РУДНИК

И будешь есть хлеб в поте лица своего,

доколе не возвратишься в землю,

из которой ты взят, ибо прах ты,

и в прах возвратишься.

Бытие, 3:19

Я помню все... Ведь память умирает только вместе с человеком. А боль живет во мне вместе с воспоминаниями... Боль, вечная, ни на мгновение не прекращающаяся боль - только потому, что я один раз допустил ошибку, которую невозможно простить, и нет и не будет больше способов исправить ее...

Но боли тоже осталось недолго. Память умирает вместе с человеком - моя умрет уже скоро.

Те дни встают передо мной так отчетливо, словно все это было не полвека назад, и даже не вчера, а сегодня утром. Кажется, что тогда воздух был чище, люди добрее, а звуки громче. Но так происходит со всеми - я знаю, мир не изменился, это я состарился. Страшно подумать, состарился, и не заметил... Состарился, и ничего не сделал. Даже не попытался... Но теперь у меня есть возможность исправить этот недочет. И есть даже время для этого - правда, совсем немного. Слышны крики на улице. Надеюсь, до меня не доберутся прежде, чем я закончу. Еще надеюсь, что полиция - а рано или поздно она прибудет сюда, я уверен - найдет эти мои записи, и тогда мир узнает, что же все-таки здесь произошло, и кто в этом виноват. Не хочу, чтобы в и без того непонятной и страшной вселенной стало еще одной тайной больше. Итак, приступим...

***

Я помню их. Я был тогда совсем мальчишкой. Детей было мало в поселке, развлечений для нас - еще меньше, и любимым зрелищем было Прибытие. Это случалось раз в год, в строго определенное время, и каждый год в этот день мы все, несмотря на категорические запреты родителей, выбирались к рудниковым холмам и смотрели. Их привозили на автокарах - больших черных фургонах без окон. Таких автокаров было пятнадцать - двадцать штук. Прямо к руднику подъезжать было нельзя - это строжайше запрещено. Поэтому, по невесть когда установившейся традиции, фургоны останавливались где-то в полукилометре от рудника, на берегу небольшого озерца. Все пространство между рудником и этим озером прекрасно просматривалось с холмов, где обычно сидели мы. Из фургонов медленно выгружались люди - заключенные и солдаты - и собаки. Зеков, триста, может, четыреста человек, выстраивали в длинную колонну по четверо. Все они были в серых грубых робах и таких же шапках, руки - скованы за спиной, на каждом был ошейник, как я понимаю, с индивидуальным номером или чем-то вроде того. По сторонам от колонны выстраивались солдаты в черных длинных шинелях и шлемах. Их лица были закрыты респираторами. Наверное, предполагалось, что это спасает от ядовитой рудниковой пыли. У каждого солдата был автомат, а у некоторых еще и собаки - огромные свирепые псы. Они без перерыва огрызались на заключенных, и солдатам приходилось постоянно их сдерживать, что даже этим накачанным мужчинам давалось с явным трудом. Построившись, колонна бесшумно трогалась. Зеки шли. Ни разу я не видел, чтобы кто-нибудь из них попытался в это время сбежать. Из самого рудника - да, однажды. А на этом пути - нет, хотя, в принципе, и шансов у них не было. Но пули охранников прервали бы их страдания сразу, а пройти эти пятьсот метров до рудника означало обречь себя на медленное, мучительное умирание. Никто из привезенных не доживал до следующей смены. Последние полторы или две недели перед очередным Прибытием рудник простаивал, и наши родители - обслуживающий персонал центра управления - на работу не ходили. Тогда я не знал, почему. Теперь знаю.

Но эти люди в сером все равно шли. Шли, хотя слава о подобных рудниках достигла самых отдаленных уголков обитаемой вселенной. Они шли, хотя знали, что никогда не вернуться домой, к родным и любимым. Но надеялись вернуться. Потому что, как и все мы до последних часов, не верили, что могут умереть. Потому что надеялись пережить год. Потому что год в руднике приравнивался к любому наказанию. Потому что, чтобы ты ни сделал, и к чему бы тебя ни приговорили, выбрав год в руднике, ты получал возможность, проработав этот год, вновь стать свободным. Никого и никогда не гнали в рудник насильно - туда шли лишь добровольцы. Они сами ступили на этот путь, они надеялись выжить, как надеялись и их предшественники, и предшественники их предшественников. Мы тоже надеялись. Но за все те годы ни разу не видели, чтобы назад к автокарам вместе со сдавшим зеков рудниковой охране конвоем шел еще кто-нибудь. Рудник охотно принимал свежую человеческую кровь, но ни капли не отдавал обратно. Это жадное, бездушное чудовище жрало людей сотнями, и ни разу не подавилось, ни разу не отпустило чью-либо жизнь. В руднике правила жила и правила всемогущая, беспощадная смерть...

Но умирали они не сразу. Я думаю, что сначала им даже нравилось в руднике. К тому же, всем зекам, само собой, выдавали респираторы. Это создавало некую иллюзию безопасности и защищенности. Именно для этого респираторы и выдавались, потому что от пыли они не спасали. Никак. Эта пыль проникала везде, проникала туда, куда физически не могла проникнуть. По рассказам отца я знал, что несколько раз ее находили даже в герметичном блоке центра управления. А в самом руднике от нее не защищали ни респираторы, ни противогазы, ни скафандры. Но она не доставляла особых неудобств. Работа была тяжелой, и ее было много, но этим людям было не привыкать, они втягивались в нее и забывали о пыли. А когда понимали, что в их легких что-то живет, было уже поздно. Но даже если бы они постоянно помнили о пыли, даже если бы знали, какую опасность она несет, то все равно было бы поздно, если вы понимаете, о чем я. Спасения не существовало. Но заключенные все-таки были людьми, а человеку, пока он жив, свойственно надеяться и верить в счастливый конец. Они были людьми, и им хотелось того же, чего хочется всем нам.

Кормили в руднике, видимо, не очень. Оно и понятно: зачем тратиться на тех, кто так и так вскоре отдаст Богам душу. Жилой корпус практически примыкал к ограде. Этого я тоже никогда не понимал. Но я вообще многого в мире не понимаю. Так было. От жилого корпуса до стены, состоящей из бетонных плит с колючей проволокой наверху, было всего около двух метров. Иногда, когда мы, нарушая строжайшие запреты взрослых, играли у этих стен, зеки из окон просили нас сбегать в поселковый магазин за белым хлебом и чаем и кидали через стену камешек, завернутый в трешницу. Не знаю, почему, но они всегда давали именно трешницу. Белая буханка и пять упаковок чая (для чифиря, дорогие мои, для чифиря) стоили столько, что из этих денег оставалось больше половины. Сдачу мы оставляли себе, а покупки кидали назад в окна. Не помню случая, чтобы пакет не долетел или не попал в окно - зеки наловчились их ловить, а мы наловчились их кидать. Вообще-то, такие действия были противозаконны. И охранники на вышках, несомненно, видели все, однако ничего не предпринимали. Думаю, зеки не зря привлекали к этому детей - будь на нашем месте взрослые, охранники, я уверен, воспрепятствовали бы. А так они равнодушно наблюдали за происходящим со своих вышек, пряча лица за респираторами и солнцезащитными очками. В руках у каждого был автомат. Но всего один раз на моей памяти они воспользовались оружием. Я при этом присутствовал. Мы играли в догонялки недалеко от ограды. Резкий, громкий, жестокий окрик "СТОЙ!!!" разорвал пространство жаркого летнего дня, наполненного нашими мечтами и смехом, разорвал навсегда - я уверен, с того момента никто из тех, кто был тогда там, ни разу не почувствовал себя полностью счастливым, наш мир переломился и погрузился в череду несчастий. Мы все обернулись на крик - как раз, чтобы увидеть, как высокий человек в сером пытался перебраться через колючую проволоку на верху стены. Был он худощав и ловок и имел все шансы благополучно спуститься на другой стороне, не оставив на колючках клочьев одежды или кожи. До сих пор не понимаю, на что рассчитывал этот сумасшедший зек. Может, так он сводил счеты с жизнью?..

Автоматы ударили сразу с двух сторон. Их оглушительное сухое стрекотание до сих пор звучит в моих снах. Короткие, как удар топором, очереди рванули тело несчастного. Он, не издав ни звука, рухнул вперед и безжизненной, пустой куклой повис вниз головой, зацепившись за коварную колючую проволоку. Она держала его крепко - даже мертвого, рудник не выпускал никого. Звенящая тишина заполнила все вокруг. По грязно-серому бетону вниз поползли темные струйки крови. Они скапливались у подножия стены, образуя все растущую лужицу. А мы стояли и смотрели, застыв на месте от изумления, страха и непонятного животного благоговения перед смертью. Пять секунд назад этот бедняга дышал, думал, хотел чего-то, а теперь висел такой же мертвый, как стена под ним, и руки его чуть качались из стороны в сторону, словно под ветром.

А мы стояли и смотрели.

Потом раздался треск, тюремная роба не выдержала, разорвалась, и тело мешком свалилось вниз, в набухший и потемневший от крови песок.

Мы стояли и смотрели.

Надеюсь, в вечной тьме, куда совсем скоро отправлюсь, я смогу взглянуть в глаза этому человеку. Рассудок утешает меня, что его постигла участь лучшая, чем всех его товарищей: ему удалось умереть быстро, избежать ужасных мук, что ждали его в будущем. Кроме того, я склоняюсь к мысли, что он не зря пытался бежать, когда мы играли под стеной - может быть, он намеревался прикрыться нами, как щитом, думая, что солдаты не станут стрелять в детей. Но мне все равно почему-то стыдно перед ним. Возможно, из-за того, что мне понравилось это зрелище. Я наслаждался им. Я был в восторге. Первый раз в жизни видел, как стреляли в человека. Но, к сожалению, не в последний. Потом мне довелось испытать это еще раз.

***

Он пришел в поселок с севера. Оттуда приезжали автокары с заключенными и большие грузовики, которые забирали полученную руду. Не знаю, как он умудрился пройти такое расстояние по пустыне. Насколько я помню, при нем не было ничего, в чем можно было бы хранить еду или воду. Но он останется сплошной загадкой навсегда.

Впервые мы увидели его поздним вечером, когда курили, прячась от взрослых в холмах. Кто-то из нас привстал, чтобы достать бумагу для самокрутки из кармана, и вдруг резко пригнулся:

- Шухер! Там мужик какой-то!..

Мы осторожно высунули головы из кустов, в которых оборудовали себе убежище. Внизу действительно шел мужчина. Высокий, в кожаном запыленном плаще и широкополой черной шляпе, похожий на героев старых вестернов, которые так любил смотреть мой отец. Он шел не спеша, словно возвращался домой после утомительной, но приятной прогулки. Солнце уже почти село, и теплый оранжевый закат пылал над горизонтом за его спиной. Когда он добрался до подножия холмов, нам удалось рассмотреть его лицо. Население поселка даже в лучшие времена не превышало двухсот человек, и здесь все знали всех. Этот не был местным, мы видели его первый раз. Он пришел пешком, и мы испугались его. Он начал подниматься по склону холма, глядя себе под ноги и напевая что-то в полголоса на незнакомом нам языке. Не сговариваясь, мы бросились прочь и разбежались по домам, забыв позаботиться о запахе изо рта. Кое-кому сильно влетело в тот вечер, в поселке курение считалось страшным грехом - всем нам предписывалось беречь наши особенные легкие.... Насколько я понимаю, никто тогда так и не сказал о незнакомце взрослым.

На другое утро я проснулся с мыслью, что должен узнать, кто такой этот человек в плаще. Мне было неполных тринадцать лет, я еще не сталкивался в жизни с существом, а тем более человеком, который причинил бы мне вред. Я боялся незнакомца, но причины боязни были мне непонятны, и любопытство, которое всегда отличало меня, взяло верх.

Позавтракав и пообещав матери не ходить к руднику и не делать глупостей, я отправился гулять по поселку, пытаясь обнаружить если не самого пришельца, то хотя бы следы его пребывания. Это мне не удалось, и после полутора часов безуспешных поисков я отправился в холмы, надеясь найти там своих друзей Однако их там не было. Там был он. Я нашел его в том самом месте, откуда мы вчера наблюдали за ним. Мужчина сидел под деревом, прислонившись к стволу спиной, и курил трубку. Я впервые увидел курящего взрослого не на экране телевизора и очень удивился. Любопытство окончательно возобладало над страхом, превратив его в маленькую, съежившуюся от смущения опаску.

Я шагнул к нему. Человек поднял голову, и посмотрел на меня. Его глаза были странного песочного цвета, и в них отсутствовала угроза, наоборот, я вдруг увидел там легкий испуг. Этот мужчина, приведший нас в такой ужас вчера, сейчас сам боялся меня. Это окончательно укрепило мою смелость, и я, подойдя к нему совсем близко, сказал, как нас учили говорить в подобных случаях:

- Здравствуйте, добрый человек.

По-моему, это удивило его. Он усмехнулся и ответил:

- Даже так.... Ну, и ты здравствуй, парень. Что тебе нужно?

Пришелец говорил с сильным акцентом. Я знал, что такое возможно, но никогда раньше не сталкивался. Акцент и этот вопрос смутили меня. Я уже хотел было извиниться и уйти, но тут он снова спросил:

- Ты местный?.. Я имею в виду, ты из поселка?

Я кивнул, хотя и не понял, что еще можно было иметь в виду под словом "местный". Он как-то недобро прищурился:

- А родители, наверняка, в руднике работают? В центре управления?

- Да. Папа работает. Мама дома хозяйством занимается.

- А сам ты, когда вырастешь, кем быть собираешься? Тоже оператором на
руднике?

Я снова кивнул. Рудник был нашей жизнью, нашим богом и нашим ребенком, за которым необходимо было ухаживать. Мы существовали только благодаря ему и ради него.

В песочных глазах, устремленных прямо на меня, что-то плеснулось, какое-то сильное чувство. Не знаю, что именно, может, презрение, может, ненависть. Но чем больше я вспоминаю тот момент, тем сильнее убеждаюсь, что это была просто жалость...

Потом он опустил глаза:

- Знаешь, я тоже когда-то хотел попасть на этот рудник. Мечтал об этом. Однажды мои мечты сбылись.

До меня не дошел смысл сказанного. Я почему-то решил, что он хотел устроиться в обслуживающий персонал. На нем не было респиратора, он не боялся пыли, значит, принадлежал к нашим. Но я никогда не видел его в поселке, поэтому спросил, когда это было. Он криво усмехнулся:

- Очень давно, парень... тебя еще и не планировалось. Сколько тебе лет?

- Двенадцать. А вам?

- Какая разница... Все равно я намного старше тебя. Кроме того, можно считать, что мне всего год. Один чертов год, проведенный в этом аду... - он мотнул головой в сторону рудника. Тут я понял. Это был бывший заключенный. Человек, проживший в руднике год, выживший, несмотря ни на что, и получивший свободу. А теперь он вернулся. Не могу сказать, какие чувства бились во мне в тот момент. Было что-то и от радости, и от страха, и от восхищения, и от недоверия... Наверное, весь этот коктейль целиком отразился на моем лице, потому что пришелец, взглянув на меня, негромко засмеялся. Мне стало неловко, и я сказал первое, что пришло в голову:

- Пойдемте в поселок. Там вам все обрадуются.

Я не сомневался в своих словах и был уверен, что жители будут рады видеть этого человека. Во всяком случае, мои родители точно встретили бы его со всем возможным гостеприимством. Однако незнакомец вдруг встрепенулся, нахмурился, весь подобрался, словно готовясь к прыжку, лицо его стало непроницаемым:

- Нет, ни в коем случае...

- Почему? Зачем же вы тогда пришли?

Пришелец уставился в землю. Я не мог видеть его лица за широкими полями шляпы, но кулаки его сжались так, что костяшки пальцев побелели. Некоторое время он молчал. Потом снова поднял голову. По его щекам текли слезы. Этот странный человек плакал.

- Уходи, парень. Иди домой, но не вздумай никому рассказать обо мне.

Мое сознанье отказалось сразу воспринять услышанное, опасность, которой дышали его слова, оказалась не видна мне:

-Почему?!

Он помолчал, вздохнул, потом мотнул головой в сторону рудника:

- Это же ад, малыш... Это чертова преисподняя. И как во всякой преисподней, там живет Дьявол. Ты понимаешь, о чем я?

Я кивнул.

- Так вот, много лет назад я заключил с ним договор... и он выпустил меня. А теперь я собираюсь поквитаться с ним... Чтобы он больше никого не убил.

- Не понимаю...

- И не надо. Иди домой, я сказал! И молчи про меня, не то смотри...

Он достал нож - длинное широкое лезвие, чуть изогнутое, блестящее. Смертельно опасное. Я вдруг все понял. Он угрожал убить меня. Лишить жизни этим самым ножом. Такого никогда не случалось у нас, но я же смотрел телевизор и знал, что к чему. Я развернулся и бросился бежать, не оглядываясь, задыхаясь от подступившего к горлу страха. А вслед мне раздалось:

- Никому, слышишь?! Никому!

Я примчался в поселок. Пот тек с меня ручьями, никогда в своей жизни мне не приходилось бегать с такой скоростью. Первым желанием было побыстрее и понадежнее спрятаться. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Дома никого не было. Я забился в самый дальний и темный угол нашего чулана и там, выплакавшись, приходил в себя около двух часов, пока не высох пот, пока пробудившийся во мне первобытный страх не растворился в окружающем спокойном и безопасном мраке. Успокоившись, я вышел из чулана с твердым намерением рассказать обо всем родителям, но что-то остановило меня. Странное предчувствие чего-то очень нехорошего пробудилось во мне. Оно было настолько сильным и неожиданным, что я даже растерялся. Я не боялся угроз незнакомца, ни минуты не сомневаясь, что мужчины поселка легко одолеют одинокого пришельца, но почему-то хотел послушаться его. Когда под вечер мать с отцом вернулись, я все еще был в замешательстве. Голова моя настаивала на том, что нужно срочно все рассказать, причем немедленно, а сердце отчаянно кричало, что этого делать нельзя ни в коем случае, потому что тогда непременно случиться нечто, могущее сломать и разрушить все...

На свою беду, я был очень рассудительным ребенком, предчувствиям особо не доверял, и тогда разум все-таки победил, хотя и с очень большим трудом...

Был уже поздний вечер, когда я, наконец, решился. Отец выслушал меня очень внимательно, не перебивая. Внешне он был совершенно спокоен, в отличие от матери, которая поминутно менялась в лице во время моего рассказа. Когда я закончил, он встал, потрепал меня ласково по голове и ушел куда-то. Вернулся он через несколько часов, уже почти под утро. Я лежал в своей комнате в кровати, и мне полагалось спать, но само собой, уснуть в ту ночь, как и во многие последующие, я не мог, поэтому слышал, о чем говорили отец и мать. Все взрослые мужчины поселка обыскали окрестности так тщательно, как только были способны, однако не смогли обнаружить напавшего на меня незнакомца. Но зато на месте нашей встречи они нашли брошенную трубку и явные следы борьбы, так что в правдивости моих слов никто не сомневался. Отец сказал, что ожидать можно всякого, и что охрана рудника на всякий случай уже усилена, также организовано постоянное патрулирование на улицах поселка.

Казалось бы, бояться нечего. Таинственный и странный незнакомец должен был быть пойман. Однако именно это и пугало меня больше всего. Где-то внутри распускалось страшным цветком явное осознание - уже не предчувствие, а именно осознание - того, что я совершил самую серьезную ошибку в своей жизни...

Разум отступил и потерялся окончательно. Ошибка совершена, и теперь было необходимо исправить ее. Во что бы то ни стало. Понимая, что родители ни за что не выпустят меня из дома, я даже не стал просить их об этом, а просто вылез в окно. Я знал, что, обнаружив мою пропажу, они будут очень испуганы, и жалел их, но не мог ничего поделать с собой. Также я прекрасно осознавал, как мне влетит от отца после - если это самое "после" наступит, конечно - но тогда меня это не волновало совершенно.

Стараясь не шуметь, я прокрался по нашему саду, осторожно перебрался через забор и побежал по темной улице к холмам, держась в тени домов, что бы не сразу попасться на глаза патрулю, который мог вывернуть из-за любого угла.

Небо было абсолютно чистым, солнце еще не появилось, лишь залило горизонт на востоке алым светом. Было прохладно и влажно

Патруль по поселку действительно ходил. Два раза мне пришлось запрыгивать в чужие палисадники, чтобы избежать встречи с ним. Единственное, что патрульные могли сделать мне - отвести домой и сдать на руки родителям, но именно этого я в тот момент и боялся сильнее всего. Мне было необходимо найти того человека. Признаться. Извиниться. Предупредить. Я вышел за пределы поселка, прячась в кустах, добрался до холмов. Однако там его не было. Он исчез, растворился, скорее всего, ушел в пустыню, поняв, что здесь ему негде спрятаться. В отчаянии я сел на землю и заплакал. Не скажу, что меня мучила совесть, нет, я боялся не за незнакомца, а за нас - за себя и за тех, кого любил. И еще сильнее боялся потому, что не знал, что именно так пугает меня.

Солнце постепенно выплывало из-за горизонта. Большим красным диском оно повисло на восточном краю небосклона, уже светя, но еще не грея. Мне стало зябко, и я встал, чтобы идти домой, вся моя активность исчезла, уступив место глухому тревожному отчаянию. Я посмотрел в пустыню, что расстилалась, вечная и равнодушная, за холмами, - и тут увидел незнакомца. Он шел внизу, медленно и торжественно, шел к руднику. Я выругался и побежал вниз; чудом удержавшись на ногах, слетел со склона и бросился к нему. Он повернулся ко мне и застыл в замешательстве, явно не понимая, чего от меня ожидать.

- Стой! Стой! - кричал я на бегу. - Тебе нельзя туда! Нельзя! Они знают! Там удвоенная охрана! Они ждут тебя! Они схватят тебя! Не на... - меня встретил удар тяжелого, твердого кулака. Я с размаха опрокинулся на спину, еще не понимая, что произошло. Из разбитых губ потекла кровь. Незнакомец вдруг как-то по-дурацки хихикнул:

- Убьют?! Да я все рано мертвец, понимаешь?! Мне не пережить еще одной ночи в пустыне! В холмах мог бы... Это все ты, маленькая мразь! Надо было прикончить тебя тогда! А я пожалел, дал убежать...

Он был бледен, зарос щетиной, под глазами - темные мешки...

- Видит бог, я не хочу бойни... но теперь ничего не изменишь.... Силы еще мало, но чем черт не шутит... А с тобой, малец, - он ткнул в меня пальцем, - мы еще встретимся! Обещаю! Будь ты проклят! - незнакомец вдруг всхлипнул, повернулся и быстро зашагал к руднику. Я медленно поднялся и смотрел ему вслед. Кровь текла по подбородку, капала на рубашку, но я не обращал на нее никакого внимания. Мне было не до рубашки или разбитых губ. Я смотрел. И я видел все.

Он шел к руднику. Взвился ветер, откинув назад полы его плаща, бросая пыль ему в лицо. Ветер не пускал его. Но ему было наплевать на ветер...

Рудник возвышался перед ним огромной бесформенной массой, серой, как и все вокруг: высокие ворота, уродливые и смертельно опасные сторожевые вышки, ровная полоса стены с кольцами колючей проволоки поверху, а за стеной вверх вздымалась громада рудникового купола, покрытого бесчисленными антеннами, надстройками и заплатами.

На тех заплатах, что были посвежее, и еще не успели покрыться ржавчиной, играли алые блики солнца...

Он шел к руднику. Когда до ворот оставалось около пятидесяти метров, с ним заговорили. Я не знаю, кто именно, голос был до неузнаваемости изменен громкоговорителем, но я уверен в одном - это был не мой отец, я верю, что это был не он, я очень хочу верить в это, и верю, если вы понимаете, о чем я

- СТОЯТЬ!!! ЭТО ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!!!

Незнакомец не остановился даже на секунду. Он шел к руднику.

-СТОЯТЬ!!!

Он шел к руднику...

- НАЗАД!! ЭТО ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!! МЫ БУДЕМ ВЫНУЖДЕНЫ ОТКРЫТЬ
ОГОНЬ!!!

Я оцепенел - огонь... "огонь" значит, они будут стрелять. Снова стрелять. А ведь он не остановится, и тогда его убьют.

Шел к руднику...

Там, за воротами, за вышками, боялись его. Боялись, что не смогут победить. И следующий вопль был адресован не столько автоматчикам, сколько самому пришельцу:

-ОГОНЬ!!!

Ненавистный треск автоматов - самый кошмарный звук в моей жизни - взвился над замершей пустыней. Человек в плаще сделал еще несколько шагов и остановился. Он не падал, как тот бедняга на стене, он не истекал кровью, не кричал от боли, а просто стоял и смотрел вперед. Смотрел на рудник. Они стреляли в него, пули рвали в клочья иссохшую почву вокруг, кромсали его тело, а он стоял, не двигаясь, словно ничего страшного не происходило. Я не видел в тот момент его лица - я вообще больше никогда не видел его лица - но уверен, он улыбался. Это продолжалось недолго - может, секунд двадцать, может, меньше. Потом за воротами закричали. Так, как будто увидели Дьявола. Думаю, так оно и было...

В следующий миг одна из заплат на куполе с грохотом оторвалась. Из открывшегося отверстия вырвалась струя пыли - серая, с чуть коричневатым оттенком. Я боюсь даже представить себе, что происходило в этот момент внутри купола. Неудивительно, что никаких останков после не нашли..

Струя эта вдруг изогнулась, взметнулась горизонтально вверх, а потом гигантским хлыстом обрушилась на ворота. Те разлетелись в мелкое крошево, словно были сделаны из фанеры; я еще успел увидеть, как обваливаются сторожевые вышки, а через секунду там все закрыло густое облако пыли. На месте ворот бушевала настоящая пылевая буря, еще несколько заплат оторвались одна за другой, земля тряслась, и я с ужасом увидел, как проваливается купол. Клубящаяся волна пыли покатилась в разные стороны. А пришелец все стоял, будто ждал чего-то. А когда та ужасная серая волна накрыла его, я повернулся и бросился бежать. Не помню, как очутился на гребне холмов. Там я упал лицом в траву и несколько минут лежал, не двигаясь. А когда все-таки поднялся, все уже кончилось.

Рудника больше не было. На его месте бесформенной грудой раскинулись полузасыпанные руины. Я зря убегал. Пыль осела, так и не успев дотянуть до того места, откуда я наблюдал за трагедией. Все вокруг снова было безмятежно: белое небо безучастно взирало сверху, солнце, алое и равнодушное, чуть выше поднялось над горизонтом, за который убегала бесконечная гладь пустыни. Она была точно такого же цвета, как и глаза того человека. Покой нарушали только крики людей, бегущих из поселка. Я затаился в траве, а когда они миновали меня, осторожно выбрался и пошел к дому. Плакать не было ни сил, ни желания - с тех пор я никогда больше не плакал. Чувств не было, мыслей не было. Я знал только, что никому ничего не скажу. И знал еще кое-что.

А с тобой, малец, мы еще встретимся! Обещаю! Будь ты проклят!

***

Стоит ли говорить о том, что было дальше... Все взрослые, находившиеся в тот день на работе, пропали без вести, рудник был разрушен. Смысл нашей жизни исчез. Горе и боль стали нашей жизнью. Мы собирались улететь, но как оказалось, мое поколение не было приспособлено для жизни в атмосферах других миров. Наши легкие и то, что жило в пыли, находились в таком тесном симбиозе, что гибель одного непременно вызвала бы гибель другого. Наши матери - а отцов практически ни у кого не осталось - еще имели возможность, пройдя долгий курс интенсивной терапии, дышать другим воздухом, мы же были привязаны к своему миру навсегда. Мы остались. Матери тоже. На то они и матери, чтобы оставаться с детьми. Даже с теми, у которых нет будущего.

Шло время... Раз в год прибывали очередные представители следственной комиссии, привозили гуманитарную помощь и изо всех сил пытались хоть что-то выяснить о причинах той страшной и непонятной катастрофы, что случилась на руднике. Никто из нас ничего не знал. В развалинах проводились тщательные раскопки. Ни одного трупа. Ни одного фрагмента. Ничего, что могло бы указать на источник аварии. Ничего...

Потом и эти специалисты исчезли. Гуманитарная помощь регулярно доставлялась, правительство все-таки не забывало о нас

Шло время... Мы постепенно привыкли к нашему положению, человек ко всему приспосабливается; теперь мы были некими хранителями останков рудника, жрецами погибшего и всеми забытого бога. Поселок стал совсем маленьким - хорошо, если наберется семь десятков жителей. Меня много лет подряд избирали мэром. Я почему-то пользуюсь у них доверием. Кто-то предлагал идти через пустыню на север, туда, где вода и леса, туда, где ближе до звезд. Идея сама по себе не плоха, но я высказался категорически против. И меня поддержали - люди не хотят уходить от святых для них руин, хотя, уверен, за мной они бы пошли. Но я отказался. Отказался, потому что ждал.

А с тобой, малец, мы еще встретимся! Обещаю! Будь ты проклят!

И дождался. Сегодня они вернулись. Рудник взорвался - на этот раз, чтобы дать им свободу. Огромная толпа - в серых, давно истлевших робах, без лиц, без глаз, без голосов, без сострадания. Дети Пыли...

А впереди он - в плаще и широкополой шляпе. Такой же величественный, как та пустыня, что раскинулась вокруг, такой же непобедимый, как она, такой же безжалостный, такой же вечный. Повелитель Пыли. Мессия нового мира...

Крики в поселке давно прекратились. Все уже мертвы, сопротивление сломлено. Люди проиграли окончательно, Пыль торжествует. Мертвая тишина. Но я знаю: они ходят по улицам, они обшаривают дома. Я забаррикадировал входную дверь и заперся в комнате на втором этаже, чтобы написать это, но на спасенье даже не надеюсь. В нем нет смысла. Незнакомец в плаще пришел за мной. Много лет назад, будучи еще человеком, он проиграл свой главный бой. Из-за моей ошибки. А теперь служит новому господину. Скоро я еще раз посмотрю в странные песочные глаза. Он ищет меня...

июнь 2003