Дом из потертого кирпича.
Крыша из бронзовой черепицы.
Белые стены. Мореный дуб
и для карнизов, и для паркета.
В светлой гостиной пол староват -
помнишь ту трещинку в половице?
Перед камином густой ковер,
чуть подпорченный угольной пылью.
Низкие окна. За ними сад.
Тонкая вишня в углу газона.
Роза таращит огромный глаз,
вся изогнулась от любопытства.
Флоксы - скучнейшие из цветов,
но и скучнейшим нужна прополка.
Женщина, в присядь, бросает в таз
клок одуванчиков. Это мама.
Светлые волосы. Светлый взгляд,
в серых глазах отраженье крыши.
Мальчик, скучаешь? Еще чуть-чуть.
Солнечный вечер идет на убыль.
Нити заката переплелись
с нитями порванной паутины.
Скоро вернется домой отец,
светлый, как мама, и скажет: Бегать!
Мы соберемся и побежим -
хочешь, вдоль озера, хочешь к морю.
К озеру ближе. Бежать легко.
Только бы не раздавить улитку.
К морю красивее. Крики птиц
резко усиливаются к закату.
Пристальный запах морской травы,
кисло-молочный покой залива.
Собранный голос отца: дыши
ровно, ровнее, еще ровнее.
Мы добежали! Горячий душ,
мягкое, сонное полотенце.
Ужин. Семья за большим столом.
После молитвы - обычный ростбиф.
Это так просто - семейный быт.
Это обыденно - быть счастливым.
Это естественно - чтенье книг
с матерью вместе, разбор задачек
вместе с отцом. Но кому сказать,
как отвлекает дыра в углу -
черный рокочущий телевизор.

В телевизоре, в центре синего
мертвого поля, диктор, выглаженный
и напряженный, судорожно комкая
список под рамкой прямоугольника,
медленно, четко, раздельно выговаривая
предложения, гипнотически уставившись
в точку, из которой невозможно выбраться, 
выдает новости, словно заклинания...

Диктор! Не смотри на меня!

В телевизоре грязная женщина
чуждой породы обнимает ребенка,
видимо, сына, только что выползшего
из-под развалин, видимо, выжившего
в землетрясении, стеснительно прячущего
смятку ноги под рамкой танцующего 
изображения... Ребенок! Ребенок!

Не смотри на меня!

В телевизоре дешевая девушка,
в обшарпанной ванной глядится в нашу
уютную комнату, словно в раму
зеркала, видит себя, похмельную,
отвратительную... Девушка! Девушка!

Не смотри на меня!

В телевизоре ходит человек с молоточком,
видимо, бомжик, человек с молоточком,
бродит по слякоти, человек с молоточком,
взбирается по лестнице... Человек с молоточком,

не стучи в мою дверь!

В телевизоре, где-то почти уже
за его пределами, где-то за спутанными
проводами, антеннами, железными башнями,
где-то за воздухом, где-то за волнами
возбужденного вакуума - возникаю сам я,
в пасмурном будущем, усталый, лысеющий
опрятный клерк в неопрятном поезде,
застрявший между центральными станциями,
обремененный пакетом и портфелем,
обремененный бытом и бумагами,
обремененный заботами и страхами,
и ни я будущий, ни я сегодняшний

не можем смотреть друг на друга. 

Потом в телевизоре появляется пастор.
Он долго говорит о смерти.
Я не хочу думать о смерти.
Я выключаю телевизор.

Потому что есть этот вечер.
Я в нем просто счастливый мальчик
из веселой, крепкой семьи.
Потому что такое счастье
нужно любить. И нельзя завидовать.

Потому что вы, в телевизоре, 
все вы, несчастные, обиженные, обездоленные -
все вы живете ради счастья.
Ради меня и моего счастья.

Ради долгой вечерней пробежки.
Ради серебряного горизонта
за кудлатым морским побережьем.
Ради растрепанной вишни в саду.
Ради трещинки в половице.

Надо остановить телевизор.
Надо где-то остановиться.

Давай остановимся на паутине,
просвеченной снизу ленивым закатом.
Давай полюбуемся каждою ниткой,
наполненной розовым солнечным соком.
Давай поразмыслим над переплетеньем.
Давай поблуждаем в его лабиринте,
от центра и к центру, от центра и к центру,
от центра и к центру, от центра и к центру...