Сешат: другие произведения.

Пуля для героя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Страшное, железное фырчало, разогреваясь. Что-то внутри клацало на холостом ходу. Арбышев не без скромной гордости демонстрировал гостям чудо современной техники. Чудо смахивало на огромный котел от паровоза, с самоварной трубой с левого боку и круглым отверстием, куда двое дворовых засыпали уголь - с правого. Колотов обошел вкруг машины, недоверчиво постучал по железным листам. Внутри гулко громыхнуло. - Ишь ты, - сказал Степан Афанасьевич, тщетно пытаясь скрыть уважение. <...> - Вот, господа, - представил чудо мысли Арбышев. - Это и есть та машина, которую я вам обещался показать. Хроноход, олицетворяющий торжество пара над временем...
  1.
  Дородная, нестарая, красивая зрелой бабской красотой женщина с большим достоинством, какое бывает у дворни, сознающей свою необходимость в барском доме, прибирала посуду со стола. Почти все вынесли лакеи; но собрать за гостями чашки, и при нужде наполнить их душистым кипятком Автодья считала личным долгом и почетной привилегией.
  Снеся чашки, она вернулась с графином и рюмками; крепкая, большая грудь красиво колыхалась над серебряным подносом. Мужчины раскуривали трубки, блаженно откинувшись после колотовской трапезы. Свинина по-русски была уж очень хороша, а стерляжья ушица - выше всяких похвал. Икра и балык были свежайшими, а клюквенный морс обжигал холодом - только из подвала. Потрошки в сметане так и просились в рот, а грибы и соленья просто требовали опрокидывать стопку за стопкой. Заячий пирог, недоеденный и унесенный на кухню, оставил свой румяный дух в гостиной, будто и не сходил со стола.
  По добела отскобленным полам прыгали солнечные зайчики. Сквозь распахнутое окно доносились крики мальчишек, ругань управляющего со старостой, хрюканье улегшейся у крыльца хавроньи и хай баб, сгоняющей ее с метеных дорожек.
  - А что, яблоки мальчишки у вас не воруют? - спросил у хозяина один из гостей. - Больно хороши у вас яблоки, иду - вся дворня ходит с полными подолами. Не жаль?
  - А пусть их, - добродушно отвечал полный, румяный мужчина лет сорока пяти. - Что мне, детям жалко яблок? Да у меня их полные сады, друг любезный. Пусть обносят - на наливку хватит, и ладно. Да и то сказать - половина моих, почитай... Скажут: народить народил, а яблок пожалел.
  - А ваших сколько? - живо поинтересовался другой гость.
  - Эх, батенька, да я разве ж считал? Это, поди, только турецкий султан считает, а по мне, сколько родится, столько и пусть бегает. А мы еще народим, бабы наши - эх, мать! - добродушно рассмеялся хозяин дома и сада, принимая от Автотьи рюмку.
  Авдотья поставила на круглый наборный столик поднос и с тем же достоинством удалилась.
  - Не люблю я этих тощих француженок, - продолжал хозяин дома, опрокинув первую стопку и хрустя огурцом. - Ни мяса, ни виду. Одна кожа да кости, мослы одни. Куда лучше Авдотьюшка или Прасковьюшка... Видали мою Прасковьюшку? Вот девка - огонь девка... В зиму из деревни взял. Пятнадцатый годок. Ох, девка...
  - Ничего подобного, Степан Афанасьевич, - возражал ему один из собеседников, расположившийся с удобством напротив окна, открывавшего вид на двор, где кипела буйная жизнь. Клумбы у хозяина водились, равно как и садовые статуи, выписанные его супругой и дочками, но двор все равно оставлял впечатление простой деревенской жизни помещика средней руки, не стремящегося угнаться с садовыми модами. - Дело вкуса; я, к примеру, предпочту хорошую актерку вашим неотесанным бабам...
  - Актерку! - скривился Степан Афанасьевич. - Да я тебе сколько хошь таких актерок научу! Для этих, ваших, теятров, - он специально выговорил это слово подобным образом, выражая свое отношение. - Теятрам, - повторил он, - а по-нашему - позорищам...
  - Ага, ага... и певиц для оперы, то бишь позорновоища, - расхохотались гости.
  - И певиц, - согласился Степан Афанасьевич. - Только что-то никто из гостей, оставаясь на ночь, от моих девок не отказывался!
  - Так, господа, если угощают - грех обидеть... А француженки все-таки лучше.
  - Так за них платить надо, - резонно возразил Степан Афанасьевич.
  - Зато - шарман! - не унимался оппонент.
  - И все-таки, любезный Владимир Александрович, ты со мной не спорь; ты еще юноша...
  - Однако!
  - Юноша, - упорствовал Степан Афанасьевич. - Поживи с мое, поймешь, что русская девка получше любой француженки будет...
  Оживленный спор приверженцев русского и европейского прервало появление казачка, при виде которого Степан Афанасьевчи весь как-то скривился, словно набрал в рот горсть клюквы без сахару.
  - От братца, письмо, - пробормотал он. - Гляди ж ты! Что пишет? Ах, супостат! Ах, ирод! Вы подумайте, что пишет: нанял юриста - слово-то, слово-то - тьфу! Так бы и писал: ворюгу ученого... Судить мою Тимофеевку будет. И половину гарнитура, что у меня уже лет двадцать, со смерти покойного батюшки, стоит, тоже себе хочет, иродина окаянная... Слышь, Васька!
  - Чево, барин?
  - Беги к подлецу, неси мой сказ, - Степан Афанасьевич скрутил смачный кукиш. - Писать не буду, так скажи: "Накоси-выкуси, брат любезный!". И чтоб через час здесь был: что скажет?
  Казачок повернулся и исчез за дверью, выполняя поручение. Рубаха на спине была порвана, правое ухо раздулось и покраснело - видно, адресат уже имел удовольствие услышать от Степана Афанасьевича неудовольствие по поводу сутяжничества.
  - Братец мой в соседней Матреновке живет, - пояснил хозяин гостям. Письма шлет, сутяга окаянная...
  Гости, в целом ознакомленные семейными взаимоотношениями Колотовых, вежливо покивали.
  - А Авдотья! - в сердцах крикнул Степан Афанасьевич. - Чего встала? Неси, дура, еще наливки, да из той, зеленой бутылки!
  - С чего наливка? - поинтересовался дотоле молчавший третий собеседник.
  - Это перцовая, а та будет клюквенная... Авдотья делала, я рядом стоял. Мой рецепт! Прадедовский.
  - Все эти ваши старинные рецепты... - поморщился тот из гостей, кто протестовал против обращения "юноша". - С бургундским, пардон, не сравнить, - заметил он, опрокидывая стопку с наливкой.
  - Да что твое бургундское! - обиделся хозяин. - Кислятина, тьфу! Ведро выдуешь - и ни в одном глазу!
  - Ага, квас ваш лучше...
  - А то и квас! И квас! Словно тебе и Россия не мать...Сегодня ты ругаешь квас, а завтра...
  - Да полноте господа, успокойтесь... Не ровен час, все рюмки переколотите. Давайте лучше выпьем.
  Лица, собравшиеся в гостиной, друг друга хорошо знали и, несмотря на отдельные политического характера разногласия, в некоторой степени даже любили.
  Первое лицо, Степан Афанасьевич Колотов, крупный помещик и отец четырех законных дочерей на выданье, давно уже в свет не выезжал: во-первых, по причине ранения, полученного лет десять назад на Кавказе, а во-вторых, потому, что куда больше любил принимать гостей у себя в имении. Собственно, беседа шла в столовой его дома, за рюмкой наливки его собственного приготовления. Домосед и человек хозяйственный, Степан Афанасьевич был, что говорится, ревнителем старины глубокой и ратовал за освобождение крестьян - разумеется, в некотором будущем, когда народ сумеет распорядиться своею свободою. Пока же он сек своих крепостных с отческой строгостью и высказывался в прессе города N. о необходимости возобновления порядков новгородского вече.
  Кроме того, Степан Афанасьевич с переменным успехом судился с младшим братом, Вениамином Афанасьевичем Колотовым, проживавшим в соседней деревеньке Матреновке.
  Второе лицо, Владимир Александрович Иванников, не юноша, но мужчина лет тридцати или тридцати двух, имел бледное выражение, и взор горящий. Объездив в свое время пол-Европы, вернулся он с идеями, некоторое время вращался в свете, но вынужден был уехать из столицы по причине скандала с княгиней N.-M., весьма известной особой времен императора Николая Павловича.
  Владимир Александрович и Степан Афанасьевич были, как это модно говорить, антагонистами - один глядел на запад, другой - в историю. Оба они отражали то разделение общества, которое постигло Россию с недавних пор и породило две непримиримые стороны в любом современном споре.
  - Аз, - говорил, бывало, Степан Афанасьевич.
  - Буки, - возражал Владимир Александрович.
  Так они договаривались до самых последних литер, до "хер" и до "ижицы", и до "сам таков".
  Третье лицо, Николай Алексеевич Арбышев, ни к той, ни к другой стороне не примыкал, ибо, по его же словам, "несколько не определился". Однако же, при покойном императоре был он сослан в имение за некоторые политические взгляды, что показывало, что взгляды эти он все-таки имел, хотя и не был склонен относить себя к ревнителям старины или апологетам европейских порядков. Был он близорук, дважды дрался на дуэлях, дважды же был ранен, писал стихи, однажды их сжег разом и с тех пор не писал ни строчки, кончал университет, ненавидел итальянский климат и итальянскую оперу, не пил водки, но другими крепкими напитками не брезговал, вернулся из Севастополя с медалью, читал Вольтера и водил дружбу с архиепископом.
  Николай Алексеевич считался в городе N. и его окрестностях оригиналом, чему немало способствовало и то, что он мастерил в своем имении самопилки и пароезды, которые однажды напугали до икоты генерал-губернатора, по каковой причине Арбышева и при нынешнем императоре сочли политически неблагонадежным,.
  Высказывался он мало, но резко, все больше слушал. Вот и сейчас, дав собеседникам дойти едва ль не до "ижицы", заметил:
  - Так вы, господа, до Бориса и Глеба докопаетесь...
  - А отчего бы и не докопаться? - возразил Владимир Александрович, выбивая трубку. - Если поглядеть, да присмотреться, да под микроскопом исследовать...
  - Далась тебе эта иностранщина! - перебил Степан Афанасьевич. - Обзовут же. Куда проще сказать: мелкоскоп. И сутью яснее, и по-русски.
  - Так вот, ежели в этот микроскоп, - Иванников надавил на слово, - поглядеть, так и окажется, что русский дух начался едва ли не от первых наших святых. Русский человек что? Революций не делает, под спину кнут подставляет. То ли дело Европа! Высеки-ка там французского крестьянина, или дай в зубы горничной! А я к своей подойду и дам. И девка слова мне не скажет, разве что: "Спасибо за науку, барин!", - поклонится. И это народ? И это народ, я вас спрашиваю?! Как его не пороть! В Европе - прогресс, в Европе все что-то делают, куда-то бегут, что-то придумывают, торопятся, строят. У нас же... тишь да гладь, да топь. Встанет мужик да и созерцает.
  - Зато наш человек последнюю рубаху готов, а ваши европейцы все контрактами, да контрактами! - возмутился Колотов.
  - Вот именно - последнюю рубаху! Тьфу! Гордиться этит, что ли? А откуда все это, поглядите-ка? Случайно ли, что купола европейский соборов и костелов рвутся к небу, символизируя устремление духа на покорение вершин? А у нас? Купола наши шатрами скрывают от невзгод... Случайно ли, что первые наши святые принадлежат к тому нашему специфическому национальному типу, который может быть назван "кенотическим"? Читали ли "Житие Бориса и Глеба"? Конечно, читали, как не читать! Страстотерпцы наши первые святые, страстотерпцы. Не мученики за веру, не проповедники, не миссионеры - удостоились они канонизации за непротивление, за страстотерпие... Сравните с житиями западных святых! Не отсюда, скажете, эта наша русская черта - кротость и покорность? Покорность - не отсюда?
  - Что ж плохого-то, - рассудительно отвечал Степан Афанасьевич. - Не понимаю я тебя, брат - все ты правильно говоришь, все так и есть... Не подняли они руку на брата своего, но приняли судьбу Авеля. Страстотерпцы наши потому и почитаемы, что причастники страстей Христовых, и что ты так кричишь - не пойму тебя...
  - Да кабы не было этих святых, кабы Борис не ждал, покуда его Святополк зарубит, а пошел на Киев, да сел там, может, у нас все и по-другому было! Не было бы у народа нашего этой рабской покорности...
  - А кабы царя Петра в колыбели придушить - оно бы и еще лучше было, не было бы этого торгашества да позорищ на святой Руси, жили бы в старинном благочестии и благодати...
  - Да, все у вас если бы, да кабы, кабы да если бы, - не выдержал Арбышев. - Даже у вас, Владимир Александрович: только "кабы", и никакого действия. Что и доказывает - не спорьте! - что русский вы человек... Тихо, тихо, шучу я! Шучу. Наслышался я от вас этих самых "кабы"... - Арбышев покачал головой. - Кабы Петра не было, да кабы с крестоносцами помирились, кабы немецкую слободу сжечь, да кабы христианство из Рима приняли. А что, господа, когда б была такая возможность - что б вы перво-наперво в истории нашей поменяли?
  - Ну, ты, братец загнул, - крякнул Степан Афанасьевич, не донеся рюмку до рта. - Кабы можно было такое учудить, уж Русь матушка не оказалась бы в такой жо...
  - А что? - перебил размышления Степана Афанасьевича заинтересовавшийся Иванников. - Можно было б и вправду многое поменять - сделать Россию Европой, выжечь каленым железом византийщину да азиатчину... Только как сие сделать? Силой мысли и духа? Силой науки и прогресса?
  - Именно, друг мой, именно, - удовлетворенно кивнул Арбышев, подняв вверх указательный палец. - Современный прогресс науки и использование пара предоставляют человеку небывалое могущество. Мы уже покорили пространства земные и водные, но возможности паровой техники поистине неисчерпаемы... И, если позволите, хотел бы я пригласить вас после обеда в свое имение. Там я имею вам что показать. ...
  - Добро, - согласился Степан Афанасьевич. - Тем паче анжуйское у тебя... у тебя еще осталось анжуйское?
  - Да, да, анжуйское, - оживился Владимир Александрович. - У нашего друга Арбышева прекрасная коллекция вин. И в гостях у него мы давно не были... А не отметить ли нам это решение тостом?
  - Еще как отметить, - утирая губы, согласился Степан Афанасьевич. - А Авдотья... А неси-ка нам!..
  Вошла Авдотья, следом вбежал запыхавшийся казачок. Левое ухо у него теперь уже ничем не отличалось от правого.
  - Опять от чертова братца, - с неудовольствием проворчал Степан Афанасьевич, швыряя на пол замасленную салфетку. - Тьфу, пропасть!
  - У некоего Квитки-Островъяненко, малороссийского писателя, вышла недавно книга, "Пан Халявский", - заметил Арбышев. - Там точь-в-точь описана ваша, любезный друг, ситуация: братья наследство делят. Вы, к слову, как библиотеку делили?
  - Ну, как... - нахмурился Степан Афанасьевич, припоминая. - Половину мне, половину Веньке, подлюке...
  - То есть если томов двенадцать, с первого по шестой вам, с седьмого по двенадцатый - братцу? - расхохотался Арбышев. - Не отвечайте: знаю, знаю, сами рассказывали! Именно так в той книге и написано: чтоб все поровну и ни один брат другому не уступил: только так, один том романа - одному, другой - другому... И не приведи господь уступить кому-то: чуждому б уступил, а брату - упаси Господь! Вот она наша, славянская натура. Три брата в сказке - нет чтоб друг за дружку стоять, нет же - вспомните наши народные сказки...
  - Ну уж эти малороссийцы, - отвечал Колотов, вскрывая письмо. - Давно пора им запретить... все запретить. - Колотов пробежался по письму, заскрежетал зубами. - А только я эту сволоту, погоди-тко, достану! Говорит, Прасковью отдай! Мол, я ее из Камышовки зимою брал, а ту Камышовку в марте он отсудил! И девку назад требует! А вот только хрен тебе, братец, а не Прасковью!
  И Степан Афанасьевич с сильнейшем волнении швырнул письмо на пол и притопнул по нему каблуком.
  
  2.
  Страшное, железное фырчало, разогреваясь. Что-то внутри клацало на холостом ходу. Арбышев не без скромной гордости демонстрировал гостям чудо современной техники. Чудо смахивало на огромный котел от паровоза, с самоварной трубой с левого боку и круглым отверстием, куда двое дворовых засыпали уголь - с правого.
  Колотов обошел вкруг машины, недоверчиво постучал по железным листам. Внутри гулко громыхнуло.
  - Ишь ты, - сказал Степан Афанасьевич, тщетно пытаясь скрыть уважение.
  Иванников изучал машину с видом знатока, отмечающего и подмечающего все достоинства и недостатки.
  - Вот, господа, - представил чудо мысли Арбышев. - Это и есть та машина, которую я вам обещался показать. Хроноход, олицетворяющий торжество пара над временем. Мы с Никитой, склепав сей механизм, заставили пар служить нуждам человека. Пар уже ныне передвигает нас по земле и по морю, в скором времени поднимет нас на небо, а вот теперь, перед вами - способ ходить по времени, дарованный нам наукой и торжеством человеческого разума...
  Хроноход, он же олицетворение торжества, помещался на заднем дворе, посреди круга яблонь, рабочего инструмента и кур, роющихся в грязи.
  Под узловатой, косоватой яблоней, на телеге, в тени, храпел чернобородый мужик Никита Куляпин, завсегдашний помощник барину в практической реализации заковыристых чертежей. Выписан он был, по слухам, из самой Тулы по причине острого зрения и всякой сноровки. Владимир Александрович полагал, однако ж, что лучше б Арбышев выписал инженера из Англии или Германии, а рачительного Степана Афанасьевича возмущала цена, которую заплатили за туляка. Резону платить такие тысячи Степан Афанасьевич не находил:
  - Я б тебе пять Куляпиных за такие деньги отдал, и еще б пару борзых накинул, - говаривал он. Хозяйственность души не позволяла Степану Афанасьевичу одобрять подобные траты. Он и сорочки-то французские носил только из-за нежелания спорить с женой - ее-то, в отличие от европейца Иванникова, ни в жизнь не переспорить.
  Что обо всем этом думал Куляпин, истории не ведомо, потому как в тот момент он храпом отгонял мух и дрыгал сквозь сон грязной пяткой.
  - А увидим ли мы изменения, Николай Алексеевич, если с помощью этого... хренохода... посетим, как вы уверяете, прошлое и поменяем его?
  - Только мы и увидим, - ответствовал Арбышев. - Потому как только мы будем помнить, как оно было раньше. А другие уже будут жить в обновленной истории.
  - Ха, - сказал Иванников. - Проверить, поменялось ли чего, просто будет: вот ежели я в истории что поменяю, а после вернусь и дворовому в зубы дам и на конюшню пошлю, значит, не поменялось. А ежели он мне в ответ революцию учинит - значит, получилось.
  - А кабы в будущее сходить?
  - В будущее не могу, - развел руками Арбышев. - Будущего еще нет. Как будет - мы там сами очутимся, своим ходом.
  - Ишь ты, - еще раз хмыкнул Колотов. - Так что, можно туда, в хреноход, залезть и ехать к царю Петру в гости?
  - Ну-ка, ну-ка, - потер руки Иванников. - Как в день убиения Бориса и Глеба очутиться? Или за неделю до того, что лучше?
  Арбышев скрестил на груди руки.
  - Думал я, думал... И вот что, господа, надумалось. А надо ли вообще использовать сей хроноход? Послушал я ваши идеи, послушал... И вот стою теперь, как на краю пропасти: и хочется, и страшно - что-то будет? Нет, пожалуй, не стоит, господа, тревожить Хроноса. Кто-то знает, чем обернется дело?
  - Спасовал! - возмутился Владимир Александрович, подходя к хроноходу и примериваясь, с какого боку на него влезать. - Так давай я сам, без тебя. Сделаю Россию Европой.
  - Ку-уда? - взревел Степан Афанасьеваич, хватая Иванникова за грудки и оттаскивая от машины. - Куда полез?
  - Тихо, господа! - крикнул Арбышев. - Пожалуй, и впрямь не стоит оно. Гляжу на вас и ужасаюсь. О чем только я думал, затевая этот эксперимент? Да вы же хуже всякой революции в истории будете! Владимир Александрович, не пытайтесь залезть на самый верх! Ехать надобно внутри. Только на дверь я амбарный замок повесил. Без меня не получится.
  - К чему же тогда машина?
  Арбышев вздохнул.
  - Да вот придумалось, сочинилось. А теперь самому страшно, какого я духа себе служить заставил. Сам думаю - куда ее теперь? Что с нею делать? Как думаете, стоит направить чертеж в Санкт-Петербург? Там машине, полагаю, найдут применение. Хотя, в том-то и дело - там применение найдут...
  - Это же можно битву на Чудском озере проиграть и с немцами подружиться! - воскликнул Иванников.
  - Это же можно царевича Алексея от лютой смерти избавить и на трон посадить! - взмахнул массивными ручищами Колотов.
  - Вот именно, - вздохнул Арбышев. - Вот потому-то разберу я ее, пожалуй, да смастерю из этого железа летающий аппарат. Пар - это господа, сила; пар - это будущее, господа! Но только в правильном применении. Ваши разногласия меня в этом убедили. Никита!
  - Да, барин, - зевнул, слезая с телеги, чернобородый мужик.
  - Разберешь завтра машину... Аппарат летательный будем делать.
  - Твоя воля, барин. А только б лучше мы ту бабу не разбирали - хороша была, только бы нутрь помягчей надо б сделать, глядишь, и не оцарапались бы...
  
  3.
  Цепляясь за ветки, спотыкаясь о корни деревьев, Степан Афанасьевич проклинал девственные леса, в которых приходится пробираться без кучера и вообще - пешком. Заодно Колотов проклинал подлеца Иванникова, который за ведро водки выцыганил у Никиты ключ от аллегории торжества паров над разумом, а потом дал еще червонец за то, чтоб запустил агрегат.
  Когда Степан Афанасьевич, выйдя из гостевого флигеля усадьбы Арбышева якобы покурить, пробрался на задний двор, Никита был уже в хорошеем таком подпитии, но покамест соображал, что может получить еще ведро и еще червонец. Однако же известие, что Иванников уже уехал в июль 1015 лета от Рождества Христова (как уехал? куда уехал? ведь машина стояла тут же, среди яблонь и крестьянского скарба!), застало Степана Афанасьевича врасплох. Ехать спасать царевича Алексея или убивать младенца Петра (Колотов пока не решил), более не представлялось возможным. Следовало скорей догонять Иванникова!
  И вот теперь Степан Афанасьевич, отдуваясь, пробирается к шатру князя Бориса. Что-то сделает Иванников? Что-то уже сделал?
  Чаща (точнее, мелкая роща), наконец, кончилась. Степан Афанасьевич утер пот и вздохнул с облегчением. Открылась степь: в травах стоял шатер, почти никем не охраняемый. Так и должно быть: дружина далече, с князем осталось лишь несколько отроков. Только вот где дружина?... Нехорошие мысли бродили в голове Колотова, вспоминались старые разговоры с Иванниковым.
  Неужто и вправду соблазнил, публицист, речами прелестными Борисову дружину, как соблазнял статейками молодые умы, да увел на Киев, как обещался, чтоб преподнести князю победу да княжение, не дать Борису с братом страстотерпцами стать?
  Добро хоть Никита довез правильно: почти к самому месту. Степан Афанасьевич поморщился, вспоминая ужасное помутнение в глазах и ужас, объявший его за краткое, но весьма нервическое путешествие.
  Да и поискать все-таки пришлось: встреченный славянин бормотал что-то неразборчивое, на диалекте еще менее вразумительном, нежели малороссийское наречие. С торжественным церковнославянским или звучным языком поэм князя Шифринского сей диалект ничего общего не имел. У самого же Степана Афанасьевича в голове вертелись только "шаропех" и "шарокат", что для общения с предком было явно недостаточно.
  Тем более с чего-то тот принял Степана Афанасьевича, одевшего для такого случая национальный русский парчовый кафтан с шелковым кушаком - не поверите! за басурманского купчину. Это из лопотания туземца Степан Афанасьевич слегка понял. И очень обиделся: русский народный костюм он сам выдумывал.
  Очень Колотову интересно было, как Иванникова поняли. Хотя тот много языков знал - наверное, и с этими как-то объяснился.
  Наконец, славянин понял, чего от него хотят. Сам оказался забредшим по некоторой нужде отроком князя, потому и пообещался провести чудного иноземца к Борису. Степан Афанасьевич, не будь дураком, от дурилы удрал, даром что ли на Кавказе лихим воякой слыл... И теперь, сделав круг, подбирался к шатру с другой стороны.
  Подкравшись к самому пологу, услышал Колотов молитву истую. А охраны, почитай, не было.
  - Ах ты супостат, - прошептал Степан Афанасьевич. - Нашему святому святым не дать стать... Нет, я таки историю не дам поменять. А вернусь - еще и проверю, не поменялась ли!
  Колотов сунул руку за пазуху, слегка приоткрыл полог и увидел коленопреклоненного князя.
  - Вернусь - всю дворню перепорю, - пообещал себе Степан Афанасьевич. - Для острастки.
  И взвел курок, целясь в спину молящегося.
  - Я сделаю тебя героем, даже если мне потребуется тебя убить, князь. Во имя Руси! - прошептал Колотов, поднимая пистолет...
  
  4.
  День выдался жаркий, душный, и даже дворовые ребятишки попрятались в тени. В столовой за паровой осетриной сидели два человека, имеющие кардинально разные представления о том, почему Россия оказалась там, где оказалась. Местоположение особого дискутирования не вызывало, зато поиски выхода из него - назад или вперед - всегда порождали у собеседников оживленные и отчасти даже нервические споры.
  Сегодня, впрочем, Степана Афанасьевича куда больше занимало письмо брата о наследстве. Вениамин требовал уже - ни много, ни мало! - весь погреб наливки, на которую никаких прав не имел, потому как делали ее лично Степан Афанасьевич с Авдотьей по прадедовым рецептам. Супостат же Венька настаивал на проценте от использования прадедовского патента. Что тут скажешь, каинова душа.
  Едва не свалив при входе вазу с полевыми цветами, быстрым шагом в комнату вошел Арбышев.
  - А-а, господа, здравствуйте! - приветствовал он, однако в тоне его чувствовалась нервическая раздражительность.
  - Наливочки гостю, наливочки! - крикнул Степан Афанасьевич. - Ты уж извини, друг, что мы так... твоей машиной... твоим хреноходом...
  Иванников, пряча глаза, промычал что-то невнятное.
  - Ничего; Никиту я уже выпорол, - ответствовал Арбышев, принимая рюмку с наливкой. - Яблочная? - с видом знатока спросил он.
  - А как же! - ответствовал Степан Афанасьевич.
  - Вот поеду в Англию - будет мне не хватать вашей наливки, милый друг. Налейте-ка еще.
  - Авдотья!.. Неси.
  - А что вы в Англию собрались? - спросил, смелея, Иванников. - В Италии, однако ж, интереснее.
  - Климат не люблю. Да и просили меня там, в одном любительском научном сообществе, эту машину показать.
  - Э-э, - сказал Иванников, - а я хотел было взять реванш. Я-то всю дворню перепорол - русские! Дайте, Николай Алексеевич, еще раз туда - назад проехаться!
  - Ни-че-го по-доб-но-го, - раздельно, по складам произнес Николай Алексеевич. - Ваши рассказы о том, что вы в прошлом вытворяли, убедили меня в мысли, что к этому делу подходить надо исключительно с умом. А не с клюквенной наливкой, сколь хороша бы она ни была. Отныне ездить будем только в будущее. Я, в общем-то, почти догадался, как в будущее поехать. Никиту пару раз запускал: говорит, видел в будущем людей: красивых, как ангелочки, что картинах рисуют, и малых ростом. А дворня у них живет под землей, и бывает, устраивает революции. Как революцию устроит - так сразу ест своих бар, потому как больше им есть нечего... Только думаю я, господа, Никита, подлец, все еще не протрезвел. Приеду в Англию - будем там изучать будущее с научной точки зрения.
  От огорчения Степан Афанасьевич намазал вареньем свинину, и, не заметив сего конфуза, проглотил.
  - А я-то думал еще к царю Петру съездить. Попробовать добиться своего вразумлением. Для начала...
  - Нет, - твердо ответил Арбышев.
  - А ты, брат, - сказал тогда Колотов, поглядывая на молчащего Иванникова, - юн и глуп. Не вышло по твоему! То-то и оно, брат, то-то и оно: хотел по своему, а вышло по-нашему. Мы, брат, Русь-матушку... Не просчитал!
  - Да кабы не вы с пистолетами, все бы получилось! - воскликнул, вспыхнув от обиды, Владимир Александрович.
  - Вы, Иванников, - переходя к Иванникову на "вы", что означало у него высшую степень раздражения, заметил Арбышев, - балбес. Вы, любезный Владимир Александрович, в своем стремлении сделать Россию Европой готовы шагать по ее народу, по ее истории. Вам бы все революции делать, да столицы брать.
  - Вот, точно, - закивал Степан Афанасьевич, с аппетитом пережевывая баранью отбивную. - И я о том же. Революционер. Супостат.
  - А вы, любезный Степан Афанасьевич, - продолжал Арбышев, - вы совершили еще более ужасное преступление...
  - Бог мой! О чем вы говорите! - поразился Колотов, также переходя на "вы".
  Авдотья внесла пироги, и на некоторое время разговор утих. Прожевав, Арбышев утерся салфеткою, и продолжал:
  - Вы, как я помню, рассказывали о том, что сделали князя святым помимо воли его? Выстрелом положили конец и начало всей этой истории, отчего княжеские отроки сочли, что странное и мистическое убийство князя - происки Святополка... Так и отражено было в летописях. Однако с чего, скажите, вам пришло в голову самому его убивать?
  - Ну как же, - опешил Степан Афанасьевич. - Иначе б Владимир Александрович преподнес ему князю киевский стол, и стал бы Борис не святым, а князем киевским...
  - Да не стал бы! - в раздражении кинул Арбышев вилку. - Раз уж однажды раз отказался отбирать трон у брата, когда мог - и в другой отказался бы. Даже если б Иванников Святополка убил - сколько там еще Владимировых сыновей оставалось? То-то и оно. И по летописи - один другого краше... Либо почти всех бей, либо кто-то Бориса и Глеба от стола отодвинет и нож всадит... А те и не пикнут.
  - Так, значит, зря я стрелял? - растерялся Степан Афанасьевич.
  - Выходит, зря. Вы, наверное, свою вражду с братом на Бориса перенесли: вам бы шанс дай, порвали б Вениамина на мелкие куски...
  - Веньку? Да Веньку я хоть сейчас...
  - И я о том же. Каждый судит по себе о других... Мол, дали б мне дружину - я бы их всех порешил! Принесли б мне Киев с поклонами - уж я бы всем показал! Дали б мне брату в зубы вмазать да засудить - уж я бы его... Перенеся свои чувства и мысли на князя, вы, Степан Михайлович, не дали ему принять смерть со смирением, зная, что пришла она от брата... А вы стреляли в спину!
  - Да может, я и не попал, - обескуражено оправдывался Колотов, сминая в руках салфетку. - Выстрелить - выстрелил, а попал ли? Я и на Кавказе всегда плохо стрелял, кто угодно подтвердит... Попал ли? Близко, конечно, было, но я сразу - такого дёру дал! Аж до твоего хренохода не оборачивался. Скорей к Никите, потом опять назад, но уже к Глебу - Глеба порешил - и бежать... То есть наверное, порешил... Стрелять стрелял... Попал в кого? Вот, батенька, и не скажу. Думал, что попал - ведь история-то, братец мой, какая была, такая и осталась. А может, и не попал... Может, их Святополк сам потом...
  Арбышев достал трубку, раскурил.
  - Да уж, ситуация. Хотя знаете, Степан Афанасьевич, ежели вы и попали даже - думаю, Борису и Гебу все равно зачтется. Они ведь выбор свой сделали, а уж коли вы им мученическую кончину уготовили - так это уже на вашей совести, с вас и спросится... А знаете, - неожиданно рассмеялся Арбышев, - в таком случае, вы, наверное, хорошее дело сделали! Ведь вы избавили Святополка от братоубийства, облегчили человеку душу...
  Степан Афанасьевич крякнул, хмыкнул, опрокинул стопку и сунул в рот огурец. Хрустя огурчиком, он еще долго думал о прихотливых перипетиях истории, аж до того самого момента, пока Авдотья не внесла царские расстегаи.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Ю.Иванович "Оскал фортуны" А.Сухов "Меж мирами скользящий" О.Бондарев, Ю.Бурносов "Фолиант смерти" Ю.Набокова "Шерше ля вамп" Н.Андреев "Гром победы раздавайся!" А.Егоров "Пентхаус" О.Демченко "Докричаться до мира" Е.Малиновская "Кодекс убийцы" Е.Картур "Суровые вампирьи будни" А.Одувалова "Ожерелье Лараны" Д.Дашко "Гвардеец" П.Корнев "Последний город" Р.Хаер "Идеальное Дело" А.Глушановский "Путь Демона" Т.Форш "Игра Лучезарного" В.Коваленко "Камбрия - навсегда!" М.Палев "Кольцо Соломона" В.Куличенко "Клуб города N" В.Зыков "Владыка Сардуора" С.Бадей "Лукоморье. Каникулы боевого мага" В.Контровский "Остановившие Зло" С.Баталов "Новобранцы" Е.Клещенко "Птица над городом" И.Эльтеррус, М.Суворкина "Желтый меч" Д.Удовиченко "История Бастарда. Верховный маг империи" С.Птаха "Расшифрованный Исаев"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"