Петр Геннадьевич был настоящим деловым человеком. Он не занимал высоких постов, не строил дач под Парижем, не катался на лыжах. У него не имелось даже сексуальной секретарши. Петр Геннадьевич был необычайно серьезен и не мог позволить себе тратить драгоценное время на такие пустяки, как дачи, посты или секретарши. Петр Геннадьевич работал и ничего на свете не ценил больше своей работы, и ничему больше не мог радоваться. Ранним утром спешил он на автобусную остановку, прижимая к груди потрепанный кожаный портфель, под завязку набитый бумагами, и душа его пела, предвкушая напряженный трудовой день. Поздним вечером он возвращался домой, вновь и вновь перебирая в голове произошедшее за день и взвешивая каждое свое действие. Он съедал ужин, выпивал чашку чая, усаживался в кресло и начинал изучать документы, готовясь к следующему рабочему дню, а ночью беспокойно ворочался в постели, мучаясь от одного и того же кошмарного сна, в котором раз за разом опаздывал на работу на целых десять минут.
По выходным Петр Геннадьевич страдал. Он мотался по квартире или близлежащему парку, не находил себе места и не мог понять, почему вдруг остановился этот прекрасный совершенный механизм, частью которого он являлся. Все его существо застывало в ужасе при мысли о том, что в стране вдруг прекратились будни, что тысячи и тысячи людей сидят без дела, а в это время на их рабочих местах впустую пылятся мониторы и лежат в ящиках столов всеми забытые бумаги.
Вредных привычек и хронических заболеваний у Петра Геннадьевича, естественно, не было - зато у него, как это ни странно, была жена. Каким образом она завелась, он не знал и вряд ли смог бы даже вспомнить ее имя, но именно наличие жены давало ему возможность не отвлекаться на приготовление пищи, мытье посуды и стирку носков. Она хлопотала вокруг него, что-то говорила, приносила свитер или очки, а он бродил по лабиринту очередного документа и не обращал на нее внимания.
Надо сказать, самой большой радостью для Петра Геннадьевича было задержаться на работе. Офис пустеет, погружается в тишину, за окнами сгущается темнота подступающей ночи. Все сослуживцы уже едут домой, только Петр Геннадьевич сидит за своим столом, прихлебывает давно остывший кофе и, подслеповато щурясь сквозь очки, что-то напряженно высчитывает. В такие мгновенья он молодел и светился изнутри. Никто и ничто не отвлекало его, и даже охранники, исполненные уважения и восхищения, не осмеливались нарушать эту идиллию. Само собой, Петр Геннадьевич задерживался на работе постоянно.
И вот однажды случилось то, что рано или поздно должно было случиться. В компании появился новый охранник и в первую свою рабочую смену он, обходя помещения, не разглядел согнувшегося над столом Петра Геннадьевича и запер офис.
Петр Геннадьевич, увлеченный составлением графиков для отчета, понял, что произошло, только парой часов позже. Однако он остался абсолютно невозмутим и, лишь закончив работать с последним графиком, встал и направился к телефону, чтобы позвонить на вахту и сообщить о возникшем недоразумении. Но судьба оказалась жестока к нему - телефон не работал. Петр Геннадьевич хмыкнул и, вернувшись на свое место, проработал еще час, а потом попробовал позвонить снова, но безрезультатно.
Петр Геннадьевич, чей привыкший к регулярному питанию желудок уже начинал возмущаться, понял, что тянуть дальше нельзя и вытащил сотовый телефон - но связи не было, и через двадцать минут, почти посадив батарейку, Петр Геннадьевич оставил попытки куда-либо дозвониться. Он очень хотел есть, еще больше хотел пить, и все читанные когда-то заявления о том, что без воды человек может прожить три дня, казались теперь полным бредом.
В половине двенадцатого Петр Геннадьевич наконец решился. Он сделал то, что не имеет права позволить себе ни один по-настоящему деловой и серьезный человек в мире - он начал стучать кулаками в дверь и звать на помощь. Поначалу он стеснялся стучать и кричать громко, но в конце концов был вынужден и орать во все горло и бить что есть силы - только тогда охранники услышали его и открыли дверь.
Петр Геннадьевич был свободен! Он вышел на улицу в промозглый октябрьский вечер. Автобусная остановка оказалась совершенно пуста. Редкие машины с шумом проносились мимо, разбрызгивая по мокрому асфальту свет фар. Афиши и объявления уныло пялились в темноту, автобусов не было, прохожих тоже, только какая-то мрачная птица копошилась рядом с опрокинутой урной.
Минут через десять Петр Геннадьевич понял, что замерз. Он уже собрался было выйти на тротуар и отправиться домой пешком, но тут из-за угла вывернул обшарпанный и грязный пазик. Петр Геннадьевич обрадовано взмахнул рукой, и автобус остановился.
Внутри было тепло и уютно. Сумрачный желтый свет заливал салон, в котором находилось лишь двое пассажиров - угрюмого вида стариков, примостившихся на заднем сиденье. Отдав водителю деньги за проезд, Петр Геннадьевич уселся у окна и, закрыв глаза, погрузился в сладкую дрему, не забывая время от времени следить за дорогой, чтобы не пропустить свою остановку.
Вам доводилось когда-нибудь ездить на последнем автобусе? Не просто на позднем, а именно на последнем оставшемся автобусе в городе, после которого до самого утра больше не будет ни одного? Если доводилось, то вы знаете - такой автобус отличается от всех остальных лишь тем, что иногда останавливается в местах, где раньше никогда не было остановок, на улицах, которых не найти на карте города.
Петра Геннадьевича, надо сказать, угораздило попасть именно в последний автобус. Он, однако, об этом не знал, а потому очень удивился, когда движение вдруг прекратилось, двери открылись и водила гаркнул:
- Приехали!
Петр Геннадьевич растерянно оглянулся. Старики мрачно смотрели на него. Водила снова крикнул:
- Вставай давай, на выход!
- Простите, - сказал Петр Геннадьевич. - Вы мне?
- Тебе! - водитель высунулся из своего закутка. - Быстрее, я тебя ждать, что ли, должен?
- Но это еще не моя остановка! - запротестовал Петр Геннадьевич.
Водила ощерился:
- Тебе-то откуда знать? Выходи по-хорошему!
Старики поднялись с заднего сиденья и, недобро улыбаясь, направились по проходу к Петру Геннадьевичу. Тот понял, что они намереваются просто вышвырнуть его наружу, поэтому встал и быстро вышел из автобуса, злобно бросив напоследок:
- Я на вас жалобу напишу!
Водитель во все горло расхохотался:
- Пиши, дружище! Почитаю с удовольствием! - и дал газу.
Глядя вслед стремительно удаляющемуся пазику, Петр Геннадьевич впервые за очень долгое время матерился - тихо и отчаянно. Он осмотрелся и не смог понять, где именно его высадили. Район выглядел как сотни других, не выделяясь ничем особенным, и был ему совершенно не знаком. Уползала в обе стороны черная лента дороги, залитая отсветами фонарей, росли в небо громады многоэтажек, расцвеченные горящими окнами, мерцали две неоновые вывески. Людей вокруг видно не было.
Петр Геннадьевич уныло побрел вдоль трассы, надеясь рано или поздно найти хотя бы один знакомый ориентир. Он хотел было позвонить жене, но мобильник настойчиво демонстрировал отсутствие сети, да и запас батарейки стремился к нулю.
Тишина действовала на нервы. Даже холодный октябрьский ветер куда-то исчез, и теперь все пространство вокруг занимал причудливый танец отсветов фонарей на черном асфальте дороги. Свет и тьма здесь оставили свое вечное противоборство и слились в долгом и страстном поцелуе. Петр Геннадьевич нервно засмеялся такой нелепой мысли и ускорил шаг. Рано или поздно он куда-нибудь придет, здесь же все-таки не лес. Злость на водителя прошла, остались только усталость, голод и жажда. И еще странное ощущение, что весь город вокруг ненастоящий. В темноте легче скрыть швы и заплаты.
На пути появился небольшой продуктовый магазин, над дверью которого горела тусклая желтая лампочка. Когда Петр Геннадьевич подошел ближе, то увидел, что на самой двери красуется странная надпись: ANTROPOPHAGIA EST MATER STUDIORUM.
Чуть выше было написано: КРУГЛОСУТОЧНО.
Петр Геннадьевич потянул ручку на себя, и дверь открылась. За прилавком стояла огромная женщина в синем переднике и вязаной шапке. Взгляд ее равнодушно скользнул по вошедшему.
- Скажите, - начал было Петр Геннадьевич. - А как мне добраться до...
- Цвет из иных миров! - низко и хрипло взревела женщина, подняв руки. Вместо ладоней у нее были окровавленные обрубки - и в каждый было забито по пять толстых ржавых гвоздей.
Петр Геннадьевич отпрянул назад и уперся спиной в дверь, но она не открывалась.
- Человек-амфибия! - ревел монстр за прилавком. - Легенда о двух городах!
Вместо зубов в ее десны тоже были забиты гвозди. Петр Геннадьевич, не в силах оторвать от чудовища взгляд, уперся спиной в дверь, а в голове его полыхала одна-единственная мысль: сейчас будет инфаркт, сейчас будет инфаркт!
Но инфаркта не случилось. Продавщица с криком:
- Мат в этюдах! - начала грузно перелезать через прилавок. Петр Геннадьевич обернулся, обеими руками со всей силы толкнул дверь - и чуть не рухнул носом в асфальт, потому что на этот раз дверь открылась без всяких проблем. Он выбежал на улицу, а вслед ему неслось:
- Огни на курганах! Что-то страшное грядет!
Петр Геннадьевич бежал долго. Продавщица не преследовала его, но он просто физически не мог остановиться. Он петлял по каким-то улицам и переулкам, нырял в какие-то арки, стучался в какие-то двери. Никто не отвечал и не показывался. Город был пуст и мертв и не обращал внимания на крохотного, насмерть перепуганного человечка.
Наконец Петр Геннадьевич без сил повалился на грязную скамейку в заваленном палой листвой скверике. Отдышавшись и придя в себя, он решил, что никуда больше не пойдет, а будет сидеть здесь до самого утра, до тех пор, пока на улицах не появятся люди. Конечно, скорее всего, он опоздает на работу, но у него, по крайней мере, есть веская причина. С этой мыслью он, похоже, заснул, потому что через некоторое время вдруг обнаружил, что просыпается.
Теперь рядом со скамьей в землю был вкопан деревянный столб с плакатом, на котором значилось: ЗДЕСЬ НЕТ ЛЮДЕЙ.
- Да уж, вашу мать, я заметил, - пробормотал сквозь зубы Петр Геннадьевич и тут услышал музыку. Играли на скрипке. Звуки стремительно приближались, обрастая шумом, топотом - и всего через несколько мгновений в скверик вошла удивительная процессия. Впереди всех шел изящный молодой человек в строгом черном костюме и красных перчатках. Он пританцовывал на ходу и искусно вертел в воздухе тоненькой тросточкой. За ним четверо дюжих парней в таких же костюмах несли огромный, окованный железом гроб - а в гробу сидел музыкант, сморщенное бесполое существо с длинными, почти до самой земли, седыми космами. Он, приложив к плечу скрипку, вдохновенно и яростно терзал ее смычком, производя резкую и грубую мелодию, похожую на военный марш. За ними шла толпа ряженых в уродливых масках и нелепых длинных одеяниях. Разглядеть что-либо подробнее Петр Геннадьевич просто не успел - процессия дошла до него, музыка разом смолкла, и все замерли.
Молодой человек с тросточкой учтиво поклонился, сказал:
- Поминки по Финнегану.
- Ага, - ответил Петр Геннадьевич, несмотря на то, что поджилки его тряслись. - Сборник задач по математике для шестых классов.
Молодой человек хитро прищурился и спросил:
- Янки при дворе короля Артура?
- Сто пятьдесят советов садоводу-любителю! - отпарировал Петр Геннадьевич.
- Идиот.
- А... хм.. Николай Васильевич Гоголь. Собрание сочинений в десяти томах!
После этого молодой человек развел руками, как бы признавая бессмысленность дальнейшего разговора, и, снова учтиво поклонившись, взмахнул тросточкой. Существо в гробу рвануло смычком по струнам, и вся эта дьявольская процессия двинулась дальше.
Петр Геннадьевич сидел на скамье, наблюдая, как они проходят мимо него: черные просторные плащи, безумные, отвратительные маски, раскрашенные в агонизирующие цвета. Они двигались и двигались почти бесшумной вереницей, появляясь из тьмы и вновь исчезая в ней. Казалось, еще немного, и весь этот кошмар должен был закончиться, но тут в толпе случилась какая-то сумятица, ряды плащей заколебались, раздвинулись, выпуская вперед чудовищную продавщицу в синем переднике.
Прежде, чем Петр Геннадьевич успел сообразить, что к чему, она указала на него одним из окровавленных своих гвоздей и прохрипела, брызгая слюной:
- Жук в муравейнике!
Музыка вновь смолкла, уступив место взволнованному ропоту, доносившемуся со всех сторон. Подошел от головы колонны обладатель тросточки, вопросительно посмотрел на продавщицу, и та, встав на цыпочки, принялась нашептывать что-то ему в ухо.
Разобрать можно было не все, но шептала она громко, и до Петра Геннадьевича долетали целые фразы:
- ...на улице Морг... Темная половина... ...бище домашних животных...
И так неприятно стало ему, так не понравился весь этот шепот (в особенности про улицу с моргом), что он решил действовать - поднялся со скамейки и, вспомнив прочитанную в далекой юности книгу, сказал как можно громче:
- Туманность Андромеды.
Несколько секунд все молча смотрели на него, потом кто-то из толпы крикнул:
- Убить пересмешника!
- Убить пересмешника! - подхватили другие голоса. - Страшная месть! Война миров!
Человек в красных перчатках вскинул тросточку, и наступила тишина.
- По ком звонит колокол? - мягко, почти дружелюбно спросил он Петра Геннадьевича.
Тот понимал, что решается его судьба, и изо всех сил напрягал память, пытаясь найти в ней хоть что-то, способное помочь в столь ответственную минуту. Несмотря на осенний холод, по лбу и вискам ползли капельки пота. Наконец Петр Геннадьевич отыскал название, которое, как ему казалось, в полной мере описывало его нынешнее состояние - "Алиса в зазеркалье". Он даже открыл было рот, собираясь произнести его, но в этот момент прекрасный свежий воздух взял свое, и Петр Геннадьевич чихнул.
Что тут началось! Громилы, несшие гроб, рванули в разные стороны, гроб с грохотом обрушился на тропу, молодой человек с тросточкой свечой взмыл в черное небо, скрипач бросил скрипку и с пронзительным визгом покатился в кусты, цепляясь за ветки своими волосами. А все остальные, взревев на разные голоса, бросились на Петра Геннадьевича, и в свете фонаря стало видно, что на них вовсе не маски.
Через секунду он уже несся прочь, перепрыгивая через скамейки и поваленные мусорные урны. Покинув сквер, выбрался на дорогу, побежал по ней, не оборачиваясь. Тянулась навстречу разделительная линия, и в такт шагам бешено колотилось сердце, заглушить которое не мог даже топот множества ног за спиной.
Силы оставляли его, дышать становилось все труднее, но Петр Геннадьевич не в силах был остановиться, в нем пробудился древний, первобытный инстинкт, о котором он давно позабыл - кроме страха, он чувствовал еще и какую-то злобную, жестокую радость, удовольствие от происходящего, от безнадежной борьбы за жизнь. Тем не менее, преследователи приближались, и Петр Геннадьевич понимал, что очень скоро умрет.
Но вместо смерти в спину ему ударил вдруг яркий желтый свет. На асфальте впереди вытянулись, заметались в панике уродливые тени. Низкий рык двигателя заглушил топот и гневные крики, и через пару секунд бегущего человека обогнал старенький пазик, тот самый, благодаря которому он и оказался здесь. Автобус притормозил, давая возможность Петру Геннадьевичу забраться внутрь. Дверь с шумом захлопнулась, взревел мотор, и пазик начал набирать скорость, увозя Петра Геннадьевича прочь от стучащих в окна серых ладоней и невероятно распахнутых ртов.
Дальнейшее он помнил плохо. Помнил смеющегося водителя: "Да успокойся, человече, не догонят! Кто ж думал, что так... Вечно вы все всерьез воспринимаете!", помнил мелькающие по сторонам знакомые вывески, помнил лифт в своем подъезде и огромные, полные слез глаза жены. Помнил, как она обнимала его, а за занавесками поднималось из-за горизонта бледное плоское солнце.
Утром Петр Геннадьевич впервые в жизни не пошел на работу.