Стансы

Зенит постового сменил,
и звезды закапали. Сдуру
заляпали брызги чернил
славянскую клавиатуру.

Запутавшаяся тесьма
невыдержанного курсива
порвалась в начале письма,
настроенного на спасибо.

Cпасибо жилому углу,
домашнему терпкому раю,
откуда рассветную мглу,
расслабившись, я наблюдаю.

Спасибо тому словарю,
тому языку, на котором
его же и благодарю,
ничтоже сумняшесь повтором.

Спасибочки общей беде,
привычной свободному люду:
Центр нашей вселенной - нигде,
вселенная наша - повсюду.

Мы выросли в то, что мы есть,
проголосовали ногами,
и наша неловкая честь -
ничто в государственной драме.

С повинною шеей в петле,
со сломанной шпагою в ножнах,
мы живы любовью к земле -
горчайшей земле из возможных.

Горчее, чем чайная взвесь
часов наших чернорабочих...
Земля отдаляется здесь,
сворачивается в клубочек,

и звездные стаи галдят
о чем-то своем недалече,
и руку часы холодят,
считая секунды до встречи...