сделал глупость отказаться. Да, десятником по строительству я бы пошел, там как у Гарина-Михайловского_ есть куда расти, а что у хоздесятника - никакой перспективы. Да, хоздесятник может быть и не то, но для отдела кадров разницы нет и при освобождении из лагеря, меня могли принять на должность десятника, без приставки:"хоз". Естественно ,впоследствии я жалел, что сделал такой близорукий ход.
  И осудить меня тоже было невозмоэжно: уж очень хорошо протекало наше время на этой Лесной. Утром спали сколько хотели, бежали после завтрака на ближнюю делянку, валили свои 25 хлыстов, даже не раскрыжовывая, только кое-как обрубив торчащите кверху сучки, работа занимала от силы три часа и, схватив по сухой чурке, спешили домой. Конечно бывало обегали поставленные на заячьих тропах петли. Вы можете спросить почему работали так мало? Так ведь зимой рано темнело и работать без освещения нельзя. Представьте, спилили лиственницу, она на землю не упала, повисла на стоящей лесине.. Вы режете вторую, пытаетесь сбить зависшую, зависает и вторая, Вы кидаете на них третью и так далее. И вот под этот шатер кому-то из вальщиком надо лезть и с риском для жизни рубить ту лесину, которая под сильным напряжением держит зависшие. коснулись топором и она разлетается в разные стороны на куски, а шатер рухает прямо на вас. Скажите можно такое взять на себя в кромешной тьме полярной ночи или при неверном свете костра? Поэтому мы предпочитаем работать с колоссальным напряжением световые часы, выполняя ту же норму: 8- 9 кубов на пилу. В своей избе , прослушав концерт все ложатся спать часов в пять вечера, чтобы встать в 9 часов утра. Сколько спим? 16 часов? Кто пойдет отсюда в десятники?
  Примечательным событием был приезд к нам якутов. Осенью охотники-якуты покидают свои наслеги, да и отдельные юрты, забирают с собой старшего подростка и едут по границам своего охотничьево ареала, ставя "пасти", другие ловушки, настораживая на заячьих тропинках стрелы с луками, стреляя белок, горностаев, соболя, да и крупных копытных, если попадутся. Так и кружат они мелкой охотничьей трусцой рядом с нартами и оленьей упряжкой до весны.
  Наша Лесная тоже оказалась в границах чьего-то ареала и в один прекрасный день мы увидели две группы охотников. Мы пригласили их в свою хату,угостили сладким чаем с хлебом, купили у них несколько веников крепчайшего самосада и они были довольны и не заикнулись о том, чего это мы портим их охотничьи угодия. А, проводив их, взялись резать табак, лист , вместе с корнями.
  Вторыс событие был приезд к нам беглецов любви. Случилось это поздно вечером в кромешной тьме, когда нас потревожил и даже чуть испугал стук в двери. Открыли. Входит крупный мужчина, видимо служащий и говорит:
  - Помогте мне , да побыстрей, у меня жена исходит кровью.
  Занесли в дальний угол, постелили сенной матрац, отгородили одеялом. Ситуация прояснилассь, когда она призналась, что убегая от старого мужа сделала себе аборт. Сделала неудачно, приняла еще к этому горчичную ванну и вот теперь исходит кровью и наверное погибнет, потому что врачей нет , а она не знает что нужно делать. Доставалова с нами не было, он бы наверно посоветовал любовникам что-либо спасительное, а мы все молодые знали только как надо переспать с женщиной и все.
  К счастью был у нас и старик. Чижик, не говоря ни слова, вышел на улицу, принес таз снега и сказал молодице положить его себе на живот.
  - Как прямо на голое тело - спросила она с ужасом.
  - Нет, на тряпки, чтоб немного охладить.
  Доволный новый муж всю ночь носил ей снег, менял компресс, а она спала. Они оказывается оба с Таскана, он взял отпуск и похитил ее, а она работала в детском садике. Ее муж сейчас где то в Магадане и они думали, что всю успеют сделать, как надо, а тут кровотечение.
  К счастью холодный компресс помог, оказалось , что Чижик умеет не только ходить по борделям, и они утром уехали.
  Самым крупным и веселым событием был приезд к нам в Лесную бригады плотников Пашки Перевалова. Вся наша скромная землянка загудела на все голоса и, хотя бригада была большая, да с ней приехали возчики все разместились, хотя и не особенно вольготно. Среди плотников оказался и гармонист по фамилии Щетинкин, коренной москвич. Без него в окресностях Москвы не обходилось ни одной свадьбы. и здесь, только что он взял в руки достоваловский баян, растянул меха, пробежался по клавишам баян заговорил другим голосом. Сыграл он несколько вальсов, особенно нам понравился "Осенний сон", впрочем и другие свадебные вещи в его исполнении были неузнаваемы. В первый же вечер концерт состоялся с большим размахом, Нашелся у нас и мастер по бальным танцам - возчик Вайбендер, в прошлом капитан Волжского пароходства, демонстрировал как выполняются разные па. Ткачев хорошо сыгрался со Щетинкиным, а мы, остальные представляли вокал. Конечно Вы , читатель нашли бы там много недостатков: настланый между нарами пол был узким и корявым, а зажженые плошки с каплями подсолнечного масла, почти не давали света, но нам было чертовски весело.
  Плотники взялись за дело серьезно, работали , подгоняя один другого и скоро убрали все брошенные нами хлысты на острове. Теперь и у нас была спецификация и мы из каждого дерева вырезали бревна нужной величины. Видя, что возчики не справлются с трелевкой к складам ,протесанных "под скобу" бревен, плотники , идя после работы волокли их вручную и грузили, вместе с нами, на лесовозы, леса "у пня" оставлось что-то маловато. Я видел, что Доставалов все чаще ходит по лесным чащобам, очевидно тоже считает: хватит ли?
  Доставалов привез Перевалову записку, где Супрягин требует вернуть бригаду и начать рубить ряжи моста. Пашка быстро свернул свои дела и убрался со всеми плотниками. Так нам было удобней: не весь лес разделан, осталось какое-то количество хлыстов, а какое - неизвестно.
  Через недельку уехал за трактором и Доставалов, пришло время убираться и нам.
  
   х х х
  
  Глава 10 - Оседлали мостом и Неру у Алачубука.
  =============================================
  
  Давно уже повечеряли, а на дворе еще светло, Вышли из своей землянки-избюушки, пристроились играть в "66", Чижик еще там, возиться с посудой.
  - Не приедет он сегодня,- говорит Иван Иванович.
  - Ты как в воду смотрел. Слышишь трещит трактор, он через час будет здесь с Кузьмой. - отвечает Пастухов.
  Мы слушаем долго, вроде все тихо, но вот начинает прорываться посторонний звук. Да, это- трактор. Зиновий любит распоряжаться в отсутствии Доставалова и сейчас побежал дать команду Чижику, чтоб готовил теплую воду для умывания, да какую нибудь похлебку. Скоро мы не только слышим грохот, но и видим ползущий с санями трактор. Видимо Доставалось свои розвальни с конем бросил там, едет на тракторных санях. Наконец все тут. Трактор выключен, мы помогаем трактористам смыть мазут, Чижик зовет всех приехавших на трапезу. Доставалов рассказывает с какими трудностями они преодолели путь: везде вода, обнажились валуны, Такие перемены за пару апрельских дней! Обсуждаем, как быстрей загрузить трактор, чтоб выехать чем свет, пока вода за ночь сойдет, а новая еще не успеет собраться. Едем к бирже грузиться, Чижик с Доставаловым собирает скарб, выбрасывает к дверям. наступает ночь, но мы не даром старались: все готово к отъезду.
  Дорога действительно немыслимая, только местами толща снега или льда- белые поля, душа радуется, а дальше гремят по камням траки гусениц, еще удивительно как едем вперед. только подумал и. . . поломка, на развилке двух притоков, где валуны особенно крупные, быстро нагреваются на солнце и очищаются от снега. Саврик бедный стоит голодный, как побитый. Жалко смотреть. Говорю Доставалову:
  - Дай я съезжу к мосту, покормлю его и там Вас дождусь, Здесь то все равно мое пребывание без пользы.
  - Это ты к тому другу-пекарю?
  - К нему.
  - Ладно, валяй!
  Слабый этот конек. Сено то у нас давно кончилось, скормили все что было в наших матрацах и наволочках, еле трясет по камням. Я его подбадриваю, надеюсь, что у Володи в пекарне охапку то сена найдем. Захожу в пекарню:
  - Привет лучшему пекарю Колымы!
  Мухтаров поднимается из-за стола навстречу, обнимаемся крест-накрест.
  - Николай! Вот здорово, А я только сегодня о тебе вспоминал: думаю, потоп начинается, а Вы все еще в лесу. Ну. что сегодня ты спешишь или по-человечески почаевничаем.
  - Мои по дороге застряли, сколько провозятся с трактором не знаю, но думаю, часа два у меня есть, А к тебе просьба, дай коню что- нибудь пожевать.
  - Значит вперед все-таки накормить коня? Это по- нашенски. Пошли
  Я не ошибся. мы часа три вспоминали прошлые наши дела, наших товарищей. пока услышали стрекот трактора.
  - Зови ребят сюда!
  - Так их же целых семь.
  - Давай веди, у меня припека хватит.
  Ребятам неудобно, Кузьма говорит:
  - Мы больно спешим.
  - Ну тогда водительский чай?
  - Что за водительский?
  - А вот заходите, попьете - узнаете.
  Наливает из ведра холодной воды, насыпает в кружки сахар, нарезает по ломтю хлеба. Это и есть чай для тех кому некогда.
  Расставаться с Мухтаровым не хочется: вот бы поработать где- то рядом. Но это удастся только после освобождения, уже в 1950 году.
  Выбрались из всех прибрежных чащоб, стали, на том берегу - лагерь, Да еще какой отгрохали: ограждение зашито всплошную досками, такого еще в Дорожном не видел. А на этой стороне с сопок по крутому распадку ползет ключик, весь завален бревнами, видимо их вручную стаскивали с сопок. Наверно этот ключик и называется Алачубук.
  А мост плохо видно, все-таки, как не крути, - уже ночь. Теперь Зинка Ткачев просится у Достовалова отвести Саврика на конебазу.
  - Да ты с ума сошел, темь то какая, ввалишься еще в полынью. Тебя то быстро спишут, а за Саврика кто платить будет?
  Утром без труда переползаем на свой берег, река еще не тронулась. лишь у берегов кое-какие промоины. Нере вскрываться в конце мая. По дороге и мостом полюбовались. Экий гигант: пролет между ряжами 36 метров, а в свайных мостах - был 24! Ряжи наполовину связаны, за месяц нужно наполнить камнями, чтоб ледоход не срезал, да не унес в Индигрку. Чувствую, эта работа меня не минет.
  Чем хорошо у Бакатова: на какую командировку не приехал. кругом не только знакомые, - старые друзья. Вот и на Алачубуке, только зашли в барак, нас уже приветствуют вся бригада плотников Пашки Перевалова. Щетинкин спрашивает.
  - Баян то поди уж привезли?
  - Привезти-то привезли, куда ему дется, да ведь здесь его не растянешь, не Лесная.
  - Растянем, еще и как. Здесь КВЧ, там хоть всю ночь пляши, был бы баян.
  А вот и звено Аббаса , в полном составе. Спрашиваю у Танатканова:
  - Чем Вы тут занимаетесь, небось камни на ряжи таскаете?
  - Да нет, до ряжей еще дело не дошло, там сидят переваловцы. А мы сейчас на гараже, гараж то громадный, как в Адыгалахе, так что там и Вам работы хватит.
  Мой дружок, ростовский студент Костя Руденко тоже здесь. пожимает руку:
  - Готовься сегодня прямо вечером, а то мы уж соскучились без твоих романов.
  Только это меня и спасает, а то сидел "до особого", потом "до конца Отечественной", теперь опять "до особого". И вторая война уже кончилась, а я все сижу и конца этому сидению не вижу. И письма тоже не идут, где делись мои родители? Не знаю. Вот-вот тоска задавит.
  Утром из всей команды вышли на котлованы вдвоем с Ивановым, Зиновий со своим Савриком - на конебазу, Чижика забрали в обслугу, Достовалову -отчитываться, Пастухов выпросился к Пашке в бригаду: ряжи вязать. это - не дома строить, а он крестьянин все умеет. Котлованы "под стулья", что ни уже сделаешь то лучше. "Стул" только название, а это такая опора: стоячее бревно на крестовине, как у елки на Рождество, но с распорками. Котлован -то по проекту глубиной 4 метра, с двумя перекидками. Прораб Супрягин ходит: "Давай! Давай!" А потом день не пришел, а мы уже в землю ушли с головой. он и перестал подгонять.
  Доставалов ходит черный, как дождевая туча: там собираются ехать в Лесную проверять остатки леса. Я его успокаиваю:
  - До середины мая не поедут. а там забудут.
  - Забыть-то не забудут. Не знаю, как получилось, только за мной болшие остатки леса, их там нет.
  - Дали бы мне проверить отчеты, я бы раскопал все ошибки. Леса и вправду там много не может быть.
  И тут же подумал, что валили две пилы, а в Лесной числилось 7 человек, так. что на четырех было три прихлебателя, если не умело закрывал наряды, всех проводил на кубы, недостача может оказаться свыше тысячи кубов леса. Так оно оказывается и получилось. Но поехать в Лесную сейчас не смогли.
  А тут началась комедия, хоть стой, хоть падай. Супрягин решил обзавестись верховой лошадью. Где ее взять? Все рабочие кони, скакать не будут. И вот привели ему "Зайца", весь белый, как снег, потому так и назвали. А белой масти коней не бывает, к старости белеет серый в яблоках, а этот "Заяц" кажется еще молодым, а уже весь поседел. Супрягин только взгромоздился на его спину, "Заяц" как начал выкидывать коники. Тут мужики его держат, а он рассвирепел, поддает задом все сильнее, пока не скинул нашего прораба на землю. Подошел его возчик и прорабу говорит:
  - Вы с ним напрасно возитесь, это - не "Заяц", это - настоящий Гитлер. Вы его убейте он под седлом не пойдет. Лучше оседлайте Богатыря, то ж красавец.
  А Супрягину так хотелось прокатиться, все-таки "Заяц" - видный конь. Дело то в том, что рядом на Бурустахе начальник участка Скорик заимел красавца по кличке "Мотор", действительно могучий конь и скорость у него большая. А у его жены - небольшая кобылица "Золотинка", изящная и быстрая. Они любят кататься по трассе вместе. Вот Супрягин и хотел устроить треугольник, Не получилось.
  С гаражами нам досталось. Прошли два метра, а там плывун, да еще талый: лопату вынешь - две выползает. Поймали Супрягина: "Что делать?". А он:
  - Возьмите со склада доски да пошире, сколотите коробки и двигайтесь с ними вниз, все-таки плывуна будет поменьше.
  Молодец. Плывун стал нас беспокоить меньше. Выбили до отметки, обжарили на костре готовые "стулья" чтоб выступила наружу смола и установили в котлованы. Красота. А тут и Супрягин.
  - Не вздумайте засыпать глиной, валите туда только камни.
  Не успели завалить, как переваловцы уже тащат бревна - вязать в "голландский зуб" окладной венец. Такой красивый это "замок" - залюбуешься!
  А нас уже ждут у ряжей, Намечается половодье, нужно таскать камни. Смотрим а звено Аббата набивает камнями полные мешки и таскает по трапу на верх. Сумасшедшая работа, хоть бы уж по полмешка. Отставать нельзя, они только этого и ждут. Набиваем мешки по завязку, грузим друг другу по пословице: "Семеро наваливает - один тащит" . Трапы крутые, высота ряжа 5 метров, вот и попробуй поноси. Носим один перед другим, здесь сплоховать нельзя.
  Прибыли у нам взрывники, будут рвать ледяные поля на реке выше моста. Нас с Иваном послали им помогать, а помогать им нечего. Я спросил будем-ли бурить лед, они говорят:
  - Не надо, взорвем накладными.
   И взорвали. Весь вечер гремели взрывы, а ледохода все нет. В последние дни мая пошел сильный дождь. Представьте себе: земля еще мерзлая, воду не впитывает, а тут мощные потоки со всех сопок, притоков, ручейков. Конечно -наводнение, а с ним унесет в Индигирку и лед, очистит реку. Пробежал по бараку староста собрал бригаду спасателей лесной биржи, лес требовалось откатить вверх от берега. Ивана забрал и все звено Аббаса, а меня оставил лежать на нарах. Мне видно готовят другое задание. Задремал. Будит меня Мишка Турусин:
  - Давай, Саркисов, одевайся, нам поручили поднять лодку против воды до Андыгычана, а оттуда доставить тонну с лишним железа.
  Одеваюсь. Он пошел ладить лодку. Дождь немного приостановился.
  - Садись в лодку, будешь грести веслом, чтоб не тыкалась в берег, а я пойду бичевой.
  Попробовали, у меня не получается, лодка то и дело упирается в берег. Конечно тянуть лодку по берегу намного неприятней и тяжелей, но лучше уже я потяну, чем задерживать движение. И так тащил все 14 километров, как .будто тянул перегруженную тачку. Рассказать как я тянул невозможно: то шел в своих. резиновых сапогах по мелководью, то продирался по кустам, то карабкался по обрывам. Дороги то ведь не было нигде. Десять раз готов был свалиться с ног, но в конце-концов выдержал и поднял лодку еще и вверх по Андыгычану. Привязали у дамбы около барака, который строил сам вместе с другими. Бумаги были у Турусина, он и пошел оформлять получение, а я заскочил к старосте и представьте им оказался Ногаем. Мы с ним работали вместе в звене и он встретил меня, как родного, крепко обнял, дал мне пайку хлеба, завел в столовую, велел накормить и потом отвел на свою койку отдохнуть. Я так был рад этой встрече, что и усталость прошла. От кузницы до нашей лодки не так далеко, но таскать пришлось длинные стальные пруты и они вибрировали на плече. Мишка брал за раз более ста килограммов, я же еле тащил свои семьдесят. Нами руководил инженер из производственного отдела, он все время добавлял и добавлял и наконец мы перегрузили лодку, что вода оказалась вровень с бортами, а еще надо было лезть туда троим. Я уговорил его выбросить часть прутов мы уселись в лодку и отдались на волю течения. Не один раз садились на отмелях и перекатах, вылезали из нее и толкали и тащили на глубину и инженер, молодец, вылезал вместе с нами. Не сбрось мы тех прутов, не добрались бы в этот день до места. Но все закончилось хорошо, туда тянули не меньше пяти часов, обратно справились за два и я со спокойной совестью забрался под одеяло.
  Наутро прибежал староста, поднял меня и предложил повторить этот рейс, а вода уже поднялась по крайней мере на метр-полтора. Я как представил себе что там твориться категорически отказался ехать и меня посадили в изолятор., а там ни одного сухого местечка и дождь продолжает лить. Подумал: лучше мокнуть в изоляторе, чем тащится туда. Нашел все таки сухое местечко, Это был проем внутренней двери, самого полотна не было и я стал в дверях и стоял часов восемь. А Турусин взял четырех помошников, добрался туда и привез лодку металла. Из изолятора дневальный барака выпустил меня раненько, пока все начальство еще спало.
  Утром наводнение вошло в полную силу: вода плескалась возле бревен, поднятых на самую высокую точку берега, лагерь тоже был залит водой, Посмотреть на реку было страшно, казалось, что вода стоит на уровне глаз. тут понадобилось переправить через эту артерию табун наших рабочих лошадей, застрявших на том берегу. Переправились туда на лодке и мы с Ткачевым. Лошади стояли в стороне, сбившись в кучу, их явно пугала большая вода. С трудом подвели их к берегу, но ступить ногой в воду заставить не могли, влияло и то, что у берега образовалась глубина. Подвязали двух коней к лодке, потянули Бесполезно, упираются в берег всеми восемью ногами. На дороге показались верховой, он шел к переправе. У нас появилась надежда: те кони могут показать нашим как зайти в воду. Узнали пару верховых коней дорожного участка: впереди - "Мотор", рядом прицепленная к его седлу уздечкой "Золотинка". Вот это удача. Скачущий на "Моторе" конюх, не слезая с седла, толкнул своего мощного коня в воду и тот пошел смело, увлекая за собой ".Золотинку". Мы в этот момент потянули коней и налегли на весла, наши кони тоже плюхнулись в воду, Мы подтянули их морды к лодке и поддерживали пока переплывали и долго вышедшую из берегов реку. В этой операции не допустить, чтоб в уши попала вода. Это - для коня может оказаться гибельным.
  Когда переправляли "Зайца", он же "Гитлер", теперь так его и будут звать, а официальная кличка забудется, он не дал в наши руки свою морду, спокойно лег на бок и так переплыл, хоть и не мощно, но без посторонней помощи.
  Мост или вернее ряжи, потому что до моста нужно выполнить еще верхнее пролетное строение, иначе говоря, связать фермы, выдержали и наводнение и попутный ледоход. Посмотреть на картину приехали бригадиры строившие котлованы. Учитывая бешеный нрав Неры и сложность вымораживания стольких котлованов, на укрощение реки и выемку котлованов до "материка" Управление Дорожного Строительства (УДС) поставило лучшие, знаменитые бригады, вынуждая их соревноваться между собой. Вот стоит тройка бригадиров: Катасанов, Капылов и Пинхус. Соревновались они не только в выемке грунта, но и в снабженческих делах, доставали и металл и кабельную продукцию и многое другое, что требовалось стройке и чего не было на базах УДС. В этих делах на высоте оказался Катасанов, никто не знал покупал ли он эти сверхдефицитные материалы, выигрывал ли их в карты, а в зтом деле он был удачливым, фартовым или покупал за деньги бригады, только они поступали на стройку в срок и в требуемом ассортименте. И получался парадокс: в натуре грунта больше всех выкидывала на бровку бригада Капылова, а общие показатели у Катасанова были самыми высокими. Бригада Пинхуса была едва ли не на последнем месте, они ковырялись в своем котловане почти до самого потопа. Это он пригласил своих товарищей полюбоваться. как поведут себя их котлованы. При этом ни Капылов, ни Катасанов не забыли захватить с собой "бланки 96-ой формы", как здесь называют спирт. Были тут и другие бригадиры, но я, к сожалению, забыл их фамилии. Пинхус и Катасанов на следующий год встретятся на Переправе, переименованной в поселок Индигирский, Где я работал в качестве вольнонаемного помошника бухгалтера или просто - помбуха, на строительстве грунтового аэродрома.
  Тему наводнения не могу не продолжить. Не помню только в какое из наводнений это случилось, наводнений было несколько, а случилось это на Нере у паромной переправы на прорабстве Ивана Кирилловича Зудина. Он человек на Колыме известный, строил Бурустах, сохранил на площадке все деревья. Сажал в кандей тех, кто осмеливался нарушить приказ и спилить дерево. Сейчас это красивый поселок, вся правая сторона его от дороги в лесу.
  Так вот к этому Зудину в момент сумасшедшего наводнения подъезжает на машине сам начальник Дальстроя Иван Никишев с какой-то дамой. Никишева на Колыме прозвали Иван Грозный. Понятно , что когда он потребовал пустить стоявший на приколе паром, Зудин доложил обстановку, но когда тот потребовал перевезти его, он призвал своего лучшего рулевого, Свинарчука и погрузив машину. отпустил паром от берега. Единственная уступка - вылез из кабины. Бешеная струя воды тряхнула паром сразу и машина оказалась на дне реки. Спутница Никишова заплакала - у ней в карманах машины была сумка с деньгами. Никишову было нечего делать и он пообещал, что Дальстрой все компенсирует. Только проехали середину, как паром сорвало с троса и поплыл вниз кружась и покачиваясь на волнах. Все замерли, Не терялся Свинарчук, спокойно выруливая паром к берегу и вскоре прибил его к островку.
  Оставалось решить вопрос автомобиля и скоро ребята развели на берегу жаркий костер и начали по очереди нырять на дно. машину нашли, завязали тросом и вытянули лебедкой. Начальник был доволен их работой.
  Ночью в барак пришел Доставалов, растормошил меня, сказал, что утром будем выходить. Куда? Конечно в Лесную! Нет, новых лесных массивов он не нашел, но на первый случай есть где тянуть пилу, а там он будет искать. Все это на галантинке. Я не разделял его восторга. Ему просто надо было убраться из зоны, чтоб не мозолить глаза начальству, а я не любил работать пилой в весеннем лесу: главное не то, что сильно смолистая лиственница зажимает пилу и ее приходится поливать водой, а еще и то, что валить роскошно убранные свежей ажурной листвой деревья тревожит душу, лишает ее покоя. Но делать нечего, раз попал в список. надо идти. Идем в прежнем составе: "две пилы", бригадир и Чижик. Этот раз даже без вечного спутника - Саврика.
  Эта Лесная не сыграла в моей жизни существенной роли: пришли на место в начале июня, срубили в охряпку избушку, на этот раз добросовестно затыкали мхом все щели между бревнами, укрыли мхом и прикидали землей крышу и отпустили Доставлова на поиски леса. Я не запомнил даже речки на берегу которой поставили свою лачугу. Все здесь казалось временным и ненужным, не сыскать более хороших массивов в этом районе и поиски нашего бригадира - попытка оттянуть время.
  Пастухов выразил общее мнение:
  - Сейчас нам не нужно убиваться на работе, Доставалов будет доволен, если валить по десять бревен на пилу. Лучше лишний часок посидим у костра, комары, они дыма не любят.
  - Да, но у костра нас надо чем-то занять и этим прийдется заняться тебе, поскольку ты один ничего о себе и своей Смоленщине не рассказывал.
  - Я крестьянствовал, потом был раскулачен, так что интересного в моей жизни мало, впрочем расскажу, только слушайте!
  Пастухов человек видный. Если б меня попросили нарисовать кулака, я б стал писать с него. Лицо полное, крупное, большие серые глаза, над ними брови высокой дугой, высокая могучая шея, только подвел таз - слишком широк и приземист. Он женился в нэп, построил тогда дом и вселился туда уже перед раскулачиванием. землица была , еще арендовал немного, работал сильно и с умом, дело крестьянское от отца знал и ему завидовали сельчане. А он жил счастливо, когда шел в церковь с хорошо одетой женой, любовался ею и думал так и пройдет вся жизнь. Мало будет, можно взять еще землицы в аренду.
  Некоторые из его рассказов я запомнил. Пошел он косить, а махать косой мог, и это должно быть правдой, вижу как он таскает пилу. Косил рано по росе, . накосил уйму травы, пока солнце не вышло , не подсушило мощный травостой, тогда разложил траву в валки на просушку, а сам устроился отдохнуть. Пришла жена с обедом. Жена - красивая, он всегда ее желал, а она часто бывала неприступна. А тут что-то с ней случилось, видимо подействовал вид массы скошенной травы или чудесного утра. Она зацепила его за ногу своей ножкой и смеясь спросила:
  - Это так Федька свалил дурочку-Машу?
  Недавно у них произошел на сенокосе такой случай: дурочка Маша перебирала валки скошенного сена, а Федька подкрался сзади сделал ей подножку и когда она упала на свои валки, он лег на нее. Он понял ее намек и свалил ее на валки. . .
  Другой случай был не таким удачным. Вышли они с женой в сад, собирались идти в гости, она была одета в новое платье и показалась ему такой красивой, что он не выдержал и , превозмогая сопротивление, повалил ее в этом новом платье на копешку сена. Она его не простила, встала темнее ночи, переоделась в старое платье и никуда не пошла.
  Он мог бросить все хозяйство. забрать имевшиеся деньги и уехать в город, Так ему и советовала родня. Нет он был не в силах разорить свое хозяйство, он любил его и любил тяжелый крестьянский труд, приносящий богатство только если отдаешься ему сам без остатка, не считая ни времени, не сил. Он не мог поверить, что его репрессируют только за то, что он не пропивал, как некоторые соседи своего урожая, был бережлив и умело трудился. Вот за это его и вписали в список раскулаченных. Те же соседи, что смеялись над его трудолюбием и пришли его раскулачивать, забрали у него все что можно было использовать, Забрали и его, но он не выдержал и убежал в лес. Решительную жену спрятали добрые соседки, а затем ночью отправили вместе с детьми к ее родным. Так вскоре она оказалась в городе и спаслась от высылки. А он пару недель прятался на опушке леса. наблюдая за действиями милиции и в конце-концов, вынужден был сдаться. Он не спросил у следователя за что ему дали "червонец", это понятно было и так: большевики ненавидели честных тружеников, живущих богато плодами своего труда, им нужны были более покорные люди, живущие в нищете. Он, конечно, был классический тип "кулака", любившего свой труд, свою землю, свое хозяйство.
  Пришел гонец от Бакатова, в записке предлагалось всем немедленно явиться на Артык, избушку заколотить досками. Оставили записку в дверях для Доставалова. Впрочем мы были уверены, что Доставалов уже там, ждет нас.
  Встретили группу ребят из лагеря на Алачубуке. Это было звено Аббаса и другие. Пошли вместе. Присоединились к нам еще несколько человек, Получался общебакатовский поход. Тут нам стало веселей: разговоры, смех, , .
  Никаких тайн, никаких секретов: идем на ИНДИГИРКУ!
  Не могу уехать с Неры, не рассказав о гибели моего друга, ростовского студента Кости Руденко. С ним познакомился в апреле 1944 года на Делянкирском мосту и вот в июле 1946 года он уже сгорел. Смерть - самая глупая. Заболел воспалением легких, заболел в сухое жаркое летнее время . Видимо заболел сильно и его решили отправить на Артык, где у Бакатова медсанчасть и Полякова. Машины нет. А тут подворачивается лодка, тащат ее вверх против воды, на Артык. И кинули в нее больного с высокой температурой, Костя видимо был в полусознании, очумевший от жара. По дороге его окатило холодной водой - в Нере вода холодная в самый жаркий день! И вряд ли кто догадался, что нужно больного вынести на берег и развести костер, так и доставили на место. Там он долго не прожил, А ведь какой был парень и спортсмен и натренирован. Жалко парня невероятно!
   х х х
  
  
  Глава 11 - Снова на Индигирке.
  ===============================
  Но не та Индигирка, с которой мы уезжали год назад Только что прошел ледоход и на берегах в два слоя или в два этажа лежат огромные глыбы льда, глыбы довольно правильной формы, напоминающие гигантские блоки. Человеку, который не видел чего-либо подобного, представить это почти невозможно. Удивительна и высота ледяных глыб - 2,5 - 3 метра и то, что, они все - почти одинаковой длины (12-15 метров) и ширины, около 4 метров. И лежат эти глыбы по всему берегу, где им возможно зацепится и удержаться. В таких вот ледяных берегах мчит свои воды эта могучая река и кажется, что середина реки выше и течение там быстрее. чем у берегов, где она как будто цепляется за ледяную полосу. Лед уже начал протаивать . тает он весьма оригинально: полоски вытаивают, оставляя вертикально стоящие сосульки. Подойдешь, пошевелишь и они с треском осыпаются, но осыпаются частично и чувствуются, что очиститься берег может только через месяц- полтора.
  Я спускаюсь с крутого берега к воде и смотрю на ее бег, как зачарованный. Думаю, что сидеть на берегу и смотреть в воду можно часами и никогда не будет скучно. А еще интересует здесь, как ведут лодку на тот берег. Там поселок строителей дороги - "Переправа", в последствии переименован в "Идигирский". Дело в том, что людей, которые рискуют сесть за весла , здесь не так уж много: Евдокимов - рослый, несколько сутулый, малоразговорчивый работяга и банщик, фамилию не помню, повидимому из блатных, Он за перевозку требует или спирт или чифир, иначе говоря плиточный чай. А если деньги, то их требует много, кажется тридцадку с человека. Евдокимов - официальный перевозчик и когда ему приказывает Тарнавский - везет бесплатно, в остальных случаях требует хлеба и тоже не мало, по-моему - буханку. Возит и еще какой-то работяга, но работает он где-то далеко и бывает здесь в нашем поселке только вечером. Зачем я все это рассказываю, так подробно? Дело в том, что я не плохо владею веслом и часто катался по Москве-реке на лодке. И вот я сомневаюсь и колеблюсь: во-первых Индигирка - не Москва-река, здесь пока гребут, лодку сносит чуть не на полкилометра и потом ее надо тащить "против воды" на своем горбу, с другой стороны, если покажешь свое умение, могут заездить: пойдут этапы и днем и ночью, заставят их переправлять.
  Хитрый Виктор скоро разгадал мои колебания. Случилось так, что Евдокимова на поселке не было, а к берегу подошел этап и стрелки подняли крик, требуя переправить этапников немедленно. Вот тут Тарнавский, увидев меня и сказал:
  - Саркисов, иди бери весла и перевези их, только заставь вперед поднять лодку против течения.
  Так он свалил на меня ответственность за переправу этой партии заключенных и стрелки начали трясти передо мной своими винтовками. У меня переправа получилось, но снесло лодку дальше чем у Евдокимова и те зекашки ушли с острова, куда я их сгрузил и не захотели поднимать лодку:
  - Что мы тебе бурлаки? Любишь кататься, люби и лодочку таскать!
   Теперь я с чужих тоже брал денежки за переправу, но ставки снизил и ни чифир , ни спирт мне нужны не были. Своих я собирал и в нерабочее время с разрешения Тарнавского перевозил их к дорожникам. Там я познакомился с пекарем-армянином, Гюрджаном. Он вырубил в отвесном берегу что -то вроде пещеры и выпекал там хлеб. это была очень любопытная пекарня. Он часто выручал и меня. Потом, оба вольные мы встретились на Бурустахе. Там он заведовал вполне современной пекарней.
  А еще я встретил там десятника Семена Лурье, у которого мы с Мухтаровым работали на Оймяконе. на строительстве военного аэродрома. Это была очень неприятная встреча. там в бараке к нему приставали двое , как сейчас сказали бы, крутых парня, обвиняя его в том , что он был предателем. Увидев меня. он обрадовался и просил им подтвердить, что он никого не продавал. Я подтвердил, но их это не убедило и вскоре тело его нашли в каком -то шурфе.
  Проехав по Индигирке пару раз я в конце-концов понял причину моего отставания от Евдокимова. Около середины реки мчится с огромной скоростью узкая быстрина, вот здесь то и нужно наваливаться на весла изо всей силы, я переезжал ее с обычной скоростью и меня уносило вниз. Проверил, оказалось правильно.
  Но мои упражнения с рекой пришлось приостановить: Тарнавский поставил меня на бурение. В котловане уже работали двое, старший - татарин , Алимжанов (примерно), парень высокого роста , жгучий брюнет со сверкающими черными глазами. Я взял у него кувалду и мы начали стучать, В первый же день при ударе у меня кувалда срикошетина и ударила его по носу. К счастью нос не пострадал. Он к этому отнесся спокойно и мы сдружились. На перекуре он прочитал только что полученное от сестры, Ягудиной письмо из Казани. Я ему пожаловался, что вот уже полгода не имею писем от родных и даже не знаю живут ли они в Москве или эвакуировались куда-нибудь. Он мне тут же предложил связать меня через сестру, а можно попробовать и через знакомую Рюдину, тоже проживающую в Казани, Я понял, Его женщины оказались очень отзывчивыми и уже в августе начали переписку с моим отцом. Вот их письма. письмо 1-е, 25 августа 1946 года, тов Саркисов. Получила Ваше письмо. Очень рада, что оно не пропало, а попало по точному адресу. Вы спрашиваете о сыне, пока подробностей не знаю, а получаю письма от нашего работника, с которым я работала с детства на заводе и вот по каким причинам он в 1937 году был взят и все было порвано до 1940 года. В 1940 г. восстановилась связь, я была безгранично рада и когда поступило письмо вашего сына, я очень переживала за него что он одинок, что он не имеет связи со своим отцом, да эта проклятая война сколько вырвала жизней, он конечно мог думать на все, т.к. они в своей обстановке представляют все иначе, Ничего не будем терять надежды на будущее, что в скором будущем будет встреча. Желаю Вам всего хорошего и главное встречи с родным сыном. Что узнаю нового постараюсь Вам сообщить, С приветом Рюдина.
  письмо2-е,3.09.46г., Привет из Казани! Многоуважаемый т. Саркисов! простите вы меня за долгое молчание на ваше письмо. Вот только что сегодня вышла из больницы, но поверьте мне , прочесть ваше письмо без слез не могла, потому: я сама такая же страдающая душа, как и Вы.
  К сожалению о судьбе вашего сына подробно ничего не могу Вам сказать, лишь по просьбе моего брата решила Вам написать, который находится с вашим сыном вместе и они очень хорошие друзья, как пишет мне мой брат.
   Я тоже семь лет не получала от брата ничего и молилась за упокой, но в сентябре 44-го получила от него первое письмо. Я ваше письмо переслала брату, чтобы он передал его вашему сыну.
  т.Саркисов я в письме сознаюсь Вам, я почему то чувствую, что Вы наши родные, Да! столько пережить, один Бог знает. Мой брат скоро приедет. Пишите, если вы сочувствуете по мне. Я тоже одна, одна брошена судьбой. Вы получили от Н. Рюдиной письмо. Это ей тоже писал мой же брат, чтобы она написала Вам. Но письма ходят очень долго. я получаю лишь 3-2 письма в год. Не смущайтесь, если нет долго письма. До свидания, жду от Вас ответа. Ягудина.
  Так, через Алимжанова и его женщин я получил два письма от отца и хотя это случилось уже перед моим освобождением из лагеря, я был счастлив узнать, что мои родители никуда из Москвы не эвакуировались и не ждали Гитлера, а просто были уверены, что Москву не сдадут ни при каких обстоятельствах. Отцу Главк выплатил зарплату вперед за шесть месяцев и он дежурил на крыше, тушил зажигательные бомбы. Они пережили войну вполне сносно, не хуже чем другие москвичи.
  Ну, а у меня на Индигирке бурение закончилось и Тарнавский поспешил меня перевести на выкатку леса из воды на берег. Этой работой занималось звено Аббаса, я свое звено порастерял и последнее время работал в одиночку и тут присоединилсчя к ним. Нерский мост требовал все больше леса, Приехал сам Поляков и пошел по окрестностям, по сопкам и распадкам, показывая нам, как надо искать лес, Мы шли за ним, валили лес, сбрасывали его в воду и затем баграми толкали по разным канавам, наполненным сейчас водой. Там у Индигирки вязали небольшие плотики и гнали их у берега к нашему причалу. С Поляковым работать было интересно: он сам целый день не выпускал из рук багра, просто по детски наблюдая как бревна плывут по узким мелким канавам. Наш Виктор сроду не возьмет в руки инструмент, а этот ведь -главный инженер. лазит весь рабочий день по сопкам. Мне тоже нравилось выталкивать багром бревна к реке, я работал с увлечением.
  Уезжая на Неру, Поляков сказал нам очистить от леса все окрестные сопки и уходя в барак я даже хотел оставить тут пилу, чтоб завтра с ней не таскаться, но мой напарник, Скляр не согласился:
  - Если тебе уж так тяжело, я унесу ее.
  Утром Скляр встал раньше меня:
  - Ну что? Как тебе нравится?
  - А что случилось?
  - А то, что наводнение и снег выпал по колена.
  Я побежал смотреть. Вся картина природы резко изменилась: снег, хоть и не по колена, но сантиметров на 30 закрыл землю, Так ведь это в июне. Где еще увидишь такое чудо. И Индигирка "пополнела", поднялась метра на полтора. Все бревна, что вчера оставили у причала унесло вниз, к Ледовитому океану.
  - Сегодня будем отдыхать - сказал я, входя в барак.
  - Это , как начальство посмотрит. Видел, Виктор промчался на большой скорости, Не иначе где-то, что-то затерло, Нам будет работа. Ну , а ты? Нашел бы сегодня свою пилу?
  - Ты .молодец, что взял ее сюда.
  Ждать долго не пришлось: Тарнавский заскочил в барак и пробежался до конца. Отчитал Аббаса за то, что не подняли из воды несколько баланов и их унесло. Задержался еще в двух-трех местах и, наконец - ко мне.
  - Саркисов, пойдете со Скляром валить лес в ту долину, что за горным ручьем. Ты знаешь. Продукты получите на неделю,
   - Туда же сейчас без риска для жизни не пройдешь. или кони тебе дороже людей?
  - Ничего страшного, ты уже туда проходил и тоже по верху, через ручей. А коней посмотрите, их без присмотра оставлять нельзя. Валять лес кончите на час раньше и проверите коней.
  Подошел Скляр, он разговор слышал.
  - Ну что? Идешь?
  - А куда денешься, кроме нас Виктор никого не видит. - ответил он.
  Вы скажете: причем здесь кони ? А притом, что пару дней назад по низкой воде они отвели в эту, закрытую с трех сторон долину наших рабочих лошадей. Отвели и оставили без пастуха и теперь взять их оттуда было уже нельзя, вода поднялась и закрыла проход. Послать туда пастуха сейчас нельзя, там нужны два человека. чтобы в случае чего, один мог прибежать и сообщить, Ну, а если посылать двоих, им нужно дать работу. Все правильно, только идти туда опасно, если сорвешься в ручей со 100-150 метров, чем это может кончиться - неизвестно.
  Я раздражен. Всегда я тяну самый неприятный жребий. В каптерке у меня с Виктором происходит разговор.
  - Вот видишь, тебе надо нас послать черте куда, а мы же в зимнем обмундировании и будем полдня идти в мокрых бурках и ватных брюках. Это, по твоему правильно? Для тебя мы - подсобники, а разве это подсобные работы: лесоповал, лесосплав, бурение. рытье котлованов? Совесть должна у тебя быть. Вон столяры в сухой мастерской уже одеты в летнее обмундирование. Нет, я уважаю Пальшина, он прекрасный специалист, но ведь мы не в мастерской , мы - под открытым небом и уже давно лето.
  - Пошлю Даниличева. Придешь оттуда, получишь новое, первого срока.
  Идем со Скляром. Мокрый снег под ногами, дороги не видно, с кустов и деревьев на нас стряхивается и снег и вода. Тащимся полдня, А я все думаю об этом проклятом ручье. Хорошо, если еще то переброшенное через него дерево на месте, а то прийдется идти к черту на кулички, искать переход. Хотя идем по хребтине, но дорога ужасная. Самый худший вид снега - летний. Он - совершенно мокрый. И вот - ручей! Через него переброшена тонкая лиственница. с густо посаженными длинными сучьями. Помню это дерево предательски трещало под моими ногами, но идти первому надо мне, Скляр выжидает, он старше меня лет на десять и имеет на это право. Главное не выжидать, а раз все равно надо идти, значит пошли! Ствол трещит под ногами, ветки цепляются за мои тряпки, подошва бурок скользит на мокрой коре. Иду, вниз не смотрю, там играет белой пеной бешеный ручей и для меня эта пена самая неприятная. Перешел, сбросил с плеч тяжелую сумку, поворачиваюсь к Скляру.
  - Знаешь, Николай, мне здесь не перейти. Пойду поищу переход в другом месте.
  - Я тебе помогу, давай руку.
  И перешли, но был момент, когда под тяжестью двух мужиков тонкий конец жерди затрещал так красноречиво, что я вынужден был спрыгнуть задом на берег и рвануть его на себя. Он свалился лицом в снег и так был счастлив, что не хотел подыматься. Долго сидели и курили, пока не замерзли. Место для шалаша нашли быстро, Шалаш об одной стенке и крыша, все остальное - костер.
  Сначала был костер. Все равно надо распаривать лозу, крутить вицы, чтоб привязывать элементы шалаша. Содрали кору с нескольких деревьев. В эту пору кора снимается легко. И уже при пламени костра закончили все дела, положили на крышу шалаша два хороших куска хлеба Для беглецов, чтоб забрали и нас не беспокоили, потянули жребий, кому спать у костра, съели по куску хлеба с горячей водой, запрятали подальше остатки хлеба и табака и заснули мертвым сном. Впрочем мертвый сон не получился: холод будил нас и мы по очереди вставали и шуровали костер.
  Встали "чем свет", умылись снегом, благо его хватало, вскипятили чай, закусили хлебом, оставленным для беглецов и пошли искать лошадей. С начала у нас было ощущение, что в этой долине нет ни одной лошади. Но вскоре нашли первую - милого Саврика. Он стоял под кустом покрытым снегом и тихо подремывал, даже не жевал. Нашли и остальных, они просто забрались в самый дальний угол, по привычке лошадей идти и идти срывая верхушки травы. Свалили для отчета несколько бревен. Решили, что работать нельзя, все равно день заактируют и нам можно особенно не стараться.
  В общем к моменту, когда у нас кончились продукты, река немного успокоилась и мы смогли привести коней на Переправу. Тарнавский, как всегда остался недоволен, сказал, что лесу надо много, очень много, а мы там оказывается только обивали баклуши. Я пообещал в другой раз восполнить.
  
  
   х х х
  
  
  Глава 12 - Нужен лес, много леса.
  ==============================
  Этот, последний год моего пребывания в лагерях ознаменовался резким ужесточением режима содержания заключенных. Заставили и наш Участок искусственных сооружений возвести капитальное ограждение нашей зоны на Артыке и наполнить все командировки стрелками. А им сопутствовали и вышки, и проходные и изоляторы. Я уже рассказывал какая была зона на Алачубуке и как я сидел там в изоляторе.
  Все в общем было просто: наш защитник Ломоносов, бывший сначала начальником Политотдела УДС, а затем начальником Управления был назначен первым начальником только что организованного ИГПУ - Индигирского Горно- Промышленного Управления, и уехал на Усть-неру добывать золото. Прииска, это - не наши дорожные поселки и Ломоносову вскоре потребовались надежные кадры. Как тут не вспомнить о своем подшефном? Бакатов долго колебался. С одной стороны здесь у него авторитет уже создан, а там он будет новичком и должен будет во всех делах становиться в затылок старожилам. С другой стороны уход Ломоносова подрывает и его положение, а тут еще общая ситуация: все крупные мосты по трассе Магадан- Нера уже построены, это тоже минус. И он решился: перебросил в ИГПУ две или три лучших бригады плотников и ушел сам. Правда он потом вернулся, но это уже было не то.
  И вот в разгар режимной лихорадки нас человек двадцать пересиживающих свои сроки начинают пользоваться у охраны особыми привеллегиями. Нас не только пускают везде без конвоя, но и разрешают брать напарников из числа срочников. Это позволяет Участку как-то вести работы и поэтому к нам отношение меняется, нас начинают ценить. Эти три месяца я больше ночевал в шалашах или в бесконвойных бараках на Лесных, чем бывал в Зоне. Моими напарниками в этот период были "старики" - Скляр и Тохтаев Сапаркул, оба -за пятьдесят. На сплав они ходить не хотели и мне назначали других напарников. Как то Сапаркул высказался категорично: "Пока земля есть, моя нога вода не идет."
  Мы валили лес, где его находили, подтрелевывали его к берегу, вязали плоты и отгоняли их к Усть-Нере. Откуда машинами их вывозили на Алачубук. Тот мост пожирал уйму деловой древесины.
  Как-то на берегу появились двое молодыз парней с пилами и топорами. Им тоже нужен был лес. Мы хотели их выгнать с нашей делянки, но у них на руках оказался билет на вырубку 10 кубов леса, а потом они предложили заплатить нам за заготовку и мы помогли им и они вечером сели уже на готовый плот и поплыли на Усть- Неру строить себе дом. А мы то валим лес и никаких билетов не имеем.
  Как-то я спросил Полякова, который заправлял делами на Нерском мосту:
   - Что там слышно о пересиживающих, если третьей войны не ожидается, то нас пора освобождать и отпускать на волю
  - С войной - типун тебе на язык. Нам и одной хватило. Ну, а что касается вас, лейтенанта Кардычкина вызвали в Магадан с вашими списками и когда он вернется - дело проясниться.
  Теперь все пересидевшие интересуются: где лейтенант Кардычкин?
  Собственно у Скляра аллергия к сплаву появилась недавно. Мы с ним гнали плот и на повороте поздно налегли на весла и нас течением прижало к берегу, а берег совершенно отвесный, еще и подмытый снизу оголившаяся мерзлоты оттаивает от воды быстрее. И вот в эту подмытую полосу наш плот ударился углом и, под напором воды стал на ребро и ушел из под наших ног. Могу Вас уверить, что состояние в этот момент было скверное. мы в воде оказались в ватном одеянии и это возможно нас выручило и все равно были мы на какое-то мгновение - у последней черты. Конечно были у нас и другие довольно острые моменты, но описанный подействовал на Скляра наиболее сильно и когда мы выбрались вместе с плотом на середину реки, он сказал: -
  - Больше на сплав - не пойду, не вижу смысла терять жизнь из-за десятка бревен.
  По каждой реке сплав имеет свои особенности, но общий главный враг сплавщиков , это - отмели, а их не мало даже на такой могучей реке , как Индигирка. Ведешь плот и вот от оснорвного русла отходят три протоки, куда свернуть? Неделю назад ты провел плот по левой протоке, сворачиваешь туда и, , , попадаешь на отмель. Вернуть плот на развилку - не осилишь, надо разрушать его на несколько звеньев. Пробуешь другую протоку - может случиться та же история. Вот и проклинают сплавщики колымские реки, а по делу надо иметь с собой небольшую лодченку и плыть на ней впереди, разведываая путь, но это - лишний человек.
  И еще один враг - крутая волна. Вот разливается Индигирка на низменности - ширина и протоки, рукава. Но когда то река подходит к месту, где с обоих сторон ее сжимают крутые сопки и вот тут сливаясь в одно русло вода бушует и без ветра может дать такую волну, что плот, если его не стянуть тросом может развалиться на бревна. Есть такое место и на том отрезке, где гонят плоты к Усть-Нере. И там задолго слышен угрожающий гул и сплавщики обвязывают свои плот тросиком и тогда волна пусть себе бьет из под низа, Но места все эти такой красоты, как бы созданы для туризма. здесь не так опасно, как на порогах, но поволноваться заставит.
  Теперь о цынге. Первый приступ этой болезни я испытал езе на БАМе как раз перед отправкой на Колыму. Будь это в другой год, меня задержали бы, но был это 37-ой, а у меня в формуляре и террор и диверсия. Отправили. Девять лет после этого я пробыл на Колыме и 9 раз она ко мне являлась и весной и осенью. И вот девятый раз эта гостья явилась ко мне в сентябре 46-го года.
  Мы с Тохтаевым валили лес в дальней Лесной. Натер ногу ботинком - сущий пустяк, а ранка не заживает, наоборот становится шире и принимает вид флегмоны. Приехал к нам в Лесную Виктор Викторович Телье - наш лекпом и начал прием. Да, он француз, ему 61 год, у него в Якутске была аптека, ее не только нахально забрали, но и ему дали срок, чтоб не обижался. Он высок худощав, очень легок на ноги, к моему удивлению еще бегает .
  Осмотрел он мою ранку, записал диагноз -флегмона, протер ее марганцовкой, забинтовал и уехал. А у меня она не только не стала подсыхать - наоборот, загноилась. Тогда я сообразил, что при цынге раны не могут заживляться. В больнице я видел одного мужика с цынгой. У него на теле было 142 раны и они не заживали, пока он не вылечил цынгу. Конечно я знал , что у меня цынга, но кругом была уйма ягод и я не пропускал случая полакомиться. Среди ягод был и король по витамину "С" - шиповник и его много съедал на хребтах сопок.
  И тут Тохтаев возмутился:
  - Когда цынга в силе, ей ягоды до лампочки ( Он выразился более убедительно). Бросай работу и иди ищи стланник, да режь ветки с верхушками а вечером заварим в деревянной банной шайке.
  Нарезал темно-зеленых веток с особенно смолистыми концами, вечером изрубил их и набил хорошо вымытый кипятком деревянный окаренок, залил кипятком на 22 часа. Стланник было мое единственное спасение и я им пользовался уже будучи вольным, когда цинга приходила ко мне еще восемь раз. Представьте, начинается цынга: на ногах сыпь от колен и выше, затем под коленкой желтеют жилы, нога плохо разгибается. Потом эти жилы становятся коричневыми, нога скрючивется сильней, а дальше цвет меняется на синий и тогда Вы уже не ходите.
  Но вот нацедили стопочку настойки стланника и выпили два раза - синий цвет заменился коричневым. В общем за три дня все стало на свое место и Вы уже бегаете, а через неделю прекращаете свое лечение. Так и у меня на третий день рана начала чесаться, а через неделю подсохла. Нет цынги - излечиваются и другие болезни.
  К этому же времени относиться гибель Камала. Да погиб второй член звена Аббаса Задэ, погиб от руки или точнее, от винтовки бойца охраны. Это случилось не при мне и историю эту я услышал от его друзей, они были в бараке, а Камал с этим стрелком спорил под окнами этого барака. Все произошло у них на глазах. Сейчас уже не помню почему стрелок тянул у него матрац, а Камал не хотел отдать. тянул даже не матрац, а пустой матрасный. чехол и за него, за этот пустой чехол стрелок убил молодого красивого парня. В руках у бойца была винтовка и он выстрелил Камалу прямо в грудь. Это известие нас потрясло, он же был на пороге освобождения!
  Я вспомнил как в начале лета мы все собрались на Усть -Неру в клуб на просмотр какого-то фильма. Аббас еще сказал "Камал , остриги свою голову!" Но он не послушался. Мы конечно не имели разрешения на этот поход и пробирались берегом и все-таки напоролись на какого-то лагерного начальника, не нашего, И все-бы ничего, но тот придрался к волосам, которых заключенный носить не имеет право, и потом всем были большие неприятности. А когда мы зашли в поселок, какие-то мальчишки кричали на нас "фашисты!" и кидали камнями, Камал за ними погнался и мы его еле увели. Он был очень горяч и к тому же мы все отвыкли от охраны.
  Так мы теряли друзей: Дескабул, Руденко, Камал и все молодые, кто остался в живых шли дальше, ожидая скорого освобождения.
  Должен описать еще один поход в дальнюю Лесную на ключе Аэродромном, так мы ее называли. Меня отозвали с Индигирки на Артык. В другое время я был бы недоволен, но в этот раз мне передали, что там в конторе работает мой близкий друг, с которым я работал на Еврашкалахе и с началом войны мы ушли на Новый проезд - Строганов Николай Степанович. Он освободился из лагеря в начале войны, но потом, когда пошла новая волна репрессий, его снова забрали в лагерь. И вот теперь его освободили окончательно и назначен к Бакатову начальником планового отдела. Встреча была очень радостной, мы даже понемногу выпили и разговорам не было конца: ведь работали вместе целый год, а это по лагерным меркам срок очень большой.
  Нас собралась опять большая партия, человек 7-8, для "кругосветного путешествия". Воистину кругосветное: едем в лодке на лесовозе мимо Адыгалаха до старой переправы, там отпускаем лесовоз, спускаем на воду лодку и плывем до Лесной, берем плоты и сплавляем их до Усть-Неры, здесь грузим лес на лесовоз и садимся сами до Нерского моста. Все кольцо - 500 километров и время в пути 10 дней. Такое у нас задание. С нами едут Аббас, Тохтаев, Сунцов - рыжий, веснушчатый мужик с конебазы. Мы с ним поочередно садились за весла, а Аббасу доверили руль.
   Это был август месяц, погода превосходная и нам предстояло увидеть воочию все красоты этого богатейшего края. Плывем хорошо, можно не грести -Река все равно тащит нас вниз по течению, а Аббас крутит веслом. Он рад как ребенок -никогда не правил лодкой.
  Вот из каких-то камышей выплыла утка, за ней - дюжина маленьких комочков. Нет они не плывут, просто бегут по воде. Зрелище удивительное. Главное им остался месяц с небольшим, она должна их и вырастить и поставить на крыло. Просто не верится. А вот в Индигирку впадает Эльга, какой разлив, берегов не видно.
  На берегу стоит юрта, что ж нам пора ночевать. Нас принимает женщина, она похоже одна. Гостеприимно приглащает переночевать. Покупаем у ней соры, молока. Готовим, приглашаем ее в компанию. Она выбрала себе Сунцова, угощает его сорой, подает мясо. В общем он залез к ней в постель. Мы располагаемся в передней комнате, стелемся на полу. Там у них за перегородкой разговоры слышны, Уши вянут.
  Сегодня 3 сентября, праздник. Причаливаем к берегу у Оймякона , там много народа, особенно женщин, подходят к нам разговаривают. Спрашивают: "Табак бар". К счастью последняя выдача -Кофан, очень хороший армянский табак. Угощаем. Молодые женщины охотно закуривают. Просят продать. Нет, у нас для продажи ничего нет. Я им объясняю свою миссию, прошу помочь найти больницу. Одна женщина ведет меня. Дело в том, что я работад с якутом , Николаем Слепцовым. Когда он узнал, что я еду в эти края, попросил меня передать записку его жене. В больнице ее не оказалось, я оставил там нянечке и ушел. Николая спросил, почему он сам не попросится на сплав, побывал бы дома . Он ответил: -Нас якутов не выпускают, боятся. что убежим и потеряемся.
  Плывем дальше, видна вторая юрта, но у берега привязана лодка, видимо наши сплавщики идут впереди нас. Все-таки решили зайти. Мужиков нет, они на сенокосе. А тут любовь раскручивается на полную катушку. Молодой осетин Казбек стоит тринадцатым в очереди, Мы ему говорим, что 13 число несчастливое. Он смущается, убирает тридцатку.
  Приходят с сенокоса мужики, жена отдает заработанные деньги, он садится играть в карты. Быстро проигрывает все, У него сучка вывела полдюжины щенят, он играет их в червонце. Я покупаю себе самого забавного. Играет уже охотничью сучку, проиграл и ее. Сплавщики уезжают, хотят забрать сучку, он не дает, хватается за ружье.
  Та лодка ушла, мы за ней через часок. Теперь скоро уже Лесная, ночевать нигде не надо. В Лесной хозяин Мачевариани, Его помошник Циклаури предлагает мне остаться у них, говорит с Мачевариани согласовано. Мне уже болтаться надоело, хочется на постоянное место работы и жизни. Остаюсь, Тохтаев тоже остается. Включаемся в работу.
  
   Х Х Х
  
   Глава 13 - СПЛАВЩИКИ ПРИЕХАЛИ,
  ==================================
  Приезд плотогонов или, как их здесь называют, славщиков в маленькую: оторванную от остального лагеря таежную Лесную командировку - всегда событие. Новости, новости! Без них также трудно жить, как и без хлеба. Мы до глубокой ночи терзали усталых с дороги ребят, расспрашивая о знакомых, о житье-бытье на нашем Участке искусственных сооружений, по фамилии начальника именуемом Бакатовским.
  Одна из новостей заслонила по-важности все прочие. Представьте, из шестерых работяг нашей бригады, пересиживающих срок заключения, вызвали на Артык, на освобождение только пятерых! Их самочувствие можно представить и вряд ли стоит описывать, а вот как передать чувства шестого, забытого УСВИТЛом и Богом, оставленного продолжать свое долгое лагерное сидение.
  Этим шестым был Ваш покорный слуга! За четырнадцать лет отбывания срока не счесть шишек, набитых неласковой лагерной судьбой. Теперь к ним прибавилась еще одна. За ночь я так и не сомкнул глаз, перебирая возможные варианты своего будущего: решая, что же это в конце-концов , временная отсрочка или пожизненное заключение.
   Долгая неволя делает человека суеверным, верил и я в различные приметы. Как то мой друг Тохтаев водил меня к земляку, имеющему дар прорицателя. Он раскинул на меня 9 камушков по форме и цвету напоминающих фасолинки и они , к удивлению окружающих, легли на траву тремя равными кучками. Такой расклад по мнению самого гадателя случается редко и означает для меня что-то необычайно хорошее, удачу во всех начинаниях.
  Была у меня и еще одна, весьма надежная примета: дятел, регулярно прилетавший к нашей лесной избушки, стучал всегда в моем углу. "Он тебя наженит из лагеря. Вот увидишь! Скоро будешь на свободе."- говорили ребята. А тут - такой казус: все идут на освобождение, а я, дольше всех пересидевший, остаюсь на бобах.
  Нет. я не мог поступиться такими железными приметами, обещавшими благополучие, и к утру полностью обрел спокойствие и уверенность, что случившее не иначе как результат ошибки и прощание с лагерем теперь не заставит себя долго ждать.
   Утром меня вызвал к себе бригадир. Обычно мрачный, малоразговорчивый Мачевариане сегодня весь светился, безуспешно пытаясь скрыть казавшуюся ему неуместной в моем присутствии улыбку.
  - Послушай, Никола, уедешь и ты! Ждал больше, жди еще! Раз вызвали всех нас, тебя одного никто не оставит. Это говорю тебе я, Мачевариани.
  - Обо мне хватит, давай лучше о тебе. Желаю успеть с последним пароходом и чтобы прямо домой! И бочка старого вина думаю не помешает!
  - Спасибо за хороший, добрый слово! Первый тост не обещаю, второй за тебя! Как будут у тебя гореть уши, знай: Мачевариани пьет за тебя, а в Грузии вина хватит. Только карты говорят: с Колымы - нам не скоро. Вчера гадали долго.
  Он сильно до боли пожал мне руку, а я не стал его разубеждать: в Грузию сам не верил: те, кому мешали там дома, живы и благоденствуют и вряд ли хотят нас там видеть. Перешел к делу:
  - Зачем звал?
  - Баллес передал : бригадиром тут остаться тебе. Знаю, знаю, что не хочешь. Так всего на два рейса сплавщиков, а там по зимнику за вами приедут. снимут. Зимовать, говорят, будете на Мерси.
  Я понимал, что Баллес передать этого не мог: он не видел сплавщиков. Спорить не стал, к чему из-за двадцати дней портить человеку хорошее настроение. Ему просто нужно побыстрее добраться до Артыка, а я - получается - калиф на час, должен выдержать. А там - на Мерси, так на Мерси! Пошел к заместителю принимать продукты.
  Циклаури встретил меня, как родного. Мы крепко обнялись и помолчали.
  - Сильно не горюй, теперь лед тронулся, одного в лагерях не оставят. Просто на тебя очевидно вызов послали в другое место. Найдут и тебя
  Как приеду на Артык, сразу - к Онику. Ты же Янукяна знаешь. Он сейчас в конторе, на селекторе. Все, что говорят от Магадана до Неры, слышит.
  Скажу о тебе пусть слушает, пусть ищет.
  Хороший человек Циклаури: умный, честный, прямой. Все, что обещал, все сделал. Работать с ним легко, говорить приятно. Мы коротко обсудили бригадные дела. Ему нужно было спешить на берег, вязать плоты. Мачевариани и Муринашвили считались на Артыке лучшими сплавщиками. Нас брали завидки, когда рослый. могучий Мачевариане и его маленький верткий товарищ, оба в огромных ботфортах с опущенными ниже колен длинными голенищами, пригнав по бешеной реке очередной плот, входили в палатку . как победители. Муринашвили охотно рассказывал всем о невероятных приключениях у чертовых кустов, на чертовых поворотах. около чертовых завалов.
  Это -не те ребята, чтобы поехать из лесу с пустыми руками! Решили по собственной инициативе связать на пятерых два плота и отогнать их на Усть-Неру. Решение было правильным, только на берегу не было для этого бревен: хитрые зекашки лишнего не вывезут.
  Пришлось собрать возчиков и объяснить им обстановку: нужно на волокуши цеплять, вместо одного по два бревна, благо вывозка идет под уклон и дорога отличная.
  Произошел курьезный случай: забастовал "Гитлер". Настоящую кличку этого коня - Заяц. мало кто помнил, а за невероятное коварство и злобный норов его окрестили именем бесноватого фюрера и он охотно откликался. Для коня он был неплохим математиком, во всяком случае считал безошибочно до десяти, а далее, чтоб не сбиться со счета, больше десяти ходок из лесу не делал. Его пробовали бить, но он предпочитал принять смерть в оглоблях чем поступиться принципом.
  Отлично зная его повадки, возчик Муса постарался незаметно прицепить второй балан, но перехитрить его никому не дано! Он только слегка шевельнул оглобли и тут же почувствовал неладное. Ответом было удивленное ржание и дальше все пошло по известному сценарию. Муса - азербайджанский пастух, всю жизнь работавший с лошадьми, оказался бессилен сделать что-либо.
  - Бригадир , что будем делать? Убить его можно, заставить везти нельзя.
  - Черт с ним, вози по одному балану.
  - Это - не честно! - возмутился Муса. - другие кони будут обижаться.
  Вот такая лошадиная этика. Пришлось искать другое решение.
  - У коновязи остался Саврик, он -"на больничном". Запряги его, за день с ним ничего не случиться.
  Распрягая Гитлера, Муса от души хлестанул его вожжами, лихой конь так поддал задом, что едва не изуродовал своего возчика и, задрав хвост дугой, со злобным ржанием устремился прочь.
  Лагерная судьба коней, как и людей не всегда вписывается в логические рамки. Так было и с Зайцем, он добивал уже второй лошадиный срок: под его кличкой сактировали, списали и съели более молодого и могучего коня, а эта дохлятина иногда в зиму неделями некормленая, продолжала трудиться подчас не хуже других. держалась казалось бы на одной злобе.
  Короток октябрьский день, а тут еще тяжелые, нагруженные влагой облака, как бы цепляясь за вершины не подошедших под мостовую спецификацию и тем спасшихся от наших пил лиственниц, постепенно плотно затягивали все небо, стараясь не оставить нигде ни малейшего солнечного окошка. скрывая вершины сопок. В темноте какая возка? Надо шабашить и я побежал к сплавщикам.
  Для работы с плотами наш берег очень неудобен, нет мелководных тихих заводей. на берегу работа кипела. темп задавали сплавщики во главе с Мордасом. Они лихо балансировали на мокрых , скользких, крутящихся бревнах, поддерживаемых примитивными бонами и профессионально споро вязали плоты. Возможность посоревноваться с нашими ребятами, показать свой высокий, класс только увеличивали азарт. На их работу можно было смотреть и смотреть, но глазеть некогда, у наших отъезжающих работа не спорится, нужна помощь. Пришлось бежать в лес, Тохтаева с возчиками послать за сушняком для барака, а лесорубов поставить на плоты.. Закончили работу в сгущающихся сумерках. Можно было уходить, но это не принято, нужно еще побыть на берегу, иначе в дороге могут быть неприятности. Вот Мачевариане и Мордас, два великана-богатыря под видом проверки устраивают соревнование, размахивают трехпудовым веслом, как игрушечным.
   Бакатовцы строили свои мосты и трубы возле рек и речушек, готовили для них материалы в лесных поселках и хотя весь контингент рабочих состоял в основном из каэровцев, работали свободно, без охраны и конвоя и устраивались с питанием кто как умел. Такой щадящий режим содержания в лагере был связан с особой ролью нашего участка в строительстве магистральных шоссейных дорог на Колыме, а поддерживался этот режим волей начальника Дорожного лагеря, - Ломоносов. Впоследствии, когда перевели его Начальников вновь сформированного Индигирского горно-промышленного управления (ИГПУ), начал постепенно ужесточаться и режим на участке.
  Пылал жаркий костер, делая окружающий лес иссиня-черным. Потные и уставшие ребята расслабились. сосредоточенно и молча курят, на лицах полуулыбки, какие бывают у людей только что выполнивших трудную задачу. Я тоже с ними улыбаюсь, забыв в горячке работы свое вчерашнее огорчение. Позже ночью, когда вновь заноет сердце я вспомню поговорку вольтеровского Кандида: "Все, что ни делается, все -- к лучшему , в этом лучшем из миров!" и напрочь отброшу все угнетающие черные мысли и чувства.
  А пока у костра заканчивается молчаливый перекур и начинается более важная операция: один из сплавщиков решительным жестом сбрасывает с себя сначала гимнастерку, а затем и нательную рубашку и начинает трясти над костром свои тряпки. Остальные сплавщики, как по команде повторяют его движения. Слышится треск лопающихся в огне вшей.
  - Не обессудьте ребята: наградили мы Вас и на этот раз, да еще какими то особенно крупными и лютыми. Ну да Вы дома, как-нибудь избавитесь. - говорит Мордас.
  Бедные сплавщики: все лето кочуют по Оймяконью, ночуют где прийдется, не только собирая насекомых, но и щедро делясь ими с гостеприимными хозяевами. После их отъезда, каждый раз наши лесовики переживали настоящее нашествие, но терпели без попреков, входя в их положение.
  Мачевариани поднялся от костра , подавая всем пример, и мы двинулись следом. Я на ходу уже решал свои задачи, подумал. что завтра следует устроить банный день, заодно пусть отдохнут и кони. Бригадир зазвал меня в свою избушку:
  - Есть разговор. Ты сколько раз ходил с плотами на Усть-Неру?
  - Трижды.
  - Ну, вот и расскажи, как там дорога?
  - Возьмешь на плоты по паре концов стального троса и перед прижимами стянешь бревна . Так спокойней. Да сразу подналяжете на весла, чтоб удержать плоты у противоположного берега.
  - О прижимах давай поподробней.
  - Вода там стучит в отвесный берег, подмывает его здорово. Если плот ткнется туда хоть одним углом, станет на ребро и уйдет под воду. Догонять придется вплавь.
  Ночью казалось просыпались каждые пять минут и сладко чесались, в душе проклиная гостей с их "гостинцами" и с нетерпением ожидая утра. С плотами ушли задолго до света, а мы занялись санобработкой, подгонять никого не приходилось. Быстро позавтракали, чтоб освободить единственный котел, служащий для варки пищи. Мылись у костра по трое-четверо и в том же котле кипятили с древесной золой нательное белье, избавляясь от ужасных насекомых.. После всех процедур, котел прожарили на огне, чтоб вернуть его повару для приготовления пищи. В следующую ночь спали спокойно, как в раю.
  Следующим рейсом сплавщики пришли на девятый день. Индигирка в белых берегах казалась черной. Не верилось, что они смогут завернуться к нам еще раз. Оставшись на берегу с Мордасом, спросил:
  -Подскажи, что нам делать, если ваш рейс не состоится?
  - На эту тему у меня ни с кем разговоров не было. Поляков гнал нас с Артыка, не дав отдохнуть. По моему он был уверен, что мы сделаем еще рейс.
  -Ну, а ты сам-то как?
  -Ты меня не спрашивал, я тебе не отвечал. Понял. Этим все сказано.
   Я все понял, но от этого легче на душе не стало. Мы еще посидели у угасающего костерка, закурили. Он сказал:
   -Лес на самый берег не вытаскивай. складируй лучше вон там на взгорке, чтоб его с реки видно не было. Да еще лучше . если прикидаешь его сучками и каким-нибудь хламом. Чем черт не шутит , пока Бог спит! Я то его найду, даже если придется приехать весной и угнать плоты по большой воде.
  Совет он дал дельный и мы им воспользовались. Мы возили и возили , накатывая ряд за рядом. Каждой паре лесорубов, каждому возчику я рассчитал задание так, чтоб собрать на этой бирже ровно столько бревен, сколько понадобиться для плотов, ни бревна больше, ни бревна меньше. Контроль за подвозкой возложил на Тохтаева, Он в общепринятом понимании считался малограмотным, в действительности же, используя камушки и палочки, считал совершенно безошибочно, своим, одному ему известным способом.
  Из большого холодного барака мы перебрались в стоявшую неподалеку небольшую лесную охотничью заимку, перекроив ее интерьер по своим потребностям. Тесновато конечно, но тепло и уютно. Одна беда :кони стояло на дворе . под плохоньким навесом и чтоб согреться всю ночь жевали сено, быстро истощая наши запасы.
   В работе бригады как будто все ладилось, а у меня на душе кошки скребли: подходил решающий момент, когда возникнет вопрос, что мне делать , если сплавщики не приедут и нас не снимут. В этот же день кончатся продукты?
  
   х х
   х
  
   Глава 14 - ОТВЕТСТВЕННОСТЬ......
   ================================
   Погода портилась день ото дня. Свою бригадирскую должность: которую я избегал весь свой лагерный срок, я клял и денно и нощно, на чем свет стоит. Будь я лесорубом или возчиком, работал бы, не думая ни о чем и ни о ком. Не стало продуктов - голодал бы вместе со всеми. А теперь ночью верчусь на матрасе, набитом самым пахучим горным сеном, не в силах отойти ко сну. Обычно на Колыме октябрь славится легкими морозами (до 40 градусов) и малым снегом, а тут, как на зло, из белесых облаков все чаще принимается сыпать мелкий снежок и все окрестности погружаются в белесую мглу. Иногда срывается ветер, отряхивающий лиственницы и тогда небо как бы поднимается, открывая курящиеся снегом вершины сопок. и потоки снега скользят оттуда с их вершин на злосчастный перевал, единственный путь из этой ловушки, пока не станет Индигирка и не откроется по замершему руслу зимний путь. Тогда все станет легко и просто.
  Длинными ночами, когда вся бригада сладко спала, я бесконечное число раз просчитывал разные варианты, избегая одного - необходимости ехать за продуктами прямо сейчас. Все складывалось не в мою пользу. если взять за точку отсчета день отхода плотов, продукты у нас кончатся на 9-й день, Баллес узнает о том, что сплавщики не приехали - на 10-й, чтоб приехать сюда ему понадобиться два дня. как ни раскладывай бригаде предстоит трехдневная голодовка. Кажется просто: мне выехать за продуктами сейчас и вернуться с продуктами к сроку. Это конечно так, ну, а если сплавщики все-таки явятся и в сложной обстановке начинающейся зимы у них сорвется выход плотов? Кому, как не мне прийдется за это отвечать? А ведь я стою на пороге освобождения из лагеря и у меня вовсе нет желания усложнять для себя эту процедуру. и в один не самый приятный для ребят вечер я предложил урезать пайки, чтоб натянуть эти три дня.
  Первым взорвался Насоненко:
  - Ну, знаешь! Такого у нас в лесных еще не было! Урезать самим себе паек. Будем есть, пока есть чего. Голодать - не впервой.
  - Голодать то любят не все. - возразил я .
  - Ты за нас не решай! - поддержал своего напарника Максимов- Боишься отвечать? Раздай хлеб, хоть сейчас! И пусть каждый решает, что ему с ним делать: есть его или на него молиться?
  Большинство, хотя и с неохотой, согласились урезать продукты и таким образом дали мне отсрочку на три дня и теперь мне была нужна одна по настоящему морозная ночь, чтоб Индигирка стала, а Баллес со спокойной совестью забрал нас отсюда, где уже нет строевого леса и бригаде в 23 человека работы не найти.
  Мы по очереди бегали на берег, с нетерпением ожидая ледостава. Но такая мощная водная артерия обладает колоссальным запасом теплоты - скрытой теплоты плавления, и сама мешала себе замерзнуть, выделяя ее в атмосферу по мере схватывания льда.
  В природе же стояла необычная для этих мест тишина и в курлыканьи пары воронов, ежедневно облетавших наш район, не слышалось ни единой звонкой ноты. Надежда появилась в один из последних дней: по середине реки "пробежал" на своей ветке-байдарке якут. Тохтаев кричал ему, мешая туркменские слова с якутскими: "Догор, гель бура, ин капсе!"
  Но, нет, якут не задержался. Махнул вперед рукой, давая понять, что спешит. Видя, что мы продолжаем звать его в гости, он повернулся лицом назад и помахал горизонтально широкой лопастью весла. Тохтаев прочитал эту пантомиму так: "Вверху река стала, совсем стала. Сплавщиков ждать нечего."
  Эта новость мигом облетела всех.
  - Надо ехать за продуктами.- сказал Максимов.- Если паче чаяния сплавщики все-таки приедут, брать плотов они не будут, так как не доведут их до Усть-Неры, вмерзнут в лед, как Челюскинцы.
  Ребята согласно кивали, демонстрируя согласие, слово оставалось за мной.
  -"Ехать. так ехать!"- сказал попугай. когда кот Васька волок его из клетки. А если на полном серьезе, то завтра выехать я не готов, мне нужен день на сборы. Ну, а кто из возчиков хочет выехать немедля пусть едет, буду рад.
  Нет, никто не изъявил желания и Малайка опять видимо выразил общее мнение, сказал:
  - Знаешь, Микола, не ищи на кого столкнуть , ты- бригадир, тебе и ехать! Я отдам свово Богатыря., вин кован на усе четыре копыта, с ним горя не узнаешь.
  Так я выпросил у них еще один день: в конце-концов Индигирка могла стать в любой день и тогда возможно будет уговорить ребят сидеть и ждать приезда Баллеса или его эмиссара. В этот день я при каждом удобном случае срывался и бежал на берег, смотрел в черную воду, как бы застывшую в снежных берегах, на еле движущуюся у поверхности мелкую шугу, понимая прекрасно, что в эту ночь река опять-таки не станет , получалось я напрасно смалодушничал и оттянул на день поездку. с этими мыслями я вышел на трелевочную дорогу, посмотреть детально коней в работе: в такой опасной поездке нужно иметь надежного спутника.
  Вот согнувшись в дугу всем корпусом тянет свою волокушу слабосильный Заяц-"Гитлер". О нем я уже рассказывал, его брать с собой я , естественно и не собирался.
  За ним проходит мимо Саврик, тоже изрядная дохлятина, зато какой добросовестный и послушный. И пугает меня в нем не его слабость, мне в дороге бревна не возить, а именно его послушность, то что он напрочь лишен какой-либо инициативы, в трудную минуту, когда решают доли секунды, а человеческий мозг бессилен подменит инстинкт животного, он будет ждать команды хозяина.
  У Якута все наоборот: инициативы хоть отбавляй. Вот он играючи тянет волокушу с тяжелым баланом, молод, силен, ловок.
  - Слышь, бригадир, никого не слушай! Бери под верх Якута, он хоть и не кован, да не подведет, тайга для него родной дом, он же работает всего второй год . Снег по грудь, а он все тропки, камни, выбоины, все видит, никогда не споткнется. - говорит его возчик и все это правда, а я боюсь его: ни дня на нем не работал, повадок его не знаю. Он мне - чужой, а в таком походе рядом обязательно должен быть друг!
  Невдалеке слышится покрик Малайки, возвещающий выход на сцену нового четвероного персонажа: из леса выходит серый в яблоках красавец , как будто сошедший с полотен Васнецова. Он тянет свою ношу красиво, круто выгнув шею и мерно цокая широченными, кованными копытами с мохнатыми щетками. Малайка видит, что я хочу посмотреть коня, придержал его. На Богатыре я работал недолго, но как то сразу с ним сдружился, узнал его норов и повадки.
  В детской хрестоматии когда-то прочел поучительную сказку о тяжбе хозяина коня с вором. Судья слыл в народе человеком мудрым и справедливым. Видя что оба заявляют свои права на коня, он повел их в конюшню, где среди других стоял спорный конь. Узнали коня оба, но судья отдал его хозяину , а на возмущенный вопрос вора ответил: "Да, ты узнал его, но он то узнал хозяина, а не тебя." интересно, узнает ли меня Богатырь?
  Я придирчиво осмотрел все самые уязвимые места: шею, спину, плечи, лодыжки, нигде не было ни ран , ни потертостей. Молодец этот Малайка. Я по старой привычке похлопал мускулистую шею коня, а он доверчиво потерся своей мордой о мои плечи. Узнал!
  Богатырь был бородат и в профиль походил на безрогого козла. Борода у коней примета высокой прыгучести. Как она пригодилась нам в дороге! Конечно-же были и недостатки: по выражению возчиков он считался "запаленным" и от этого быстро утомлялся и страдал задышкой, особенно на крутых подъемах. К тому же не любил щекотки и как-то посреди потока выбросил меня из седла и заставил добираться до берега вплавь. Но какие счеты между друзьями! Я сказал возчику: распрягать и дать двойную норму овса. Выбор был сделан и я пошел в барак. Мне тоже нужно отдохнуть перед дорогой.
  В бараке меня готовили в поход всей бригадой. Муса притащил резиновые сапоги 45-го размера:
  - Не ботинки, не промочишь! Напихаешь кругом подольше сухого сена и ноги будут всегда сухие и теплые.
  Кто-то принес здоровенный нож, такой широкий, что смотреть было страшно. Я не хотел брать, думал обойтись топориком. Тут меня засмеяли:
  - Топор-топором, а без ножа в тайгу соваться нельзя! Мало бы, что "зеленый прокурор" покинул наши места, может случится, что кто-то из беглецов-бродяг не успел вернуться в лагерь с повинной , а увидев коня, и вовсе раздумает. В этом случае топорик не поможет, а нож послужит вместо сабли, будешь сидеть в седле и отбиваться.-объяснили мне, а Малайка посмеялся:
  - Смотри не сруби Богатырю ухо. Без уха я его назад не приму.
  Перед сном посидел, покурил с Тохтаевым:
  - У меня к тебе, Сапаркул. две просьбы.
  - Сам знаю, что говорить будешь, все сделаю.
  - Откуда знаешь?
  - Если поедем без тебя, надо забрать твой мешок. Правильно?
  - Ну, а еще?
  - Перехватить тебя на дороге, чтоб ты не пошел в пустой барак.
  Так он читал мои мысли.
  Утром , пока тронулся в путь, ночная мгла уже дрогнула .Максимов, вышедший из барака по нужде, похлопал Богатыря по крупу:
  - Пойдешь через перевал, надейся не на себя - на него надейся! Работал на нем - знаю : завяжи ему глаза - дорогу найдет.
   "Счастливые! Остаются в бараке".- думал я отъезжая.
   Читателю может показаться, что я слишком долго топчусь на подготовке пустяковой поездки. Думаю, что, прочитав следующую главу, он свое мнение изменит.
  
   х х
   х
  Глава 15 - ПОЕЗДКА.
  ===================
  До подножия сопки дорога была ровная и я трясся в своем вьючном седле, спешил наверстать опоздание. Ветки лиственниц хлестали в темноте, подчас чуть не выбивая из седла. Слезать не хотелось и я пригнулся к седлу, слился с ним и добрался до нужного распадка, когда уже брезжил свет. Распадок был крутой, вернее распадок там только начал складываться и это была складка на высокой сопке и по ней шла якутская тропа, она была хорошо видна, по ее бокам трава высовывалась из под снега и Богатырь не мог ее пропустить. О том чтоб ехать в седле не могло быть и речи. пришлось коня тащить за собой за уздечку, это оказалось делом тяжелым: я не мог подстроиться под его шаг, рабочий конь еле передвигал ноги и к тому же, наклонив голову до долу, хватал здесь и там торчавшие из под снега травинки.
  Ползли на сопку долго и нудно: подъем был настолько крут, что он часто останавливался и торопить его было бессмысленно. За каждым бугром появляется новый и конца им нет. Перевал возник неожиданно, казалось до него рукой подать, но глубина снега была такая, что просто идти было нельзя, его надо оттаптывать и мой конь остановился и, как будто не собирался дальше идти. Значит приехали!
  Я протоптал дорогу выше и, дав немного отдохнуть снова потянул его за уздечку. Не получилось: он перестал меня слушаться, уперся ногами, поднял вверх голову с оскаленным ртом и стоял дико вращая глазами. Нужно было придумать что-то иное . Отвязав один из притороченных к седлу мешков с сеном я полез на перевал, скользил и проваливался, проваливался и скользил в этом невероятно плотном снегу, пока не добрался до места. Здесь вытащил из мешка большой клок сена , помахал им и положил на снег. Приманка сработала: отдохнувший конь мощными прыжками, то освобождаясь из белого плена, то снова погружаясь в снег в считанные минуты достиг цели и, нетерпеливо оттаптывая мешающий снег, начал самозабвенно жевать.
  Ну, что ж, теперь у меня есть время разведать дорогу до спуска. Как этот снег изменил местность, до неузнаваемости! Не найти ведь теперь той единственной тропки, по которой шли кони, опасливо кося глазом под ноги, на уходящие круто вниз склоны огромного цирка. На минуту меня охватило отчаяние, но минута прошла и я понимаю: назад пути нет. Решаю вернуться к коню и искать дорогу с ним, полагаясь на его инстинкт.
  Веду его за уздечку, сам держась выше. Богатырь, хотя и подчиняется, но идет неохотно , видимо не чувствует под копытами тропы. Вот он остановился, испуганно вскинул голову с оскаленным ртом - сползает в пропасть!!! Я навалился на уздечку, тяну изо всех сил, но ведь тут пол тонны веса. Инстинкт! Он его и спас! Конь припадает к склону, разворачивается кверху и, царапаясь подковами за склон, лихорадочно делает, тяжелые прыжки . Его мощное тело согнуто дугой, острые шипы держат хорошо, он уже выше меня, я бросаю уздечку, понимаю: конь спасся! Но он не останавливается, пока не находит тропу и тогда пошел по ней торопливо, разбрасывая копытами снег. пока не дошел до нужного спуска. РЕБЯТА БЫЛИ ПРАВЫ: ДОРОГУ НАШЕЛ ОН, Я БЫ ЕГО УГРОБИЛ.
  Я стою рядом с ним, привалившись к его плечу, не в состоянии унять запоздалую дрожь Он поспешно жует овес из сумки, надетой на голову, и тоже изредка вздрагивает. Сколько тысячелетий так и шли к цивилизации - конь и всадник и конь когда мог, выручал человека.
  К чести моей надо сказать, что в критический момент я не думал о возможных личных неприятностях, все мои мысли были о спасении этого доверившегося мне друга.
  Не мог не оглянутся на эту Сциллу, которая только что едва не поглотила моего коня. Теперь мне видно, как я искривил книзу пробиваемую мною дорогу. Непонятно, как я не увидел это тогда? Как я мог повести коня на много ниже тропы, где склон поворачивает к пропасти. С этой площадки, где мы стояли, было четко видно: сделай Богатырь еще шаг, другой и мы уже не смогли бы выкарабкаться. Счастливы кони, что им не дано оглядываться!
  Якутские почтовые тропы назначены для пешего хода, коням они просто не под силу. Мы спускались с перевала чуть не в обнимку, я помогал ему как мог, иногда получая удары копытом по своим костям, а когда спустились в уютный лесок, зажатый между Индигиркой и сопкой, уже смеркалось. На переход через сопку ушел целый световой день! Снег кругом был истоптан зайцами до такой степени, как будто побывали тысячи косых, скорее всего набегал все это - один. У меня были с собой петли, но я решил не ставить, не надеясь возвратиться к этому месту.
  Снег в лесу не был глубоким, казалось иди и иди, но конь измотался, спотыкаясь на каждом шагу и хватая губами снег. Для рабочей лошади такая эквилибристика по сопкам во сто крат тяжелее лесных баланов, к тому же у лошадей в лагере восьмичасовой рабочий день и в наших лесных мы избегали перегружать их работой, особенно в голодные зимы, когда им не хватало сена.
  Неподалеку находилась лесная избушка, но по моим расчетам, если беглецы будут двигаться через этот район, а тут лежит их путь на "материк", они непременно заночуют в ней. Я боюсь таких ловушек и предпочитаю ночевать на открытом месте , у костра. Тем более осень была ягодная, да и снега уже достаточно, так что медведей можно не ждать, о волках в Оймяконье давно не слышно, а более мелкие хищники: рысь и росомаха, нам с конем не страшны. Остается опять двуногий хищник, но в тайге конь - все время на страже, как собака, по его поведению можно понять кто крадется. Так мы и переночевали с Богатырем у костерка, я костер поддерживал сухими сучками, чтоб ни дыма, ни огня. Большой костер даже в лесу виден за километр, а сидящему у костра весь окружающий мир кажется черным, непроглядным. У слабенького костерка лес похож на карандашный набросок, на этюд Хохрякова в серых тонах. Богатырь жевал сено, а я дремал , положив голову на вьючное седло. Иногда конь сильно всхрапывал, топая копытами и тогда дремота слетала с меня и я вглядывался в серый лес, пытаясь понять причину тревоги. Увидев, что я бодрствую, он успокаивался, дожевывая сено, а я доедал взятый в дорогу хлеб.
  Небо было плотно укутано густой, серой облачностью и я не мог сверить время с ковшом Большой медведицы , но такой, с позволения сказать, отдых надоел нам обоим и я решил двигаться дальше . Весь разбитый после ночного бдения, все-таки чувствую себя счастливым, что на нас никто не напал и мы едем дальше.
  Теперь я устроился в своем вьючном седле, упираясь ногами в веревочные петли, заменявшие стремена. Конь охотно вышагивает, очевидно тоже разминается после ночного "отдыха", он же за ночь не вздремнул ни на минуту, все ловил звуки ночного леса.
  Долину миновали довольно быстро, впереди снова сопка, на этот раз - не высока и напоминает мне фигуру спящего бронтозавра, один бок которого круто спускается к реке. Вспоминаю летний поход, дорога по этой сопке была не из спокойных: промоины, расселины, выступы, летом мы легко обходили их стороной, зимой вновь вся надежда на инстинкт моего спутника. По свежему снегу еще нет следа! А если рискнуть пройти по низу, вдоль речного намыва? Постояли недолго на высокой площадке, с которой был виден и берег и крутые бока сопки. Видно конечно, но ведь со своим зрением даже за километр не увижу каменный "язык", который может превратиться для нас в Харибду. Или заставит вернуться назад в исходную точку и начать восхождение на спину бронтозавра в сгущающихся сумерках. Река все же отступила и осыпи серой щебенки и такого же песка присыпаны снегом и открыты только у самого ледяного припая. Эх, была-небыла! Поищем новых приключений! И я направил коня прямо к воде. На решение повлияло то, что двигаясь по осыпям я мог екать верхом," по хребту бронтозавра" мне нужно было вести его в поводу. Богатырь легко сломал копытом тонкий припай и с наслаждением напился чистейшей воды, а я смыл с лица ночную бессонницу.
   Ехали мы вдоль сопки долго без приключений и я уже готов был торжествовать победу, когда заметил "язык." Он не был даже прикрыт снегом, его светло-коричневые скальные отложения четко выделялись на белизне береговой полосы. Можно было поворачивать назад, но я не мог уехать, не изучив все до кона, и я ехал, изрыгая многоэтажные ругательства, хотя от этого легче не становилось. Подъехали. Соскочил с коня, повесил ему на голову мешочек с остатками овса и полез на "язык". Он спускался к реке и входил в нее метра на два, но там повидимому - большая глубина. Этот скальный выступ обрывался и дальше шла обычная дорога по осыпям, за ним сопка отступала от реки, образуя долину, куда лежал наш путь. Проклятая Харибда заперла нам путь туда. Я стоял в раздумье: возвращаться ? Но ведь обратный путь займет часа три , да и ночью по хребту не проедешь, там есть очень опасные прижимы. Значит еще раз ночевать, на этот раз без корма. У самой воды - узкая полоска припая, на вид очень рыхлого. Попробовал ногой, лед затрещал. Говорят , осенний лед тонок да ловок! Так то оно так, но пройти по этой кромке вокруг я все не рискнул. Там, где сопка отходит от реки, горят костры, толпится народ, что-то мне кричат. Развязал ушанку, услышал:
  - Здесь не ходи, лучше обойди верхом: мы только что утопили жеребца.
  Я не внял предупреждению: мосты уже сгорели, надо обвести коня по припаю вокруг языка. Буду поддерживать его за узду. Перетащил все свои вещи через каменный выступ, повел Богатыря к реке. Какой это был ужасный момент, он почувствовал подвох и когда я подводил его к ледяному припаю, заупрямился и, задрав голову , остановился. Я похлопал его по шее, но ласки он не принял, инстинкт подсказывал, что сейчас я уже не его друг. Я дал ему постоять у каменного выступа и он успокоился, тогда залез на камни и решительно повел его вокруг. Очень осторожно он сделал несколько шажочков и когда молодой лед предательски затрещал, - испуганно выкатил глаза и выбросил передние ноги и прыгнул на наклонные камни выступа. Секунду он замер в воздухе, качнулся назад! Я отчаянно рванул его за уздечку и ... он сделал еще два прыжка, едва не сбросив меня вниз, оказался уже на верхней плите в безопасности. Непроизвольно я взглянул на него, он стоял, сложив в кучу копыта и высунув вперед морду с козлиной бородой. Козел, а не конь! Не хватало кривых рогов. Спрыгнул с "языка" уже спокойно и деловито, как если б понимал, что выполнил невероятно сложную задачу. Когда я подошел и укрыл его попоной, его, как и меня, трясла дрожь. Видимо кони тоже волнуются. Дрожь кончилась, когда я дал ему остатки сена. Прожевывая его он мотал головой и потерся мордой о мое плечо, как будто хотел сказать, что прощает мою подлость.
  Выехали в долину и остановились у костра разведпартии. Ребята поздравляли меня с благополучным исходом. Я честно признался, что хотел обвести его вплавь, но он сам нашел правильный ход.
  Шедший с партией коновал, как обычно именуют ветеринаров, объяснил, что в этом случае конь бы пропал и его не мог спасти никакой костер.
  Последний отрезок пути ехали весело, я напевал различные песни, их много в моем репертуаре, он благодушно поматывал головой и вертел хвостом. В кромешной тьме густого подлеска я чуть не сбил якутку, выехавшую с бочкой к источнику. Увидев ее испуг, я поприветствовал и она успокоилась. От источника до конюшни, по знакомой тропе Богатырь шел рысью. Я вынужден был припасть к луке , чтоб невидимые ветки не выбили меня из седла.
  Разбудив конюха, я поставил Богатыря в стойло, задал ему в ясли сена и пошел в барак
  На нарах было много свободных мест. Я прошелся вдоль, думая , где пристроиться, когда меня окликнул Аббас, спросил, что нового в нашей лесной и предложил закурить. Меня еще трясло от пережитых волнений и связного рассказа не получилось. Мои постельные принадлежности остались в той Лесной и я кинул бушлат на нары , ближе к печке, свернул рукава по-тюремному, чтоб получилось изголовье, снял свои громадные резиновые сапоги. Здорово хотелось спать, но и новости узнать - тоже, я спросил.
  - Ну, во-первых, клопов здесь уйма и они не дают мне спать, так что стели ближе , поделим их пополам. Вторая новость, не такая важная: шел мужик с Усть-Неры, сам из пересидевших. Его освободили и дали направление в разведку. Говорит, что "Большой" справки на руки не выдают, передают в "кадры", куда направляют. На "материк" не выедешь! Просто был зекашка - стал вольняшка.
  - Меня и это устраивает: пусть освобождают. Прежде чем ехать на " материк", нужно годик поработать на "длинных" рублях, купить себе хоть пару носок. Слушай, а где Баллес, не к нам ли пошел?
  - Пошел к вам, должен снять всех и привести сюда, так что ты можешь туда не возвращаться.
  - Все так, но у меня свидание с Сапаркулом, он меня караулит в лесной избушке.
  - А если не будет?
  - Будет непременно, он человек слова.
  - Да это так.
  Утром я явился в контору к бухгалтеру. Сдал аттестат.
  - На сколько дней берешь продукты? - спросил Каширин.
  - На трое суток.
  Он мне выписал котловку и дал расписаться. Я ему не верил и пересчитал все продукты. К удивлению, все было правильно. Пошли с ним в кладовую, ключи были у него. "Пустили козла в огород" - Знал Каширина, как мелкого расхитителя и мошенника. Как-то видел его личную карточку, в графе спрециальность записано: "бухгалтер, шофер". Это две, самые ходовые в лагере специальности. Выгонят из бухгалтерии за мошенничество - пойдет работать шофером. С ним скоро получилось так. Встретил его на трассе, он уже вел машину.
  Ну, а здесь в каптерке он несколько раз пытался меня обвесить, но я был на-чеку, да и считал быстрее его. Главная схватка предстояла из-за мясных консервов. Мне причиталось шесть с половиной банок, вот эту то половинку он хотел оставить себе, передернув на счетах. У него не получилось. Я его так взбесил, что вместо половинки кинул мне целую банку и крикнул: "Возьми и подохни!"
  Я расхохотался, сунул банку в мешок и поехал.
  Вышли в путь при ясном небе. Очевидно ночью был добрый морозяка. Вот когда его прорвало, теперь то наверное закрыло льдом нашу Индигирку. О том чтобы сидеть в седле, нечего было и думать! Наоборот, чтоб облегчить ход коню перебросил кое-что в свой вещмешок и шли с конем на равных. Надеясь на встречу со своей бригадой я пошел верхом, там уже есть следы, все видно и мне и коню. Спустились в долину без приключений. Свернули в сторону от реки, чтоб выйти на избушку и тут отчетливо виден след человека, он довел нас до лесной избушки. Видимо это шел Баллес, он шел без коня и без груза и прошел эти места позже нас, иначе мы бы натолкнулись на эту нитку следов.
  Из отверстия в кровле избушки тянул легкий дымок. Это должен быть Сапаркул, а если не он? Привязал Богатыря, бросил около него свой вещмешок и подошел к избушке держа в руке тесак. Береженого и Бог бережет! Стремительным рывком отворил дверь и ворвался внутрь.
  Нет, оружие не понадобится: мой друг сидит у камелька и потягивает самокрутку. Были оба рады встрече, обнялись, Потом был ужин с отвоеванной мною банкой консервов и котелком кипятка с хлебом и ночевка с Богатырем, заведенным в теплую избушку.
  Поездка осталась в памяти на всю жизнь, как очень интересный, увлекательный, но кошмарный сон.
  
   х х
   х
  
  
  Глава 16 - Освобождение из лагеря.
   ==============================
   Октябрь кончался. Как будто прошло не так много времени с момента отъезда наших работяг, пересидевших свои сроки, а я уже смирился с тем, что зимовать прийдется в прежней ипостаси и не только смирился- скорей обрадовался, что не будет никаких забот и хлопот, перееду со всеми на Мерси и пусть лагерь думает, куда послать на работу, как накормить , одеть и прочая, и прочая. Занялся подготовкой к зиме и переезду. Достал себе к буркам новые портянки, обшил шапку заячьим мехом, часть этого меха пристроил в рукавицы и утеплил им пятки , особенно сильно мерзнущие на лесоповале. Подумывал о том, что не плохо было бы сшить жилетик из заячьего меха.
  Не знаю насколько мне хватило бы такого уравновешенного, спокойного и бездумного состояния, но Первого ноября утром меня вызвали в контору и там я увидел Петра Кокачева, он ночью приехал из Артыка. Ехал он к якутам за мясом для Бакатова, а заодно привез мне вызов... Представьте себе, на освобождение!!! Нет, официального вызова не было, просто Оник Янукян передал , чтоб я немедленно выезжал туда к ним для оформления документов. Этого было достаточно для здешнего начальства, Они уже подготовили направление и предложили мне выезжать вместе с Петром, который успел наменять оленьего мяса на табак и чай. .
  Выехали поздно. Я бы предпочел переночевать еще ночь в бараке, чтоб начать путь завтра до рассвета, но у Петра были свои соображения, ему нужно было переночевать в Тирютти у какой-то Лиды и он не спешил. Дорожка в тот поселок была уже пробита , конь не нуждался в вожжах и Петр закинул их ему на спину, а мы шли следом за санями и беседовали. Собственно говорил он, я был слушателем. А рассказывать было о чем: за последние три месяца, пока я жил в лесу, на нашем участке произошли существенные изменения.
  - Ты сейчас не узнаешь наш Артык, его весь заковали в броню - сделали трехметровое ограждение зоны и не прозрачную, как делали раньше, а не пожалели тесу, по углам поставили две вышки и усадили там "попок". Это на бакатовском-то участке, где сроду никто не бегал. А рядом , в стороне от трассы идет строительство большого Дорожного лагпункта и он сразу обноситься капитальной оградой. Говорят строится ограждение зоны и на Бурустахе, впрочем там строим не мы, а дорожный прораб Зудин. Ты его должен знать по Хандыге.
  - Это ты об Иване Кирилловиче?
  - О нем.
  - С ним там приключился забавный случай: у него на прорабстве жил "кум"(оперуполномоченный), так вот переезжая на новое место, он оставил в столе списки своих сексотов, они завалились за ящик и он их не нашел. Ребята нашли и передали Зудину, а тот весь этот "духовой оркестр" включил в этап, а этапникам дал знать, кто они.
  - И их конечно дорогой покалечили. - расхохотался Кокачев.
  Были у Кокачева новости и другого характера: он рассказал, что Виктор Тарнавский переспал с женой начальника УРЧ и расплатился с ней за это патефоном. А взрывник Корольков, зарабатывает всего 1000-1200 рублей и его получки хватает им с женой на одну неделю. Потом они делают вид, что разругались и разошлись и она уезжает на "гастроли". Покурсирует до Усть-Неры и обратно и привозит десяток тысяч. Они "мирятся" и живут до получки.
  Таких сплетен у него - полный мешок и он его "развязал" для меня. Оказалось, что теперь на нашем участке работает много вольняшек, все они - холостые и замужние дамы не теряются - вертят хвостом направо и налево. Я спросил его о Бакатове, у нас прошел слух, что на участке его уже нет.
  - Вообще Ломоносов забрал его с собой на Усть-Неру и Бакатов перебросил туда три лучшие бригады плотников. Там он не поладил с приисковыми чиновниками да и на производстве дела у него не пошли и сейчас хлопочет о возврате. И Ломоносов кажется тоже не против.
  Я не сказал, что первые мои вопросы ему касались судьбы наших бригадных грузинов, выехавших на освобождение месяц назад. Но о них он знал только, что в Адыгалахе их уже нет, а куда они назначены, не известно.
  Так мы добрались до Тирютти. Там несколько юрт и рубленный "в-чашку" дом. К этому дому мы и подъехали и Петр смело повел меня внутрь, познакомил с молодой хозяйкой, Лидой. Ее муж, увидев нас пошел ловить оленей и скоро укатил куда-то, сказали - чай пить!
  Хороший, современный дом был , с моей точки зрения, испорчен: вместо печки и труб , вверху было пробито отверстие, прямо в космос, а внизу к отверстию приставлено корыто каменного камина. У Лиды сбоку от горящего камина в чугунке варилось мясо и пеклась лепешка из белой муки, а пеклась она просто в сковородке, стоящей наклонно к огню. В доме конечно - космический холод. Мы с Петром мерзли в телогрейках и ватных брюках, а каково детишкам, бегающим в одних рубашках с голыми попками на улицу и обратно, дверь все время хлопала, а они выскакивают на улицу и садятся в этих рубашках прямо на снег. Говорят, среди якутов сильно распостранен туберкулез! А как же он не будет распостранен, если они с детства не знают тепла.
  Мы набрали два котелка снега, натаяли воды и начали варить геркулес, подсластили его сахаром. Один котелок поставили перед детьми, а их трое и мал мала меньше. Вы бы видели эти рожицы , вымазанные кашей, ели они с огромным удовольствием. Как видно их к сладкому не приучают.
  После еды мне надо было убираться отсюда, чтоб не мешать любовным делам своего спутника и он меня повел в соседнюю юрту. Там живут старики и с ними семья их сына: жена и двое детей. Нас приняли без разговоров, отвели мне место на лавке, тянущей вдоль круглой стены юрты. Хозяин принес подослать оленьи шкуры, принес и укрыться какое.то меховое тряпье, но я предпочел свою телогрейку, по крайней мере посплю спокойно, не будут грызть насекомые.
  Петро ушел к своей даме, все жители юрты удалились в спальные комнаты, остались мы с хозяином, он заварил чай, я достал свой черный хлеб, и мы побеседовали. Он рассказал, что у их сына дети родились ненормальными: девочке 17 лет, а она мала, как десятилетняя , не встает с постели. Я ее видел, она спит прямо здесь на скамейке, ее туда в спальни не берут.
  Внук, по словам хозяина, тоже ненормальный, повидимому дурачок. Я его увидел ночью, когда он вылез из спальни, чтоб подтопить камин. С вечера, пока горел камин, в юрте было терпимо, хотя у нас в лагерном бараке, если будет такая температура, о спину дневального обломают не один дрын. Но вот, камин прогорел и в юрту рвется космический холод. Я верчусь в своей телогрейке, о том чтобы уснуть не может быть и речи , да и происшедшее со мной надо как- то осмыслить. Последним я привык заниматься лежа на койке. Думаю: кто-нибудь из жителей юрты должен встать и подшевелить угасающий огонек.
   Первой не выдержала невестка, она наложила на наклонное корыто камина костерок дров и раздула огонек. Пошло тепло и она долго чесалась, За ней вышел сыночек и тут по странным его телодвижениям я понял, что старик прав: он ненормальный. Выходили к огню и остальные члены семьи. а у меня, хоть лежал в телогрейке, все тело, без насекомых . тоже зачесалось.
  Такая уж моя планида, как говорят в лагере: жила эта девочка, пусть и не двигалась, но жила до моего прихода, а в эту ночь она скончалась. Под утро в нашей юрте побывал весь крохотный поселок, еле нашли новой материи на саван. Когда хозяин остался один, я счел возможным встать. На этот раз он меня угостил очень крепко заваренным чаем и белыми квадратиками лепешки. Получилось что-то вроде поминок.
  Любопытство - не порок! Спросил я все-же старика, не удержался: почему они не поставят в юртах печи, зачем мучаются всю ночь, да и днем тоже. Ведь вот был я в Оймяконе, там в избах стоят печи. Объснил он мне , что так жили их отцы, так должны жить и они, К тому же спят на медвежьей полости, и укрываются заячьим одеялом, так что холод их не достает и спят они без одежды.
  Увидел я тут и его сына, приехавшего с охоты. Он- очень крупный для якута, хорошо сложенный мужик, без каких либо внешних дефектов. Вот поди ж ты, и такая наследственность!
  Не долго мы прошли с Кокачевым, у встречного я узнал, что до Стрелки мне идти не стоит, неподалеку есть какая-то база, где можно поймать машину. Я тут же распрощался с Петром, дальше мне с ним было не по пути, уже 3-е ноября, на носу праздники, а мне до Артыка нужно добираться более двухсот километров. Надо поспешать.
  Шел перебежками, как на соревновании. Наткнулся на какой-то склад, вышел дубак (сторож) и первым делом спросил документы. Узнал, что иду на освобождение, пригласил к себе в сторожку. С какой это стати? не пошел, сказал, что некогда. Наконец нашел базу и как раз только выгрузился и загружается обратным грузом мощный студебеккер с железным кузовом. Помог им загрузится и водитель пустил меня в кузов до Усть-Неры. иногда и мне везет!
  Паромной переправы не увидел, строили ее в 45-ом году, сейчас в зиму все законсервировано, но говорят: работает преотлично. А поселок . Усть-Нера за год с лишним, что я ее не видел здорово обустроилась и население наверно не меньше чем в Магадане. Приехали в сплошной темноте, Я не сдаюсь, жду машину на развилке около Ампора. Нашелся чудак, едущий на Магадан ночью. Мы в кузов набились. Утром , когда рассвело, мы оказались около Изыскательской и тут у какого-то перевала машина встала. Мы валандались около нее часа два, а потом водитель сказал:
  - Бегите ищите другую, у меня видно ничего не выйдет, передам на ремпуенкт, чтоб прислали техпомощь.
  Прибыл на Артык 4-го вечером, поселка не узнал, хоть Кокачев предупредил о зоне, вышках, вахте, изоляторе. На каждом шагу шмоны, проверки, все под подозрением. Бакатовцы, без Бакатова! им теперь не позавидуешь. Да и забрали на прииска три лучшие бригады плотников, их теперь ,черта с два, вернешь. Без них ничего похожего на прежний участок не будет.
  Мне кажется чертовски повезло, новый разгул режима меня уже не захватит! Освобождаюсь во время!
  В бараке близких ребят не встретил, похоже - все новые. Сбегал в УРЧ, получил "бегунок", Обегать кого надо не успел, началась поверка, а там пошел праздничный шмон - отобрали нож, иголку, Это понятно, но зачем отобрали ложку, да еще склепанную.! Прямо бесится этот режим без дела, Но я молчу: забирайте все, только выпустите меня целого.
  Вышел из зоны 6-го ноября 1946 года. Пересидел считай 4 года и 2 дня, а всего в неволе пробыл 5114 дней. Врагу не пожелаешь! Надо добраться до Адыгалаха сегодня до конца рабочего дня, а то до 9-го придется сидеть в лагере, а он мне стал уже не терпим. Я в одной телогрейке, полупальто отняли. Опять: зачем? тряпье же никому не нужное. За спиной мешок, а в мешке горсточка муки, напильник и кое-какое тряпье. Ребята говорили:"Выброси все, а то прийдется вернуться за ними в лагерь" Такая примета. Решил : выброшу в Адыгалахе, когда выйду из УРЧ и пойду в "кадры".
  Мороз страшенный. Водитель студебеккера не берет, говорит:
  - В кабине места нет, кузов железный, ты как следует не одет. До Кадыкчана превратишься в сосульку, а мне потом отвечать.
  - Я отсидел 14 лет, из них на Колыме - девять, Девять! Понимаешь? И не замерз! Вы скорей в кабинке замерзните! Возьми, будь человеком, мне нужно быстрей в Адыгалах, чтоб 9-го покинуть его вольняшкой.
  Взял. Кузов то и вправду - весь железный и порожний. сесть некуда, Оно и лучше. Начал плясать и петь. Хорошо кое что я утеплил в своих тряпках самую малость, конечно! До Делянкира выдержал. Водитель только притормозил у трассовской столовой и кричит:
  - Эй, доходяга, ты еще дубаря не нарезал, так соскакивай поживей, погреешься.
  На мое счастье у печки бока красные. Скидываю бурки, сую к раскаленным бокам ноги в портянках, они огня не слышат. Полчаса потребовалось, чтоб привести себя в чувство. А они уже отобедали и мне на еду времени нет. Голодовкой меня не удивишь. А пассажир из кабины угощал водителя, все блюда брал ему по две порции и налил в кружку спирта, Водитель отказался, хотя в то время на Колыме водили машины под крепким газом. Подозвал меня предложил выпить, там граммов сто спирта. Я тоже отказался: за девять лет на Колыме ни разу не брал в рот, не знаю, как на меня подействует. Еще уснешь да обморозишься!
  Лезу обратно в свой кузов, водитель опять за свое: "Ох, и боюсь я за тебя, мужик. Ты уж там прыгай повыше, а то ведь осталось ехать больше, чем проехали."
  А у меня репертуара не хватает и цыганочка с выходом и комаринского, и лезгинка, и барыню пробовал приспособить, да и кое-какие народные песенки. Время тянется жутко медленно, Студебеккер ревет, как резанный кабан, водитель видно набирает скорость, чтоб быстрей от меня отделаться. Парень хороший. А от этой скорости ледяной ветер в лицо дует с такой силой, что все в душе коченеет. А отвернутся от этого ветра нельзя, бешеная скорость машины валит с ног. Я уже думал остановить машину, да пробежаться километров десять пешечком, а там снова поднять руку, но тут водитель, не то у Озерной, не то у Трубной остановил машину, Предложил мне заскочить в кабину обогреться. Обогреватель раскален до красна, в кабине жара сумасшедшая. Они покуривают у радиатора, остывают, а я за это время чуть-чуть прогрелся. Да и не рад: борта кузова выше меня, вот и попробуй вылези, да залезь,
  - Теперь до Кадыкчана иду без остановки, так что держись!
  И я держусь,
  А в Кадыкчане только соскочил со студебеккера, смотрю у заправочной стоит бортовая машина с грузом в тайгу, Может в Адыгалах? Забежал в заправочную избушку, печи еле топятся, Решил, если машина попутная, - еду, два часа как-нибудь выдержу. И выдержал, хотя это испытание показалось мне тяжелее всех предыдущих: в пустом кузове можно было хоть поплясать, а здесь на бочках и ящиках не попляшешь. Да и мороз на заходе прижал по сумасшедшему.
  Сколько веревочке не виться - концу быть. Вот и Шестое прорабство, машина идет дальше по Эмтегейскому участку, а я соскакиваю, чувствуя себя самым счастливым человеком в мире. Наверное полчаса не могу по человечески бежать: ступни болят, приходится ступать на ребро. Но вон уже Управление, подбегаю. Еще не согрелись руки, как там распишусь за освобождение? Говорят: УРО - в отдельном домике, бегите туда! Бегите скорее, а то уже шесть часов. А завтра великий праздник - 7-е Ноября.
  Выбежал за здание и вижу домик -УРО. Там горит свет. Ура!
  Лейтенант в одиночестве, стоит над столом, а на столе раскрытая книга, большущая. Не знаю был ли это известный всем пересидевшим Кардычкин или нет. Узнавать было некогда.
  - Можно к Вам?
  - Ты -Саркисов!
  - Так точно.
  - Ты остался один, где ты прятался ?
  Расписаться все-таки пришлось не один раз. Был интереснейший документ, прямо для журнала "Крокодил", он зачитал его сам: " За хорошее поведение и производственные успехи в лагере освободить досрочно!" ( может читалось и не совсем так, но смысл такой). Нет, я не стал спрашивать: куда же теперь списать пересиженные против данного мне срока четыре года? На войну? так ведь и та и другая закончились давно. Лишние вопросы в таких органах ни к чему!
  В лагере в ходу одна побасенка: " И вот, дали ему год. Он отбыл двадцать четыре месяца и досрочно освободился!" Прямо обо мне!
  Чтоб расписаться разборчиво, а он этого требовал, пришлось жечь руки у печки. От него выхожу вольняшкой. Так нас все называют, потому что до вольнонаемных мы еще не доросли, паспорта нам не выдают и не обещают, дадут взамен - удостоверение годичное временное ?!
  Это сейчас меня не волнует, я еще ничего этого не знаю. Меня направили в отдел кадров Управления Дорожного Строительства. И я опять бегу туда, чтоб не опоздать. Но там они не спешат закрывать, хотят перед праздниками всех распределить и отправить.
  Все это - мелочи жизни , все - ерунда. Главное это то ,что я больше не заключенный, Моя четырнадцатилетняя мечта исполнилась: Я - НА ВОЛЕ!
  
  
   Х Х Х
  
  Глава 17 - Первые шаги на воле.
  =============================
  Стою в уголке за барьером, жду очереди, полупустой мешок кинул в угол и загадал: если его украдут, все будет хорошо. Нас обслуживает не только внешне, но и в обращении с нами - называет всех нас по имени отчеству, очень интеллигентная дама, лет сорока с лишним по имени Мирра Львовна. Высокий, хорошо одетый седой, мужчина, выходя от нее, из-за перегородки, поцеловал у нее ручку. Я подумал, какой был-бы конфуз, если б я в своем дикообразном одеянии вздумал поцеловать ее ручку. Странные иногда приходят мысли!
  Меня вызывает начальник отдела кадров, Григоров. В моем формуляре - единственный козырь : незаконченное высшее образование и в разговоре я высвечиваю его, как могу и прошу каким-то образом дать мне проявить свои способности и знания в конторской работе. Хотя в общем-то меня арестовали со второго курса, так что мое высшее образование точнее можно назвать НАЧАТЫМ, но козырек все-таки срабатывает. Он звонит кому-то по телефону и направляет меня на второй этаж к ревизору Лавренюку. Тот спрашивает, имею ли я желание пойти работать в бухгалтерию? Я рад до небес и беру у него записку к главному бухгалтеру, в которой он предлагает взять меня на обучение.
  Пока я ходил к Лавренюку, кто-то украл мой мешок, примета сработала, Я уже не боюсь ничего. Мирра Львовна выписывает мне направление на работу на Усть-Нерский дорожно-строительный участок. Это возле гор.Усть-Неры, места знакомые! Теперь у меня помимо направления начальнику участка Чубакову, подложено письмо к главбуху. Если б я знал: как оно мало значит!
  Вышел из здания Управления в расслабленном состоянии. Казалось все от меня зависящее выполнил достаточно хорошо, остается теперь добраться до поселка Переправа, впоследствии его называли Индигирский. По мере удаления от Адыгалаха погружаюсь все больше в темноту. Иду к Контрольному пункту, хочу попросить бойца помочь мне сесть в кабину попутной машины, но он качает головой, мол, начинаются праздники и весь транспорт видимо станет на прикол.
  - Что же мне делать?
  - До Кадыкчана я тебя отправлю, а там до Аркагалы 10 километров, в крайнем случае доберешься пешедралом. А в Аркагале - диспетчерский пункт, может все-таки какую-нибудь машинешку поймаешь, а нет, пересидишь в зале. А здесь тебе находиться нельзя, иди в избушку, подожди, гудки тебе там будут слышны.
  А в избушке , на нарах трое играют в карты. Я посидел, "поболел", а потом они предложили мне поиграть, а то им втроем неинтересно, Я сказал , что у меня нет денег, говорят, что не беда, буду ставить по рублю.
  Так я и играл, как мне сказали, просто чтоб в игре была четвертая рука. А мне начало везти, да так, что я уже просто не мог играть по рублю, ставлю настоящие ставки и ... выигрываю! Это их раздражает:
  - Да ты хоть банкуй по-человечески. У тебя же все карты видно.
  Получается, что и карты видно и они там еще передергивают, а выигрываю я, собралось больше четырехсот рублей . Меня это пугает: они же меня с деньгами не выпустить, а отдать их просто так я не хочу. Готовлюсь к побегу, жду только гудка. Рукавицы положил за пазуху, денег рублей двадцать оставил на столе и с первым автомобильным гудком выскочил, как будто по нужде. Боец с контрольного пункта сажает меня в машину и я уезжаю Потом посчитал деньги: выиграл 409 рублей ! Так первый и последний раз в жизни.
  С Кадыкчана уехать тоже повезло. Взял меня новый автомобиль - Даймонд, сам тянет 10 тонн и на прицепе берет - 16 ! Из-за него собираются усиливать все наши мосты и первый - Делянкирский.
  На Аркагале в диспетчерской маленький зал, горит чугунная печь, больше похожая на тумбочку. За ней лежит груда каменного угля. Хватит на два дня. За перегородкой дремлют или болтают между собой диспетчеры. В зале пусто, я пристроился за печкой. Мне поручили ее топить и я подтапливаю. Деньги до поры спрятал под горкой угля.
  Валяюсь в углу за печкой и спрашиваю себя, я ведь показал диспетчерам свой документ, почему же они меня не воспринимают, как вольнонаемного? И тут же ответил себе: а я воспринимаю? Нет конечно! нужно сначала снять с себя эти лагерные тряпки, побывать в бане, постричься и побриться, получить койку в вольном бараке. Вот сколько нужно сделать, чтобы сам поверил в свое освобождение из лагеря!
  Так проспал три ночи, днем бегал в колымснабовскую столовую, расходовал свои талоны. В общем прожил и этот период. Первая машина подошла к диспетчерской очень рано и диспетчера теперь уже, как знакомого, вписали в путевку не хотевшему брать меня в кабину водителю. По дороге я его два раза покормил в столовых и он смирился и перестал на меня бурчать. До Усть-Неры доехали без приключений, а там я не стал ждать машину и пошел пешком. Дорогу эту я знал не плохо: здесь года полтора назад строили паромную переправу через Индигирку и нас тогда перегнали на Андыгичан перед самым маем сорок пятого года, Законченной переправы тогда не видели. Не увидел я и сейчас, ее готовили к консервации на зиму. Ну, а для переправы натаскивали жерди и раскладывали на лед, а сверху поливали водой. Быстро намерзала надежная дорога и автомашины уже шли и туда и обратно.
  Встретил Лебедева, теперь он освободился, летом работал на переправе. Спрашиваю о здешнем начальстве: Чубаков - хороший человек, к рабочим относиться с пониманием, а вот главный инженер Павлов не то, уважает только договорников. Спросил его о женщинах. Ответил захлебываясь: и Надя Чубакова и Лидия Павлова и жена комдивизиона - Зоя и Валя Хромова, жена оперуполномоченного - все стоящие.
  - Недавно водитель Теремко привез с Сусумана Валю. Всех не перечтешь! А на Усть- Нере добра этого навалом, ребята нашли там гнезда: за 50-60 рублей можно ночь поваландаться. Есть там одна, по кличке Японка, сама некрасивая, а к ней ходят со свертками под мышкой такие ребята, что на "материке" любая красавица позавидует.
  Вступил я на этот берег чуточку осведомленным,
  В отделе кадров меня взяли на учет и дали записку в общежитие, на поселке его называли "клуб на 32 места". Знакомых там не нашел, устроился с койкой и побежал в Дом ИТР. Сказали, что там живет главный бухгалтер Пиунов. Дневальный этого дома оказался армянин, по фамилия Ордиянц. Он завел меня в комнату, где главный бухгалтер живет вместе с бухгалтером расчетного отдела Большаковым, Этот рослый парень с роскошной шевелюрой понравился мне больше. Когда я зашел они лежали на койках и беседовали. Я отдал записку Лавренюка и думал , что Пиунов со мной побеседует, но он записку положил на стол, а мне сказал, утром явиться в бухгалтерию. На этом моя официальная часть сегодня закончилась.
  Когда я возвратился в этот клуб, занятый под общежитие, там царило оживление, собрались все жильцы-вольняшки, готовили себе ужин, весело болтали, делились меж собой услышанными новостями, а главное готовили стол к картежной игре. Теперь и я решил, раз мне так везет, не следует упускать возможности пополнить свой кошелек. Желающих "почесать королю бороду" оказалось больше, чем нужно - перед праздником выдали зарплату и люди не успели спустить все деньги. Я на какое-то время остался в роли стороннего наблюдателя, мысленно "проигрывая" свое участие то за того, то за другого. Получалось плохо и я принял разумное решение: не ждать, когда освободится место- оно будет явно несчастливым, а идти спать.
  Чтоб покончить с картежной темой, скажу, что мне не терпелось попробовать свое счастье и я за два вечера проиграл почти все, что выиграл на Шестом Эмтегейском и после этого, промучившись бессонную ночь, решил больше не пытать счастья там, где кроме неприятных ощущений от проигрыша найти ничего нельзя. И действительно в азартные игры больше не играл, а карты брал в руки только для преферанса или "Петушка".
  С бухгалтерией тогда у меня не получилось. Пиунов поручил меня Большакову, а тот дал подсчитать журнал в форме книги аналитического учета. Книгу эту вел Комолов, обладавший отработанным бухгалтерским почерком и мне просто было страшно писать там что-нибудь своей рукой. Попробуйте, поработайте девять лет кайлом, кувалбой и ломом и посмотрите каким станет ваш почерк!
  С этой книгой я занимался 2-3 дня. Работать в отделе мне нравилось: горят керосиновые лампы, в комнате тишина, все говорят шепотом, разносят каждый по своим карточкам какие-то проводки или ордера. "Вот наука, которую не постигнуть"- думаю я.
  - У кого тридцать пятая проводка?- спрашивает шепотом Душин - старший бухгалтер материального отдела.
  - Ее еще нет в природе.- тоже тихо отвечает Забоев - старший бухгалтер производственной группы. - Я ее вписал в контрольный журнал одной суммой, сегодня напишу.
  Такие сыпятся реплики, а я сижу и ничего не понимаю и обучать меня никто не собирается. Я уже в первый день понял, что моя карта здесь бита, тут уже сидят какие-то работяги и стажируются, как и я, и моя кандидатура им вовсе не нужна. А нужен им кладовщик на Большой Артык и зав. кадрами мне об этом сразу сказал.
  На третий день в бухгалтерию зашел сам начальник участка Чубаков и выговорил Пиунову за то, что тот не занимается подбором кладовщика, а держит у себя сверхштатных сотрудников. На что последовал ответ, что этот балласт ему не нужен и он согласен всех отпустить хоть сегодня.
  Я понял, что и я попал в число балластников и поднялся. С главным бухгалтером объяснятся не хотел и пошел прямо в отдел кадров, там все стало ясно: меня хочет видеть начальник участка. Чубаков. Принял хорошо, пригласил сесть и объяснил, что они сняли с работы кладовщика и теперь им нужен грамотный и честный человек, который взял бы на себя заботу о снабжении лагеря и вольнонаеммных Большого Артыка (У них тут свои артыки). Оклад основной по этой должности 980 рублей, нередко бывают премии.
  - Считаю, что вам на первых порах есть смысл принять на себя эту работу, там очень порядочный и культурный старший прораб Фоменко, и мы тут всегда окажем Вам помощь.
  Мне вообще трудно отказывать людям, а тем более, если предложение делается в такой мягкой форме. И я наверное дал бы согласие, если б не видел Хасанова -этого самого снятого кладовщика и не поговорил с ним . А он как раз находится сейчас в том общежитии , где я остановился и ожидает результатов ревизии. Из его объяснений я понял, что он , если и виноват, то в халатности: при приемке дел: не все материалы тщательно проверил и нарвался на недостачу. Вместо бочек с рыбой, очень крупных бочек, по 200 килограммов каждая, оказались бочки с землей, а он их не открывал до самой ревизии и только тут узнал подвох. Ревизия выявила и другие более мелкие недостачи. И в общем собралась большая сумма и теперь никто, ни Пиунов, ни Чубаков не хотят ему помочь, не хотят даже серьезно его выслушать, а ему - грозит "десятка". И лежит он на койке в одиночестве среди людей.
   Меня на мякине не проведешь! Я бы приемку провел со всей тщательностью, но от ошибок никто не застрахован и если твое начальство бросит тебя в трудную для тебя минуту, ты легко можешь попасться на пустяке и вернуться в лагерь.
   Один из жильцов общежития сказал мне, что работать кладовщиком может только человек, желающий нажиться, просто же работать кладовщиком нельзя, там ежедневно нужно будет "химичить" для других, то прораб взял спирт денег не заплатил, то приехали с участка, набрали дефицитных продуктов, деньги обещали прислать, не прислали. Из кладовой тянут все, а отвечать приходится одному.
   Понял я, что материальноответственная работа, это - не для меня, я не буду никому давать ничего без документов и меня быстро выгонят. И я категорически отказался, вернулся в отдел кадров. Кадровик похвалил меня, он тоже посчитал, что эта работа не для меня, туда нужны опытные снабженцы.
   У него уже выписано направление на Большой Артык - дорожным обходчиком. Но прежде чем покинуть контору я сделал еще одну попытку. У Бакатова меня вербовали в десятники, но я отказался. Здесь, будучи вольным, я бы не отказался: для меня это было куда престижней рядового рабочего. И я зашел в кабинет главного инженера Павлова , объяснил обстоятельства и предложил свои услуги. Он ответил достаточно холодно, что их участок укомплектован договорниками с дипломами и для практиков вакантных мест нет. Был это для меня момент судьбоносный: дай он мне направление десятником, а это, как я потом узнал, могло случиться - вакантные точки все-таки были, пошел бы я по линии производства. Вся моя жизнь изменилась-бы коренным образом.
   Раненько утром чуть не час мерзли на трассе в ожидании машины. Не берут! И пошли вверх по трассе в сторону Пестрой пешечком. Попутчика нашел в отделе кадров, вот он как раз и был назначен десятником на Пеструю и был очень недоволен этим назначением. Недоволен не потому что Пестрая это - штрафная командировка и ее рабочий контингент - отпетые уголовники, а потому что не хотел работать на этой должности и с удовольствием поменял бы ее на бухгалтера. В этом он оказался моей противоположностью и был для меня интереснейшим собеседником. Шли мы не торопясь и не потому что погода была теплая и не потому, что Пестрая - на вершине небольшой горной цепи, на высоте 800 метров над уровнем моря, а потому что напарник мой не спешил взяться за исполнение неприятных для него обязанностей. Ему очень хотелось высказать все свои мысли и как можно более тщательно их обосновать и делал он это вовсе не для меня - я был случайным попутчиком, а высказывая свои мысли, он как бы подводил итог какого-то отрезка своей жизни и готовился перестроить ее коренным образом. Надо ли говорить, что имел он очень заинтересованного слушателя.
   Прошли Березовую, там плотники заколачивали двери и окна. Заключенные во главе с прорабом Санниковым, закончив отсыпку земляного полотна, перебрались на Стрелку - командировку, следующую за Большим Артыком. Постояли с плотниками, покурили. мой попутчик спросил их:
   - Чего это они поспешили уйти вперед, оставили на трассе такой свинорой?
   - Да ведь прорабства укомплектовали вплоть до рудника Алляскитовое. Люди есть и на Тоноре и на Эльге и на Арангасе. Тянут зимник, где по трассе, а там дальше по реке. Проехать можно, хотя кое-где можно и застрять.- объяснил один из рабочих.
   Дальше по ходу у нас Э Бирхая, там участковая больница и довольно крупная. Нас у ворот встречает красивый мужчина лет тридцати, здороваются с моим попутчиком. Узнает, что мы идем на работу, хохочет:
   - Работа - не коза, в лес не убежит! У меня в вольном бараке полно свободных мест, отдохните до утра.
   Отдыхаем, Мой товарищ еще много мне не досказал. Спешить и вправду некуда.
   Попутно он мне рассказывает о Петре Чечеле, главвраче больницы.
  После взятия Берлина молодые офицеры устроили кутеж: оцепили какой-то квартал, ресторанам дали команду. За немочками дело не стало. В общем погуляли хорошо. Хорошо, но не совсем: нашлись обиженные - кого не пригласили и о гулянке узнал военный комендант. Так Чечель оказался со сроком на Колыме.
   Нашему оккупационному руководству хотелось показать немцам, какие мы хорошие.
   О десятничестве он рассказал большую, связную и интересную историю, так, что ему на следующий день едва хватило времени закончить рассказ до прихода на Пеструю .
  - Объясни мне, что такое десятник?- спрашивает он меня и сам отвечает.- Это же старший рабочий, который не может подписывать ни накладные, ни путевки и не может ни за что отвечать. Десятый ! А они с меня требуют диплом технического учебного заведения и отчет о расходовании стройматериалов, зарплаты. разве это правильно.
  Я то думаю, что нельзя придираться к названию, важно что к нему подвязано по инструкции. На БАМе , где полотно закончено составы уже ходят, первая инженерно-техническая должность именуется ДОРМЕЙСТЕР. Слово иностранное и звучит красиво, но обязанности аналогичные нашему десятнику.
  И он мне отвечает: десятник на современном производстве, это - мальчик на побегушках или мальчик для битья. Прав никаких, одни обязанности. И он рассказывает.
  Поставили его мастером по отделке и сдаче отрезка центральной трассы, где то возле Ягодной. Не то у Кирпичной, не то у Рыболовной. Он старался не одну ночь, расписал графики перемещения звеньев, а там их было немало: и на кюветах, и на перепадах, и на выглаживании откосов, были и бригады отделочников, отсыпавшие верхний слой дорожного полотна грунтовой дороги - "РУБАШКУ" . И все это он посчитал на минимум людских ресурсов и подал заявки. Пришел прораб и , не глядя, не считая, добавил 100 человек и их дали и им нужно было закрывать наряды, выписывать питание на выполнение 126 процентов и подписывать эту чушь пришлось ему, десятнику. Потом приехал подгоняйло, повыше рангом и они вместе с прорабом разъезжали, используя для своих разъездов грузовые машины и предоставив десятнику право выписывать путевки на перевозку песка или земли, материалов, которых никто не возил и он добросовестно подписывал и путевки и накладные к ним, беря все эти материалы на свой подотчет и когда участок дороги был сдан и все подгонялы разъехались по своим кабинетам, ему, десятнику пришлось объясняться, почему он возил то, а не это, отчитываться, куда он израсходовал все эти приписанные и ненужные материалы.
  Рассказывал он очень обстоятельно, с душой, так, что мы еле уложились в 10-ти километровый отрезок дороги , двигаясь очень медленно на крутой подъем и когда подошли к Пестрой, еще постояли минут несколько, пока он закончил. Я не воспользовался его приглашением зайти на командировку, отдохнуть, наоборот я рванул перебежками и так в высоком темпе прошел оставшиеся 20 километров в сгущающейся темноте. Искать барак вольняшек, а тем более идти в контору отмечаться в кромешной тьме не хотелось, зашел в баню и не ошибся: там приборка была уже закончена и заведующий, нацмен из Средней Азии, увидев во мне тоже нацмена, угостил меня баландой и устроил спать на сухой теплой полке, в парной.
  Утром пришлось бежать обратно: мой участок обхода находился на Малом Артыке, который я вечером пробежал, не заходя. Просто побоялся зайти: кто знает, что там за люди? Итак взял я на свои карточки крупу геркулес, хлеба, еще кое-чего по мелочи и пошел теперь уже на свою родимую командировку.
  На Малом Артыке работают двое рабочих обходчиков: Солодущенков и Снеговский, последний числится старшим. Он повел меня по трассе и показал мой участок, на котором "гвоздем" был длинный и крутой подъем, уже покрытый скользким белым накатом. Снеговского я отправил в барак, а сам долго и усердно очищал подъем от наката и не успокоился пока не оголил колеи до грунта. И сразу же получил благодарность за свою работу от подъехавшего водителя. Водитель оказался мне знаком, это был тот самый Каширин, который хотел обмануть меня на полбанки мясных консервов, там в последней моей Лесной. Из бухгалтеров его уже выгнали за мошенничество и он использовал свою вторую специальность - водитель!
  Иду в барак не спеша, с чувством хорошо выполненного долга. Беспокоит то, что из низких серых облаков все сильнее валит мелкий снежок: не испортил бы за ночь всю картину! В бараке один Солодущенков, варит себе похлебку. Отстегиваю свой черный как уголь котелок, бегу за водичкой. Пока еще не зима, воду достать не сложно. Ставлю котелок с водой на печку возле трубы. Геркулес вариться не долго, только б закипела вода! Кончился мой первый по-настоящему рабочий день вольного человека. Не плохо, но я мечтал его проводить иначе. Ничего не поделаешь: мечты сбываются не всегда.
  - Саркисов, ты же можешь тискать. Давай расскажи что- нибудь, пока варится каша.
  И откуда он знает про мои рассказы, вроде я с ним нигде не сидел! Начинаю рассказывать, а мой котелок запевает. У меня уже такое было на Еврашкалахе, тогда мой напарник Васька Бредь сказал, что примета это железная и означает, что кого- то из присутствующих завтра тут не будет.
  - Меня никуда отсюда не заберут.- говорит Солодущенков, - да и котелок твой, тебе и уходить.
  Приходит с участка Снеговский, ходил на большой Артык за продуктами, с ним заходит и молодой десятник. Старший рабочий говорит:
  - Солодущенков, тебе завтра быть на Переправе, вызывают. Так что собирай вещи и иди сейчас на Большой Артык, там переночуешь. Вот и десятник идет туда же, пойдете вместе.
  - Мне то с какой радости? Ты что-то спутал.- говорит Солодущенков.
  Снеговский смотрит внимательно на нас по очереди:
  - Ты прав. Идешь ты, Саркисов.
  Идем с десятником, я еле за ним поспеваю, на ноги тяжел. Он тоже не доволен своей должностью: платят мало: на руки получает 841 рубль.
  - Обходчикам пишу в нарядах по 1200-1500.
  - Поработаешь пять лет, будешь. получать вдвое больше.
  - Не буду я здесь коптить небо пять лет. Подал в Адыгалах заявление, прошу отпустить "на материк"
  Так за разговорами в быстром темпе проходим десять километров. Я захожу в баню к старому знакомому. Долго с ним не ложимся спать, он мне обещает счастливое будущее: нацмены все - немножко предсказатели. Утром долго ищу нарядчика Кучука, так и не нашел, а когда вернулся к конторе, он уже сидел в стальном кузове студебеккера. Крикнул мне:
  - Давай быстро на Переправу, в бухгалтерию. Тебя хотят назначить кассиром. Наряд я везу с собой, а ты оформи вещевую карточку.
  Он уехал, чего не взял меня с собой? Теперь мне бежать вниз 70 километров. Машину можешь и не поймать, они ходят здесь редко и берут в кузов еще реже.
  Скатился вниз довольно быстро, не задерживался нигде, боялся как- бы не успели взять другого. Но нет, Слава Богу, ждали меня. Все оказалось просто: Александру Ивановичу разрешили выезд "на материк" и вот-вот уходит последний пароход, а дела сдать некому. Все принял у него за два часа и он уехал в Адыгалах на оформление. Стал кассиром УНДСУ. А посоветовал взять меня Душин, сказал Пиунову:
  - Только что отпустили человека с хорошим образованием, верните его и пусть Саша сдает,
  Тут же и дали телефонограмму Фоменко. так я успел поработать обходчиком только один день.
  Да, кассир - это тоже материально-ответственная работа. Я, пока добирался до Переправы, обмозговывал: браться или не браться за эту работу? Почти, как у Гамлета. Решил: надо браться! Сразу начну копить деньги, чтоб в случае недостачи, было чем перекрыть. Подстраховка у меня должна быть обязательно, хотя бы два оклада - на сберкнижке.
  
   И еще, через кассира я должен буду попасть в бухгалтера, Теперь я знал, что на каждом прорабстве сидит помбух с тем же окладом 980 рублей в месяц (841 р на руки). Буду работать с ними рядом, постараюсь помогать им, и так войду в курс их работы. Безусловно судьба сама дала мне в руки козырь. Тем более на БАМе я месяц поработал счетоводом и хоть чуть-чуть, хоть одну ногу я в этом деле поставил. Так за своими мыслями и планами на будущее я не заметил. как добрался. Была уже ночь и я пошел не в бухгалтерию, а в Дом ИТР, к своему знакомому Ордиянцу. Он принял гостеприимно, устроил переночевать на своей койке.
  Кассира, теперь уже бывшего, все звали просто Саша, хотя ему было за сорок. У него было удивительно симпатичное лицо! Я поинтересовался, как он поступает с друзьями? Он мне ответил:
  - У Оскара Уайлда есть сказка про одного мельника, Когда у него просили муки он отвечал, что дружба и мука - это разные вещи и пишутся они по разному. Так и деньги. Можешь давать из своей зарплаты, а если проще, посылай их к Уайлду.
  Тогда я у него не спросил, как быть, если попросит Главбух, просто не думал, что такое может случиться, а спросить следовало. К моей радости у кассира к основному окладу добавляется 20 процентов надбавки за разъездной характер работы. Итак общий оклад 1176 рублей в месяц и это в первый же месяц, после освобождения из лагеря. О таком даже не мечталось ни в каких снах.
  А еще, Саша жил в одной комнате с Душиным и теперь я обосновался на его койке - комната на двоих.
  Первые шаги на воле у меня оказались достаточно впечатляющими. Саша на материк не уехал, вернулся из Магадана в феврале месяце и мне пришлось кассу снова отдать ему, но теперь уже я был работник бухгалтерии и меня назначили помбухом на Тирехтях, дорожный поселок в низовьях Индигирки, возле прииска Тирехтях. Так начал осуществляться и мой общий план овладения этой профессией. В 1950-м году, в июле назначили главным бухгалтером Первого лагерного отделения Дорлага УСВИТЛа МВД!
  ============================
  
   Х Х Х
  
  Содержание:
  1 - Лучше плохо ехать . . .
  2 - Место мое в Лесной.
  3 - Делянкирский мост.
  4 - Случай на Артыке.
  5 - Опальное звено.
  6 - В двух картах перебора нет?
  7 - Первый поход на Индигирку.
  8 - Новый курс на старый объект.
  9 - В Лесную к Доставалову.
  10 - Оседлали мостом и Неру у Аплачубука.
  11 - Снова на Индигирке.
  12 - Нужен лес, много леса.
  13 - Сплавщики приехали.
  14 - Ответственность.
  15 - Поездка.
  16 - Освобождение из лагеря.
  17 - Первые шаги на воле.
   =========================
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"