Лита

 

 

1

 

Это все воздух.

Ошеломляющий с первого вдоха.

Обжигающий - ледяной свежестью горного ручья. Прозрачно-синий, пьянящий, упоительный, заставляющий забыть... и далее, по буклету (все - чистая правда).

Воздух, которым хочется дышать вечно.

Воздух, который медленно сводит тебя с ума.

Который непременно сведет тебя с ума - этим утром, когда ты стоишь и, затаив дыхание, смотришь, как она разбегается и коротким, упругим толчком отправляется в небо - рассекая, разумеется, воздух: прозрачно-ледяной, и пьянящий, и как там его еще... Уходя ввысь, она раскидывает руки, и картинно покачивает ими из стороны в сторону; наверное, даже улыбается.

А ты только смотришь, смотришь - бессмысленно, жадно, забывая дышать, - а потом, наконец, втягивая сквозь стиснутые зубы: обжигающе свежий и холодный до ломоты воздух.

Воздух, который держит ее; и никогда не удержит тебя.

 

Воздух.

Обнимающий легкую, четкую, словно обведенную тушью фигурку, от которой ты не сможешь оторвать глаз, пока она не скроется из виду - за рекой, за темной стеной леса, за горизонтом... а ты все будешь стоять, и слушать, как язык, кажется, по собственной воле перекатывает: Лита. Лита...

От слова "литать", - улыбнешься ты, когда немного отпустит.

И скажешь:

Это все воздух.

 

И вдохнешь: воздух, в котором свежесть ледяного ручья (буклеты не врут!) отчего-то перечеркнута резким, тревожным привкусом гари.

 

 

2

 

Растрепанная, с почерневшим от гари лицом, она валится на траву.

- Я нашла их. Видела. Рассказала, - слова вылетают дергано, отрывисто, между толчками крови, бурыми ручейками сочащейся из-под комбинезона.

Все понятно - еще до того как я, матерясь, разрезаю мокрые от крови рукава, вкатываю гомеостат, и начинаю чуть ли не ведрами лить заморозку и герметик.

Все ясно и так: при взлете у нее поехали швы. А потом окончательно разошлись...

Паршиво, но неудивительно. Скандские лбы весят под сто пятьдесят; а если вспомнить, как те швы накладывались... счастье, что она вообще дотянула.

Вроде бы, я работаю спокойно и отстраненно; руки, как положено, штопают, вкалывают и разминают... и все-таки мне больно.

Черт! я же знаю, я вижу, что это брит.

Но ей больно. И больно мне.

Началось.

 

 

* * *

 

Началось: каких-то пару часов назад.

Два часа назад - я и не подозревал, что услышу что-нибудь настолько идиотское.

 

'Есть ли среди пассажиров врач?' - господи боже ты мой; прямо из мыльного сериала.

Кто нынче знает хоть что-нибудь о врачах? Бритов и модов встречал каждый; но врач? Нелепая, мифическая какая-то фигура. Где ее увидишь? В авантюрных сериалах? Да и то - самого скверного пошиба: с коронами разрядников, девицами неглиже, и карикатурно-квадратными челюстями Зловещих Бритов на заставке.

Поэтому когда затылок мягко толкает вспышка коммуникации, и перед глазами всплывает размытая, бледная физиономия, с нервным придыханием вопрошающая: 'Вы ведь врач?' - первая реакция чисто машинальная: розыгрыш. Притом на редкость дурацкий. Кто-то из коллег - или, может, знакомых по прошлым проектам...

'Это не розыгрыш', - поспешно добавляет парень, фокусируясь (и разом перечеркивая мои построения). 'Я координатор группы; это серьезно'.

 

Он объясняет: кратко, немного смущенно; он по-прежнему бледен.

Это серьезно.

 

* * *

 

Отпуск закончился, толком и не начавшись. Почтенного вида шаттл, чуть ли не пыхтя, тащил меня на орбиту; а за прозрачной стеной разворачивалась фантастической красоты панорама. С такого расстояния - все выглядело просто замечательно.

 

Корри. В девичестве - Колсбери. Во времена отцов-основателей - Колд Спринг.

Небольшая чистенькая планета: когда-то - подающий надежды курорт, теперь - так; маленький, захолустный санаторий. Пара скромных городов, несколько деревушек, нескончаемые просторы заповедников... и единственная настоящая достопримечательность: воздух.

Хотя и тут, конечно, ничего сверхъестественного: атмосферное электричество, плюс кое-какая забавная флора; ни одного действующего вулкана... и маленькая, домашняя магия на выходе - воздух.

Воздух, навевающий мысли о холодных ручьях...

Это все воздух.

 

Глядя на бесконечную зелень континента, в которой не было ровным счетом ничего тревожного - разве чуть мутнела дымка у горизонта? - я почему-то отлично представлял себе, как это случилось.

Кувыркающийся в атмосфере спутник. Хлопок дезинтеграции. Чудовищная вспышка разряда; разбегающиеся, грохочущие ветви молний...

Такой уж тут воздух.

Разряд послужил детонатором, атмосфера взорвалась грозой... и теперь там, за кромкой горизонта, полыхал пожар, - дедушка всех пожаров, - понемногу пожирая окрестные заповедники, и подбираясь вплотную к северной столице.

Местные власти, понятно, делали, что могли. Группа работала, собирала, как полагается, ресурсы в кулак... только тут не бог весть какие ресурсы. Модов почти нет, рабочих рук не хватает... и результат: город, который уже явно не отстоять. Город, как сумма жизней, которые нужно спасти.

Эвакуация шла полным ходом; все, что могло худо-бедно ездить, прыгать или летать, - и все, кто мог что-нибудь схватить и понести, - либо мчались к столице, либо уже драпали обратно.

А я понемногу тащился на орбиту; с довольно сомнительной, честно говоря, миссией... ну да чего уж там.

Воздух.

Виноват был, как обычно, он.

 

* * *

 

Дано: трое туристов со Скандии; средний вес - сто сорок пять кг.

Матерые, прямо скажем, человечищи... и вдобавок трехнутые на всю голову. Натуралисты, экстремалы, чистый воздух-чистые помыслы... и прочая, и прочая. В их отдаленном стойбище (иначе, пожалуй, и не назовешь) ни оборудования, ни транспорта не было в принципе. Ни-че-го. Кроме коммуникаторов, которые, как говорится, из головы не выкинешь.

Так что мы прекрасно знали, где эти граждане, и в какой угодили переплет... да и они уже все знали.

Пешком не уйти: вокруг девственный лес на сотни километров; а чтобы поднять любого из этих здоровяков в воздух, понадобится минимум двое обычных спасателей, - бриты или моды, - которые, увы, позарез нужны в городе. В городе они спасут сотни людей.

В общем, при всей дикости идеи, дело пахло насильственным прекращением.

Что, волосы дыбом? Ну... тогда смотрим следующий пункт.

 

Орбитальная база: без малого семьдесят соток в полной консервации. Со времен, извините, первой высадки. Семь тысяч стандартных лет, представляете?

И там, на базе - команда универсальных ремонтных бритов; страшно даже представить, каких моделей. Ровесники, наверное, паровоза. Но - в полной консервации; физическая сохранность гарантирована. Единственный нюанс: неизвестно, что там у них в голове. И что произойдет после декомпресии.

Как там, говоришь? 'Есть ли среди пассажиров врач?'

У местных-то, разумеется, нет никого; даже с приблизительной квалификацией. Максимум - операторы, или экстерны, и то - по уши занятые в основной операции.

Так что... 'никто, кроме тебя'. Шевелите задницей, гражданин отдыхающий.

 

Кейс - всегда с собой.

База - вот она; на обзорном экране.

Веселенький, скажете, отпуск?..

 

 

* * *

 

Три обычных девчонки.

Впрочем... обычных?! Черта с два.

На кого они меньше всего похожи, так это на бритов. Крепенькие, нейтрально-мужественные карлики? Угу. Точно.

Платиновая блондинка: высокая, с удлиненными пропорциями, острыми скулами и чуть раскосым разрезом глаз. Сейчас она прищурит эти глаза, и проведет языком по губам...

Нет, не проведет.

После декомпрессии - в раскосых глазах пустота; энцефалограмма почти мертва. Мозг погружен в глубочайший сон, и активность не возрастает.

Вторая? Пухловатая, смуглая шатенка с крепкими руками и икрами, и почему-то полной грудью. Уж не знаю, кого она собиралась ей кормить... но как это смотрится! Мама... почему таких больше не делают?

Ладно. Хватит. Это все, мм... воздух?

Третья: хрупкая девчушка-подросток. Мелкая кость, черные волосы, узкие плечи и бедра; небольшая грудь... тьфу! Я что тут? Изучаю вторичные половые у античных бритов?

Энцефалограммы - в норме. Давление - растет.

Один из диагностов загорается, и заходится писком. Цифры мечутся, пульсируют красным - и пухлая девица вскидывается, волоча провода и заходясь истерическим хохотом.

Разряд! еще разряд, дозу транков! Спи, блин.

Уф.

Третья-то в порядке?

 

Думаем...

 

У этих моделей - по три левитационных импланта. Это сто пятьдесят кило на взлете. Из них - под семьдесят своих. Наших бегемотиков-натуралистов они поднимут разве что вдвоем.

Но... девчушка ведь заметно мельче, и тоньше в поясе. На глаз, пожалуй, не больше пятидесяти?

Четвертый имплант - и она поднимет любого из скандов... Несколько часов всяко протянет, даже после полевой операции.

А грузоподъемность - проверим на мне.

Все?

Все. Режем.

 

* * *

 

Последняя доза гомеостата - и адреналин. Толчок! Она вздрагивает, открывает глаза, и тянется вверх. Застывает, чуть подергивая ресницами, - точно как человек после долгого, дурного сна: смутно, тяжело припоминающий, что ему снилось.

 

Слизывает с лопнувшей губы капельку физраствора.

Рассеянным жестом стряхивает кровь - с хрупких, кукольных рук, - и смотрит мне в глаза.

Хлопает ресницами, и удивленно, обиженно даже, интересуется:

- Доктор, вы не собираетесь... отвернуться?..

 

Так это началось.

 

* * *

 

Так это и продолжается.

Разглаживая герметик на бледных, хрупких, иссеченных скальпелем и травленных заморозкой руках - я уже ни черта не понимаю.

Аэлита...

Лита.

Брит? Безусловно. Уж я-то, извините, видел. Своими руками переставлял импланты, сам двигал крепления на титановых костях. Натуральный мозг, живая нервная, полуживая кровеносная, кое-какие оставшиеся органы... А дальше -

Мод? Безусловно. По форме личности - точно. Да и по способу изготовления - наверняка, мод. Семьдесят соток? Насколько я ничего не помню, это еще время естественного клонирования; живые суррогатные матери. Насколько я знаю -

 

Нет. Все, что я знаю - это боль.

Глядя в ее карие глаза, я вижу боль. Ее боль, и свою.

Руки делают все, что нужно; а внутри меня трясет.

Потом, - кажется, годы спустя, - она поднимается, критически оглаживает свежий герметик, и взлетает; на работу, на работу.

Первые полчаса заморозка действует,

и у нас ничего не болит.

 

 

3

 

Это легко; когда работаешь с собственными бритами. Уверенными, флегматичными крепышами, без запросов и комплексов. Пара соток - и уже смотришь на них, как на автоматы, без личности и эмоций... хотя это, конечно, не так.

Гораздо тяжелее смотреть в глаза модам. Офицеры, лидеры команд и партий... Я-то давно уже привык - пять соток на службе! - и все-таки не могу сказать, что я их понимаю.

Изменить себя. Тело, личность... Брр.

Нет, они, конечно, сильнее... быстрее, умнее, стабильнее... они рискуют, выполняя свою работу: опасную, таинственную и недоступную... А мы - типа, так; слабые человечки (как там в Писании говорилось - 'смертные'?)

Но:

мы остаемся людьми.

 

Когда-то я пытался изучать историю. Ох; не для меня это. Не для человека с нормальной психикой.

Три декады выброшено, считай, на ветер - плюс еще полторы в реабилитации... типа, ошибки молодости. И все равно - до сих пор голова кружится от всей этой... крови, что ли? Не знаю, как сказать.

Сама-то по себе кровь - это совсем не страшно. Это так, рутина, каждый божий день: разрез, гомеостат, герметик... Имплант, герметик, гомеостат; в крови как в воде. Я о другом... вы понимаете?

Кровь как 'принуждение'; как 'насильственное прекращение'; как... кровь? Ужас нечеловеческий.

 

Однако, на грани этого ужаса и стоит закон. А на грани закона - моды. Моды: такие же, как мы; и совершенно, непоправимо другие. А дальше, за гранью - вот. Вот эти карие глаза.

Жест, которым она стряхивает с тонких пальцев капельки крови...

И голос, слегка уже охрипший, - потому что после получаса заморозка начинает отходить, и на середине обратного пути она начинает скулить от боли. А когда, наконец, приземляется, мягко шлепая на траву обалдевший от транков груз: очередного "скандо-туристо", - она уже кричит в голос. И хрипнет; хрипнет.

Хрипит, облизывая серые от гари губы:

- Там... Там живое! - (заморозка... герметик... гомеостат...) - Живой!

 

И хрупкие пальцы цепляются мертвой хваткой: за пояс и воротник. Дергают. Тянут.

Когда я начинаю соображать, что боль, слава богу, опять отступила, и что-то вообще происходит, и что, черт возьми, -

под нами уже мелькают верхушки деревьев. Дергаться как-то поздно, поэтому я просто закрепляю лямки кейса, и усмехаюсь - трогательной ямочке на ее шее; куда я едва не тыкаюсь носом.

 

Она медленно набирает скорость, и на мой немой вопрос - спокойно отвечает : 'я должна показать'; расслабившись, я смеюсь в голос, - представив, как мы смотримся со стороны.

 

Мадонна Лита с младенцем.

Причем младенец - на вид раза в три старше; и раза в два больше мамочки.

 

 

4

 

- Далеко летим? - заскучав, интересуюсь я.

- На полпути. От огня далеко. Это неопасно, - текст она выдает урывками, сквозь зубы. Я, конечно, не скандская тушка... но все-таки килограмм девяносто. Не для этих детских пальчиков. Даже с титаном внутри.

- Чья, интересно, команда? - пожалуй, отдать ей приказ мог только координатор лично. Риск транспортировки ребят-туристов - понятно, оправдан на сто процентов. А вот я рискую, по идее, добровольно... стоило сначала со мной связаться, нет?

- Ничья. Это я решила, - пыхтит Аэлита. - Там живое существо. Это неопасно.

Так. Приехали.

Мыльная опера продолжается. Брит, пошедший вразнос...

 

Вырубить ее я не могу. Сейчас - по понятным причинам; летим на высоте и со скоростью хорошего шаттла. А потом - будем на той стороне реки, максимум в часе от пожара...

Весело.

 

Лита, кажется, просто игнорирует - и меня, и мои размышления.

Красивая девочка.

Страшная девочка.

Я, конечно, попробую ее убедить... Но реально тут поможет только лошадиная доза транков; а весь запас транквилизаторов я отдал самой Лите, и она передала их скандам, понятно, пребывавшим на грани истерики...

Время расплывается, тянется невероятно медленно. С каждой секундой - мы все дальше от реки; все ближе к огню.

Все?

 

Мы приземляемся. Лита мягко страхует меня, помогая встать на ноги - а потом отталкивается, и плавно отлетает метров на десять.

Замирает, настороженно глядя куда-то мне за спину.

Я оборачиваюсь.

 

Лось лежит, даже не обращая на нас внимания; устал. Он по-настоящему огромен. И ему по-настоящему плохо.

Три ноги из четырех переломаны, под странными углами торчат из мешанины веток и бревен - бурелом? искусственная засека?

Не знаю, от кого или от чего этот зверь убегал... но мчался он явно в панике, не разбирая дороги. И вот.

Беглого взгляда вполне достаточно: нам его не поднять; тут кран нужен, или грузовой шаттл. И с его ногами - в полевых условиях не сделать ничего. Сомневаюсь, что это реально даже в специальной клинике. Постепенно выходить - да, конечно. Сразу поставить на ноги и заставить идти? Бред.

 

Лита молчит. Молчит, вопросительно глядя на меня.

 

Слушай, девочка... я же просто врач! Врач.

Не Спаситель. Не целитель всего живого. Не - (как вообще может называться врач для животных? или для людей?)

Я - врач, ясно? Я работаю с модами.

Я могу чем-то помочь и человеку... но только сделав его нечеловеком, понимаешь? Моя работа - титан и пластик; электроника и гидравлика. Живое - лишь оболочка...

Понимаешь?

Я могу помочь тебе. Но не себе; и уж точно не ему.

Понимаешь?

 

Она молча трясет головой.

 

Детка, я ничем не могу помочь этому зверю. Черт, я даже не знаю, какой у него там метаболизм; что с ним будет, - если я попытаюсь ввести ему обезболивающее; или там стабилизатор, или антисептик...

Единственное, что я, пожалуй, могу...

 

Достаю из кейса маленький, совершенно детский на вид, духовой пистолетик. Пару зарядных ампул. Лита напрягается, застывает холодной пружиной, готовая прыгнуть в сторону.

Не бойся, девочка. И - извини меня.

И ты извини, зверь.

 

Хлопок.

Лось тревожно дергает головой, широко раскрывает глаза - секунда, две, три, - и успокаивается, застывая.

- Ты... ты... - Лита вскидывает руки, захлебываясь воздухом и, кажется, слезами, - ты - УБИЛ его?...

Я молчу, склонив голову. Я же не волшебник, девочка.

Она подступает на шаг, отступает, сжимает кулаки -

и, не говоря больше ни слова,

взлетает.

 

 

5

 

Сложно рассказать, что я тогда чувствовал.

Огонь солнца, бьющего сквозь ветви.

Холодный, пьянящий весенний воздух.

Странное ощущение пустоты; когда голова - как стальная кастрюля, в которую ритмично долбит некий адский поварёнок (это, наверно, стучит в висках кровь).

Чувство полной отрешенности; словно все происходит не со мной, и даже не с моей копией... а с посторонним, нереальным, совершенно иллюзорным фантомом.

Плюс совсем не иллюзорный запах гари.

 

Человеку дико думать о собственной смерти. Возможности несуществования; прекращения существования.

Не знаю, как об этом думают моды... а тем более бриты, для которых риск физической смерти - вообще данность; часть обычной, ежедневной работы.

Но для нормального, настоящего человека, из одного лишь мяса и костей, - это... дикость?

 

Нет, в чем-то я был готов. Много раз, штопая своих орлов, - заменяя детали, заливая швы, - я размышлял; мысленно примерял импланты и модификаторы; представлял себя - на месте своих подопечных.

Не скажу, что я их понимал... да и сейчас не понимаю. Но, по крайней мере, я могу об этом рассуждать. Видите: я говорю 'смерть'.

Смерть.

 

Вот и тогда я бездумно, бессмысленно повторял: смерть.

И чувствовал запах гари:

Может быть, час. Может, и меньше.

Лось издох. Очередь за мной.

 

В полупустом кейсе - было еще полно всякого барахла. Ампулы. Инструменты. Инъекционные пакеты - герметик, анестетик, гомеостат...

И пара запасных левитационных имплантов. Привет от безымянной пухлой девочки, заходившейся истерическим смехом... и оставшейся там, наверху.

Пара имплантов - это, наверно, сотня кило на взлете. Если, конечно, удастся их подключить - и запустить, на полную мощность. Без кондиционирования; без адаптации; без права на ошибку.

Невеликий, прямо скажем, шанс...

Единственный шанс.

Один билет в небо. В новый, чужой мир.

"Один мод - всю жизнь урод?"

Ха. Ха.

 

* * *

 

Отчего-то мне кажется, что запах гари усиливается.

Вал огня! Дым! Подсознание прямо-таки бесится, настаивая, что я уже слышу треск пламени.

 

Трясу головой, заставляю себя успокоиться... и приступаю.

Полоса крема из тюбика: на наружную поверхность плеча, от дельты до локтя. Легкое покалывание... и чувствительность исчезает. Два энергичных надреза.

Повторяем справа.

Ждем.

В разрезы, до половины - импланты; короткие черные ремни завиваются вокруг плеч, выше и ниже бицепса. Извиняйте, такой роскоши, как титановые кости, с готовыми ушками креплений - у меня нет.

 

Четыре флакона гомеостата; секундное ощущение эйфории - и, кажется, легкой щекотки, - пока давление скачет, и микроботы разбегаются в крови.

Сейчас они трудятся как бешеные. Питательной средой липнут к имплантам; выстраивают нейронные связи...

 

Несколько минут я жду, глядя на застывающий герметик. Прислушиваясь к ощущениям.

Потом поднимаюсь, чуть приседаю, покачиваясь на ногах, и напрягаюсь. Горячий ток крови, гул в ушах...

Больно.

И бесполезно. Ноги будто каменные. Подъемная сила чувствуется... но ее явно недостаточно.

Обычный процесс модификации занимает пару декад. Кондиционирование - подготовка - модификация - обучение. И снова; и снова. Двадцать лет.

Чего я, собственно, хотел? Ляпнуть, дунуть, плюнуть - и взлететь?...

 

Я напрягаюсь. Еще и еще. Ощущения - как на турнике, только вместо рук - тряпки.

Руки и торс - отчаянно, до боли, тянутся ввысь... А ноги держат на земле.

 

Я задумчиво смотрю на них.

Что, последний шанс? К черту ноги?

Потом, в клинике, можно потихоньку регенерировать новые, настоящие...лет эдак за тридцать; или, чего уж теперь, ляпнуть сервоприводы... 'Один раз мод...'

 

Нет, мне положительно нравится отпуск! Воздух, воздух... - кривляясь, как идиот, я беру флакон заморозки; мысленно примеряюсь скальпелем к толстенным пластам бедренных мышц.

Мелочь, но неприятно: нервная система, скорее всего, не выдержит. Может просто отключиться; мозг и так уже чувствует, что его в чем-то дурят: отзывается непонятными треморами в локтях, выстрелами неясной боли в затылке...

 

Выдохнув, я веду флаконом анестетика по бедру -

и слышу свое имя.

 

Она стоит позади, в десяти шагах, и смотрит на мои плечи.

"Один мод - всю жизнь урод"?

 

Нет. В ее времена даже не было слова 'мод'.

Были 'живые' и 'неживые'.

Неживой.

Нежить.

В ее глазах слезы.

 

Когда я опускаю голову, она бросается мне на шею, и плачет.

Я обнимаю ее, глажу по спине, что-то говорю.. Заглядываю в мокрые карие глаза, беру двумя руками за голову -

и вырубаю.

 

 

6

 

Интересное слово: "заседание". Можно представить, как люди, действительно, физически сидели, - может, даже целыми часами... рассматривали доводы, о чем-то спорили, обсуждали... Смешно.

 

Серия мягких вспышек - вот оно, начинается! - легкая испарина, слабость в ногах... Я аккуратно опускаюсь на траву, прислоняясь спиной к дереву.

Ну-с, засядем.

Импланты, все шесть, уже тихонько ноют, теребят меня изнутри - требуя питания, заморозки, покоя... Ничего, подождут.

Подождет и Лита. Она валяется рядом, чуть в стороне от мирно посапывающих скандо-туристов... только ее дыхание вряд ли кто-то услышит - сейчас; или вообще.

 

Вспышки все продолжаются - двадцать! двадцать пять! - и новые мерцающие тени прибавляются к гулкой пустоте внутри.

Это уже не комиссия; это большой трибунал.

 

"Обсуждаемый вопрос, предположительно, относится к профессиональной сфере", - шелестит сторона осуждения. "В применении статьи 12.4, обсуждение следует вынести на рассмотрение специальной конфликтной комиссии".

Все, привет. Привет профессии; да, скорее всего, и мне. Полная реабилитация, и -

"Обсуждаемый кооптирован для участия в особой локальной операции, действующим координатором группы", - отзывается защита. "Соответственно, статья 18.1 относит любые конфликтные вопросы на рассмотрение равновесным составом трибунала: равно местной и вышестоящей юрисдикции".

И мелодичный звон решения: "в пользу защиты'.

 

Внутри что-то будто лопается, и расцветает: теплым цветом надежды.

Половина голосов - местных? В первую очередь, конечно, "рассматривающих" самый главный факт: я спасал жизни на их планете.

Выше нос, мистер Скромный Герой?

 

"Преступная халатность", - невозмутимо перечисляет осуждающий, - "нарушение правил безопасного обращения; ненадлежащая профилактика; неприменение блокировки потенциально опасных действий искусственной личности..."

У него длинный список. И последним пунктом, конечно, "вероятная психическая нестабильность личности обсуждаемого".

Неплохой букет.

 

"В рассматриваемых обстоятельствах..." - неторопливо и веско начинает защитник. Ну, понеслось. Он так распинается, что чуть не превращает дело в настоящее "заседание". Там тебе и "прямая явная угроза прекращению человеческих жизней", и "мужественные, самоотверженные действия", и бог знает, какой еще пафос...

Плюс, конечно, один простой факт: они смотрят глазами Литы.

Ее память считана, препарирована, и сейчас демонстрирует им некое волевое, немного бледное, но в целом невозмутимое лицо; решительные движения рук, занятых непонятной, но захватывающей магией полевой хирургии... Герой, ну чисто герой. Граждане, вероятно, струят слезы умиления...

А этот суровый прищур, когда я заглядываю ей в глаза? - прямо перед тем, как картинка гаснет?...

 

Они не видят моей усмешки. Я - молчаливый и бесплотный Положительный Образ в фокусе обсуждения.

Мерцающий звон голосования... и я на стороне ангелов.

 

* * *

 

"Признать статус частичной, обратимой модификации", - сообщает рекомендатель. "Установить период добровольной реабилитации: две декады. После окончания реабилитации - признать ограничение в правах не влияющим на профессиональный и должностной статус".

И, с легкими хлопками, они отключаются, оставляя меня одного. Здесь. Спиной к местной вариации березы. Лицом к лежащей на траве Аэлите.

 

Скромный положительный герой, спаситель человеческих жизней, жертва вынужденной частичной модификации ("один раз мод..."), и прочая, и прочая - смотрит на свой нехитрый спасательный инвентарь.

Нельзя же винить молоток в том, что у него отвалилась ручка?

Нельзя же винить человека в том, что для спасения жизней ему пришлось схватить первый попавшийся, - может, и заведомо неисправный, - молоток?

Нельзя же осуждать человека, если молоток сломался, и последний гвоздь пришлось забивать лбом? Правда?

Молотки же ломаются....

Маленькие, хрупкие, неживые молоточки.

 

Она лежит на траве, и, разумеется, не дышит. Искусственная кома.

Кукла, в которую поиграли большие мальчики.

Старая, неисправная кукла.

Следует вскрыть ей голову, и посмотреть, что внутри.

 

Нежить, бессмысленно произношу я.

Нежить, соглашаются тупой болью импланты. Вроде тебя.

 

Я киваю. Для мода (вроде меня, стучит в висках) - такой финт ушами, пожалуй, потянул бы на приличное поражение в правах, и пару соток 'дисциплинарки'...

А для брита - это все.

Протокол, акт, оттиск...

Пока, Лита.

Прощай.

 

Пустой взгляд карих глаз. Плавная линия плеч. Изрезанные пальцы сложены лодочкой.

 

Граждане присяжные заседатели!

Скажите, можно ли винить профессионала, который немного, по-хорошему так, привязан к своему инструменту?..

 

Я отвожу глаза; вдыхаю неожиданно холодный весенний воздух.

И с некоторым усилием проваливаюсь в пустоту коммуникации.

"Извините, защитник... у меня к вам еще пара вопросов".

 

Я правильно понимаю свой нынешний статус? Я ведь могу выбирать место и режим реабилитации?

Я правильно помню - на южном континенте есть подходящий санаторий?

Да, желательно с постоперационным отделением.

И еще... я правильно понимаю, что до окончания реабилитации - обладаю всеми правами мода?

(Он чуть кривит губы, склоняет голову... Но ответ скорее "да".)

"Да", - немного подумав, он это произносит.

 

- Тогда я хотел бы получить два места. И зарегистрировать суррогатный брак.

 

 

 

7

 

Это был долгий отпуск.

 

Легкий привкус гари - носился в воздухе еще несколько недель; но мы не жаловались.

Нам нравился этот воздух.

Он держал.

 

 

 

-------