Аннотация: Написано в соавторстве с Юрием Кореповым. Второе место на конкурсе "Укол Ужаса - 2"
МАТ ЧЕРНОМУ КОРОЛЮ
Потолки бывают разными. Это похоже на слова детской песенки, но слишком жизненно, чтобы не относиться серьёзно. Одни высокие, подчёркнутые искусной лепниной, богато украшенные позолотой. На них приятно смотреть, когда уже всего достиг и от скуки некуда девать взгляд. Когда развалившись на кожаном диване, попыхивая сигарой, откидываешь голову, чтобы в который раз покручиниться над своей "тяжёлой судьбиной". Но это удел немногих. Бывают наоборот строгие, выложенные не самой дорогой серой плиткой, только параллельно и только перпендикулярно. Они похожи на крышки от коробок. Их заслужило большинство. Потому как ничто не должно отвлекать от рабочего процесса мышек, вращающих колесо. Если они будут отвлекаться, то скоро вылетят из него, а хуже того собьют коллектив, и работа пойдёт насмарку. А если колесо остановится, то остановится и денежный поток. Поток в чей-то карман. Потому и колесо чёрно-белое, и мыши в галстуках, и мысли одни и те же, те же, что и вчера. Есть потолки с фресками, такими, о святых, апостолах, ангелах и их деяниях. К ним обращаются, когда всё плохо, или когда сам себе сказал, что плохо и кто-то должен всё исправить. В надежде на чудо. Под ними чудо раздают бесплатно, а на платное в колесе не заработаешь. Ещё бывают потолки пахнущие деревом, старые, дубовые, так, что до матицы рукой дотянешься. О них давно позабыли. Выкинули из головы, как ненужный хлам. По ним скользят взглядом теперь уж только старики.
Но есть потолки, внушающие трепет. Их не перекрасишь и выше них не прыгнешь даже в воображении. Они похожи на бетонные плиты, они и есть бетонные плиты. И чем дольше смотришь, тем ниже они становятся. Кажется, наступит момент и тебя раздавит, размажет по этому полотну словно сливочное масло. Когда-нибудь, совсем скоро, плиты опустятся, и распластаешься между потолком и кроватью. Как жёлтый лист между страницами книги. И как ни изворачивайся, больше времени не выиграешь. Хуже всего, нельзя оторвать взгляд. Хочешь, не хочешь, а придётся свыкнуться. Как правило, они чисто-белые, или светло-жёлтые, или голубые. Паршивого цвета, за который нельзя зацепиться, который ничего не навевает, кроме тоски и покоя. Это цвет одиночества, той пустоты, в которую тебя окунули с головой и словно крышкой накрыли потолком. И тут у себя самого любимого, кроме себя ничего не остаётся, тут понимаешь всю соль бытия: и святых с их чудесами, и мышек с глазами как блюдца, и замысловатые узоры лепнины. Тут есть время подумать о том, что прятал в долгий ящик, от чего бежал всю жизнь, или что догонял, кому как угодно. Не спасут ни родные, ни друзья, ни фондовые индексы, даже воспоминания не спасут, потому как и не знаешь, чего бояться. Всё окружающее перестаёт иметь цену: деньги, положение, карьера превращаются в труху, самые тёплые и дорогие отношения - в нелепое словоблудие, да и сам ты уже не похож на человека, того, проштампованного на фабрике "За светлое будущее". Такие потолки смотрят на тебя в ожидании лишь одного, того от чего стараешься забиться в дальний угол. Они ждут последнего вздоха, последнего удара сердца, последнего. Это вроде игры. Хорошо, если на руках осталась пара козырей, если ещё готов бороться против места в земле, за место под солнцем. Но это ненадолго, рано или поздно придётся сменить любой потолок на один, который даже перепрыгивать страшно. Повезёт, если не так, если сразу и в дамки. Но на это надеяться глупо, просто смешно. Так и получается, что живых мертвецов давят мёртвые потолки, как виноград, выжимая сок.
Андрей тупо смотрел на выбеленный потолок и не мог понять, где находится. Пытался припомнить последние события. Ему казалось, он уже был здесь, точно, те же разводы, тот же поблёкший вид. Он уже видел это, может час назад, может пару, или несколько суток. Судя по тусклому свету фонаря за окном, времени около полуночи, судя по всему остальному, больничная палата. Перебирая скудные воспоминания, остановился на том, что недостаёт дней трёх-четырёх, словно прошлись пылесосом.
Тело не слушалось, он не чувствовал ни рук, ни ног, даже пальцем пошевелить не получалось. Андрей будто находился за тысячу километров отсюда, только и мог, что смотреть. В голове плотной пеленой повис туман, он же стоял перед глазами, заполняя всё пространство вокруг. Потолок плыл и раскачивался. Во рту сам собой появился привкус тошноты. Собрался с силами и, разлепив губы, что-то прохрипел. Хотелось крикнуть, позвать кого живого, но вместо этого получилось лишь бессвязное мычание. И то он услышал свой голос эхом. Несколько минут его взгляд блуждал, а мышцы на лице подрагивали, словно их подрезали скальпелем, чтобы было смешнее. Андрей силился выдавить крик, хоть мычать погромче, но всё оказалось тщетно. Бросив жалкие попытки дозваться кого-нибудь, снова вернулся к воспоминаниям. Скорее они вернулись к нему, вырвав из плена выбеленного потолка. Глубоко вздохнув, словно успокаивая себя, расслабился и закрыл глаза, окунувшись в темноту...
- А вы, Андрей Алексеевич, тут из себя работящего-то не стройте. У вас за последний год только пять больничных. Нет, я же понимаю, инвалидность. Так милый мой и живите на пособие. - Александр Григорьевич, утирая лысину платочком, привычно развалился в кресле. - Давайте, по собственному...
- Слушайте, вы не понимаете, это же всё, что у меня осталось, - Андрей нервно затеребил ворот рубашки. - Мы сделаем программу в срок. Выйду в эфир, как всегда. Всё будет отлично, просто нездоровится.
- Опять двадцать пять. Вам тридцать семь, сейчас нужно что-то новое, молодое поколение, что ли. Это же рейтинги, Андрей Алексеевич. Вон посмотрите, как у конкурентов. Молодые пацаны ведут, "зажигают", прости Господи. А вы куда со своими шутками девяностых? Ну? Спорить не буду радио-ведущий отличный, только пора и честь знать. На дворе кризис, приходится выкручиваться как-то...
- Чёрт, да куда мне идти?! - чуть не крикнул он. - Я с кресла еле встаю. Может, вагоны разгружать.
- Да не предлагаю я вам ничего разгружать. Просто хочу договориться. Могу ведь найти достаточно причин для увольнения, только ругаться лишний раз не хочу, - он понизил голос и наклонился к нему через стол. - Не могу я вас оставить. Концы с концами не сходятся. И о зарплате тоже напоминайте, я уже Людочке вдвое урезал. А вас уж держать не на что. Подписывайте и до свиданья.
- Слушай, Саш, - не выдержал Андрей Алексеевич, - мы же с тобой одиннадцать лет в школе за одной партой сидели. Помнишь? Помнишь, как я от Витьки Косого тебя защитил, вместе с женой твоей будущей, а? Неужели... а ладно. Пусть будет на твоей совести. Но запомни, я такого не прощаю.
Андрей с трудом поднялся и, опираясь на клюку, побрёл к двери. Уже на пороге его окликнули:
- Подумать только, да мне нечего прощать! - Александр Григорьевич даже привстал, зацепив животом стол. - Лучше вспомни, кто тебя на работу взял, когда ты в кресло угодил. Обойдёшься. Будь благодарен, что пять лет за человека считали, место дали... но больше не рассчитывай. Сам разбирайся.
Андрей хотел было ответить, но, стиснув зубы, только прошипел что-то матом. Тогда он ещё не знал, это его последнее достойное место работы. Нет, за год он устроится ещё не раз, однако итог будет одинаковым. Его будут рассчитывать с таким неумолимым видом, словно само собой разумеется. В третий раз он не выдержит и выскажет всё, что накопилось за пять лет унижения и косых взглядов.
Но даже тогда, когда его, по сути, оставили не у дел, он не сдался, не спрятался за "депрессией" или каким-то там "кризисом". Собрал волю в кулак и снова попытался доказать окружающим, что нужен им, что ещё на что-то годен. Болезнь развивалась, здоровье таяло на глазах. Чем больше приходилось проводить времени в инвалидном кресле, тем яростнее становилась борьба за право называться человеком. И тем больше в него плевали, даже те, кто по закону обязан был помогать.
Откуда-то издалека донёсся хрипловатый голос доктора. Он, видимо, осматривал Андрея и что-то записывал. По крайней мере, скрипел ручкой по планшету. Из всего, что удалось расслышать, понял: реанимация Семашко. Доктор долго сетовал кому-то рядом на загруженность смены, низкую зарплату и неурожай яблок в этом году. Потом показал на больного и произнёс: "Вот, вот господин Андрей Алексеевич Ладов. Ни родственники не навещают, ни друзья, понимаете. Совсем один. А ведь поддержка..."
Ладов даже возмутился. У него было столько друзей, что этому докторишке даже не снилось. А ещё жена. Самая чудесная женщина в мире. Он прожил с ней десять лет, и, если её нет рядом, значит на то веские причины. Возможно, она слишком занята, или не знает, или пробки на дорогах... в четыре дня.
Примерно семь лет назад, когда его сбила машина, прямо на пешеходном переходе, Андрей оказался в травматологии с переломанными ногами и раздробленным бедром. Тогда его Наташа примчалась через полчаса, как привезли, и не покидала ни на день. Она читала ему книги, шутила, рассказывала новости, вообще обо всём. Хотя нет, отлучалась. Когда узнала окончательный диагноз и мнение доктора, пришла сама не своя. Она долго плакала и, в конце концов, рассказала, никто не верит, что он сможет ходить. Андрей утешал её и просил только одного, быть рядом. А Наташа кивала и, сжимая его руку, твердила, что вместе они смогут, он обязательно поправится, встанет на ноги, как самый обычный человек. Что он никакой не инвалид, и даже если так, никогда его не оставит. Что они найдут самых лучших врачей, поедут в самые лучшие клиники и чёрт с ними с деньгами. Спустя неделю она исчезла, просто не пришла и всё. Довольно надолго, навсегда. Вместе с компенсацией, отсуженной у водителя легковушки. Тогда он остался один, один на один с болью. Когда выписали в инвалидном кресле, пришлось оставить старую работу, пришлось всё начинать с начала, практически с нуля. Пересиливая боль и усталость, Андрей каждый день боролся за то, чтобы ходить. Он перепробовал столько методик разработки суставов, столько лекарств, что и сам уже сбился со счёту. Но он встал, встал, как самый обычный человек. И в этом не было никого чуда, только остервенелая жажда жить как все, говорить как все, и не считаться изгоем. А Наташа, она осталась лишь воспоминанием, связанным со вторым штампом в паспорте, таким же неудачным, как первый. Он прожил с ней три года, до сих пор не знал, простил её или нет...
Снова потолок, тот же самый. Андрей зажмурился от острой боли в груди. Казалось, внутренности обмотали колючей проволокой, и теперь, поскрипывая, она выдавливает боль из тела. Чувства понемногу возвращались. Он отчётливо слышал попискивание какого-то аппарата рядом. Окружающее перестало кружиться, тошнота прошла, и на мгновение Андрей подумал, что всё не так плохо. Он хотел позвать доктора и наконец узнать, что произошло. Но самоуверенность подвела его.
- Покурим? - спросил сиплый голос, и справа показалась рука с сигаретой. - Не волнуйся, здесь можно.
Это был отец. Андрей узнал бы его пропитой голос из тысячи. Ничего не ответил, лишь, молча, отстранил его руку и посмотрел на процессию, хоронили мать. Ей оставался месяц до шестидесятилетия, а ему, ему недавно стукнуло двадцать два, на носу был диплом. Стояло начало мая, погода слякотная, но солнце уже припекало. Оно единственное могло разогнать грустные мысли, хоть как-то осветить ту тоску, что закралась внутрь. Оно единственное могло заполнить пустоту души, которую выели черви бесконечной борьбы за счастье. Самое обыкновенное человеческое счастье.
Людей собралось немного, от силы три десятка. Так, родственники, знакомые, соседи. Гроб несли от подъезда к грузовику. Андрей шёл позади и смотрел больше под ноги, чем вперёд. Ещё кто-то подходил, выражал соболезнования, но ему было плевать, только грустно кивал, мол, благодарен. Ему сейчас никого не хотелось видеть. Тем более с кем-то говорить. Все они, конечно, сочувствовали, пытались поддержать, но даже отдалённо не представляли, что творится у него в душе. А те, кто представляли, уже давно похлопали по плечу и отошли в сторону. На мгновение Андрей потерялся, запутался в клубке мыслей и чуть не влетел в гроб. Он остановился перед самым изголовьем и ещё раз пробежался взглядом по её бледному лицу. Даже сейчас она выглядела измождённой: глубокие морщины, впалые глаза, обвисшие щёки. Нет, для него, она всегда будет молодой и красивой, сколько бы лет не прошло. Она будет всем, что есть, точнее теперь, что было. Как раз в этот момент его и окликнул отец.
В другой бы раз Андрей, не стесняясь, плюнул ему в лицо, или просто взял за шкирку и отвел прочь. Если мать дала ему всё, то эта тварь пыталась всё отобрать. Отец начал пить, когда Андрею исполнилось шестнадцать. Конец восьмидесятых. Его тогда уволили с работы, а новую он и не искал. Заливал горе водкой. И чем дольше, тем меньше был похож на человека. За полтора года вынес почти всё из квартиры, а мать от синяков даже слегла в больницу. Ещё его пьяные выходки, какие-то оборванные друзья, милиция, участковый и четырнадцать суток счастья, снова ругань на мать, снова водка и побои. Андрею не всегда удавалось угомонить отца, особенно, когда тот пил не один. Перед самым поступлением в Университет Андрей пришёл домой, взял нож и, подойдя к отцу, сказал, либо он убирается прочь и больше не появляется в их доме, либо Андрей его зарежет. И это возымело действие. Ни милиция, ни суды, ни закон, а чувство страха за свою никчёмную жизнь. Так и было.
Когда отец ушёл, вся ноша содержания семьи легла на плечи Андрея. Мать зарабатывала крохи, даже на двух работах. Днём учился, ночью разгружал вагоны с сахарным песком, хлебом, да всем что подвернётся, и на посылках бегал, и посудомойкой работал в местной столовой. Всё было. Потом инфляция, девальвация, нищета и рэкет девяностых. Он старался оградить мать от лишней нервотрёпки, она и так с ним натерпелась. Получилось, как получилось, перед его защитой, она слегла с воспалением лёгких.
Голос доктора вернул Андрея к реальности. Он снова что-то причитал про яблоки, зарплату и нехватку медикаментов. Только теперь не скрипел ручкой, а, кажется, настраивал пищащий аппарат. Андрей почувствовал лёгкий запах духов, едва уловимый - медсестра, она меняла капельницу. Он и не знал, сколько времени прошло, пожалуй, сутки. На минуту всё стихло, а потом хриплый голос произнёс:
- Вот милочка, Андрей Алексеевич, ведь сердечко-то слабое, уже второй инфаркт. Нечего нагружать себя по пустякам. Еле успели. Хорошо, что на людях, так сказать. А был бы дома один? Всё, momento...
- Это у него с сердцем врождённое? - спросила медсестра, доктор кивнул. - После второго и не живут. А видите, кровь с молоком. Так и не скажешь, что больной. Вояка, знать, по натуре. Ничего, справится.
- Конечно, справится. Я ведь ему так просто уйти не дам. Нет, Андрей Алексеевич, слышите меня, нет, и не думайте даже. Мы с вами поборемся, поборемся и обязательно победим, всех победим. Вы у меня, дорогой, встанете и ещё внуками придёте хвастаться. В самом расцвете сил. Я за вас серьёзно взялся, не отвертитесь. Вы только не волнуйтесь и по мелочам не переживайте. Все болеют...
- Слушайте, между делом, мне бы отпуск взять, у сестры свадьба, - медсестра наклонилась поправить подушку, и Андрей почувствовал вес её немалой груди, сисястая. - На пару деньков, до выходных.
- Ну, скажете, это не ко мне. Я такие вопросы не решаю. Хотя, если сестра родная, то не могут не дать. Так и пишите бумагу. - Доктор похлопал Андрея по плечу и, причмокнув, добавил, - а вы отдыхайте. Раз до приступа отдыхать не хотели, то здесь придётся, милый мой. Прописываю, так сказать...
Он ещё что-то говорил, но Андрей потерял нить разговора, слова спутались, скомкались, стёрлись...
Они сидели на парапете на крыше высотки. Андрей и его первая любовь Катя Сорокина. Почему-то это было их излюбленным местом встреч. Пили чай с сушками. Иногда вместо того, чтобы макать сушку, она бросала её вниз и, улыбаясь, наблюдала, как та летит. Андрея это раздражало, нельзя вот так переводить продукты, тем более такой важности. Он каждый раз старался поймать её руку и каждый раз не получалось, зато получалось чуть не соскользнуть с парапета. Наконец она повернулась к нему:
- А что это правда, у тебя с сердцем неважно? - она зажмурилась от яркого солнца. - Или как там?
- Есть немного, - вздохнул он. - Но это ничего, с этим нормально живут. Просто нельзя себя нагружать.
- Гм, зато в армию не возьмут. Мамка говорит, что сейчас армия уже совсем не та, что раньше. Говорит, очень многое изменилось, и ещё больше изменится. Не знаю. Брат у меня пошёл, и ничего, служит.
- Я ещё и не думал над этим. Но, пожалуй, ты права, на медкомиссии узнаю. Ты сама куда после школы собираешься? Помнится, хотела врачом стать, - Андрей засмеялся, - будешь меня лечить забесплатно?
- Ну, я подумаю. Врачом хорошо, они много получают. Хотя в Меде тоже семь лет учиться не хочется.
- Да, есть проблема. А я на инженера пойду. Строители всегда нужны. У меня дед инженером был... - он замялся и посмотрел на заходящее солнце. - Слушай, скоро выпускной, бал, поздравления, все дела.
- Не поняла, это что за грязные намёки, Ладов?! - бросила очередную сушку. - Учти, я так просто...
Нет, это была не она, не Катя Сорокина, какая-то девчушка со двора. Точно. Они катались с горки на санках, и он случайно задел её краем своих санок, расцарапал руку. Кровищи было. Отец её схватил Андрея за воротник и куда-то поволок. Пока мать не подбежала и не остановила, Андрей набил снега полный рот, пальто разорвал, знатно пузом прочертил. Поругались, разошлись. Потом Андрей неделю лежал с воспалением. А мать с той семьёй год-полтора даже не здоровалась.
Или не санки? У Толика, когда машина появилась, гуляли всем общажным этажом дня три. Толик, однокурсник, с Андреем вместе в комнате жил. Все, конечно, завидовали, мол, откуда да как. А потом, через месяц, какие-то подонки ему шины прокололи, все четыре колеса, и гадость какую-то на капоте нацарапали. Вот тогда была драка. Когда их вычислили и к стенке поставили. А что, они с Толиком никогда обид не спускали. Вызвонили всю эту кампанию, собрали друзей по потоку, взяли обрезки арматуры и прямо во дворах на Горького так отделали шутников, что, слава Богу, до уголовного дела не дошло. Тогда ещё извиняться заставили и ущерб возмещать. Не по закону, конечно, так, уболтали. Толик всю честную компанию до конца курса возил, с музыкой, с шиком, как полагается. Очень уж душевный парень, умел быть благодарен, на гитаре играл, залюбуешься, пил не в меру, а кто из студентов не любит усугубить. Правда, после того, как в армию забрали, Андрей его не видел. Говорят, в Чечне пропал.
Тогда вообще было многое непонятно. Она само собой хотела детей, а Андрей сразу сказал: "Ну какие дети, сначала образование получи". Потом пришли мелкие обиды, недопонимание, ревность. Не было дня, чтоб не ругались. Он ещё работу менял как носки, нигде толком устроиться не мог. И его по всем параметрам и направления красный диплом никому толком не упёрся. Жили небогато, на хлеб хватало. Но ей всегда казалось мало, и в этом был виноват он один. Так всё и тянулось до развода.
Андрей всегда думал, что успеет с детьми. Конечно, успеет. Нужно лишь немного оклематься, подлечиться и снова приниматься за себя. Реанимация его не удержит. Нужно просто немного отдохнуть. Чтобы ещё раз, хоть на мгновение, хоть на один вздох, но дольше. Это неправильно вот так долго валяться беспомощным, у него столько планов, у него столько сил. Он обязательно встанет, по-другому и быть не может. По-другому не получается, никак не сходится. Однако где-то в глубине души, в самом её тёмном уголке, притаилось чувство безграничного страха. И сейчас оно ползло по горлу вверх, обвивая его своими корявыми липкими пальцами. Оно сладко твердило всякую ересь и старалось столкнуть в пропасть. И когда Андрей на мгновение опустил взгляд, его сердце сжалось так сильно, что, казалось, брызнет кровью и эта кровь выступит на груди алым пятном. Липкие пальцы давили его, словно мясорубка, в фарш, и боль осталась единственным, о чём можно было думать.
Андрей разобрал сквозь туман крики, топот ног и строгий голос того самого доктора. Все почему-то суетились. В глаза ударил яркий свет, и Андрей почувствовал, как холодеют пальцы. Потом вовсе потерял своё тело и мог лишь смутно догадываться, где он и что происходит вокруг. В голову сами собой лезли слова детской песенки про пластилиновую ворону. Она, забравшись на дерево, собралась то ли позавтракать, толи пообедать, а может поужинать. Он подхватил ритм и начал напевать сам себе...
На лицо капала вода, и от этого Андрей пришел в себя, вынырнув из черной, непроглядной вечности, в которой не было ничего, кроме забвения и тихого, едва различимого шепота. Его собственного шепота, напевающего бесконечную песню о пластилиновой вороне. Он открыл глаза и увидел, что лежит у подножия высокого корявого дерева, положив голову на один из корней. Вокруг неприветливо шумел сумрачный лес, и с серого неба, едва видневшегося в разрывах между раскидистыми кронами, лился мелкий холодный дождь. Опираясь руками о широкий ствол, Андрей медленно поднялся. На нем была одежда - нелепые, ветхие расползающиеся лохмотья, бесцветные и бесформенные. Возможно, когда-то это было парадным костюмом. Лет эдак пятьдесят назад. В висках пульсировала навязчивая тупая боль, в горле пересохло. Он запрокинул голову и раскрыл рот, но дождевая влага имела мерзкий серный привкус, от которого его чуть не вывернуло наизнанку.
Андрей скинул тесные, запачканные глиной ботинки и побрел через лес, слегка пошатываясь, осторожно ступая босыми ногами по пожухлой траве и палой листве. Он не имел ни малейшего представления о том, где находится и куда нужно идти. В голове, словно в пустой железной бочке, без перерыва крутилась, громыхала, отдаваясь болью в висках и всё никак не желая исчезать, история пластилиновой вороны. Будь она проклята, эта драная птица!
Он отчетливо помнил сам момент умирания, растворения в наступающей тьме, и ледяной, отчаянный ужас перед ней, свое последнее настоящее чувство - и все происходящее сейчас казалось лишь насмешкой, глупой шуткой подсознания или воображения. Тем более, что с ногами - с его ногами - все было в порядке, он знал это, он видел это, но не мог заставить себя поверить. Хотя жесткие упавшие ветки вполне ощутимо кололи ступни, а сырой, пронизывающий ветер вкупе с беспрерывно моросящим дождем заставляли его дрожать. Было ли это реальностью? Было ли это сном? Был ли он сам собой, тем, кем себя считал раньше, тем, кем привык себя считать?
Андрей споткнулся о корень и, не сумев удержать равновесия, повалился лицом в прелую листву.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Раз-два. Холодный, влажный воздух, сладковатый запах гниющих листьев, тихий шелест дождя. Сердце равномерно билось в груди, разгоняя по телу горячую, алую, соленую жизнь. Он поднялся. Из ноздрей и рта вырывались еле заметные облачка пара.
Туман в сознании постепенно рассеивался. Происходящее не походило на галлюцинацию, да и не могло быть ей. Мертвым ничего не кажется.
Андрей отряхнул с костюма несколько коричневых листьев. Без всякого сомнения, он умер, но обрел новую жизнь, или ее подобие, в этом странном месте, несмотря на все свои предубеждения и сомнения. Приходилось принять это как данность, иначе легко было сойти с ума, но так и не понять, что же произошло. Он продолжил свой путь.
В лесу кроме него находились и другие люди. Пару раз Андрей видел их невдалеке, в просветах между деревьями, но когда начинал двигаться в их сторону, те исчезали, бесшумно и бесследно, просто растворялись в чаще. Однако через какое-то время Андрей практически наткнулся на одного. Он вышел на небольшую полянку, заросшую низким колючим кустарником, и в самой середине этой поляны увидел мужчину. Тот, полностью обнаженный, стоял спиной к нему и слегка покачивался из стороны в сторону, будто бы в такт ему одному слышной музыке.
- Эй! - обрадовано крикнул Андрей, но голос его прозвучал глухо и неприветливо в наполненной шорохами лесной тишине. - Вы меня слышите!
Мужчина замер на месте, а потом обернулся. Лицо у него отсутствовало, на его месте зияла огромная дыра, в которой, заполнив собой весь череп, копошились бесчисленные насекомые. Пчелы. Это была уже не голова, а самый настоящий улей, взбудораженный внезапным движением, низко, угрожающе гудящий и готовый в любое мгновенье выпустить полчища ядовитых защитников.
Андрей охнул и отпрянул назад, стиснув зубы, чтобы не закричать. Ульеголовый сделал пару неуверенных шагов к нему, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, словно прислушиваясь, но через несколько мгновений вновь застыл, и злобное жужжание стало затихать.
Только отойдя на достаточное, как ему казалось, расстояние, Андрей перевел дух. Это место оказалось вовсе не таким уж гостеприимным. Если здесь могли чудесным образом исцеляться недуги и существовать подобные твари, то ожидать следовало всего, чего угодно. Вернулся на прежнее место страх, тот самый, холодный и глубокий страх смерти, неизвестности, боли и темноты. Вдруг он все же не умер, вдруг все еще впереди?
Андрей взял себя в руки и пошел, дав себе слово впредь избегать любых возможных встреч. По крайней мере, до тех пор, пока не выберется из этого проклятого леса. Он не отдавал себе отчета в том, сколько времени уже идет. Вокруг ничего не менялось: все так же серело небо вверху, и все так же моросил мерзкий дождик, да и ноги его, похоже, не чувствовали усталости.
Наконец Андрей утомился - не физически, а скорее морально - и присел под большим раскидистым деревом. Не исключено, тем же самым, около которого он и пришел в себя. Сколько раз приходилось слышать истории о том, как заблудившиеся люди ходят кругами. Закрыв глаза, привалился спиной к шершавому стволу. Что, если это такой грандиозный эксперимент? На нем испытали какой-то новый препарат, а теперь наблюдают, изучают реакции организма и разума. Может такое быть? Может?
- Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу! - раздался сверху насмешливый хриплый голос.
Андрей медленно открыл глаза. Говоривший сидел на толстой узловатой ветке прямо над ним и улыбался:
- Хотя поэт лгал. Поэты всегда лгут! - он был похож на человека, но в первое же мгновение у Андрея не осталось никаких сомнений, что у этого существа с людьми совсем мало общего. Кожа его была бледной, почти белой, и покрыта многочисленными шрамами, многие из которых еще не до конца зажили и кровоточили. Грязно-белые волосы нечесаными прядями свисали почти до пояса, глаза заполняла мутная темнота, а когда это существо говорило, в его рту виднелись желтые, необычайно длинные и тщательно заточенные зубы.
Оно спрыгнуло с ветки, на ковер палой листвы, выпрямилось и протянуло тощую, отливающую синевой, ладонь Андрею. Тому ничего не оставалось, кроме как пожать ее. Существо помогло ему подняться, и оказалось, что они одного роста.
- Знакомая ситуация, не правда ли? - все еще ухмыляясь, спросил пришелец. - Ты еще не начал вспоминать?
Андрей в замешательстве пожал плечами, не представляя, что можно на такое ответить. Эта тварь явно знала его - или путала с кем-то другим.
Он помотал головой:
- Не понимаю...
- О! - его жуткий собеседник хищно оскалился. - Но не беда, так даже интересней. Следуй за мной!
Андрей попятился. Никакого желания идти с этим созданием у него не было, несмотря на то, что ему действительно начало казаться, будто бы он уже видел его раньше. Скользило что-то неуловимое, смутное, болезненно знакомое в манере разговаривать, в этой зловещей заостренной улыбке.
- Ну что же ты? Идем! У Данте был проводник, и тебе не помешает!
- Да! - коротко хохотнуло беловолосое существо. - Именно так! Ты все-таки! Скопытился, дружище, покинул мир живых, а это - оно обвело тощими руками окружавший их лес. - Это Яма, куда попадают все, кому не суждено подняться в Гору.
- Что я должен вспомнить?
- Ха, не все так просто! Здесь нельзя взять и получить ответ на вопрос. Тем более, если от этого так много зависит. Поймешь в свое время.
Что-то было не так в нем, что-то было не так в его словах. Таился в них и в черных провалах глаз без зрачков и радужки, в приподнятых уголках губ какой-то подвох.
- Ну! - беловолосый, казалось, начал терять терпение. - Ты идешь или нет? Учти, надолго я тут с тобой не останусь. Солнце здесь невозможно, но дождь рано или поздно закончится, и тогда пчел уже ничто не удержит.
Андрей понял, что тот имеет в виду и содрогнулся. У него не нашлось ничего, что можно было бы противопоставить последнему доводу.
- Хорошо, - заставил он себя выговорить. - Я пойду.
- Отлично! - беловолосый хлопнул в ладоши и ткнул пальцем Андрею за спину. - Нам туда.
Он зашагал в указанном направлении, и Андрей поплелся следом, недоверчиво рассматривая высокую, тощую, нескладную фигуру своего провожатого и ломая голову над тем, где и когда раньше он мог видеть это зловещее создание. Оно почему-то казалось ему странно знакомым. Это было жутко и неприятно, и вызывало легкое, недоуменное головокружение, но тем не менее это чувство постепенно росло, с каждым шагом все более превращаясь в уверенность. Они встречались, и, возможно, даже не раз. Память не могла подсказать ничего, но глубоко на дне души, в той самой первобытной, бессознательной тьме, из которой он пришел сюда, поселилась твердая уверенность.
Как бы то ни было, тварь оказалась права. Вскоре лес вокруг начал редеть, а под ногами влажно захлюпала грязная жижа. Через несколько минут, миновав последние чахлые, мучительно изогнутые деревца, они вышли к болоту.
Тут и там между островками ярко-зеленой травы виднелись черные провалы топей, подернутые легкой рябью из-за непрекращающегося дождя, и в воздухе висела легкая дымка тумана. Пахло плесенью и пустотой. В некоторых местах из болота поднимались высокие грязно-белые замшелые камни, испещренные многочисленными надписями на неизвестном Андрею языке - сложные, угловатые знаки были вырезаны неведомым художником с большой тщательностью и мастерством.
- Это граница, - словно прочитав его мысли, заявил провожатый, осторожно ступая с кочки на кочку. - Обелиски хранят границу.
- От ульеголовых? - спросил Андрей и ничуть не удивился, услышав в ответ хриплый смех.
- От подобных тебе, дружище! От обычных смертных людей, которым всегда нужно, чтобы кто-то был прав и кто-то виноват, чтобы на всем вокруг висел ярлык, и можно было с легкостью отличить одно от другого, добро от зла, тень от света. Только таким и нужна граница, только таких она и остановит. А ульеголовым нечего делать на той стороне.
Андрей хотел было ответить, что ни за что бы не полез через болото в здравом уме, несмотря ни на какие ярлыки и идеалы, но ему ясно представился вдруг низко гудящий улей, бывший некогда человеческой головой, пустые глазницы, служащие воротами для пчел, и слова застряли в горле. Тем более, что все его внимание сосредоточилось на том, к чему они приближались.
Из тумана впереди выступала башня. Широкая, массивная, сложенная из разнокалиберных камней, покрытых мхом и лишайником, она казалась продолжением здешней земли, неподвластной времени. Несокрушимым истуканом, древним зловещим идолом нависала она над лесом и болотами, впитывала их соки, страхи и чаяния.
Истинный хозяин этих мест возвышался сейчас перед Андреем, бесстрастный, беспощадный, хранящий неисчислимые кошмары в своих глубинах. И тем ужасней оказалось вновь всколыхнувшееся ощущение dИjЮ vu, настолько сильное, что от него нельзя было просто отмахнуться. Он видел ее когда-то. Точно видел. Эти мощные темные стены, эти узкие провалы бойниц высоко вверху, под изъеденными временем зубцами, окаймляющими вершину. В снах? В горячечном бреду?
Мелькнула мысль, что, возможно, он бывал здесь раньше. В те минуты, что лежал на асфальте, чувствуя, как уходит из тела жизнь, уносимая равнодушной кровью. Пока вокруг суетились прохожие, пока противно визжала некрасивая девушка с ярким розовым зонтиком, пока уходили в гниющее небо пульсирующие, тревожные сигналы сотовых телефонов, он был здесь.
Высокие створчатые двери оказались приоткрыты. Беловолосый подошел к ним и, торжественно вскинув руки, воскликнул:
- Добро пожаловать!
Но еще прежде, чем он толкнул створки, Андрей знал, что находится за ними. Узкая винтовая лестница, поднимающаяся между украшенных орнаментом стен. Знал он, и что изображено на орнаменте.
Двери открылись, обнажив густую, непроглядную тьму, пахнущую затхлой сыростью. Что бы ни обитало внутри, оно не любило света.
Беловолосый согнулся в шутовском поклоне, шаркнул ногой.
- Прошу вас, сеньор!
Андрей резко выдохнул, словно собираясь глотнуть водки, и шагнул вперед. Действительно, внутри его ждала лестница, истертые временем ступени, сложенные из того же камня, что и вся башня, и точно так же покрытые бледно-зелеными пятнами лишайника.
- Поднимайся, - прошелестел сзади Беловолосый. - Самое главное наверху.
Андрей послушался. Шаг за шагом, вдох за вдохом, сон за сном. Один образ за другим. Они всплывали вдруг из глубин его сознания, яркие, живые. Достоверные.
Крылья. Он вспомнил черные крылья и ветер, бьющий в лицо. Чей-то яростный, хриплый вопль, отчаянную, жестокую безысходность в глазах, полных слез. Вспомнил кровь, текущую по этим ступеням, пар, поднимающийся от нее. Вспомнил белые вспышки молний, освещающие сотни обнаженных человеческих тел. И еще голод. И радость.
Мрак вокруг не позволял разглядеть орнамент на стенах, но Андрею уже не нужно было видеть. Демоны, пожирающие людей - вот, что неизвестные мастера высекли на этих холодных стенах в незапамятные времена. Жадные пасти демонов. Тысячи тысяч людей. Бывших людей. Беспомощных, беззащитных перед хозяевами, перед погонщиками. Боль и смерть были их уделом. Вечная, бесконечная смерть.
Лестница закончилась. Они стояли на вершине башни, и холодный ветер бил Андрею в лицо, трепал волосы. Здесь. Это случилось здесь.
На площадке, небрежно выстланной соломой, не было ничего, кроме изящного деревянного столика, на котором стояла шахматная доска, да двух стульев рядом.
- Мат черному королю, - прошептал Андрей, не понимая, откуда взялись эти слова.
- Именно, - раздался у него за спиной голос беловолосого. - Взглянешь?
Андрей на негнущихся ногах подошел к столу. Не хотел подходить, но подошел. Больше ничего не оставалось. И правда, черный король был зажат в угол. Мат черному королю. Фигуры и доску покрывала плесень. Мат черному королю.
- Я ничего здесь не трогал - сказал его спутник. - Тридцать восемь лет.
Андрей понял. Вспомнил. Но пока не поверил. Не мог поверить. Потому что он был все еще он, Андрей Алексеевич Ладов. Тот самый, который сердился, когда Катя Сорокина бросала вниз сушки, вместо того, чтоб грызть их. Тот самый, который одним темным январским вечером катил с горки на санках, еще не зная, что впереди замешкалась маленькая девочка, жившая по соседству. Тот самый худой прыщавый парень, который однажды сжимал в руке кухонный нож и кричал на своего пьяного отца, изо всех сил стараясь не заплакать. Тот самый, черт его дери, Андрей Алексеевич Ладов, который все-таки не смог сдержать слез, выйдя из кабинета бывшего лучшего друга, цинично отправившего его в утиль.
И теперь он цеплялся за себя, за свою прошедшую, невзрачную, нелепую жизнь, цеплялся изо всех сил, несмотря на то, что внутри стремительно росло, набирая силу, нечто чуждое, могучее, черное, кровожадное. Его истинная, изначальная сущность. То, чем он был на самом деле. Здесь, в Яме, внешний облик всегда являлся отражением внутреннего. Здесь нельзя скрыться под маской, нельзя спрятать, утаить свой настоящий облик. И теперь демон рвался наружу.
С влажным треском разошлась нежная человеческая кожа на спине, выпустив огромные черные крылья, и Андрей, упав на колени, зарыдал от обиды и боли. Потому что даже у тех несчастных, что бродили сейчас по лесу за болотом, у тех, кого рвали клещами, жгли в огне, пожирали заживо - у всех у них оставалась их душа, их бытие, их посмертие. А он, Андрей Алексеевич, оказался всего лишь маскарадным костюмом, легендой, вымыслом, наказанием, тюрьмой для проигравшего в шахматы исчадия ада. Он никогда не рождался на свет, и никогда не умирал, и ничто, ни одна капля крови, ни один глоток вина, ни один поцелуй во всей его жизни ему не принадлежали. Потому что его не было.
И сейчас ему предстояло исчезнуть. Дико, протяжно закричал он, проваливаясь в пустоту настоящего небытия, чувствуя, как меняется тело, как наполняет сердце жестокость, и как с колен поднимается совсем другое существо - великий Лорд Ямы, один из хозяев Ада. И последнее, что услышал Андрей, прежде чем навсегда перестать существовать, был хриплый, утробный смех этого чудовища.