Шерстобитов Анатолий Николаевич: другие произведения.

Бурситет

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть вторая

  Часть вторая Р А З Б Е Г
  Глава 1
  - Волшебство кочегарки – Мотоспециализация на марше – Шок от разоблачения "опят" - Сыч остается сычом -
   Раннее утро. Бледнея, опросталась тучка. Шорох дождика сменило плямканье каплей с крыш, хруст обрушивающихся сосулек. А вот и небосвод очистился, напитался синевой и золотом рассвета.
   Опрятненько-то как, чистенько, восхищенно осматривался Виктор, вынырнув из пыльной кочегарки, а воздух такой вкусный да пряный, не надышишься. Весна нынче удалась ранняя, теплая, чем не радость кочегару - топить меньше. Середина апреля, а они уже около двух недель обходились одним котлом из трех имеющихся. Эту же смену, к примеру, он вообще проспал, горка уголька в топке тлела совсем символически, для сохранения огня.
   Взвизгнула распахнутая дверца. Округлые синеватые язычки лениво лизали края черной грибообразной шляпы, подтаявшая красным, она походила на закатную тучу. Он включил поддув, и язычки враз обратились в острые длинные жала, зло затрепетали в голодной пляске. Поддев кочергой, Виктор разломил шляпу, и она чадно пыхнула, дым рванулся в зев топки, наружу. Разбив и переворошив комья, он перекидал шлак в поддувало. Теперь топка стала походить на шкатулку с дивными драгоценными каменьями, каждый из которых являл собою всю гамму оттенков красного цвета, от солнечно-белого внизу, в месте обдува, до густо-малинового на верхушке, венчал каковую зеленовато-голубой трепетный венчик.
   Виктор вздохнул, краса сколь бы чарующей она не была, остается красой, а работа - работой. Швырнул уголь с лопаты с боковой протяжкой, размельчая его тем самым в тонкий пласт, и пламя сразу рванулось прожорливо, как на порох, забурлило, загудело.
   Суета вокруг огня его всегда по-хорошему будоражила. Автоматические, привычные движения не мешали мыслям, мечтам и дерзким планам, таким, вроде бы, доступным и легким в исполнении, трудности же в такой момент мельчали и отодвигались на второй план. А потом, чуток позже, в пылу работы, снисходила светлая радость-зоренька, сплав мышечного и духовного восторга. В такие минуты безо всякого волевого понукания, самостоятельно, исторгалась ликующая песня, исполняемая на рокочущих, басовитых струнах связок, на пределе громкости, но, что интересно, без большого на то усилия.
   - Белеет парус одино-оокий в тумане моря голубо-оом! - затянул он и ощутил ленивую от громадной силы качку волн, пульс необъятного пространства. Словам и смыслу он не придавал никакого значения, исполнял первую пришедшую на ум песню, лучше народную или романс, где мелодия протяжная и вольная. - Что ищет он в стране дале-оокой, что кинул он в краю родно-ом!..- Все закоулки котельной, казалось, заполнились его голосом, заглушили пресное производственное бормотанье механизмов, не дозволяющих себе, бедненьким даже мига праздника чувств.
   - А, черт! - ругнулся он от избытка чувств, бессильный прочими словами охарактеризовать собственное состояние. Ему становилось понятным, почему бывают столь беспечными и пренебрегают смертельной опасностью токующие тетерева, рассыпающие рулады соловьи, равно как и простые, самозабвенно дерущие горло воробушки, просто они сохранили в непорочном естестве умение радоваться любушке-жизни, чутко вслушиваются и распознают в себе это высочайшее, ни с чем и никогда несравнимое ликование.
   - Никак головка вава?- участливо спросил он у пришедшего сменщика. И без ответа было ясно, что “вава”. Что ценного было в этом сорокалетнем мужичонке, так это неиссякаемая кладезь оптимизма. Пил он много, как-то даже вдохновенно, но раскаяния, самобичевания и нытья на собственную никчемушность у него никогда не наблюдалось. Одевался он, сквернее не придумать, в какие-то засаленные тряпки, ростом был катастрофически мал, на обличье совсем-совсем неказист, однако столь вопиющей ущербности не признавая, волочился за каждой юбкой, и что уж совсем для Виктора удивительно, волочился небезуспешно.
   - Все х,окэйно, - заверил сменщик, - врезал вчера добряче. Йэ-ээ-эх, пивка бы глотков сорок, а то душа обмирает, ссуди, брат, псалмы весь день буду орать в твое здравие...
   Скрепя сердце, Виктор ссудил, зная, что долг возвращен не будет, ссуживал уже, но не дать в такое утро, отказать просящему это просто кощунство, пусть радость даже в такой несколько извращенной форме, но множится.
   Дома, плескаясь в ванне, он снова исторг было песнь, но моментально залетевшая Инна испуганно захлопнула ему рот и повертела палец у виска.
  
   - Не беги, - дергала она его поминутно на улице за руку, - ведь все равно все уже знают, что я твоя жена...
   - Жена, женушка, женуленька, - трясет он головой согласно и чмокает, на что она отшатывается и снова крутит палец у виска.
   - На улице давно сухо, а у тебя грязь на брюках, да и туфельки бы не мешало почистить...
   - Об-бязательно, уже в этом квартале!
   - Карманы не отягивай, вытащи руки...
   - Ну, ты з-ззабодала!
   - Не карежься, люди смотрят, - говорит Инна, конспиративно-фальшиво изображая отсутствующий вид. - Да не беги ты, сердце заходится!
   - Автобус! - облегченно вскрикивает Виктор и переходит на рысь. - Опоздаю! Ну, пока, женуш!..
   * * *
   - А слыхали?..- к салону с первого сиденья поворачивается кладовщица Васса Георгиевна, , Жоровна, за глаза “Обжоровна”, поесть она любила, толщины была неимоверной. Она - татарка, русский освоила частично, в частности, из трех родов признает только мужской.
   - Слыхали, девчонку вчера хоронили, по Суворова, шесть годов, в школу только пойти должен. В старый холодильник залез, защелкнулся и задохся до смерти...
   - И чего только не берут с одной головы животного,- удрученно сказал Константинов, шу-рша сворачиваемой газетой, - и молоко, и шерсть, и мясо, а вот про рога и глаза забыли.
   - И зубы,- хохотнул Моисеич, ощеряя свой никель,- может коронки бы золотые попадались.
   - А слыхали?..- Васса вновь начала было свой поворот без участия шеи к салону, но автобус зарычал, и разговоры завязли в шуме. Богдан, “Бодя”, водитель их “Кубанца” затянул песню и с шаловливой хитрецой всеми любимого ребенка оглядывался на всех, подмигивал Вассе. Виктор поморщился, начинался спектакль одного актера, каждое утро один и тот же. Сейчас закурит падаль, предсказал он и не ошибся.
   Женщины стали хором уговаривать Бодю не дымить, он же придурковато вытаращивался в зеркало и, бросив руль, показывал пустые руки, предварительно закрепив сигарету на щитке приборов. Женщины, страшась катастрофы, отставали, но бравада Бодю не покидала, и он поворачивался к Вассе, изображая занятого беседой человека, к рулю никакого отношения не имеющего. И лишь когда в мольбы женщин вплетался матерок мужика, он оставлял свои шутки.
   Шутник, это еще терпимо, а вот лодырь, это уже общая беда. “Кубанцу” три года, но автобус являл собой уже весьма жалкое зрелище, грязная развалюшка, инвалид, то и дело требующий лечения. И приходилось тогда, в такие периоды упрессовываться педсоставу с учениками в перегруженный общественный транспорт, поминая при этом Бодю нехорошими словами.
  
   В вестибюле Виктора окликнула Шорина. С помощью костылей и единственной негнущейся ноги она умудрялась-таки делать довольно быстрые и крупные шаги-скачки, что по скорости можно было приравнять к энергичной ходьбе нормального человека. Ласково поприветствовала Клушу, та крутила озадаченно на коленях чью-то разодранную курточку, морокуя, как бы ей вернуть товарный вид.
   - Я насчет Корнева, Виктор Васильевич, вашего любимого из питомцев, - озадаченно сдвинула брови Шорина, - несколько раз, видела Юру с одним молодым человеком, лет на десять его старше. Друг, воркуют, отношения предушевнейшие. Это и насторожило - друзья? с таким-то возрастным интервалом, а еще подобострастие Корнева. Чуете, Корнев и подобострастие? Ой, не нравится мне этот союз явного туза и шестерки, надо бы как-то развалить такую дружбу. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?
   - Пока никаких,- промямлил Виктор и опустил глаза, избегая ее пронзительного взгляда. Про рекордсмена-прогульщика Корнева он и думать-то забыл.
   - Жа-ааль... пропадет парень не за понюшку табака, - подступиться, конечно, к нему трудно, скрытный, Сыч, гордый до заносчивости, да и видим мы его совсем нечасто.
   - Во-во, - обрадованно поддержал Виктор, - наскоком нам его не взять.
   - Так пусть, при нашем благославлении, идет на дно?.. Виктор, давно тебе хочу сказать, извини за прямоту, но ты почему-то остановился как педагог в росте, ты, у кого явный мощный потенциал. У тебя ложный фарватер, ложные маяки мирских дешевых утех. Спаси хотя бы одного вот этого мальчишку и распознай, смакуй диковеннейший бальзам душе, этому бальзаму нет во вселенной эквивалента, не просмотри его, за тебя мне тогда будет втройне обидно...
   - Надо что-то делать с этим сычонком. Нет прямого контакта, так составлять косвенное досье через друзей, родных, школу, милицию. Но у меня сердце щемит, Витенька, беду вещает, как только увижу его с этим... хищник это, нутром чую, хищник, упреждать надо пока не поздно...- она сокрушенно вздохнула и энергично застукала прочь.
   - Красивый парень, форсистый, - покивала Клуша, - девки по нему сушняком. Но гордый, сам себе на уме. И как ведь в точку клеймят друг дружку холеры, а, Витя, “Сы-ыч”, ну разве скажешь метчее...
   - Виктор Васильевич, - поманил к себе красноголовый от обильной дозы хны пацаненок, на лисьей мордашке его постоянное выражение свежесотворенной шкоды, лукавство. Предваряя сообщение, замахнулся на стоящего неподалеку мальчишку. - Кыш, салажонок, чего рот раззявил?!.. Все в ажуре-абажуре,- сказал он вполголоса, - приволокли, ключи давайте, вовнутрь затащим...
   - Да солнышки вы мои! - Виктор быстро отцепил от связки нужный ключ.
  - Ну, молодцы, ну, выручили...
   Мимо прошествовал Мерцалов, раскланялся с ним и Клушей церемонно.
   - Что за нужда к нам привела, Гавриил Станиславович?- окликнула она. - Не набедокурили чего опять наши охламоны?
   - Да нет, вашими молитвами, все пули пока мимо.
   - Убивца-то вашего не сыскали?
   - Нет пока. Учительствовать вот буду у вас понемножку, Лукерья Игнатовна, на полставки, обществоведение и право буду вести.
   - Вы-ы? Учительствовать?- изумленно передвинула на лоб очки Клуша. - Не шутите?- Но Мерцалов прошел дале, не остановился, оставив последний вопрос без ответа.
   - Так остальное, как договорились?- настороженно осведомился красноголовый помощник.
   - Ну, а как же, разумеется, не сомневайся, после уроков, как обещал, каждый сжигает по пачке.
   - Хорр-ррошо! - помощник вприпрыжку удалился.
   Это была уже вторая буржуйка, что приволокли в тир мальчишки по его заявке.Первую он установил на огневом рубеже, вторая же займет место в примыкающем кабинете военно-технической подготовки, профиль - “мотоциклист”, выбил-таки Виктор перепрофилирование в военкомате, доказал-обосновал приоритет. Надо ли говорить, что лучшего плацдарма-мастерской для автотворчества и не удумать.
   Да, мастерская, этот давно желанный закуток, где можно будет пробовать силенки в автоконструировании. Стены ее уже завешаны плакатами, в углу гора мотозапчастей, приобретенных за считанные копейки в госавтоинспекции, из некоторых будут изготавливаться наглядные пособия, некоторым уготована вторая жизнь. Появились здесь два верстака, сверлильный и точильный станочки, наковальня на огромном пне и даже небольшой трансформатор для будущего сварочного аппарата. Ушел из пустующего годами класса стойкий запах гнили и сырости, вместе с пришедшим теплом утверждался жилой дух - отдавало угарным дымком, вкусно дышала расколотая промерзшая древесина, слабее доносило бензином, краской, с тира; совсем еле различимо, сладковато, сгоревшим порохом.
   Да разве средь этого мотоералаша сумеет разглядеть непосвященный основу, остов будущего автомобильчика, единственного в своем роде, неповторимого и оригинального. Когда он станет различимым, а мастерская совсем обкатается, вход сюда он попросту прикроет.
   С фотокерамикой получилась, в общем-то, ожидаемая остановка. Почти двухмесячная маета - о, каким капризным оказалось ремесло! подай ему определенную влажность воздуха, температуру, идеальную чистоту! - но вот маета эта закончилась, пришел успех, качество “вечных” портретов достигло нужного уровня. В одно из воскресений он предпринял десант в одну из деревень и набрал полтора десятка заказов. Снимки, в основном, оказались мелкими, выцветшими, много времени ушло на пересъемку, ретушь, полностью заказ был готов лишь через двенадцать дней. И все!.. Он с ужасом ощутил апатию, пресыщение, в нем словно кончился завод какой-то неведомой пружины.
   Он победил ремесло, удовлетворил честолюбивый зуд, а вот к однообразному хоть и доходному труду у него душа не лежала, воротило и душу и все тут, ненормальность какая-то да и только. То же самое произошло когда-то с цветной фотографией, стенографией и машинописью (слепой десятипальцевый метод!), марафоном,”моржеванием”... много подобных судорог предпринимал он, чтобы надежно законсервировать освоенное на неопределенный срок, если не навсегда.
   О керамике в мастерской теперь напоминала лишь муфельная печь, какая будет здесь разогревать при надобности некоторые, небольшие поковки, остальное оборудование и химикаты он припрятал, лживо уверяя себя при этом, что на совсем короткое время, вот только закончит автомобильчик и сразу с головой окунется в остервенелое удлинение рубля, даже операции условное имя присвоил - “Погост”.
   Весть о мотоспециализации ученики приняли восторженно, на секцию пожелало записаться первоначально едва не половина училища. Но количество резко иссякло, когда стало известно, что заруливать еще, ох, как не скоро, а пока требовалось возиться в поте лица с мотоутилем, изготавливать макеты и разрезы, подкапливать части на будущую сборку сразу нескольких машин.
   Виктор почти перестал вести уроки в учебном корпусе, все дни напролет находился в тире, его мастерской, что ни у кого недоумения не вызывало. Он обнаглел настолько, что теорию почти свел на нет, заставлял учеников самостоятельно работать с учебником, выписывая нужные места в тетрадь, которые, кстати, были заведены у каждого, и стен кабинета не покидали. За урок ученик должен был переписать и заучить нужное место, разок-другой на скорость разобрать и собрать автомат, набить магазин патронами, оперативно обмундироваться в общевойсковой защитный комплект, поупражняться на прицельном станке и выстрелить три-пять разков с винтовки. Вообще-то, количество выстрелов было и оставалось самым мощным кнутом и пряником, воздействующих на ученика, и определялось рядом факторов: его поведением, строевой подготовкой, качеством знаний, физподготовкой...
   - У-учащийся П-павлов для прохождения стрельбы п-прибыл,- отрапортовал Иття, удальски прищелкнув каблуками. Выслушав его ответ о видах оружия массового поражения - такой выпал билетик - проверив его конспект, Виктор открыл спецтетрадку.
   - Тэ-экс... Подтягивания - шесть раз, два патрона; граната - тридцать метров, один патрон; разборка автомата, о-оо! нуль патронов; полоса препятствий - нуль патронов; знания - один; поведение... минус два патрона. М-да, негусто получается, всего три патрончика, расти надо, тезка, тренироваться...
   Из кабинета в тир, на огневой рубеж, Виктор пробил оконце и теперь приглядывал сразу за двумя участками учебного процесса. Дежурный подавал команды, корректировщик у трубы комментировал ход стрельбы. Кое-кто изъявлял желание улучшить результаты в физподготовке и в сопровождении командира отделения выходил на улицу. Словом, урок шел своим чередом, военруку оставалось лишь покрикивать на откровенно праздных.
   - Как лежишь, анчихрист?!- вознегодовал он на одного из стрелков, кто умостились у трех бойниц, но вознегодовал больше голосом, без сердца. “Анчихрист” тяжело вздыхал и ерзал на матрасе, раскидывал ноги пошире, устанавливал локти, в общем, припоминал все то, что требовалось. - Да не зажмуривай ты, родненький, так глаз, не бойся, ствол не разорвет, это тебе не самопал, вон какой он толстый... И не рви так резко и сильно спуск, сустав пальчика лишь работает, не больше, а у тебя и кистевой, и даже плечевой задействованы, как пенек корчуешь...
   - Эй, Кульдя! - не выдерживает один из очередников. - Примлел ты там, что ли? Целишься по часу...
   - Заткнись! твоя очередь подойдет, хоть до утра лежи.
   - Э-ээ, нет, - снова отвлекся Виктор от тетрадки, своеобразного технического дневника своей автосамоделки, - до утра не пойдет, надо раньше, целимся не больше восьми секунд, иначе глаз от напряжения подплывает слезой. И на огневом рубеже не болтать, буду штрафовать!
   - Кульдя - молоко!- выкрикивал Смычок-корректировщик, - Иття - двойка на шесть часов, выше бери, тараторка!.. Анцыбор - семерка на два часа!.. Кульдя - опять молоко!..
   - У него молококровие, - поддел Виктор,
  - сколько уж патронов пережег, а все без толку.
   - Да ведь все, кажись, по правилам делаю, - обиженно пыхтел тот, - и притуляюсь, как велите, без напруги, и глаз жмурю...
   - Включите свет, темно дышать! - отвалился от винтовки Анцыбор.
   - Опять посторонняя болтовня, опять доклада не слышу!
   - Учащийся Анцыбор стрельбу закончил.
   - Во, другая песня, но дисциплинарный черный шарик ты заработал, уж не обессудь, - Виктор сделал пометку в тетрадке. Задумался и мечтательно засмотрелся в окно, уроков все меньше и меньше, свободного времени больше, в мае-июне дело, вообще, дойдет до четырех часов в неделю, чем не педнагрузка, а там, глядишь, и отпуск, аж до сентября. Так что круг сжимается, вполне вероятно, к концу года его “Скиф” уже засуетится по местным дорогам. Перед глазами зримо встало его будущее творение, двухместная, типа гоночной машинка. Ум-мм! он зажмурился.
   - Учащийся Мерзликин для прохождения стрельбы прибыл.
   - А расскажи-ка нам, Вадик, об использовании человеком животных для военных целей.
   - Ну, там для перевозки грузов, лошадей, слонов, верблюдов. Для связи - голубей...
   - Коров, кур, свиней,- подсказал Пашка, на укоризненное покачивание головы военрука ухмыльнулся, - а кто же тогда бойцам силы дает, кого на продовольствие пользуют?..
   - Собак применяли для оттаскивания раненых, взрывания танков, на границе еще... для разминирования...- припоминал Вадька с потугой, и посыпались подсказки.
   - Поводырями у слепых...
   - Змей-диверсантов можно дрессировать...
   - Крыс для минирования...
   - Комаров со специальными ядовитыми жалами...
   - Орлов для бомбежки...
   - А еще, - возобновил ответ Вадька, - я про дельфинов читал, как они помогали затонувшие суда поднимать, могут они и мину магнитную к днищу корабля прилепить, аквалангиста протаранить по указке инструктора, для чего им, дельфинам, на голову надевают корону-бритву...
   - Ни хи-хи, так лучше бы уж сразу учить рыбу-меч.
   - А одному дельфину даже памятник поставили за то, что корабли между рифов проводил...
   - Молодец, достаточно. Тэ-экс...
   - Подтягивания исправьте, у меня уже восемь, не шесть.
   - Тэ-экс... двенадцать патронов набежало, неплохо, огонь вести уже можно очередями...
   - Учащийся Минаев для прохождения стрельбы прибыл.
   Виктор задал Пашке вопрос о способах ориентировки на местности, выслушал довольно толковый ответ и отсчитал патроны...
  
   Опята. Расшифровали их ведь все-таки с месяц назад. Ошарашили они, конечно, педсостав изрядно, вот тебе и бурсачки, вот тебе и недоумки, неликвид школьный. Такого окуня на свет божий выудили - милиционера-хапугу! Ну, не совсем они одни, говорят, сидел на крючке, якобы, он давно, но все равно помогли, сделали свой вклад, турнули хапугу из органов, только шум пошел, под следствием, поговаривают, ходит. Как оказалось, в качестве неопровержимого доказательства опята представили несколько снимков и две магнитофонные записи с крайне раскованным диалогом финансового характера, будто бы, шофера по их указке записали. Вот так грибочки-гробочки для инспектора, и кто бы мог только подумать.
   Шпика от такого открытия так, вообще, едва паралич не разбил, вид стал совсем затравленный. Если еще точнее ход событий представить, то инспектор, говорят, сам себе конец ускорил - кто-то ему капнул, что следят, мол, за ним ребята, что хотят опорочить, ну, он и давай шуметь, поднял мощную волну, опят даже с работы дворницкой выгнали, чуть ли не за шайку бандитскую сочли. По училищу так легенды пошли одна страшнее другой, секстанты, мол, пятидесятники, у малых деток кровь пьют. Что тогда пережил Мешалкин, трудно представить, на глазах мужик таял. А потом, бац, тишина, изумление, озадаченность, как же все-таки воспринимать-то наших опят?..
   Виктор за них с радостью уцепился, сделал ядром мотосекции, этаким костяком правления, щедрыми красками разрисовал им перспективу создания мотобольной команды, а Пашке так, для затравки, сдал под опеку свой затрапезный “восходишко”, подарил, по сути, потому как продать такую технику можно было только соовсем за бесценок. Но организм у бегунка его стараниями был еще отменный, таскал под сотню играючи.
   Решение Виктора привлечь ребят для работы в мастерской, точнее, в ее обкатке и становлении, опять же не было лишено лукавого умысла. Сначала он решил все, абсолютно все, при изготовлении “Скифа” делать в одиночку, потаенно. Повозился недели три и почувствовал симптомы надвигающегося разочарования, очень много времени уходило на пустяки, черновую работу, однообразную до отупения, и это при таком-то резерве рабочей силы!
   При такой индивидуальной организации труда рождение самоделки могло затянуться на добрый год. Скопленная литература, обобщающая опыт самодельщиков, об этом и предупреждала - до пятидесяти профессий необходимо было освоить домашнему конструктору при работе. Виктор понял, что в таком обильном на однообразную мелочевку труде помощники просто необходимы, он же бы тянул расчеты, снабжение, генерировал идеи. Для начала он приглядел несколько ребят, а потом судьба расщедрилась на встречу и близкое знакомство с золоторуким самородком, отцом Антона Таранова, Евграфом Сидоровичем.
   Помог случай - Виктор потерял ключ от сейфа, где хранились патроны и затворы от винтовок. Он уже был близок к отчаянию и стал подумывать о бензорезе, как знающие люди навели на этого умельца. За ним послали машину. Приехав, он минут десять поковырялся в замке какими-то крючками, и дверца сейфа послушно распахнулась. Простенький замок, определил он с долей сожаления, явно предвкушая что-то более интересное.
   Отремонтировать он мог практически любой механизм, от пишущей машинки, пылесоса, сепаратора до искареженных в авариях машин. Мастерская Тарановых Виктора ошеломила, такой оснащенности он еще не встречал, с металлом, деревом и прочими материалами здесь делали все,что хотели. Порядок в доме Тарановых был спартанский, по сути дела, семью можно было назвать слаженной артелью, где помощники-сыновья, а их было трое, в мастеровитости и расторопности отцу уступали мало.
   Но умелец, как оказалось, был лекарем существующих конструкций, талантливым лекарем, дотошным, смекалистым и упрямым. Корпя над ремонтом, он осознавал несовершенство механизма, но не мог допустить мысли, что механизм этот его руками можно сделать еще лучше. Лучше промышленного образца?!. Нет, для него это была запретная зона. Но, что самое смешное, он, будучи слесарем локомотивного депо, не раз, по необходимости, по велению наряда, выполнял работу, которую позже квалифицировали как рацпредложение, то есть творчество, но творчество по принуждению, самостоятельных шагов в этом направлении он никогда не предпринимал.
   В неуверенности такой Виктор убедился, когда стал рассказывать ему и показывать вырезки, коих у него была пухлая папка, где рассказывалось о людях, делающих в кустарных условиях, вручную вездеходы, самолеты, автомашины. Евграф на это скептически хмыкал, а то, мол, не знаю я этих фокусников, пасутся около заводов, где все это делают, и он мог бы при желании паровоз или тепловоз собрать, ездить на нем вот только негде. Тогда Виктор легко доказал ему, что занимались этим люди вдали от заводов, делали все “на коленке”, в примитивных условиях, на свой страх и риск, без специального образования и добивались, казалось бы, невозможного, их дерзость и одержимость делом сметала все мыслимые и немыслимые преграды. Это Евграфа изумило, озадачило и ввергло в смятение, на него дохнуло этаким творческим бунтарством - делать лучше чем на заводах?!. Кощунство какое-то получалось. Но, вглядываясь в чертежи и читая описание самоделок, удрученно кхекал, все воплощалось в жизнь довольно простыми методами, многое из чего он мог бы сделать запросто.
   Виктор же удовлетворенно потирал ладони, все шло как нельзя лучше, в ближайшем будущем он и его видел в рядах своих помощников. О “Скифе” пока смолчал - рано.
  
   - Ученик Корнев прибыл стрельнуть, - шаркнули у стола подошвы. Виктор глянул в тетрадку - ого, четырнадцать раз подтянулся, гранату зашвырнул на пятьдесят два метра, резкий паренек, а ходит, по всему, нарочито, как муха сонная. Взгляд у Корнева был чуть снисходительный, нагловатый, что так характерно для многих красавчиков.
   - Редкий гость, - удрученно покачал головой Виктор на многочисленные “н” в журнале против его фамилии, пропуски лишали его права даже на единственный выстрел, но в виде исключения, приза за рекордный бросок гранаты, он отсчитал ему пять патронов. Корнев криво усмехнулся, на лице его без труда читалось, боже, какой подарок, как вы меня осчастливили. Выстрелил он быстро, целясь не больше трех секунд. Виктор подосадовал на себя, на свою уступку, посчитав, что тот отстрелялся демонстративно пренебрежительно. Но когда глянул на мишень, то приятно удивился, все пули легли почти в одно место, в семерку, левее и ниже центра, стрелка явно подвел прицел. Виктор обрадовался, это же готовый член сборной по военному многоборью, о чем он и не замедлил сказать ученику. Но тот не разделил его радости, сухо сообщив, что по соревнованиям ему разъезжать некогда, да и неохота.
   - Ну, неохота так неохота,- сиюсекундно согласился военрук, - занимайся чем некогда. В красивых глазах мелькнуло удивление и растерянность - даже так? Хотел сказать еще что-то, но от него уже отвернулись - некогда, мол, по пустякам время транжирить.
   Вспомнился разговор с Шориной о спасении этого мальчишки из лап какого-то хищника. Но как к нему подступишься, чем заинтересуешь, ведь совершенная темная лошадка - Сыч. Он был у него дома, разговаривал с матерью, та тоже лишь бессильно разводит руками и твердит о каком-то друге-наставнике, заменившем сыну отца родного. Из повиновения, мол, вышел уже давно и надежно. Что может заинтересовать, тоже определить не в состоянии. Пробовал пойти в лобовую атаку, завел душеспасительный разговор, но тут же свернул, вовремя поняв, что сглупил, что бесполезная трата времени, на доверительную волну настраивать его очень рано, пока невозможно. У Сыча определенно уже объявилась какая-то четкая позиция, параграфов которой он старался четко придерживаться, он знал, чего хотел, прочее же презрительно отвергал, даже не принюхиваясь. Но что это за позиция, оставалось пока только гадать. Виктор решил, что суетиться в данном случае ни к чему, нужно выждать, время все расставит по своим местам.
  
   - Виктор Васильевич, когда еще технику подвезем? - атаковал на перемене Смычок.
  - Два мотоцикла изрезали, из остального хлама от силы два аппарата получится, да ваш...
   - Можно завтра, я звонил в инспекцию.
   - Завтра - вечерка, - сказал Вадька.
   - П-подумаешь,- покривился Иття.
   - Нет-нет, на вечерку все, как штыки, съездим послезавтра.
   - Да провались она в овраг, эта вечерка! - запричитал Смычок.
   - Может, не обязательно всем туда тащиться, - предложил Пашка, - пусть бы человечка три слиняли, делов-то скопилось ого-гоо!
   - Посмотрим, - уклончиво ответил Виктор, а мысленно уже с ним согласился, именно так, наметил с ходу для отлучки Антона с Пашкой, работы, действительно, было невпроворот.
  
  Глава 2
   – Отлов учеников на вечерку – Сыч и Холеный: узкая тропка разбоя – Предательство – Окончательный разрыв с опятами -
  Скрипуче застонали половицы, плачуще задребезжали оконные стекла, по стендам и плакатам на стенах коридоров загулял озноб - последний звонок, конец занятиям, дети спешили на волю. Находиться на пути этой лавы в такое время было небезопасно, смять, притоптать зазевавшегося могли запросто. Удержать эту стихию в классах после желанной трели умудрялись лишь самые суровые и мужественные педагоги. Нынче вечерка, и кое-кто такие попытки был вынужден предпринимать.
   Вечерняя школа предназначалась для двухгодичников, коих оставалось с каждым годом все меньше и меньше, в училище шел неуклонный переход к трехлетнему циклу обучения, дающее среднее образование. Но глупые дети, таких достоинств не сознавая, стремились получить именно двухгодичное образование и стремились очень-очень сильно, в этом им помогали даже родители, влиятельные знакомые, дело доходило до могучего блата и кумовства, в группы двухгодичников даже образовывали этакий конкурс характеристик, туда попадали самые достойные. Вот сколь велико было желание у глупых детей сэкономить на учебе годок.
   С рейсового автобуса уже степенно прошествовали с десяток учителей-совместителей. Мастера и преподаватели же резво гонялись за учениками, отлавливая нужный минимум для законной регистрации урока, предотвращая его срыв. Из чувства солидарности к кол-легам в облавы подключались и кое-какие совместители. Но многие ученики уже ушли в отрыв, безмятежно шагая к трассе или отсиживаясь в овраге и ближних рощах. Но вот, казалось бы, количество полоненных достигло заветного числа, тычками, а то и пинками в классы загнали последних бунтарей - просвещение обрело нужный масштаб. Урок в группе Мешалкина с небольшим, минут в десять опозданием, но стартовал.
   На утренней линейке Никодим Петрович нынче со всем своим артистическим вдохновением стыдил, угрожал, советовал быстро и бесповоротно сменить отношение к вечерней школе, посещать ее как можно чаще. На общее обозрение выкликались самые нерадивые, у кого количество пропусков час в час совпадало с пройденной за три четверти программой. Зачитывался проект приказа с длинным списком шалопаев на отчисление из вечерки, чему стервецы в открытую возликовали, к слову, напрасно, проект остался проектом. Оглашались и фамилии детей, преуспевающих в учебе, на что некоторые из них удлиняли лицо, пропускали они занятия столь же исправно как и намеченные к отчислению.
   Добрым словом помянул директор и трех мастеров, у кого в группах дисциплинированных учеников было побольше, посещаемость несколько выше. Многие усмехнулись понимающе, о сургучевских методах говорить не приходилось, у другого же мастера ладошка была чуть-чуть меньше совковой лопаты, и когда он поглаживал по голове ученика, кому вечерка так малосимпатична, у того подгибались колени и вибрировал от предельного напряжения позвоночник. Если же лопата, точнее, ладошка, легонько постукивала в нерадивое темя, а затем в стену, для сравнения извлекаемых звуков, ученик нокдаунно плыл, равновесие сохранялось с трудом.
   Третий мастер воспитательную беседу сопровождал профессиональным ссутуливанием, мелкими подскоками на носочках, ложными нырками-выпадами.
   Вот его нравоучение рвет сап резкого выдоха, неизменный боковой в плечо беглеца, и левая рука надолго виснет неуправляемой плетью. Аванец, объявлял мастер и участливо массировал место контакта, промокал слезу, правую же обещал “отстегнуть” при повторном побеге, после чего не только писать, но и кушать станет нечем.
   Четвертый призер директорского снисхождения - Мешалкин, с патологической осатанелостью строчил докладные, письма родителям и разнообразные справки.
   В остальных группах, где воспитатели были статей тщедушных, больше уповали на силу страстного, убедительного слова, дела с вечеркой совсем не клеились.
   В этот день Виктор уговорился с Мешалкиным, что прокараулит, отсидит с учениками два первых урока, а тот остальные. Учащихся было как никогда, почти четверть группы, и познание литературы пошло своим чередом. Виктор же принялся строчить планы-конспекты грядущих уроков, те, что требуют при проверках. К слову говоря, дисциплина на вечерних занятиях была неплохая, так как дети к этому времени изрядно выдыхались. Пленники четко знали свои права и обязанности - перемены они внушительно растягивали, подавляющее большинство ничего не писало и делать этого не собиралось, с видом оскорбленной исключительности слушало вполуха или дремало, демонстративно, не таясь. Изредка, от безделья, вспыхивал вялый диспут на тему тяжелого и бесправного положения учащегося, чем хоть чуть-чуть скрашивались и ускорялись серые томительные минуты академического часа.
   - А скажи-ка, Трофимовна, на черта нам твоя литература?- закачался на стуле Миша Донник минут за пять до окончания урока. Весил Миша сто двенадцать кило, и потому стул стал предсмертно попискивать.
   - До-ооник!- подал предупреждающий голос Виктор, отвлекаясь от писанины. Миша сел нормально. Прожорлив он был легендарно - пять вторых заглатывал играючи, трехлитровку молока мог опорожнить легко и непринужденно, без перевода дыха.
   - Так на черта, а, Трофимовна?.. для грамотнения, что ли?
   - Да, чтобы ты, пень дубовый, хоть чуть-чуть на человека походил,- злилась та на вольность обращения к ней, пенсионерке. Миша выдвинул челюсть и, не отворачиваясь, звучно рыгнул, опять откачнулся на стуле, в тонкое верещание которого теперь уже вплелось похрустывание.
   - До-онник!- постучал в стол ручкой Виктор.
   - Каким таким человеком, учителем, что ли? Х-ыы, нашли человеков...
   У Трофимовны на морщинистых щеках расцвели маки волнения, замеленными руками она оправила кофту и юбку, пригладила расходившегося под глазом живчика.
   - То-то, ты на пенсии, а вкалывать продолжаешь, ням-ням, видать, не густо. А я и без вашей литературы себя прокормлю-одену... И что это за учеба, чему? В башке все равно ничего не остается, что до урока, что после урока, вот сколько хожу к вам, а толку нет и не будет, не упомню, то ли Муму утопила Анна Каренина, то ли кавказский пленник.. Миша в забывчивости вновь откренился и вскочил испуганно - хрустнув, отвалилась ножка от сиденья.
   - Вот! - торжествующе прицелилась в него пальцем Трофимовна, - добаловался, теперь платить будешь.
   Миша вновь звучно уничтожающе рыгнул и сказал снисходительно:
   - Да брось, Трофимовна, зазря колебать пространство, этим стульям в обед двести лет стукнуло, спишут...
   - Да не скажи, двести, платить придется, крохотулька ты наш ненаглядный, - Виктор глянул на изнанку сиденья, - во, девять двадцать, актик я сейчас, по горячим следам, накропаю.
   - Отдам со стипешки, - беспечно махнул ручищей Миша и посмотрел на часы, - о-оо, две минуты осталось, пойду покурю, да посеку, чего в столовке на ужин гоношат.
   - Вот мамонт, ничем его не проймешь, - тихо посетовала Трофимовна, а погромче, в необъятную спину, не без подобострастия, - ты уж, Михаил, не шляйся долго, не опаздывай, - вздохнула, поправила прическу и дала всем остальным знак, разрешающий идти на перемену.
   - Вы, как пироги пекли, в меле все перемазюкались, - сказал Виктор, и она принялась конфузливо утираться и отряхиваться.
   - Шо?! Шо? шо такэ?- изумленно округлил черные глазенки Смычок, отирая со щеки упущенную слюну. Виктор перестал трепать его за плечо и сказал командирским голосом.
   - Воздушная тревога! Ховайся в укрытие!
   - А-аа...побег, побе-ог...- Смычок торопливо покинул кабинет.
   - Трофимовна,- спросил Виктор, - почему вы, в отличии от большинства своих коллег, так добросовестно и пунктуально проводите свои уроки, не вяжете, не читаете увлекательной книжки, ведь самим же, наверняка, ясно, что овчинка выделки не стоит, что, извините за прямоту, воду в ступе толкете? Тяжеловато пацанам после семи уроков высидеть еще четыре-пять, чего там говорить, ошалеть впору, ну, о каких еще знаниях можно вести речь.
   - Да и, вообще-то, если уж совсем начистоту, к чему они, эти знания такому вот Доннику, твердо решившему стать трактористом, как отец, он убежденно не хочет впитывать всю эту, на его взгляд, лишнию белиберду, по-житейски он просто не видит дальнейшего практического применения этим знаниям в своей будущей работе. Он ведь и со школы-то ушел затем, что невмоготу стало потеть надо всем этим, почувствовал, что слабее других сверстников, стыдно стало смотреться средь них недоумком. Зато он превосходная заготовка смекалистого и разбитного работяги, Миша, кстати, уже сейчас многое умеет, научил отец, не страшится никакой работы, с удовольствием возится с техникой, но для самостоятельной работы ему просто не хватает бумажки, какую надо высиживать еще больше года. Лишь затем он принужден нудиться, ломать казенные стулья и обретать стойкие навыки лоботряса. А мы ему жизненые этапы заоблачного господаря Белинского, его мировоззрение.
   - Я с вами согласна, - кивнула Трофимовна, - дети учатся неохотно, по принуждению, нет пока в обществе элементарной профессиональной селекции с подрастающим поколением. Это одна сторона дела, поговорим о другой, о нашем подходе к ведению уроков, переталкиванию воды в ступе, как вы сказали, - она чему-то смутилась и стала тщательно протирать носовым платком стекла очков. - Видите ли, у меня на этот счет есть своя, может, несколько архаичная точка зрения. Мне кажется, что в последнее время, происходит довольно интенсивная девальвация... э-ээ, обесценение профессиональной гордости, многие люди перестали уважать то, чем занимаются. Что страшнее, молодые, еще не получив специальности, еще только ей обучаясь, уже ее не уважают. На волне конъюктурщики, а точнее, халтурщики, рассматривающие профессию только как удобное, подогнанное к руке орудие труда, пусть и не совсем любимое, но удобное и легкое для добычи лакомого куска. И они, это орудие, постоянно подгоняют для того же облегчения, меняют при первой возможности, без сожаления отшвыривая в сторону, тут же о нем забывая, тем самым обрекая себя на нищету в главном, в духовных радостях. Так им и становятся неведомы открытия призвания, открытие уникального процесса творчества, дела, тебя всецело поглощающего. Ну, разве на такой платформе обретется профессиональная гордость. Халтурщики всегда некомпетентны на своих рабочих местах, искусные демагоги и в целях конспирации суетны и многословны, они не даются для пристального рассмотрения, ускользают и всеми силами препятствуют такому рассмотрению.
   - У нас сплошь и рядом пироги печет сапожник. Для улучшения жизни общества не нужно никаких радикальных потрясений, необходимо тихонечко и методично ввести повсеместное тестирование на профсостоятельность, определение уровня интеллекта для людей, воспарящих волей капризного случая на небывалую для него высоту, не дозволить этому пирожнику тачать сапоги. И многие короли станут голы...
   - Размечтались, такую порнографию допустить в отечестве.
   - У некомпетентности самая большая прозводительность вреда, убыточночти для общества, это стабильная диверсия, за нее надо давать иноземные боевые ордена. Мне, как не прихвастнуть старухе, такого ордена не заслужить, наше поколение взрасло на иных идеалах. В конце концов, я думаю, гордость за исполняемое дело наряду с высокой компетентностью и профессионализмом должны быть присущи каждому нормальному человеку, тем более педагогу, - она улыбнулась застенчиво, - такие вот, мой юный друг, соображения. Конечно же, я далека от мысли, что открыла глаза вам на что-то совсем новое и оригинальное, бога ради, это все вечные постулаты! Вы, Виктор Васильевич, лишь в начале пути, еще многому будете учиться, может, даже обретете призвание на этом, смею уверить, весьма благородном поприще. Надо только ни на минуту не забывать, что здесь все мы под сильнейшим микроскопом обстоятельнейшего исследования вас самих крайне чуткими на фальшь душами. Если не забывать этого, то и станет неловко за коллег, чрезмерно рачительно использующих время своего урока, руководствуясь при этом только соображениями личного характера. - Трофимовна перевела дух, еще раз тщательно почистилась, причесалась и принялась заполнять журнал.
   Ушел Виктор от нее немало озадаченный, вот так Трофимовна, вот так ветхая старушка, как она изящно и играючи распластала оппонента-рационализатора.
   Спускаясь по лестнице, услышал возню и тоненький умоляющий голосок.
   - Ну, завязывай, ну, завязывай, Миха, наглеть...
   Глянул через перила. В полутемном тупичке закрытого запасного выхода массивная фигура Донника, только зайдя сбоку, разглядел маленького парнишку, Петьку Березина, мальчика замкнутого и мечтательного, склонному к одиночеству.
   - Чего жадуешь-то, Стопарик,- ворчливо и маловнятно говорил Миша набитым ртом, - товарищей забывать нехорошо, нельзя, я так, от всего чистого сердца, отдам тебе сегодня на ужине гарнир от трех порций...- Обернулся на Истомина и смутился немного, но руку из посылочного ящика потянул, горсти не распуская.
   - Ну, Миха!
   - А ну, положи на место,- процедил Виктор.
   - Батюшки-светы, делов-то, да подавитесь вы этими карамельками. - Донник ссыпал конфеты назад и, отпыхиваясь, потопал наверх.
   К выходу с Петькой они направились вместе, тот молча шмыгал и часто возил рукавом по носу.
   - Из дому?- кивнул на посылку Виктор.
   - Не-е, откуда у деда гроши.- Петька жил в общежитии, даже на выходные никуда не уезжал, некуда, мать спилась и куда-то сгинула, отец неизвестен, дед же сам с кислого на пресное перебивается - пенсия совсем крохотная.
   - Так откуда?
   - Не знаю точно, вроде как от каких-то родственников, не знаю, написали с дедом, никто пока не ответил.
   - Петюня,- насторожилась Клуша, - да ты никак плакал?
   - Посылку вон Донник подразгрузил,- пояснил Виктор.
   - Да-а?- Клуша оглядела их несколько растерянно. - Прямо сам, в нахалку?
   - А как же еще.
   - Да нет,- возразил Стопарик, - я сам давал, только не столь много.
   - Ах, он ненажора! ну, ладно, еще пришлют.
   - Нате, баб Луш,- протянул несколько конфет Петька, - с чайком побалуетесь, вку-уусные.
   - Ой, да что ты, Петюня, какие на мои зубы сласти, враз расхвораются, ешь сам, золотаночка.
   - Нате,- переадресовал он руку Виктору.
   - Давай, вот эту, сосательную, мятную... ух ты, вкуснятина!
   - Мне завсегда такие шлют,- похвалился Стопарик, - да помногу, а туфельки-то, гляньте, - он выставил ногу и залюбовался, - и рубашку еще с медными пуговицами, хипповую...- Одевался Петька больше в казенное обмундирование.
   - И не знает, кто прислал,- пояснил Виктор Клуше.
   - Да? А радый-то,- проводила она теплым взглядом Петьку, - сейчас в общежитии, гуртом, все в момент стрескают, чем больше друзей попотчует, тем радый больше будет. Вот уж сласть на душу так сласть, хоть и некуда покласть, ведь настоящий русский человек, даже нищий, скупым никогда не станет, последнее отдаст, чтобы примлеть от такой сласти, для души услады...
   Шаркая подошвами, мимо проплелись на урок накурившиеся до позеленения вечерники.
   - Измывательство какое-то над ребятней,- проворчала Клуша, - так и норовят кувалдой грамоту в голову им повбивать, пусть даже горшки эти переколются, разве так можно, им работу подавай всамделишную, а их из-под палки за парту, вредность одна от такой грамоты...
   - И куда вы их строчите, Игнатовна?- всмотрелся Виктор в ее бойко снующие пальцы, очередная шаль была почти готова. - Ну и скорость, без передыху, одну за одной, как станок... Восьмой ведь десяток приканчиваете, пенсия есть, зарплата идет, можно бы и роздых себе дать, ведь не семеро по лавкам.
   - Не семеро,- смутилась Клуша. - Не в сытости дело,- поправила платок на голове, тщательно разгладила юбку на коленях и вновь возобновила вязание. - Не в сытости, мое дело, может на гроб золотой скапливаю...
   Вернувшись в кабинет, Виктор снова уселся позади всех и огляделся, исчез Смычок с Иттей, зато - небывалое дело - сидел Корнев, не ушел почему-то. Вообще-то, в последнее время в училище он стал появляться куда чаще, уж не случилось ли чего, да и высокомерия заметно поубавилось. Виктор остановил взгляд на Вадьке Мерзликине, этот даже писал, этот учится серьезно, пожалуй, прилежнее всех в группе. Не сказать, что с перенапряжением, но явно стремился к пятеркам в журнале. Не так давно он разговорился с ним и узнал, что делает это Вадька ради красного диплома и справки с вечерки о получении среднего образования с отличными отметками. Затем, по его наметкам, репетитор, экзамен в школе на аттестат и вуз.
   Такое условие ему поставили родители, когда разрешили покинуть школу. Был также и второй сильный стимул - материальный, сберкнижка, где к окончанию училища должно было скопиться около трех тысяч, своеобразный приз за выполнение условий договора. Откуда такая сумма?.. Так ведь он, Вадька - совхозный стипендиат, получает без малого сотню от хозяйства плюс выплаты депонентов от училища за то, что не завтракает-ужинает, не живет в общежитии, не носит форменную одежду.
   Стипендию устроил отец, там, в деревне-то все мужики на механизаторов уже в три круга переучились, а начальство все равно требует, учитесь, полните копилку технических знаний систематически, планово. Вот и приспособились совхознички подсовывать молодежь со стороны, деньгами на стипендию даже не считаются, лишь бы желанную галочку заполучить. Конечно же, не всем подряд такую стипендию предлагают, своим людям, чем-то им полезным и нужным. Мерзликин-старший, к примеру, такие им фотостенды заделал, залюбуешься.
   Таких стипендиатов в училище хватало. Виктор самокритично признал, что и он свою лепту в этот цех абсурда привнес при работе в сельхозуправлении. Именно их отдел механизации настоятельно требовал активизации учебы на местах, множил и рассылал на места разнарядки.
  
   * * *
   Вадька, почувствовав на себе чье-то внимание, огляделся и встретился взглядами с Сычом, встретился и вздрогнул, настолько они горели откровенной ненавистью и самую разве малость, едва заметным оттенком, болью. Вадька отвел взгляд малодушно, Сыча он всегда побаивался как сильного и умелого драчуна. Вконец разошлись у опят пути с Юркой, совсем на скользкую, как оказалось, он встал дорожку. После основательной слежки, они пришли к выводу, что милая парочка промышляла грабежом. Вот один из характерных эпизодов.
   Когда Холеный с Юркой скрылись на темной, бесфонарной улочке пригорода, они, опасаясь неожиданной встречи, перемахнули через забор в чей-то огород и стали ждать, просчитав, что удобнее всего парочке возвращаться именно здесь. Из укрытия хорошо просматривался освещенный перекресток улиц. Ожидание затянулось. Когда они изрядно продрогли и решили расходиться по домам, из темноты той улочки вынырнул небольшого роста, грузноватый мужчина, в движениях которого сквозили нервозность и растерянность, одет же он был ну совсем-совсем легко, без шапки и пальто, в носках. Звучно пристанывая, чудак бросился было в одну сторону, остановился, в другую - остановился, беспомощно заозирался, дыша загнанно со звучными хрипами.
   - Ты откуда такой сорвался?- насмешливо осведомился один из троих проходящих мимо парней.
   - Ммужики, п-постойте!..- У чудака ляскали зубы. - М-меня, кажется, грабанули!- он часто прижимал к разбитым губам ладошку и пристально осматривал ее.
   - Да ты что? Когда?! - посерьезнели парни.
   - Ттолько что... О-оо, гады!..- он полез пальцами в рот, - жуб откололи недоношки, - сплюнул длинную липкую слюну. - Один, как вроде горбатый, на полусогнутых ногах, другой явно хромой, морды замотаны, пристрелить грозились... К-командировочный я... Шапочка была ондатровая, дубленочка, сапоги австрийские, перстень-печатка, часики электронные японские...
   - Какой черт тебя занес сюда в это время?
   - Портфельчик, там коньячок, закусону полпуда... Да всегда ведь ходил, как сюда приезжал, к другу детства... ум-мм! кулончик в портфеле... на полторы сотни, презентик!..
   - А ну, пошли, может успеем приловить.
   - Они вооружены, ребята, надо в милицию скорее! О сволочи! первый раз в жизни со мной такое! - мужчина часто переминался, потирал нога об ногу, зачем-то поправлял галстук и редковолосый хохолок.
   Вадька не сдержал улыбки, смотрелся тогда тот чудак прекомично. Ну, кому кроме Холеного с Юркой тут сработать, только они. Порешили они тогда отстаивать Юрку, спасать, отвадить от него Холеного. Для начала черкнули ему письмецо с массой ласковых словечек. Тот не среагировал. Решили приловить и сделать темную, снова отправили послание с угрозами и обещаниями капнуть о кое-каких его делишках в милицию.
   Но все спутала неожиданная атака Полукарова. Когда же они отбились, поразмыслили как следует, то ахнули, выйти самостоятельно на них инспектор никак не мог, только с чьей-то помощью, наводки. Но ведь кроме Сыча об этом деле никто не знал. Их обвинение его ошеломило, он - фискал?!. Но еще больше не на шутку рассвирепел Антон, не вступая в лишние пререкания, заехал Юрке в зубы. Сыч отбежал и взмолился, чтобы они оставили такое предположение, как бы он не был на них зол, но никогда даже в мыслях не допускал такого предательства! С той поры Сыча они перестали замечать, не здоровались и не разговаривали. Сам он как-то враз скис, гонорок порядком испарился, налицо были подавленность и растерянность. Вадька такой бойкот переносил тяжелее всех, по его разумению, так лучше всего было бы поскорее замириться. Но, вскоре после этого, произошло еще одно происшествие, которое упрочило их в мысли, что Сыч подонок еще тот.
   А происшествие было из мрачных, снова ограбили Пашкиного отца, не они, разумеется, кто-то из более серьезных и правдишных налетчиков, так как получку у него забрали, предварительно проломив голову. В довесок к этому, потерявший сознание Илья Афанасьевич долго пролежал и серьезно обморозился, словом, в больницу его доставили в весьма тяжелом состоянии. Но опять же, самое удивительное было еще впереди, спустя недели три, их поочередно вызвали в милицию и предложили без лишних препирательств, начистоту, выкладывать детали ограбления Минаева-старшего, их уже второго ограбления. Друзья растерялись...
   Вадька украдкой покосился на Сыча. Уткнув лицо в сгиб руки, тот, судя по всему, спал.
   Да, под монотонный голос учителя Юрка задремал, к глазам подступила мельтешня лиц и сцен, потом все несколько упорядочилось и отстоялось, и глянулся ему сон, сон уже становящимся навязчивым, отличимый от предшествующих лишь незначительными деталями, но всегда вызывающий одно и то же ощущение, ощущение тошнотной слабости от страха перед какой-то неумолимой расправой.
   А снилось ему, что бежит он вдоль какого-то высоченного и бесконечного забора, сзади же топала, надсадно дышала и деловито переговаривалась стесненными голосами, уверенная в своих силах, многолюдная погоня.
   - Слева притирай гада, обходи, деться ему теперь некуда, впереди тупичок, - басил здоровенный дядька, перебрасывал с руки на руку монтировку, чтобы подуть на запотевшие ладони.
   - Пусть пробежится парнишечка напоследок...
   Страх, словно разваливал Юрку надвое - безучастного зрителя, кто не без спортивного интереса ожидал завершения гонки, и участника, с ватными ногами, неловким чужим телом. Поняв, что бежать он уже не может, Юрка перешел на шаг, но и для шага уже не хватало сил, опираясь плечом на забор, он присел на корточки, опустился на четвереньки и, сжавшись в комочек, повалился набок. Предстоящая расправа стала ему безразличной.
   - Обожди пинать,- сказал все тот же дядька, бас его стал потаенным, заговорщицкий, - давай сначала его озорника на задницу посадим, давай, берись за руки, во, а я за ноги... взяли? а ты посередке, для лучшего встряху...
   Боятся, отметил Юрка, зашептались, сразу убивать нельзя - пересадят, надо, чтобы загнулся чуток попозже, этак через полгодика, выхаркав до этого отбитые потроха, прием известный, обкатанный и безупречный.
   Неожиданно в нем молнией полыхнуло огромное желание выжить, во что бы то ни стало, жижица страха враз отвердела, стала сгустком могучих сил, в момент напитавших всю его плоть. Он сильно лягнул в рожу того дядьку, укусил чью-то руку, рванул за другую, стал привставать, но со спины кто-то стиснул горло, он дернулся что было сил вперед и... проснулся.
   Все таращились на него заинтересованно, повернувшись на грохот двинутого ногой соседнего стула, его надсадное мычание. Юрка на какой-то миг смутился, но тут же окончательно пришел в себя и привычно неприязненно, угрюмо осмотрел в свою очередь зрителей, чего, мол, повылуплялись, эка невидаль, человек со сна дурного взбрыкнулся.
   А сон, действительно, мерзость еще та, он передернул плечами, стараясь прогнать остатки так послабляющих страшливых ощущений недавнего сновидения. И с каких это пор он, Юрка, стал трусишкой, Амарантов так враз бы высмеял. Тьфу ты, опять этот Амарантов...
   С Вольдемаром Амарантовым он познакомился совсем неожиданно. На автовокзале, как-то раз, Юрку прищучили пятеро горсадовских ребят, с кем они, журавлевцы, издавна враждовали. Он оказался в центре кружка, и начался неизбежный легкий кураж. Как бы не были невоспитаны дети улиц, бить морду сразу, без разговоров, да еще при явном перевесе сил, мало кто и когда решался, разве только уж насмерть обиженные да мстительные психи. А так, человек гуманно, без спешки настраивался на малоприятную, но необходимую процедуру.
   Стоящий неподалеку Амарантов с интересом присматривался к парнишкам, хоть маленькое да зрелище, решил он тогда, так как уже с полчаса проскучал в ожидании нужного автобуса. Схему предстоящих действий он знал неплохо - упреки, оскорбления, легкие подталкивания быстро переходящие в кулачный град, если же лягешь, могут поносить и на пинках. Но действия развернулись по иному - первым ударил Юрка. Перескочив через севшего противника, он вырвался из кольца и, снова к удивлению Вольдемара, не убежал, а занял довольно удобную позицию, прижавшись спиной в угол меж стеной и газетным киоском. Закипела потасовка. Моментально столпился праздный люд, возмущенные голоса решительно постановили пресечь дикое избиение и делегировали избранника звонить в милицию. Юрка мог продержаться очень долго, не пропусти точного пинка в пах. Этот удар его скрючил и посадил. Амарантов засвистал во всегдашний свисток в его кармане и растолкал озверевших пацанов, потому как начинающийся футбол был совсем опасен.
   - Ты мне своей нестандартностью понравился, - признавался потом Амарантов, - это присуще личности незаурядной и сильной. Такие особи всегда украшали людскую породу.
   Поначалу Юрка стеснялся своего нового старшего товарища, его интеллигентности, чистоплотности, пренебрежению к деньгам, которых у него, судя по всему, было предостаточно. Но доверительность интонаций, какими он пользовался с ним в разговорах, искренность симпатии и простота быстро расположили. Его не поучали, не перевоспитывали, не стыдили, с ним были на равных и кто?.. Умный, воспитанный человек, сам к тому же избравший его в друзья. Привязался к нему Юрка быстро, через месяц уже боготворил, подражал непроизвольно, пленился, словом, настолько, что был готов для него на любую жертву.
   А в один из вечеров, когда они привычно потягивали в его квартире кофе, листали журналы и вполглаза посматривали телевизор, Амарантов решил поговорить начистоту, вывернуться, как он сказал, перед Юркой наизнанку, в надежде, что исповедь откроет ему глаза на него, как человека имеющего слишком своеобразный взгляд на жизнь, слишком идущий вразрез с общепринятыми взглядами. Юрка до сих пор еще не забыл все тонкости того несколько витиеватого монолога.
   - Лишь затем я откровенен в данный момент, - сказал Вольдемар, - потому что вижу перед собой родственную душу. Как жить правильно и хорошо? Нет такой головы на земле, которую в свое время не посетил бы такой вопрос. Ведь все, в конце концов, только и делают что борются на собственном жизненном отрезке за эти качества, и у всех результаты разные, в зависимости от сил, таланта, обстоятельств. Но к “правильно” и “хорошо” трудно прийти одновременно, это два зайца, гнаться нужно за чем-то одним, к примеру, за “правильно”, то есть не кривить душой, жить заботами близких, быть всегда готовым к самопожертвованию и так далее, вплоть до обнищания и голода, зато с тщеславным грузом в мозгах о собственных значимости, порядочности, духовной стерильности и прочей дребедени, какую твердят нам со всех сторон разного рода пропагандисты, перед тем как обобрать в очередной раз до нитки.
   А вот с “хорошо” все до примитива ясно, каждый субъект не отдает безропотно последние штаны на некое верховное распределение, откуда эти же штаны ему вернут изодранными и грязными, а носит эти штаны сам, то есть прямиком свои усилия замыкает на себе, отчего жизнь его становится сытной, уютной и даже комфортной. Да, как это не печально, но “хорошо” редко уживается с “правильно”, ведь для достижения высот в “хорошо”, нередко нужно запродать душу бесу. Не буду финтить, я - сторонник последнего.
   Такое решение, однажды, тогда мне было четырнадцать лет, предопределил один пустяковый случай - я увидел, как одна, впереди идущая женщина нечаянно выронила кошелек. Я поднял его и по любопытству исследовал содерижимое, там было: квитанция на получение из ремонта будильника “Свитязь”, талончик к терапевту, ключик от письменного стола и деньги, сорок один рубль семьдесят четыре копейки. Чуешь, Юрчик, как врезались мне в память эти пустяковые детали, мелочи, я даже помню до сих пор своеобразие рисунка кожи этого кошелька, его запах, запах хозяйки, для меня это было значительное, по сути, поворотное событие.
   Много чего потом со мной случалось, но такого рубчика в памяти больше не оставалось. Итак, я поднял кошелек и счастливо запунцовел, представив, как женщина начнет рассыпаться в похвалах, а я буду горячо убеждать ее, что так бы поступил на моем месте каждый советский школьник. Через минуту, вручив мне из благодарности рублик на мороженное, она уйдет, и все останется по-старому, как до момента находки. И вот тогда я ясно представил, как навалится на меня разочарование, ведь вряд ли когда потом я нагнусь еще за подобным подарком. Она, эта женщина, легко переживет эту утрату, ну, посетует день-другой на себя, растяпу, а там и напрочь забудет, для нее такая утрата даже полезна и поучительна, она станет внимательнее к более крупным суммам. Для нее это эпизодишко, для меня глобальное событие, таких деньжищ на собственные нужды я еще в руках не держал. Я замедлил шаги и остановился, постоял и свернул в первый попавшийся двор, где сел на скамеечку и продолжил грызню с еще так сварливой теткой-совестью. Но краешек сознания уже работал на меня нового, он обезопасил меня от возможности встречи со спохватившейся растеряхой.
   - Интересно, размышлял я тогда, небольшое стечение обстоятельств и такая значительная денежная поправка. Вот бы научиться при помощи неприметных глазу манипуляций принуждать кое-кого ронять кошельки, делать мне подарки без особого для себя ущерба. Тогда-то и появились зачатки моей философии, с помощью которой я постепенно проторил свою дорогу к “хорошо”. Я стал служителем собственных законов, я понял, что алкашей от лишних денег надо освобождать постоянно, чем реже они пьяные, тем большая польза обществу. Хапуг же и ворюг, типа разных там завскладов, рвачей-администраторов, нужно вытрясать еще более энергично, чтобы не слишком заплывали жиром левой прибыли и взяток, к тому же они, как правило, и писку-то никакого не издают, так как суверно страшатся огласки, шума и тем более внимания милиции...
   Юрке тогда, во время его монолога, показалось, что именно так, как Вольдемар говорил, он всегда и думал, разве только так гладко высказать мысли не мог. В тот же вечер они пошли и обобрали какого-то не очень пьяного мужика, который нес немногим более сотни рублей получки. Получилось все буднично и просто - легонький предупреждающий удар в лицо и мужик безропотно выложил наличные, умоляя только не бить в живот, так как у него недавно удалили аппендицит. Юрке даже противно стало, есть же такая слякоть среди людей.
   Перед делом Амарантов учил его сводить на нет собственные внешние приметы, говорить чужим сдавленным голосом, хромать, сутулиться. Понемногу открывались и другие стороны его лихого ремесла, его тактики - не заводить любимых мест, как бы они не манили своей безлюдностью и темнотой, ибо это потенциальная засада и на них самих; подряд, даже дважды похожих дел не совершать, разнообразить их географически; короче, всеми силами он стремился к тому, чтобы в их действиях не мелькнуло никакой ярко выраженной системы. Для того, чтобы стать вхожим в любую квартиру, предприятие, знать время получек и авансов, Вольдемар работал агентом Госстраха.
   Юрка понял, насколько нелегко, да практически невозможно было заподозрить в Амарантове преступника, настолько контрастировали его приятный, интеллигентный облик и безупречные манеры со второй, невидимой для остальных жизнью. Нет, он не шиковал, не прожигал дурные деньги в открытую, просто он тихо и пристойно отлучался систематически на юг, Прибалтику, крупные города страны, где отдыхал от праведных дел со вкусом и без трескучего размаха. У него было немало увлечений - нумизматика, спорт, искусство и литература.
   Он учил Юрку больше читать, быть полюбознательнее к окружающей жизни, отучал от курева и беспричинных выпивок, заставлял регулярно выполнять разработанный им самим комплекс физических упражнений, в основном, боксерского уклона - нырки, удары с отягощениями, броски, пробежки, все, что развивало резкость и выносливость. Нередко в своей квартире он проводил с ним тренировочные бои, показывал приемы нападения и защиты, учил настоящему разящему удару, бокс он, чувствовалось, знал не понаслышке. Жил Вольдемар в однокомнатной, скромно обставленной, квартире, какую ему на три года предоставили некие родственники, которые завербовались на север.
   Одним из пунктов амарантовской тактики было также умеренное ненавязчивое сближение с милицией, мелькание среди активистов народной дружины, внештатных инспекторов, в этой среде он стал своим человеком, так как к тому же слыл за человека из Белого дома, Госстрах-то располагался в здании исполкома. Так он познакомился и немного сблизился с Полукаровым, а пришла пора, намекнул, что над его головой скапливаются тучи, что болезненно повышенное внимание к нему проявляют кое-какие сопляки. Когда же от них пришла последняя писулька с откровенными угрозами разоблачения, он предпринял второй контрход, с отцом Пашки, разумеется же, без участия Юрки, так неосмотрительно подарившего ему информацию о деятельности своих друзей, когда иронизировал и потешался вслух над их детсадовской возней.
   Около года длилась дружба Юрки с Амарантовым, жизнь так резко отличимая от прежней, полнокровная, интересная приключениями и риском, гостиницами и ресторанами, сговорчивыми и падкими на дармовщинку девочками...
   Но пришел день стычки с опятами, освирепевшим Антоном, после чего он основательно задумался. Дал трещину один из принципов, провозглашенных Амарантовым, плюнуть, мол, можно на многое, только не на мужскую дружбу.
   Выходит, говорил одно, а делал другое, шестерил, запродавал и подставлял его, как хотел. У Юрки не поворачивался язык высказать подозрение, а вдруг ошибка. Но грянуло ограбление Пашкиного отца, и он утвердился в мысли, что Вольдемар далеко не тот, за кого себя выдает.
   В темноватом коридоре, ведущим в спортзал, его снова встретил Антон, на этот раз один, до боли стиснул свои стальные пальцы на его запястье и прохрипел бледный от бешенства:
   - Т-ты!.. ш-шакалье поганое! думаешь, вы с Холеным от решетки отвертитесь?! Да вы у нас оба на крючке, понял? потому и руки сейчас об такое дерьмо марать не стану! - но оттолкнул все же с такой силой, что Юрка сильно зашиб плечо о стену.
   Лаконично и убедительно Вольдемар доказал Юрке абсурдность собственного участия против каких-то пацанов, кого он и в лицо-то толком не знал. А вот они его знали неплохо и пасли, потому как их крепко заела их дружба, вроде как, взревновали. В качестве доказательства такой ревности он показал несколько записок, писанных почерком Пашки, с угрозами переломать ребра, если не отстанет от Юрки. А вот угроза Антона Вольдемара заметно удручила. И уже на следующий день Амарантов исчез, без малейшего намека на какой-то след. Юрку даже обдало каким-то суеверным страхом - оборотень! А в душе враз что-то надломилось, попустело, существование стало рыхлым, бесформенным и бессмысленным, он словно впал в какую-то спячку, жизнь потащилась вялым шагом, жизнь которая еще вчера пульсировала так упруго и динамично.
   И все это, оказывается, держалось на фундаменте подлости, просто умному подонку не хватало подсобного рабочего со сноровистыми кулаками, а скорее всего, даже бампера, который смог бы в нужную минуту принять на себя первый удар. Но как он его, Юрку, ловко, на ходу, играючи, как портянку упревшую откинул и новую навернул, а сейчас, возможно, уже другую наворачивает, влюбляет в себя какого-то очередного лопоухого. Временами Юрку горячей волной окатывала ярость, ах, если бы хоть на минутку с ним встренуться, на полминутки, чтобы успеть в морду плюнуть да засветить меж глаз со всей моченьки, пусть потом сминает, топчет, все равно на сердце уже бы успело полегчать. Ах, если бы встренуться! стискивал Юрка кулаки.
   Прозвенел звонок, и он крупно вздрогнул, поймал себя на мысли, что отдался воспоминаниям настолько, что на лице, наверняка, кое-какие сполохи прочесть можно запросто. Усмехнулся, глянув на стиснутые кулаки, ну, точно, как тут не догадаться, бредит, скажут, наяву парень. И чего я бы тут киснул, подумал он, уже с нарастающей злобой, но ведь и податься теперь некуда, дома тоже тошно. Он пошел вслед за военруком и Вадькой, которые вели довольно оживленный разговор о фотографии, разных там ракурсах, экспозициях, телевиках и прочей муре, им одним понятной.
   Схлестнулись два чокнутых, покривился Юрка и почувствовал, что сопутствующей таким словам неприязненности почему-то в себе не ощутил, так зафиксировал только устало и все... стоп! даже не равнодушно, с долей зависти.
   - Проведать надо затворников-то,- переключился с фотографии на какие-то свои дела военрук, тихо сказал, таинственно и с какой-то многозначительностью.
   - Одичали наверно за два урока-то,- подхватил Вадька.
   Да это они про Антоху с Пашкой, догадался Юрка, в тире, по всему, заперли. Зависть уже совсем ощутимо скоблянула по сердцу, эвон как они семейно колготятся с этой мотосекцией, мотобол даже, поговаривают, хотят организовать, занятная штука.
   Виктор открыл дверь и ахнул, помимо затворников здесь находились еще мальчишек шесть, в том числе и Смычок с Иттей - через форточку черти протиснулись.
   - Вот бы и Корнева к себе завлекли, - сказал он, - а то ходит, как неприкаянный, как сыч, друг-то ваш...
   - Кого-кого?- разогнулся от тисков Антон, отирая взмокший лоб, и Виктор подивился его столь откровенной неприязни. - Кому он друг? Столб телеграфный ему друг!..
   - Давайте уж как-нибудь без него, - поддержал Пашка, не встречаясь с военруком глазами. Тот лишь недоуменно пожал плечами, вам, мол, виднее, и свернул разговор на конкретные мотодела.
  Глава 3
  – Мерцалов дает установку на обогащение – Фискальство Фотия Дончишина – Смычок взорвался!.. – Неуязвимость Бутыль Сельповны -
   Опять у свинства не успела почистить, посетовала Анна Михаловна, глянув на часы, кабы минут на десять поднялась раньше, то успела. Она подхватила полный подойник и заспешила в дом, прикидывая на ходу, что со всем прочим вроде управилась - Зорьку подоила, птицу и поросят накормила, теленка выпоила, остались пустяки, уже в стенах дома: накормить Гавриила, трех гусынь, сидящих на яйцах и полсотни крохотных белых индюшат, каких они разместили пока в углу кухни. Индейки, тем более белые, давняя мечта Гавриила, на этот раз он достал их наконец правдами и неправдами где-то аж в соседней области.
   Намурлыкивая незатейливый мотивчик, Гавриил энергично растирал тело грубым полотенцем, заслышав же приближение хозяйки, стал морщиться и пристанывать. Та упрекнула, что хоть, мол, на период-то обострения его “ох ты хандроза”, мог бы изменить привычке обливаться ледяной водой и выкручивать суставы гимнастикой, на что он лишь махнул рукой обреченно, все равно, мол, не сегодня-завтра придется сдаваться эскулапам, терпеть уколы. Она сосредоточилась на приготовлении завтрака, он - на вчерашних, недочитанных газетах.
   За чтением Гавриил с аппетитом скушал полусырое яйцо, бутерброд с маслом и стал смаковать чай вприкуску то с медом, то с малинкой или смородинкой, что так искусно готовила Анна Михаловна, - вкусно, а полезно! он жмурился и пристанывал в такие секунды совсем малослышно, что ошибочно можно было принять за урчание от удовольствия.
   - Опять по рублевке молоко хочешь спустить?- сурово спросил он.
   - Да неудобно как-то, Гавриил,- поежилась она, - сотрудники же, коллеги, скажут еще, обдираловкой занимается, - она подлила ему чая и сливок.
   - Дура, сказать тебе, что неудобно?.. То-то. На базаре за ту же трехлитровку все давно уже по два рубля дерут, брось ты мне эти филантропические замашки, чтоб с сегодняшнего дня меньше чем за полтора рубля не давала, понятно? Не хотят брать, пусть топают на базар. Мыслимое ли дело, ежедневно терять по трояку-пятерке, ей, видите ли, стыдно получить законную плату за свой тяжелый труд.
   - Ей-богу, не могу, Гавриил!- защелкала выкручиваемыми пальцами Анна Михаловна.
   - Не меньше полутора рублей! - жестко повторил Мерцалов, иначе разницу в другое место пойдешь подрабатывать, другим местом. Можешь побольше молока на сливки-масло перегонять, жирность-то у нас, ого-гоо! Кстати, почему вчера опять не состоялась дневная дойка?
   - К мальчику одному ездили домой, Игорьку Недорезову, помнишь, я тебе про него...
   - Не помню. Что это так срочно-то, в обед, нарушая КЗОТ ?
   - Да директор дал свою машину на два часа, Истомин согласился сесть за руль...
   - Вдвое-оом... ах, как романтично!
   - Ну, Гавриил, прекрати, - зарделась Анна Михаловна.
   - Опять этот Истомин у меня под ногами путается, ну, никак у меня с ним пути не разойдутся, ведь исчез вроде бы из управления, так нате, здесь нарисовался... пенек...- Мерцалов несколько помрачнел от воспоминаний.
   Как-то раз, в управлении, где всегда вообще-то царила атмосфера свойская и шутливая, Истомин его разыграл довольно удачно. Позвонил подлец из своего кабинета, неплохо имитировал приглушенность голоса, шорохи и помехи, что всегда так присуще связи с областью, и передал якобы срочное распоряжение активизировать борьбу с нарушениями трудовой дисциплины по следующей предлагаемой форме, далее последовало перечисление заведомо бредовых названий граф с обозначением их соответствующими буквенными индексами. Мерцалов с присущей ему старательностью в отношениях с начальством подобострастно зафиксировал продиктованное и, рассыпаясь в любезностях, распрощался. Два специально подосланных свидетеля, давясь от смеха, едва дождались конца разговора и обвели индексацию из букв: “П, Е, Н, Ё, К”.
   Он за малым тогда не бросился на Виктора с кулаками и стойко, тихо возненавидел, затаился в надежде скоро поквитаться. Но возможностей представлялось мало, а одна из попыток подшутить над ним в его стиле оказалась проколом и снова гласным, не в его пользу.
   В тот день Истомин дежурил в управлении, в уборку делать это по выходным давно стало правилом. У Мерцалова гостил племяш, и, потягивая коньячок, они решили организовать этот злополучный розыгрыш. Племяш позвонил, казенным голосом назвался механиком АТС и для профилактических якобы целей попросил замерить длину шнура от аппарата до разъема. Истомин замерил и сказал размер. Тогда племяш велел нарастить ему провод на три метра, потому как для чистки его кишок такой длины не достает, надо, чтобы изо рта и задницы торчало по кончику на треть метра, для большего удобства протягивания провода туда-сюда. После чего также вежливо распрощался и пожелал успехов в проведении предстоящей операции, конечно же несколько щекотливой, но обязательной.
   Едва они с Мерцаловым успели отсмеяться, как телефон зазвонил и у поднявшего трубку племяша приотпала челюсть - голос Виктора постно информировал, что шнур, мол, нарастил, кишки почистил, что делать дальше? Племяш испуганно бросил трубку, но снова раздался требовательный звонок, так что же дальше?.. А минут десять спустя позвонила механик с АТС, всамделишный механик, и раздраженно оповестила абонента, что аппарат у него, телефонного хулигана, на днях они постараются отключить. Мерцалову стало совсем не до смеха, пришлось повиниться перед Виктором, умолять, чтобы повернул ход жалобы вспять. Тайной эта незадачливая шутка, конечно же, не стала, снова на некоторое время Гавриил стал объектом улыбок управленцев. А подвел его роковой случай - дежурным механиком на АТС в тот день была жена Виктора, для которой не составило труда выяснить номер телефона шутника, ведь трубку Виктор тогда не положил, а позвонил ей с другого аппарата.
   - Пенё-оок! - повторил Мерцалов как можно уничтожающе, и Лепетовой стало немного страшно за Виктора, лучше бы уж не навлекал он гнева на себя с его стороны, мстительностью Гавриил обладал просто-таки легендарной. По этой причине многие жители поселка относились к нему с боязливым преклонением, страшась не его силы, хитрого ума и связей, чем наделен он был в должной мере, отнюдь, боялись его и сторонились, как хорька, скунса, способных по природе своей, в целях самозащиты, в минуты опасности ударить сильной зловоной струей из-под хвоста.
   Жил лет пять назад, через дом от Мерцалова сосед, Бирюков Григорий Панкратьевич, фамилии своей полное несоответствие - веселый, общительный человек предпенсионного возраста. Чрезмерно веселый и болтливый, заключил как-то Мерцалов, уж очень тому нравилось чехвостить многочисленных демагогов, в том числе, порой, и Гавриила Станиславовича. В частности, для примера, сосед как-то живописал участие земляка в решении Продовольственной программы, как, норовя сорвать пуп, тот транспортировал корма из хозяйств района на собственный двор, само собой, по бросовым ценам; как скупал опять же по дешевке мясо в совхозах и перепродавал на рынке втридорога...
   Мерцалова этот треп изрядно нервировал, несколько раз, с глазу на глаз, он увещал соседа взнуздать язычишко, не кликать на себя беду, но тот добрым советом пренебрег. И зря...
   Случилось же так, что восьмилетний сынишка Мерцалова, как и большинство его сверстников, увлекся не на шутку стрельбой из рогатки. Меткость приходила медленно, охота за шустрыми воробьями удовлетворения не приносила, и потому он перенес огонь на более крупные цели, в частности, голубей, коих у дяди Гриши во дворе была уйма. Бирюков окостенел, когда увидел, как один из его любимчиков вдруг кувыркнулся, бурно захлопал крыльями и, пятясь, потащил за собой набухшую темной кровью голову. Голуби заполошенно вспорхнули, но тут же сели, недоуменно избочились на уже неподвижного сородича, потоптались, погулюкали и вернулись к своим прежним делам. А юный стрелок уже выцеливал в щель ворот другую жертву.
   Естественно началась гонка с преследованием. Да, мечтал в те секунды старый голубятник оттягать шкодника за уши, но не догнал, к тому же мальчишка, уже в собственном дворе споткнулся, кувыркнулся и расквасил нос о свою же коленку. Высказав суть обвинения отцу, Бирюков ушел, уверенный, что дело обрело естественную концовку - уничтожение оружия, ремень, беседа о любви к братьям нашим меньшим. Однако дело получило оборот совсем непредсказуемый. Заведя сына для лучшей звукоизоляции в чулан, отец нанес ему палкой побои средней тяжести, что и было зарегестрировано в акте судмедэксперта. Факт погони и расквашенного носа вполне беспристрастно подтвердили трое. Вымуштрованный, запуганный и одновременно заласканный подарками сынишка четко твердил всем его спрашивающим дядям из органов, как рассвирепевший дядя Гриша едва не зашиб его за подстреленного голубя, ладно вовремя подоспел папка. По решению суда надолго изумленного Бирюкова откомандировали поработать в течении года на стройках народного хозяйства.
   - У тебя сейчас, Ань, сколько часов математики?..- чуть подразмяк голосом Мерцалов, плотный завтрак непроизвольно располагал к благодушию. - Та-ак, все остальное, говоришь, у Гачева? Хорошо. За этого я спокоен, дальше таблицы умножения молодые люди не ушли. Послушай, золотце, подсказал мне на днях один добрый человек мыслешку драгоценную, сам он ее да-авно в жизнь претворяет, дело обкатал от и до, если же обкатаем и мы, то, между делом, не прикладая никаких лишних усилий, будем иметь ве-есьма неплохой навар, - Мерцалов отвалился на спинку дивана и мечтательно обласкал взглядом потолок, - весьма даже неплохой... Так вот, насколько мне известно, у тебя есть ребята, действительно знающие алгебру-геометрию сносно, на красный диплом целят, с десятка полтора голов.
   - Да ты что, десятка не наберется.
   - Да? но все равно, пятерки с этого дня им ставить перестань.
   - Это еще зачем?! Что за глупость?
   - Помалкивай, слушай дядю внимательно. Заделайся принципиальной, въедливой, никаких пятерок, тогда они будут вынуждены заниматься на твоем же факультативе, что, как понимаешь, символично, заведомая туфта. К тому же, когда дело подойдет к выпуску вплотную, им приспичит для добычи желанных пятерок искать репетитора и снова они нас не минуют.
   - Но, Гавриил, это же нечестно!
   - Молчать! Нечестно, а выкручивать всем нам нервы - честно? Гробить наше здоровье честно?.. Это с них, придурков, будет своебразным налогом. Да их надо пороть, регулярно, раз в неделю, всех подряд, для профилактики, может хоть тогда вернется уважение к взрослым, на них, на этих быках, надо пахать и сеять, а мы все с ними цацкаемся. Скоты!.. Да, кстати, пахать... нужно ведь огород перекопать, шлакоблок перетаскать и вырыть яму под новую уборную. Организуй-ка, глыбокоуважаемый зам по УВР практику каким-нибудь недоумкам.
   - Но, Гавриил, мне неловко...
   - Прекратить! Всем ловко, а ей неловко. Сунешь пузырек спиртишки тому же Сургучеву, он тебе лбов пять-семь враз организует, за день этот фронт работ будет освоен. Хотя есть, разумеется, и альтернативный вариант - честно копай-таскай сама. И-ээх, Аннуленочек, никакой в тебе инициативы, да я бы на твоем месте да-авнехонько какую-нито штукатурщицу на своем дворе прописал, приблизил, навроде доченьки кровной, любименькой, она бы тут за тебя всем играючи ворочала, да поклоны тебе била благодарственные, что от занятий нудных ослобонила...
   - Гавриил, как ты можешь, этот раз Шорина...
   - Ну вот, опять эта Шорина, - процедил Мерцалов, - да кто она такая, что ты, зам, ее, как огня, боишься? Рядовая учителка, калека чокнутая, ты что ей зубы-то ни разу не покажешь, враз бы отстала... Тренога долбаная... Спиртишки больше никто не спрашивал?
   - Взяли в долг мастера три бутылки, ворчат, что, мол, дорого.
   - Но какова подлость человеческой природы, им организуют сервис, а они еще ворчат! Пусть возьмут за эту цену шесть пузырей водки в магазине, едут в город, да целая бутылка экономии получается, о-оо, жлоботарии!..
   В общем так, золотой мой Аннуленочек, начинаем подкрадываться к репетиторству, постепенно, исподволь, заделаем, образно выражаясь, аукцион пятерок. И никого не бойся, властвуй, пока есть возможность, сейчас все так делают... М-даа, так как же мне избавиться от этого примуса? Так, говоришь, больше никто и не позарился у вас?
   - Сургучев бы взял, но, говорит, что слишком уж дорого ломишь.
   - За свою цену и дорого?!. Нет, но какова наглость этого жлоботария! Да мой “Москвич” лучше нового, что я там накрутил, так, одна обкатка, даже двадцати тысяч нету... Вот гады, зажрались, а что и придется ведь сбрасывать тыщонки полторы-две, “ладушку” могут дать в любой момент, я узнавал на днях в исполкоме... Ну, я поехал... Умоляю, Аннуленочек, не забывай, милая, о дневной дойке...
   Ну и морда! сплюнул мысленно Мерцалов, бросив прощальный взгляд на “Аннуленочка” - большие выпуклые глаза ее увеличивались толстыми стеклами очков, и становились совсем рачьими, умилившееся же от скупого ласкового словечка лицо в такие секунды являло образчик идиотизма и какой-то коровьей тупости. Зато силушки, как у быка, хмыкнул он довольно и молодцеватым скоком образцового физкультурника сбежал с крыльца.
  
   * * *
   В училище Лепетова наскоро заглянула в общежитие, столовую, все вроде нормально, чрезвычайных происшествий за ночь не произошло. Под локоток ухватил Истомин, стал излагать идею создания фотостудии, какая в потенциале будет даже киностудией, руководителя он уже подыскал - Вадик Мерзликин, он такой фотомонтаж у них в мастерской заделал! Виктор утянул ее в тир и показал треть стены, щедро залепленную снимками, стал объяснять-комментировать, но она не могла сосредоточиться и чтобы побыстрее отвязаться от него, сказала с обезоруживающей простотой, что фотокружок давно, который год “ведет” Бодя, Богдан Михалыч Долбыкин, водитель “Кубанца”. Да, он не отличает керогаза от фотоувеличителя, но доплату к его скудному окладу они с директором сыскали только таким путем.
   Виктор умолк было озадаченно, но тут же заявил, что доплата пока дело десятое, главное - помещение и оборудование, самое главное, энтузиаст своего дела сыскался, дело знающий вполне даже профессионально. Мотодело Вадику не по душе, он сразу приметил, так, за компанию с друзьями ходит, томится. Вот и можно занять такого мальчишку, эксплуатировать его дар. Это же фоторепортажи в стенных газетах, летопись училища... Лепетова заверила, что постарается помочь, уж что-что, а с помещением нужным так сделать это элементарно, эвон сколько комнат в общежитиях пустует.
   После линейки к себе вызвал директор и учинил всегдашний разнос - в училище всплеск картежной эпидемии, причем, игра, порой, идет на весьма крупные ставки; пьянство так на убыль и не идет, а конкретных мер, предложений от нее он так и не дождется; в управлении он за нее получил втык, не представлено три отчета... и повалил, и повалил родимый хулу да упреки. Выскочила от него Анна Михаловна в крайней оторопи, с трясущимися руками и полубезумными глазами, за что хвататься в первую очередь не знала.
   Для начала заказала телефонный разговор с управлением, в надежде вымолить отсрочку предоставления письменного отчета, а пока дать только устную оперативную информацию. Тихо ужасаясь, стала грудить на столе в одну стопку бумаги, требующие неотложной, сиюминутной обработки и отправки по самым разным адресам. Из соседнего класса, ее класса! донесся всплеск хохота и грохот передвигаемых стульев. Зашибив коленку о выдвинутый ящик стола, она бросилась туда, ладно еще группа совсем малочисленная, с дюжину учеников, быстро их успокоила, раздала подшивки старых журналов, и они затихли, заверили, что от дела ее больше не отвлекут. А из кабинета уже доносились требовательные звонки междугородки.
   Начать штурм бумажного холма она решила с оформления ходатайства в исполком о лишении пенсии отца Игорька Недорезова и последующим его устройстве в дом инвалидов, на полное гособеспечение. Она припомнила детали вчерашней поездки и сразу засморкалась, часто заморгала, едва удерживая подступившие слезы. Игорек училище посещал с полмесяца, в начале учебного года, а потом пропал, за полгода ни единого посещения. Мальчик он худенький, малорослый, пятиклассник не более того, но это, если судить по фигурке, лицо же у него куда взрослее, испитое, восковое лицо, а глаза так совсем по-стариковски мудры и печальны, усталые глазенки - уж очень судьба расщедрилась.
   Лет пять назад умерла мать, спустя год под завал в шахте попал отец, его чудом спасли, смонтировали почти заново раздавленный скелет, однако ноги отказали. Пенсию ему определили неплохую, но, вскоре, он безудержно запил. Пока была жива его мать, бабушка Игорька, дела еще худо-бедно подвигались, он кончил восемь классов, младшую сестренку определили в детдом, но в сентябре умерла и бабушка. После этого мальчишке стало невозможно отлучиться от родителя ни на час, пил отец жадно, торопливо и беспробудно, словно понимая, что со дня на день самостоятельность его кончится. О доме же инвалидов он и слушать не хотел, в ходоков от общественности швырял подручными предметами и грозил наложить на себя руки. Сын его не ослушивался, добывал спиртное, ублажал калеку в меру своих небогатых пока силенок, о себе напрочь забывая, никому не жалясь, не сетуя на жизнь худую, помалкивал, по всему, смирился. Природа будто забыла о его существовании, что человечку этому надо расти и мужать, напротив, Игорек даже усыхал и съеживался, мужали-старели только одни глаза.
   В комнатушке, где они с отцом обитали, царили такое запустение, грязь и нищета, что Лепетова более двух минут находиться там не смогла, выскочила на улицу и, крепко прижав к груди головенку мальчишки, неудержимо разревелась. И почему только нет у нее своей кровинушки, кому она смогла бы отдать тепло своего, спекшегося нерастраченной материнской лаской, сердца. Гавриил, так тот ребенка не хочет, она все больше и больше склоняется к мысли, проявить строптивость и родить, ведь годы-то ее уходят, ушли, по сути, а не родит, так усыновит, породнится с каким-нибудь таким вот осколочком, сделает все, чтобы стать ему светом в окошке.
   Анна Михаловна закончила ходатайство, приступила к другой бумаге, третьей, сумела, наконец, сосредоточиться и, закусив губу, строчила и строчила. Присущая ей деликатность, робость, не позволяли ей даже от подчиненных лишний раз потребовать нужный отчет, а потому, молчком, ошалевая от количества, она писала нужные бумаги своим каллиграфическим, полудетским почерком, за себя, за лодырей, за всех, только чтобы не ввязаться лишний раз в препирательства и ссоры. Даже машинистка в приемной, Надя Редько, приметив эту слабость, враз взяла над ней верх, категорически объявив, что ее бумаги, без визы директора, за какой Лепетова никогда лишний раз не пойдет, она, Надя, печатать не станет. Наглая отсебятина ленивой девки тем не менее прошла, и с тех пор большинство бумаг от Лепетовой стало уходить в рукописном исполнении.
   Перед сильными хулиганистыми личностями из учащихся Анна Михаловна совсем до заискивания робела, ну, а те, в свою очередь, ни в грош ее не ставили. Но приспосабливаться было как-то надо, и помаленьку у нее сложились собственные, несколько своеобразные методы преодоления существующих трудностей. Так, неожиданно для себя, она открыла, что с некоторыми учениками сойтись можно было довольно легко, сделать их своими незаменимыми помощниками, чем облегчилась ее повседневная работа.
   Наиболее характерным представителем из числа таких помощников был Фотий Дончишин. У этого невысокого пухлого паренька был настолько работящий желудок, что его хозяину, казалось неведомым состояние сытости. Узкие губки Фотия всегда были стянуты на сторону ухмылкой, то заискивающей, то ехидной, полуприкрытые глазки же юлили где-то на уровне колен собеседника, лишь изредка взметываясь на мимолетный оценивающий контакт с его зрачками. Толкнуть, обидеть его мог практически любой, настолько он был труслив. И хотя большинство ребят его недолюбливало, трогали его редко, так как, неожиданно, роль ангела-хранителя на себя взял Шлак. Но даже и он не так давно не сдержался и отпустил ему звучную затрещину, когда тот начал требовать перевесить свою порцию в столовой и тем самым задерживал очередь.
   Лепетовой Фотий приносил информацию, какую впитывал в туалетах, коридорах, общежитии. Вознаграждения, гонорар - двойная порция в столовой, внеочередное туда дежурство, небольшие ссуды на приобретение лакомств в магазине.
   Вот и нынче он молча втерся в дверную щель, неизвестно чему ухмыляясь, стал дотрагиваться до корешков книг, стоящих в шкафу.
   - Что новенького, Фотеюшка?- оторвалась на мгновение от писанины Анна Михаловна.
   - Да разное, - Дончишин посасывал конфету, и лицо от залипающих к деснам щек казалось непривычно худощавым. Вразвалку он прошел через кабинет и выглянул в окно. Она с раздражением отметила, что у мальчишки в их отношениях прогрессирует раскованность. Фотий хихикнул за спиной, и она уже совсем гневно обернулась, решив поставить его на место. Но он таинственно поманил ее пальцем, кивая за окно. К парадному входу подкатило такси, с заднего сиденья выскочили двое мальчишек, один распахнул переднюю дверцу, вместе с другим стали заботливо помогать выпростаться из салона третьему пассажиру, тоже ученику. По плечам и спине его заботливо пробежалась щетка, тряпица обмахнула туфли, он благосклонно кивнул, и троица стала неторопко, с достоинством подниматься по ступенькам. Но один паренек все же не доиграл, приотстав, восторженно помахал многочисленным зрителям у окон.
   - Сы-ыся!- восторженно прошептал Фотий и вложил в рот новую карамельку. - Шику-ует, почти девятьсот рваных у Баркалеша выиграл...
   - Сколько?!- ошеломленно заморгала Лепетова. - Девятьсо-от?! Не ври, где же он их возьмет?
   - “Яву” пришлось загнать,- вздохнул Фотий и спохватился испуганно, - я про “Яву” ничего не говорил, Анна Михаловна, ее у него угнали, я попутал...
   - Боже мой! Такие деньги, да где они хоть играют, во что?
   - В “очко”, во что же еще... а вот где, не знаю...
   - Ну, ладно, бог с ними, с этими картами...
   - Вино вчера подвезли, “Далляр”, девятнадцать градусов, так Родион Касьяныч бичей со своей группы дал разгружать, теперь Бутыль Сельповна ему всегда в долг давать будет.
   - А ученикам она так и продает вино?
   - Хошь сколь, даже на разлив. А вкусненькое винишко этот “Далляр”, меня вчера бичи угостили, сладенькое такое, а в голову шибает здорово...
   - Я вот тебе шибану!
   - Поужирались вчера кое-кто...
   Анна Михаловна отложила ручку.
   - Займите полтинничек, хлопья кукурузные завезли...
   - Так кто ужрался?
   - Да откуда я знаю. Ну, хоть тридцать копеек, я отдам на днях...
   Лепетова со вздохом поднесла к носу кошелек, негодующе мерцнув очками, выудила несколько монеток.
   - Двадцать семь... но кулек тридцать, Анна Михаловна...
   - Ну ты меня утомил, отрок.
   - Значит так, Дзендзель со второй, Хрюша...
   - Только без псевдонимов, говори человеческие фамилии,- страдание сродни зубному обозначилось на лице Лепетовой. Облик Дончишина выразил крайнее напряжение мысли - он потирал шею, хрустели выкручиваемые пальцы, взгляд с уютной нижней позиции вздымался к потолку, досрочно, как отвлекающий фактор, была проглочена карамелька, наконец, он отер взмокший лоб и промямлил не совсем уверенно:
   - Дзендзель, это, кажись, Шалабанов, ну, такой из себя, с носом... волосы...
   - В горошек!
   - Нет, сзелена, клочками так...
   - С ушами и ногами, какое же ты все-таки тупэ, Фотеюшка.
   - Хрюша - Пометкин!- обрадованно вскрикнул Дончишин и пугливо покосился на дверь. - С группы Сургучева... да он и сам-то вчера ого...- глянув на миг в ее глаза сторожко и нагловато, он снова зашарил взглядом по стульям и полу, - с физруком они, на рогах, еле в автобус последний залезли...
   - Ты про учеников.
   - Знаю, кто химкабинет грабанул. - Фотий примолк выжидательно, примечая боковым зрением, как занервничала Лепетова.
   - На-ка вот книжечку военную,- нерешительно двинула она по столу вознаграждение.
   - Фи-и, зачем мне она,- Фотий присел на пристенный ряд стульев и раскинул руки на спинки. Дверь приоткрылась, заглянула Шорина, понимающе хмыкнула, и энергичные костыли застучали прочь.
   - Знаешь, Дончишин, ты не наглей, а то я по-другому заговорю,- она не нашла этому обещание растолкование и покрутила растопыркой пальцев у лица, - и-ишь, деятель нашелся. Встань, чего развалился!
   - А чего я, - затосковал Фотий, - мне бы хлопьев, я же так, понарошку ляпнул, а в одном кульке всего двести пятьдесят граммов, так, на два жевка...
   Лепетова снова близоруко прищурилась в кошелек. Дончишин в открытую поморщился на достоинство монет и небрежно сронил их в карман.
   - Значит так, Смычок, э-ээ, Смыков... Камалов и этот, заика...
   - Фотеюшка, родненький, а про лингафонный кабинет, магнитофоны так ничего и не пронюхал? Я не обижу, вот посмотришь...
   - Уж вы не обидите... Ничего больше не знаю, милиция есть на то... пойду... разве так делают поширение... я вон про разведчиков читал, я рази не рискую, да ведь запросто перо встромят меж ребер за такое, а то я не знаю... два кулька хлопьев...
   Лепетова встала и неловко погладила Фотия по плечу, вздохнула, помялась и сунула трояк. Тот благодарно кивнул и бесшумно выскользнул в коридор.
   Насчет юных агентов она как-то разоткровенничалась с Мерцаловым, и он такой тактический ход живо одобрил, даже привел в его пользу исторический пример, что, мол, тот же Иоасаф Белгородский, причисленный верующими к святым еще при жизни, одним из первых учредил в своей епархии должность “тайного фискала”, так что же остается простым грешникам, как не следовать по стопам святых.
   Черт с ними с деньгами, решила она, зато столько ценных сведений получила. Неожиданно встрепенулась и опрометью бросилась к двери, окликнула недалеко отошедшего Дончишина и поинтересовалась шопотом, а куда, мол, идут эти химикалии? Фотий перевел дух от очередного испуга и, овладев собой, презрительно усмехнулся, а еще учителка называется, такой ерундистики не знать. Да бомбочки они делают, сказал он, безвозмездно даря секрет, смесь такая, чуть ее тернешь, сразу пыхает, забыли, что ли, как в коридоре-то в тот раз плясали?
   - Так это они?! - ахнула Лепетова, и брови ее негодующе скакнули выше очков.
   - Хы-ыы, а кто же еще... красный фосфор с какой-то солью намешают и готово, не притронься...- Дончишин, петляя по коридору, укороченными шагами поплелся на урок.
   Но каковы сволочи! она вспомнила, что тогда у нее от испуга случилась получасовая спазма голосовых связок, думала, все, или онемела, или заикой осталась. Ну, представьте сами, идешь себе спокойно, даже расслабленно, только что основательно отобедав в столовой, в дрему даже на ходу клонит, и вот в эту благостную минуту у вас начинает гореть пол под ногами, не совсем всплошную, а этак полянами, да со зловещим треском и шипеньем, густой белый дым по пояс, на ноги, прожигая чулки, летят огненные капли, тут уж поневоле козлом заскачешь, запляшешь, как шаман. Ну, а ученички, само собой, слегли вдоль стен, им смешно, весело. Расследование тогда зашло в тупик.
   Ах, вы сволочи! так вот оно что оказалось, Лепетову душила злоба и жажда мести, в сильнейшем возбуждении она заметалась по кабинету. Какие они все-таки подонки, ведь будь на ее месте человек со слабым сердцем еще неизвестно, чем все это веселье кончилось. Да, прав, тысячу раз прав Гавриил, их надо пороть и не еженедельно, а на дню два раза. Итак, срочно вызвать родителей, постановила она, ставить этих взрывников на учет в милицию, а там и до спецучилища рукой подать. Вы еще попомните Лепетову !.. А пока допрос поодиночке, чтобы спутать им все карты, ошеломить. К директору пока рано, опять заноет на отсутствие инициативы, самостоятельности.
   Минут через десять Мешалкин с Истоминым привели в ее кабинет Смычка. Преданно тараща бесовские глазенки, он образцово доложил о прибытии и сторожко заозирался.
   - Ну, что, Смыков, - Лепетова многозначительно переглянулась с мастером и военруком, - допрыгался, говоришь?.. Так сам расскажешь, как химкабинет обворовали, или тебе подсказывыать? Нет, ну до какой все-таки степени нужно быть бессовестным и неблагодарным, я ведь намеренно закрыла тогда глаза на тот случай, когда ты едва не прострелил височную область гражданину Мерцалову, за одно это он бы упек тебя, куда следует, сразу и надолго, но я тебя отмолила на свою же шею, в благодарность за это я едва не осталась заикой. Запомни, на этот раз ты будешь отвечать за оба правонарушения сразу, спецучилище тебе гарантировано, мне надоело тебя выгораживать...
   Смычок обиженно взъерошился каждой черточкой, недоуменно приоткрыл рот и быстро перебегал глазенками с лица на лицо.
   - Да вы шо... да вы шо...
   - Так до каких же пор ты будешь трепать всем нам нервы?
   До каких? кивал Мешалкин скорбно. Истомин не без усилия гасил улыбку, вездесущий юный клоун явно переигрывал чрезмерную огорошенность.
   - Да вы шо, Анна Михаловна, какой химкабинет? да вы шо?..
   - Ты уж извиняй нас, разлюбезный,- она подошла к нему вплотную, - но в интересах дела тебя для начала придется обыскать...
   Румянец со щек парнишки стал на глазах выпариваться, он сделал было движение к двери, но за спину уже зашел предусмотрительный Мешалкин, за правую руку ухватил Истомин. - Ведь я все-все знаю, Смыков, теперь уж не отвертишься, и про бомбочки из фосфора, и про то, как чулки мне сожгли...
   - Не надо, Анна Михаловна, миленькая, не надо!- снова задергался Смычок. - Не трогайте меня!..
   - Ишь, цаца какая, не трогайте его,- ворчливо отозвалась Лепетова и приступила к делу. Ладони ее обмяли карманы пиджачка на груди и боках - по словам Фотия, должны быть небольшие, как из-под чернил, пузырьки, один с фосфором, другой с солью. Ладонь обмяла левый карман брюк, прицелилась к правому... Смычок попытался отвести ее руку, но за локоть, сзади, ухватил Шпик. Дальнейшее Анна Михаловна уже воспринимала по долям секунды - пальцы коснулись небольшого мягкого шарика на бедре мальчишки, но тут же ощущение контакта пропало, ладонь отшвырнуло горячая упругая волна взрыва, на перепонки легла плотная вата глухоты, отпрянув, она рухнула боком на стулья, вульгарно раздвинув ноги, и уже совсем тупо, отстраненно наблюдала дальнейшую мельтешню фигур в ее кабинете.
   Закручивая водоворотом обильный белый дым, в отчаянной пляске, вереща от боли, вертелся Смычок, туша на ноге место взрыва. Там просматривалась приличная дыра с обугленными рваными краями. Мешалкин зачем-то проворно бегал, махая руками, пытаясь подогнать дым к распахнутому Истоминым окну, как будто самым главным до прихода кого-то важного было тщательно проветрить помещение...
   Пролетел богатый событиями час. Любознательная ладошка Лепетовой была щедро смазана и укутана бинтами, Смыкова же отправили в больницу. Лыков, усугубляя ее физические страдания, снова учинил разнос, на этот раз, за то, что сует нос, куда ей не положено, в то время как среди учащихся наблюдался очередной всплеск пьянства. В самой категоричной форме он повелел ей принять контрмеры против продавщицы, ведущей растление молодежи. Какие она при этом избирет меры, ему безразлично, - милицию, прокуратуру, народный контроль, прессу, но только действия, а не демагогические рассуждения. Анна Михаловна послушно всклокотала негодованием на столь откровенного вредителя учебно-воспитательной работы и от директора вышла твердым, целеустремленным шагом человека, готового к любым схваткам с пороками. И в самом деле, соглашалась она мысленно с Лыковым, сколько ей можно терпеть незаслуженных нареканий из-за этой самой Бутыль Сельповны.
  
   О владелицу же столь профессионального прозвища с завидным постоянством ломали зубы рейды, ревизоры и многочисленные проверки по тревожным сигналам с мест, дела в магазинчике по торговым меркам всегда характеризовал ажур. Большинство взрослых представителей училища она, вообще, за людей не считала, самым лестным и щадящим из набора ее определений было - “эта рвань”. Привлекательная и аппетитная вдова тридцати с небольшим лет буйствовала несколько простаивающей силищей.
   Натравливание Лепетовой на продавщицу Лыковым не было лишено лукавства, сам он тоже делал походы на очаг растления, но, но, но... Умозрительный конспект нравоучений и угроз Никодима Петровича рушился, предавался забвению еще на входе, где он погребался под лавиной укоров за столь редкие, эпизодические визиты. Влекомый под локоток горячей и пухлой рукой, он оказывался в закутке, невесть почему покорно сглатывал рюмочку коньяка и заедал икоркой, после чего жадно, много курил, не в силах прогнать волнение, пришедшее также невесть по какому поводу. Опрокидывали еще по рюмашке, и он начинал нести какую-то чушь, коряво шутить и даже, случалось, не удерживался от игривого щипка могучего бюста, тут же по-школярски безнадежно краснея за собственную наглость. Зиночка на все лишь усмехалась понимающе и легоньким полуобъятием вминала его, так малонастырного, в свой пуховый бок. В голове Лыкова совсем катастрофически дурнело, бормоча о куче неотложных дел, он спешно удалялся, а на улице интенсивно отплевывался и облегченно вздыхал, начиная серьезно уважать себя за неподвластность аморальным проискам. А за решеткой окна в спину ему хохотала Зиночка - грузовичок под продукты и тару на халяву теперь гарантирован.
  
   -...Я ей скажу сейчас пару ласковых! - бормотала Лепетова, шагая к магазинчику. - Наела ряшку вдовушка... Я тебя разоблачу, как ты честной народ обсчитываешь да обвешиваешь! И-иишь, какая ловкая нашлась, да посажу за спаивание несовершеннолетних, сама не смогу, Гавриил поможет, уж если он тобой займется, никуда не спрячешься... Царица нашлась, никто ее взять не может. Я найду на тебя управу, не на таковскую нарвалась!..- Лепетова решительно рванула дверь.
   - Полегче, с дверьми-то, - неприязненно поджала губы уборщица, - не дома, чать, не сарай... Ноги бы хошь для приличия шоркнула, директорша.
   - Да чистые они у меня, Савельевна, я сторонкой от грязи шла, по травке, - старательно затопталась на тряпке Лепетова.
   - По травке... то-то ошметки отпадают... и чего черти таскают, на перемене ученики стадом, на уроках эти гужом прутся...
   - Здрассте! - ненатурально бодро поприветствовала Анна Михаловна от порога пустое помещение. Меж занавесок складской двери вынырнуло и пропало раскрасневшееся лицо Зиночки, что-то жующей, с остатками улыбки на яркокрашенных губах. Невнятно, но явно давясь от смеха, она сказала несколько слов кому-то и вышла за прилавок, отирая руки полотенцем.
   - Слушаю вас, госпожа Лепетова-Мерцалова, к вашим услугам Бутыль Сельповна. Вы будете брать в разлив или саданете из горла за углом магазина?
   - Ну ладно-ладно тебе, Зиночка, - Лепетова облокотилась на прилавок и сказала как можно тише и доверительнее, - кофейка растворимого не осталось, хоть одну баночку?
   - Есть, да не про вашу честь, - зло отрезала та, - ласковой, собака, прикидываешься, а кто в ОРС анонимки строчит? Мне ведь все известно, стукают не тебе одной, мне даже больше, я - щедрее...
   - Да ты что! - отшатнулась Лепетова, - какие еще анонимки? Вот те крест, наговаривают, со зла, я ведь их гоняю, мальчишек-то, вот и мстят.
   - То-очно?- прищурилась Зиночка. - А если я очную ставку сделаю кое с кем, докажу, как ты на меня напраслину возводишь?
   - Да с места не сойти, наговор!
   - Смотри, Анка, я не посмотрю ведь, что при мужике грамотном состоишь, расшибу очки-то как-нибудь в сердцах за такую клевету, мне простят мою несдержанность, поймут люди, я - женщина, судьбой защемленная. Завидки небось берут, как мужики вокруг меня гужуются? Так отрави своего хомячка, насуй ему гвоздей в пирожок сдобный. Наслышана, как подвел тебя человек наемный, промахнулся из маузера с трех метров...
   - Да ладно тебе, Зин...
   - У-уу, сволоты двуличные! чем грамотней, тем сволочней! - она скрылась в складе, занавески от ее стремительного движения распахнулись, и Лепетова успела заметить физрука, сидящего на ящике. Так вот откуда столь оперативная осведомленность.
   - На, - хмуро двинула пару банок по прилавку Зина, - я баба простая, зла подолгу не умею держать на сердце, только помни, за себя постою, что обещала, в любой момент исполню, за мной не заржавеет.
   - Ну, Зи-ин!..- умоляюще прижала забинтованную руку к груди Лепетова.
   Поговорили, горько усмехнулась она на улице, разрешила задачку, теперь пьянство резко и неуклонно пойдет на убыль. Глянула на часы и ахнула - обед на подходе, надо кормить индюшат, теленка, подоить корову, и далась Гавриилу эта дневная дойка! скорее бы уж табун организовали...
   Неожиданно она почувствовала себя очень усталой и разбитой, накатнуло отвращение ко всему, чем она только что занималась, она даже ужаснулась - ведь впереди еще полдня этой сутолоки, а завтра все по новому кругу и снова будет некогда присесть и собраться со своими личными, сокровенными мыслями, осмотреться, туда ли она бежит сломя голову, что же за невиданной силы смерч ее так крутит, почему она в его власти, во имя чего сжигает свои силы, если нет и намека на удовлетворение от выполняемого труда, если все вокруг постоянно ею недовольны, брюзжат и упрекают в нерасторопности, неумелости, все-все, и дома, и на работе. Кем она становится? она, вчера еще уважаемый и компетентный педагог, каким признавалась в школе, где ее ценили и куда работать она всегда ходила с тихой радостью человека, осознающего себя на своем месте.
   И вот всему этому пришел вдруг конец, ее ухватил какой-то демонический смерч и стал все чаще и чаще окунать в какие-то духовные нечистоты, и некогда, некогда от них очиститься, они все больше на нее наслаиваются и берут в больший плен, на нет сходит ее индивидуальность, грани личности. Все чаще и чаще ее стали посещать сомнения, а на верном ли она пути? надолго ли ее хватит?..
  
   Виктор в окно оружейки выцелил ее понурую фигуру в прицел учебного карабина и плавно потянул спуск - любил время от времени, для сохранения формы, отрабатывать прицеливание без упора, с руки, полезная штука, результаты в тире это подтверждали. Жалко бабу, влипла она в тенеты Мерцалова, да и в училище как правша левой рукой работает, не идет масть. Трудно здесь женщине с таким мягким и уступчивым характером. Покрутил головой вслед удрученно, эк ее придавило.
  
  Глава 4
  – Практика механизаторов – Илья Афанасьевич – инвалид – Песрожак, человек-тайфун – Бунт Вадьки -
   Подошло время первой практики. Будущих механизаторов определили по хозяйствам района. Антон, Пашка и еще двое ребят попали на отделение “Ступки” совхоза “Путь к коммунизму”, хорошее место, совсем неподалеку от города. Управлял отделением Иван Пименович Пересыкин, мужчина лет сорока пяти с тяжелой неуклюжей челюстью, взметнутыми бровями и круглыми глазами, отчего казалось, что он вот-вот разразится злой бранью. Ходил он с откинутой головой, даже несколько кренясь назад, но не от чрезмерной гордости, чего, кстати, тоже хватало, а от огромного, так влекущего вперед живота.
   - Так-так, значит новая партия зайчат к нам пожаловала,- весело сказал он, отвлекаясь от бумаг на столе.
   - Почему это - “зайчата”?- хмуро спросил Антон.
   - Мы до вас все пэтэушников так звали.
   - А себя как, не волками?- У Антона было совсем корявое настроение, так и цапнулся бы с кем-нибудь, завелся с полоборота, отец не давал ему “Урала” с поры, как узнал, что его сын подозревается в ограблении. Пришлось Антону взгромождаться за руль совсем древнего “козлика”, чьи хилые стати уже проигрывали современным мопедам. Пересыкин прогнал с лица то немногое, что можно еще было бы отнести к доброжелательности, и сказал жестко, пристукивая кулаком в стол.
   - Значит так, зайчата, поступаете с сегодняшнего дня в распоряжение механика, время горячее, на подходе посевная, во главу угла у нас сейчас поставлено дело ремонта, сеялочные агрегаты должны работать, как часики...
   В мастерской и подле нее было совсем безлюдно, сидевший в своей каморке механик поднял на вошедших отсутствующие глаза, твердя для запоминания:
   - Шестнадцать, шестнадцать...- снова склонился к бумагам и повел пальцем по столбику цифр, другим потыкал в кнопочки калькулятора, - триста восемьдесят, - вздохнул с облегчением, - сошлось-таки...
   - Да брось ты пока свои наряды, зайчатами вот займись, оприходуй их поштучно и поушно, да начни им с объяснения, кто такие зайчата, а то кое-кто из них совсем не знает истории,- Пересыкин круто вертанулся и ушел.
   - О варвары, как вы все мне надоели, - сладко потянулся механик, черноусый, симпатичный парень лет тридцати, - впору пойти и броситься головой в очко...- Он картавил и у него выходило “бхоситься”, “гохговой”.
   - Где сварной и кузнецы?- заглянул Пересыкин.
   - Да на месте должны быть, где же еще! - вскричал механик. - Я же им, варварам, наряд дал срочнейший - дверные навесы на ферму делать! А я слышу, что-то притихли...
   Дезертиры трудового фронта обнаружились в боксе, где ремонтировался комбайн, более того, уличены в распитии бражки. Управ гремел и метал молнии, нарушители покаянно сутулились, но блеск взбодренных очей сводил на нет весь этот театр.
   Механик начал с того, что внес фамилии ребят в журнал инструктажа по технике безопасности и заставил расписаться, сведя весь инструктаж к лаконичному совету, не соваться, куда не просят.
   - Да вы садитесь, мальчики, будем знакомы, меня зовут Вадим, Вадим Николаевич... Так, ну куда же мне приткнуть вас, добры молодцы? Ума не приложу... Вулканизировать никто не умеет?- он кивнул на кучу пыльных камер, что заняли едва не половину каморки. - Ишь, сколько напротыкали варвары...
   - Кислорода последний баллон расходуют, - снова заглянул Пересыкин.
   - Да знаю, знаю, - поморщился механик,
  - машину жду.
   - Я могу клеить, - сказал Антон, вытягивая из вороха одну из камер.
   - Во! - обрадовался Вадим. - Считай дня на три ты работой обеспечен, можешь даже взять себе в помощники вот этого комарика, - он показал смеющимися глазами на Виталика Лихторовича, самого маленького из них, настолько маленького, что и окрестили его “Дафней”.
   Зашел какой-то хмурый, невысокий и щуплый мужик, по всему, тракторист.
   - Вот, - протянул он для обозрения лопнувший гидравлический шланг.
   - Ну не варвары ли! - вскричал механик.
  - Уже четвертый за неделю, рожаю я их, что ли?
   Тракторист равнодушно пожал плечами и сообщил, что пошел глушить трактор.
   - Глуши,- разрешил механик, - отдохни с недельку-другую, но все равно те четыре со склада я не трону до посевной, не пройдет эта комедия...
   - Ну не сволочи ли, - удрученно бормотал он, глядя на притворенную механизатором дверь, - только привезу запас, именно это у всех начинает отказывать, сыпаться, прут к себе в заначку на чердаки, копят на черный день...
   - Та-акс, стало быть у нас осталось без работы еще двое гренадеров, н-да, займитесь-ка вы чисткой лафетов от соломы, для разминки, так сказать, в качестве посвящения в святое ремесло. А на “зайчат” не обижайтесь, это ведь вашего брата в свое время, раньше, фабзайчатами называли, тогда тоже система обучения была вроде вашей, только обучались расторопнее, месяцев за десять, теорией глубоко не баловались, чертежик рабочий научился кропать и баста. Дедок у нас тут есть один, ему уже за восемьдесят, а все ходит к нам помогать, головастый в механике, дошлый, это он так и начал практикантов кликать.
   - А как насчет работы на тракторах?- поинтересовался Пашка.
   - Да вот думаю,- для пущего соответствия сильной мысли механик стал потягивать себя за ус, - если, совсем-совсем откровенно, то шансы нулевые, пора горячая, мужикам зарабатывыать нужно. Придется вам, ребятки, больше потолкаться на подсобных работах... Есть, вообще-то, тракторец один раскулаченный, шасси грузовое, чуть больше года как получили, но почти сразу шпильки на ступицах кончали, посминали, не подтянули вовремя, варвары... да еще аккумулятор сперли, фары, колеса задние так на сеялку определили. Кабы шпильки выточить из хорошей стали или даже сырца, но закалить как следует, то все остальное сыскать бы можно... Ну да ладно про этот труп, не до него сейчас.
   - А может быть, мы лучше того?- Пашка изобразил пальцами шагающие ноги.
   - Запросто! - обрадовался механик. - Еще с денек поогинайтесь здесь и линяйте на все четыре стороны, я характеристики вам потом подмахну. Не буду я вас тут, мужики, мурыжить, к чему... вы тут проешьте больше, чем заработаете.
   Забыв выдать вулканизаторский инструмент, механик куда-то исчез, за кислородом, скорее всего, уехал. Антон с Виталиком послонялись вокруг мастерской и зашли в кузницу. Там скопилось мужиков семь, один, пожилой, с запущенной седой щетиной рассказывал всем что-то увлеченно.
   -...А росточка он, Коля Иванов был, ну от силу с метр, форменный лилипут. Начитанный был, песен знал уйму, больше тюремные, про волю, ручонки так всплошь исколоны разными именами и карикатурами, но не сидел ни года, так, для страху окружающих. Трудно было такому малышу работу сыскать, определили его пасти овечек. Скоро слышим, турнули и оттуда, да еще и посадить грозили за разврат. Мы опупели - Колю и за разврат!..- Рассказчик выкатил из горна уголек и подкурил папиросу, все неторопко, обстоятельно.
   - Ну и горазд же ты, Птеродакля, сопли жевать, - не выдержал кто-то, - вшивую байку и ту на неделю растянешь.
   - Оказывается, - смачно затянулся Птеродакля, - оказывается, и впрямь все дело было в женском вопросе. В ту весну, Коля Иванов как никогда изощрялся привлекательность на себе оборудовать, одевался так совсем по-стильному: рубаха цветастая, фуражка с огромадным лаковым козырьком, сапоги хромовые, а за спиной всегда гитара. А что возьмешь, могучий зов природы, зуд размножения, воробьи-вороны и те охорашивались, щепка на щепку в ручейках лезла. Но обольстить женский пол у Коли Иванова ни в какую не получалось, даже самая завалященькая из бабенок к себе не подпускала, уж очень он, Коля Иванов, был мелок и неказист. Но унывать он не стал, смекалистый оказался мужичок, чистый рационализатор, сподобился овечек пользовать, при помощи сапог. Встремит за голенища ноги у самой раскрасавицы из стада и та, как к нему прикованная, как в станке у техника по искусственному осеменению. Романтическая тогда у Коли Иванова удалась весна, житуха шла полнокровная и веселая. Угреется на солнышке, повоет под гитару что-нибудь любовное для настрою и за дело. Жить бы так век только тешиться, да пацанята-стервецы подгадили...
   - Шухер, братцы, управ сюда телепается, - всмотрелся один из слушателей в закопченное оконце. Мужики расторопно очистили помещение. Рассыпая искры, кузнец выхватил из горна заготовку и сильно ударил ею о наковальню. “Ваня!”- рявкнул он на задумавшегося, глуховатого молотобойца. Тот испуганно вспрянул и стал орудовать молотом, хакая от старательности.
   - Разбежались,- отер Пересыкин потное лицо, - ты, Вася, гони отсюда всех лодырей к чертовой матери, какой уж раз тебе говорю.
   - Это ваша забота, их гонять, - буркнул кузнец, - вам зарплату за это платят, а мне некогда, я работаю...А ну-ка, Ванятка, погладь! - постучал он молотком призывно, и Ванятка с еще большей старательностью гладил, наковальня так и грозила уйти под землю. Истоки столь мощного рвения крылись во вчерашнем срыве Ванятки - надрался сердяга до беспамятства, в одиночку, мертво уснув здесь же, на куче угля за час до конца смены. Хорош, лег молоток набок, и Ваня промокнул рукавом так обильный с недугу пот, возя стеснительным взглядом больше на уровне башмаков начальства.
   Вскоре появился мастер и выдал Антону все необходимое - пресс, сырую резину, бензин и напильник. Четкая и спорая работа практиканта его удивила, весь ворох камер к концу дня был уже перелатан. Уяснив, что и нужные шпильки для тракторца выточить Антону не составит труда, Вадим предложил ему оживить шасси и поработать на заправке сеялок, заработок там, как он сказал, всегда был неплохим. Антон согласился.
  
   * * *
   Пашка же почти все время практики пронудился дома. Несколько раз наведывался в училище, в мастерскую и остался очень недоволен, без них с Антоном, там, на его взгляд, воцарился бардак, толкалось много лишнего народа. Однако торчать там ему, практиканту, было противопоказано. Уверившись, что на его технику никто пока не посягает, он несколько успокоился.
   А в родном его доме вот уже второй месяц царили совсем непривычные тишина и покой. Дела у Ильи Афанасьевича пошли на поправку, стали поговаривать о выписке. Пробоину в черепе ему залатали пластмассовой заплатой, часть обмороженных пальцев на руках оттяпали по самый корень, так что домой должен был вернуться новоиспеченный инвалид, кого, кстати, данное событие удручало совсем мало. Да его, вообще-то, всегда мало что удручало, нетужилка родила, как говаривала мать, жил он одним днем, не желая сосредотачиваться на будущем.
   В существующей ситуации он даже усматривал достоинства - инвалидность, пенсия, возможность валять дурака, не вкалывать. Словом, вскоре, все должно было пойти по-старому, с той лишь разницей, что будет исключена и та небольшая помощь по дому, какую он, хоть и эпизодически, но осуществлял. К тому же, вернется он еще более озлобленным, так как, наверняка, узнает о версии ограбления сыном с друзьями. Версия, к слову говоря, не подтвердилась, алиби у опят оказалось безупречным. За первое же “ограбление” они повинились, но все обошлось милицейскими хаханьками, состава преступления там не обнаружили. Так ведь отцу достанет и этого для мотивации придирок до самой могилы.
   У Пашки невольно поджималось сердце, когда воображение живописало грядущие спектакли. Содрогаясь от кощунственной дерзости, он все чаще и чаще мечтал, воображал, а что если бы тот удар Холеного был чуток посильнее и поточнее, или же он, Пашка, не обнаружил своевременно, но случайно во тьме уже полузамерзшего, беспамятного отца? Так что бы тогда было, сколь велико и непереносимо бы стало их горе? Он представлял себе похороны отца, вживался в эту ситуацию и со стыдливым ужасом обнаруживал, что даже малюсенькой скорби, крохотный ее признак сыскать в себе не может. Больше того, нет-нет, да и ворохнется независимо от его желания самостоятельным этаким светлым улыбчивым существом радость. Радость!... Он суеверно отплевывался и клял себя последними словами, разве можно было р а д о в а т ь с я смерти близкого человека, подарившего ему жизнь. Мыча от бешенства, он тягал себя за волосы и пристукивал головой в стену - какой он все-таки подонок!..
   Но мысли неотступно хороводились вокруг именно этого варианта, порой, совсем неожиданно стыд и самоунижение отодвигались, в душе светлело и легче дышалось, уходил угар пережитых и ожидаемых мерзостей, лицо его словно овевало ветерком долгожданного раскрепощения и свободы. Совсем обнаженно, изумленно Пашка осознавал, что все это так возможно, вот только если бы... И пусть! пусть лучше бы он сдох! взметывался в нем безрассудный бунтарь, помнящий только одно плохое, нацеленный только на сотворенное и сотворяемое зло. Пусть! Панькайся теперь с уродом, а это бы мирно так упаковали его в ящичек, фальшиво всплакнули, будто бы жалеючи “кормильца”, да и зажили бы как все нормальные люди. Это, по сути, самый наилучший выход в их ситуации, единственный, пожалуй, путь к освобождению от столь тягостного и мучительного ига.
   И как он только тогда набрел на него в темноте, везучий же скот! Ведь сколько раз до этого он собирался пристрелить его сам, когда тот совсем неумеренно распускал свои поганые руки. Скоро в армию, как он только оставит мать наедине с этим палачом, он ведь и култышками своими сучить будет, не успокоится. Правда у него, папаньки, сейчас появилось очень и очень даже уязвимое место, та пластмассовая заплатка, тюкнуть разок, да что там тюкнуть, щелчка, говорят, достанет хорошего и все, не жилец, чердак насовсем отказывает. Но снова волна злобного ожесточения уступала место стыду, и Пашка принимался костерить себя, бесчувственное бревно. Ведь и так бог человека наказал, а он ему еще худшего желает, ведь возможно, прижмет все-таки хвосток инвалидик-то, одумается, ведь и так изодранный дальше некуда, только ведь и утех-то было в молодости что пьянки да драки.
   И кому он, отец, что-то своим поведением доказывает, ведь умный мужик был, в техникуме даже с год проучился заочно на механика, начальником цеха предлагали работать, а он на все это плюнул и до сих пор пор плюет и этим бахвалится, я, мол, свободный и независимый человек, никому ни лакей, ни хозяин. Все это смахивало на каприз взрослого ребенка, могу, мол, многое, а нарочно, назло общепринятому мнению ничего из этого не делаю, знаю, знаю, что плохо делаю, но чем я вам гаже, тем мне лучше. Да-да, в это трудно поверить, но отец упивался именно этим, чем ниже опускался, тем больший бальзам на свою душу заполучал, это легко было заметить, он прямо-таки упивался медом осознания того, что в грязь за шиворот ведет себя сам, своей рукой. Такой вот, на взгляд Пашки, заскок.
   Ладно бы он всем этим упивался в одиночку, так нет ведь, требует соучастия в своем падении и от близких. У него и семья-то, судя по всему, создана для усиления внешнего эффекта, вот, мол, можем как сыры в масле кататься, а не будем... Пашка снова наливался злобой, ишь, какой он щедрый на их с матерью страдания. А ведь и рисоваться-то уже давно нечем, если когда-то все это действительно смахивало на каприз, какой в любой момент можно было прекратить и сделать шаг назад, начать нормальную жизнь, то теперь он простой безвольный алкаш, каких сотни, раб бутылки, именно таким его окружающие и воспринимают, а не каким-то там бунтарем, о чем он еще лопочет спьяну.
   А живучий он, гад, был непередаваемо, но как-то по-злому живучий, как зверь дикий, безразличный к боли, презирающий ее. Даже если ему начинала досаждать та или иная болячка, так он всегда был готов ее самое выгрызть с мясом, и они, болячки эти, словно от испуга, долго ему не докучали. Зато он сам с той же присущей ему беспечностью находил их и множил. Как-то раз сломали ему в драке правую руку, так он и загипсованной дрался снова, дважды нарушал зарастающий излом, кость срослась криво, врачи поломали и состыковали как надо. Еще не сняв гипса, надумал колоть свинью, привел напарника и перед работой оба преосновательно надрались, долго ловили по двору боровка, поймали, завалили, и напарник в горячке засадил нож не совсем точно, в ту же самую злосчастную руку, чуть повыше гипса.
   Кого-то такие случаи искренне веселили, больше тех, кто наблюдал проделки Илюши Минаева издали, с безопасного расстояния, как в кино, Пашке же с матерью находиться в эпицентре данного сатанинского актерского обаяния было совсем не до смеха. Посадить бы следовало давно такого козла, причин по ноздри, так мамка боится этого позора пуще огня. Вообще-то, с мамкой тоже не все до конца ясно, в последнее время Пашку стало просто бесить ее непонятное долготерпение, повиновение этому придурку, от какого он и мать за всю жизнь не увидели пока ничего доброго.
   Начнет он как-нибудь страстно обличать пропойцу, она со всем соглашается, негодует, а потом помолчит-помолчит да и выдаст, какой он, батя-то, мол, объявился тут после армии - “грифель”, статной, весельчак первостатейный... Вот и веди с такой пропаганду, обоснование необходимости развода, он ей про Фому, а она - про Ерему. А порой, так вообще, возьмется защищать его в открытую, путано объяснять, за него же виноватясь, что характерный он, мол, гордый, а его крепко обидели когда-то, наказали несправедливо, в душу наплевали, вот он, мол, и шарахается, в крайности ударяется... Пашка немел от бешенства, и она его защищает?! она, у которой места нет на теле, куда бы подзащитный не ткнул кулаком, не пнул, не протянул сплеча чем ни попадя. Такую чокнутость он вообще отказывался понимать. Мать после этих очень редких перепалок еще больше заискивала перед сыном, снова соглашалась со всеми его обвинениями, поддакивала проклятиям и, нагрузив сумку разной снедью, отправлялась в больницу. Что там снедью, бутылочку искусно упрячет, чтоб Илюшеньке ее хворому не так тужилось в стенах казенных.
   Пашка плевался и заключал, что приспела пора уходить из дому, пока в общагу, там куда спокойнее. Но спустя часок это решение браковал, задолбит ведь гад бабенку до конца, она ведь на девять лет его моложе, а постарела с ним окончательно, иссохла в лучинку.
   И снова толклись в голове его грезы разных “кабы” да “если”, мысленные поиски наилучшего из выходов, где все-таки чаще других высверкивали варианты, если бы батя откинул тогда копыта, успокоился насовсем. Вот уж бы и сорок ден отпраздновали, подзабылось все основательно, отмечая полгода, так, вообще, бы кучу добрых слов про покойного наговорили, в годины еще больше, а там, глядишь, и совсем облик Ильи Афанасьевича освятился и стал эталоном весельчака, работяги и любящего семьянина. Как, впрочем, со всеми и происходит.
  
   Пять дней Пашка сумел поработать на элеваторе, соседка по знакомству кликнула, завскладом, там аврал случился, и немало ребят набежало, прослышав, что можно подзаработать. Прошлый год удался урожайным, и часть пшеницы перезимовала на улице, отсортировав, ее определяли в освободившиеся помещения, а забракованную, отсыревшую и замусоренную списали, много списали, двести тонн, пять вагонов. Работа мальчишек - подгребать зерно к погрузчикам.
   У ворот элеватора толпились рвачи, мечтающие уговорить того или иного шофера отгрузить частичку ценного, на их взгляд, груза в их дворах, само собой, небезвозмездно. И впрямь, хорошего зернишка в браке, если толком отсеять и подсушить, было до двух третей, но официальная продажа частнику по существующим правилам, говорят, была невозможна. Вот и пришлось зарывать двести тонн в траншеи и щедро уливать солярой, чтобы исключить криминал, раскопки с последующим хищением. Без такой подстраховки начальству элеватора было никак нельзя, пошло бы зерно по рукам, пошли бы сплетни о частичной реализации, сделках, а там недалеко и до следствия, а то и тюрьмы. Пашке работа по уничтожению зерна глянулась, меньше червонца в день не выходило, редко такие калымы подворачиваются, не чаще урожайных годов.
   * * *
   А Вадька в совхоз-кормилец и носа не показал - отец обо всем договорился. Договорился, но и объявил сыну категорично, что время практики должно будет использоваться с наибольшей отдачей и пользой для него самого, для их семьи и огласил нечто вроде договора с условиями труда и оплаты, неплохая оплата - пятая часть от вала. А работа несложная, знакомая и привычная, отцу-то он лет с десяти начал помогать в фоторемесле. Труд полуавтоматизирован, знай себе подкладывай фотобумагу для печати, продергивай негативы, ополаскивай отпечатки да суй в глянцевальный барабан.
   А по субботам выезды на свадьбы, приобщение к живому ремеслу, съемке, на пару с другом отца Песрожаком. Вадька без особого восторга, но условия такого договора принял, все равно отец не отстал бы, стыдил за праздность или корил немо, демонстрируя до утомления свою деловую суету. Честно говоря, и пополнение суммы на своей сберкнижке дело не последнее, ведь через годок-другой, при нормальном ходе дел, можно будет обзавестись и японской фотоаппаратурой, улучшить, довести до совершенства качество своих снимков, а это, не исключено, путевка в фотоклуб при дальнейшей учебе в большом городе. Самое же главное пока, скапливать собственную коллекцию удачных снимков-находок, его авторское лицо, возможный состав будущих выставок.
   В последнее время он увлекся макросъемкой, пропадал в ближних от училища рощах, в то время как Антон с Пашкой корпели в мастерской. Пробудившаяся от зимней спячки природа очаровывала своим диковенным многообразием. Вадька загорелся мыслью отснять и смонтировать похождения рыжего муравья, сделать что-то вроде сказки в фотокартинках, для чего специально устраивал герою неожиданные встречи с другим мелким народцем, каждый раз меняя места съемок. У Мурши появлялись друзья - божья коровка Сима, гусеница-модница Лия, жучок-черепашка Филимон и враги, паук Шкырла, шмель Заремба... Пробные отпечатки с наиболее удачных кадров он порезал-выклеил в тетрадку и продемонстрировал Манюне, сопроводив показ безудержной фантастической болтовней. Слушатель восторженно онемел, а позже не давал проходу, категорически требуя скорейшего продолжения похождений находчивого и отважного Мурши.
   Но съемка подвигалась не столь быстро, как хотелось бы, так как для увеличения глубины резкости даже при солнечном свете приходилось снимать с фотовспышкой, отвлекаться на нее, умащивая-устанавливая, да и использование макроприставки и насадочных колец создавало ряд трудностей, не говоря уж о строптивых артистах, не желающих беспрекословно подчиняться новоиспеченному режиссеру. Коленки и локти оператора от такой работы на четвереньках безвозвратно протерлись и прозеленели.
   Но, что самое главное, Анна Михаловна сдержала слово, выделила-таки комнатушку для фотолаборатории в общежитии, да с водопроводом! правда фотооборудования исправного почти не сыскалось, пришлось пока пользоваться всем своим, но Лепетова заверила, что все необходимое будет закуплено в самое ближайшее время, так как деньги для этой цели выделялись.Самую малость она слукавила, решила немного выждать, а действительно ли дело пойдет так, как его расписал тот же Истомин.
   Дело же с ходу пошло, Вадька таких две фотогазеты заделал, что все рты поразевали, репортажи с субботника и соревнований по сдаче ГТО. Правда от первой уже к концу дня остались рожки да ножки, повыдирали бурсачки нужное себе. Но Вадька с ходу напечатал дубль и вместе с сохранившеся второй обе газеты заняли почетное место на стенке кабинета Лепетовой, чтобы проверяющие зрили. Распечатал он копии отдельных снимков персонально всем желающим, неплохо при этом приработав.
   “Зенит” с шеи Вадька последнее время почти не снимал, начал скапливать кадры для фотоальбома, исторической хроники училища, пообещал уже через месяц представить на высочайший суд ее первый том. Но на время практики он также был вынужден в координатах училища не появляться.
  
   Несколько скрашивали однообразную работу лаборанта при отце выезды с Песрожаком. Особенно запомнился их первый десант в одну из ближних деревень. В точно назначенное время, минуту в минуту, темно-вишневая “Лада” уже призывно сигналила у их подъезда.
   - Эх, Вадик, ты Вадик, эх, зелен ты зелен...- отпыхивался за рулем Леонид Артурович, он любил скорость, и Вадьку то вжимало в спинку сиденья, то сильно влекло вперед. - Крутиться надобно, малыш, спать поменьше...- он явно подпевал отцу. Песрожак имел солидную плешь, слабо заштрихованную редкими прядями, огромный живот, подбородок утопал во внушительном хомуте сала. Дышал он всегда загнанно, красное лицо блистало капельками пота.
   - Да был бы Песрожак тем, кто он есть, не работай он за троих. Кто сейчас Песрожак на заводе? Маяк, авангард, лидер, он опережает время, перекрывает соцобязательства, мужики довольны - при заработке... Ку-уда прешь, стервь?!.- Он не дал обогнать себя какому-то “Москвичу”, газанул, и того, словно за хвост, оттянуло назад.
   - Разве на одном окладе я имел бы это и это, - похлопал себя по пузу и щитку приборов, что означило машину в целом. - А ведь были времена, жил я совсем-совсем скромно и экономно, жажду утолял больше из водопровода, кушал то, что предлагали аскетические прилавки родных гастрономов, кушал и утверждался в мысли, что в мировом океане водится только серебристый хек, а на птицефермах ведут сборку скелетиков некоего существа “бройлер”, упакованных в синеватый пупырчатый целлофан и по ошибке продающихся в продмагах, а не в “Детском мире”, как игрушку-страшилку или “Конструктор”. Вот я и жил-поживал, стараясь не протереть досрочно единственных штанов. Потом мой внутренний голос сказал мне: “Ленька, это не жизнь, это - прозябание, для чего ты недосыпал в институте, чтобы недоедать в инженерах?..” И я стал действовать.
   - Я могу теперь подсказать, о Вадька, равно как и любому желающему юноше, тьму горячих точек, так называемых узких мест, где требуется темперамент делового человека и холодная голова доки-бухгалтера. Лично я избрал шефскую помощь нашей многострадальной деревне... Тебе не скучно, малыш?- покосился он на Вадьку и усмехнулся снисходительно, поняв, что окаменел его слушатель, а не задремал, из-за скорости, потому как на свободных участках трассы стрелка спидометра качалась меж цифрами 130-140 км\час.
   - Так вот, выбрал я самое завалященькое отделение сверхотсталого совхоза, присмотрелся, мама-мия!.. нет у них ни черта, ремонт их примитивных и грубых железок для них проблема из проблем, центральная мастерская аж за восемь километров, весь инвентарь дышит на ладан, все валится-сыпется непрестанно. Подошел я к управляющему, объяснил свои тимуровские наметки, так тот за малым не заплакал от восторга. Мыслимое ли для него дело, уяснить, что с этого дня они будут иметь любые метизы в любом количестве, смогут в одночасье выточить с высоким качеством железку любой конфигурации, получат доступ к нашим кладовым, а это карбид, электроды, металл... А я его добиваю, привез из своего металлохлама списанный токарный станок, отремонтировал, отладил, обучил толкового парнишку. Что имеет Песрожак за такую опеку? Если в разумных пределах, то все: мясомолочные продукты, мед, корма, я ведь не брезгую на подворье у мамы вскормить за год трех-четырех кабанчиков, с полсотни всамделишных птичек... Так можно жить, а, Вадька? Да к тому в пятницу-субботу массово затейничаю, - он кивнул на зачехленный баян.
   - А вот и завиднелся наш объект...”Ладушка” тоже себя оправдывает, тушу мою доставляет оперативно, куда мне надо. Иногда так все осточертеет на работе, так надоест, что если не встряхнуться, то впору на луну блеять, растолкаю быстро наряды и за баранку часочка на три-четыре, таксую, в ту же область мотнешься с каким-нибудь боярином и загромыхало в кармане. Молодоженов катаю, аппарат у меня, как видишь, оченно даже еще фотогеничный и рысистый. Ну и, само собой, от оклада начальника цеха не отказываюсь, премий, сотенки три суммарно где-то набегает... Отец про тебя говорит, что ты, мол, немного сонный, мечтатель, ничего со мной проснешься. Не надо, малыш, чураться нашего выстраданного, нелегкого опыта, к какому мы с ним пришли, ох, и не сразу, не надо, меньше собственных ребер потрескается... Во, а вся честная компания уже в сборе, к обжорству и неумеренному питию готова, - он лихо подрулил к воротам. - Ах, тараборчики, ах, тараборчики! ах, тараборчики и два туза! - пропел он сильнейшим, вибрирующим от избытка мощи голосищем.- Для разминки,- пояснил он. - Ты особо не тушуйся, малыш, держись меня, все будет в ажуре. Щелкай больше приближенные к молодым пьяные хари, как отец велел, да бубенок вот этот изредка поколачивай для разнообразия...
   Навстречу выходил, радушно простирая руки, хозяин дома.
   - Ну молодцы, ну ко времени, ко времени, за столом только по первой пропустили. Вы сами-то давайте, пока суть да дело, перекусите, чем бог послал, а там, смотришь, и время песен подойдет.
   - Знаешь, хозяин, - отирая пот, Песрожак таинственно потянулся к уху мужика губами, хотя рядом посторонних не наблюдалось, - я тут помощника с бубном уломал, червончик сверху не осилишь?- он ухватил хозяйский локоть и пытливо, в упор, всмотрелся в его лицо, на какое набежало изумление и озадаченность.
   - Ну ты даешь! - восхищенно качнул тот головой. - Да ладно, осилим, не такое осиливали, - бодро заключил мужик и повел гостеприимной рукой, - милости просим, проходите, гости дорогие...
   - Для тонуса, - пояснил Леонид Артурович, опрокидывая две стопки подряд, - чтоб игралось-пелось без удержу, на четвертой. Ты давай, малыш, наваливайся, глянь, какая вкуснятина, да много, потом некогда будет, нарасхват пойдешь...
   Вадька навалился, действительно, было очень вкусно и как-то всеобще аппетитно. Ему начинала нравиться эта взвинченность, темп, источаемый Песрожаком, проходящие минуты были полнокровны, зримы, ходки. А Песрожак, не прекращая жеваться, уже подбирал на баяне какую-то новинку, подглядывая в блокнот со словами, бубнил маловнятно занятым ртом какие-то слова.
   - Ты “цыганочку”, малыш, могешь?.. А “Катюшу”? О-оо, это у них самое ходовое из горлодрательного... Сейчас, сейчас, заплачете от восторга, ироды, - пообещал он гудевшей за спиной компании.
   “Ироды” и впрямь онемели, когда по знаку хозяина произошло явление массам Песрожака. Густым, заполнившим доотказа помещение, басищем он прогудел по-церковному нараспев:
   - Пусть будет ве-еечен ваш сою-юууз!..- И после небольшой паузы, до затихания вибрации в предметах от его баса, с силой потянул баян на стороны.- Настрою гитару на ешь-там-тудять, пойду в закоулках куски собирать...- Песня была полублатная, но такая разудалая, до того к месту в этом набирающем силе застолье, что по по ее окончанию все бешено зааплодировали, в каждого, словно влилась неведомая, сильнее алкоголя частица, зовущая к лихому, безоглядному разгулу.
   - Давай “Ямщика”...
   - Ой, мороз...
   Но Песрожак отрешенно глянул на публику, пинком подогнал себе под левую ногу табурет и, установив на колене баян, мотнул несуществующей гривой артиста.
  - В по-оле за околицей, там, где ты живешь,
   И шуми-ит и кло-онится у доро-оги рожь...
   У Вадьки от величавого, идущей душой исполнения защекотало в носу и сыпануло на корни волос мурашками, он словно соприкоснулся с чем-то значительно большим его понимания, потусторонним и властным.
   - Ой, ты ро-оожь, ты о чем по-ое-еошь,
   Ты о чем пое-оошь, золотая ро-оожь...- подхватили все разом, лица посерьезнели, наполнились значимостью. Кое-кто из молодежи недоуменно переглядывался, их-то что за сила заставила столь активно поддержать эту архивнейшую песню? За столом не осталось ни единого равнодушного, даже белоголовый дед, что примостился у самого краю стола, старательно разевал рот и мычал два понятых по тугоухости слова, “рожь” да “поешь”.
   - Все могут короли, все могут короли!..- озорно расколыхал живот Песрожак, и слушатели захлопали в такт, затопали, заорали, набрякнув жилами на шее и висках, внося посильную лепту в довольно мощный и слаженный хор. Вадька тоже проникся общим настроением и залихватски потрясал, поколачивал о плечо бубенок со звякающими колокольцами.
   Столь же слаженно и живо было исполнено еще несколько песен, приметив первые тончайшие детали утомления хоровиков, Песрожак обратил их на несколько минут в очарованных слушателей, продекламировав несколько стихов о любви, тостов и анекдотов. Вадька в этот момент отснял несколько кадров. Объявили перерыв для перекура мужикам и подновления стола для женщин. Они же снова заглянули на кухню, чуть перекусили и отдохнули.
   Второй выход Песрожака уже того восторга у зрителей не вызвал, все сильнее сказывалось массовое опьянение, возрос бестолковый шум, вспыхнули очаги громких исповедальных бесед, споров, кто-то предлагал петь, кто-то танцевать, прорезались покровительственно-хозяйственные окрики на артистов. Песрожаку пришлось утроить усилия, чтобы овладеть вниманием хотя бы части все более неуправляемого стола.
   Снова объявили перерыв, снова подновляли стол, снова Леонид Артурович хлопнул на кухонке пару стопок уже самогона и снова энергично зажевался, восстанавливая силы и тонус. Хозяйка, не таясь, враждебно осмотрела его с головы до ног, подчеркнуто задержала взгляд на животе.
   - Ух и кабан! - восхитилась она. - И куда только в тебя столько лезет? Одной требухи на центнер...
   Песрожак едва не поперхнулся, но тут же оправился и зло прищурился.
   - Да ты не переживай, кормилица, я заплачу тебе за пойло и бутерброды,- заверил он и полез в карман, висящего на вешалке пиджака.
   - А то я не знаю вашего брата, платильщика,- сварливо поджала та губы, - как липок все норовите ободрать, а нам еще года два потом хребет ломать на эту свадьбу.
   - Не говорите,- участливо подхватил Песрожак, - многие так, два года платят, а молодые уже чечки врозь, через месяц после свадьбы.
   - Чирей тебе на язык!
   - Ваши детки, ваши заботы, - процедил Песрожак, - рад бы чем помочь, да не знаю чем, есть, правда, блат в обществе защиты животных, может туда ткнемся? Нате вот,- он протянул трояк, выуженный из пухлого бумажника, - за обоих, мы на большее, смею уверить, не скушали, объем требухи не позволяет. Спасибо вам огромное за вкусную и калорийную пищу...- Последние его слова уже слушал вошедший хозяин. Песрожак как можно галантнее раскланялся. - На следующую свадьбу к вам мы приедем со своими тормозками...
   - Э-ээтто еще что такое?- хозяин вырвал трояк у жены и отдал Песрожаку. - Все же ляпнула, сука! Ну пеняй на себя, я тебя упреждал...- ухватив под бока, энергично увлек в коридор, а затем в чуланчик, соседствующий с кухонкой. Вадька выглянул следом и услышал его приглушенный голос с нравоучительными, негодующими интонациями, затем возню, еканье бабы. “Только не по лицу, Николай, только не по лицу!..”- донесся ее слабый голос.
   - Такова селяви,- развел руками Песрожак, - из принципа не рыцарь.
   Из чулана хозяин вышел озабоченный, в явной досаде, словно не сыскал там чего-то очень ему нужного, сказал, отводя конфузливые глаза, потирая шею, не обращайте, мол, на нее внимания, бывают у нее заскоки, а сегодня тем более, забегалась бабенка до одури с этой свадьбой, сказал и ушел, застенчиво сутулясь. Минуты три спустя вышла хозяйка, чуть покрасневшие веки выдавали недавние слезы, прошла мимо, не подняв глаз. Отдых кончился, веселье продолжилось.
   Наконец пир стал подходить к концу, часть гуляк уже дремала в местах самых неожиданных, а то и за столом, мордой в салат, часть разбрелась по домам, более стойкая молодежь стала шаманить под магнитофон. Приспело время затейникам удаляться. Песрожак зачехливал инструмент, Вадька укладывал аппарат и вспышку в кофр. Заметно подвыпивший хозяин вручил деньги, подумал и сунул в кулек кусок пирога, полкурицы и начатую бутылку самогону. Жена смолчала, но быстро вышла, на что хозяин хмыкнул удовлетворенно и презрительно.
   - Вот и вся недолга, - отпыхивался за рулем Леонид Артурович, - за станком, к примеру, надо треть месяца чечетку бить, чтобы заработать тоже самое, что я снял за вечер. Ты устал, конечно же, малыш, с непривычки, я вижу... зато вот,- он протянул ему червонец,- бери, бери, все по-честному, за бубенок, да еще реализуешь хронику застольного оскотинивания, тоже на червончика два-три потянет. Давай-ка, малыш, перекусим на дорожку,- он умостил на ногах кулек, вытянул и разломил полкурицы, крупно глотнул прямо из голышка самогонки. И вновь жевалось с этим толстяком-тайфуном аппетитно, все казалось таким вкусным, все дела-вопросы казались легкоразрешимы и пустяковы. Но это за его спиной, на запятках этого рысистого экипажа, управлять каковым для Вадьки пока казалось немыслимым. Перекусив, Песрожак пожевал мускатного орешка, для удаления спиртного запаху, закурил, хотя не курил, и они степенно, не превышая скорости, отправились домой.
   - Ну как боевое крещение?- осведомился отец по его возвращению с той первой свадьбы.
   - Дядя Леня давал прикурить,- не скрыл восхищения Вадька, - не человек, а филармония ходячая, все рты поразевали, талант, да и энергии в нем на семерых. Приятного, конечно, мало на рожи бухие смотреть да еще улыбаться им лакейски, там с одного перегара голова кругом пойдет, а галдят!..
   Отец понимающе кивал, улыбался с мудрой снисходительностью, одновременно продолжая обрезку и расфасовку готовых отпечатков. Глаза у него голубые, умные, добрые, но всегда почему-то немного усталые, да и, вообще, во всей его фигуре сквозила какая-то надтреснутость и утомленность, что, однако, никоим образом не сказывалось на его производительности, работал он неустанно и споро. Но все это, вкупе с любовным отношением к сыну, ровным общением со знакомыми было для него делом второстепенным, привычным, на каком не нужно было особо сосредотачиваться. Основным же, всепоглощающим делом его жизни была жена, мать Вадьки, в свою очередь, относящаяся к мужу довольно сдержанно. “Подкаблучкин”, услышал как-то Вадька презрительное определение. Мать - женщина довольно броская, властная, недурен собой был и отец, но все портила его чрезмерная мягкость характера, доходящая порой до вопиющего подобострастия и заискивания перед своей царицей. В силу профессиональной занятости - мать была заместителем директора Дома культуры - дома она бывала наскоками, так что продовольственные и большую долю хозяйственных вопросов успешно разрешал отец, не ропща и не сетуя на перегрузки.
   - А как же ты хотел, сына, - покивал он на непроизвольную гримасу Вадьки при упоминании о пьяном окружении на свадьбе. - Работа она везде есть работа, думаешь, в тракторе лучше?.. То-то, плюс к этому производственному дискомфорту и заработок довольно разный. Ты вот выехал на три часа, для разнообразия, проветриться, и положил в карман тридцать рублей, ну, добавим часа полтора на обработку пленки, печать. Твоему же другу Антону, на тракторе столько и за пару смен не заработать, разве только за счет трудового подвига, то есть на грани срыва пупа, работы ненормальной и бесчеловечной. А ведь надо еще вспомнить, что у тебя наряду с сегодняшним приработком идет стабильный пятерик нашего с тобой вала, плюс стипендия, депоненты... словом, золотой мой, месячный доход твой где-то на шкале трехсот рубликов, едва не тройной оклад рядового инженера, и все при идеальных, по сути, условиях труда, безо всякой надуманной нервотрепки, так присущей всем рабочим местам в соцпроизводстве.
   Но, будем откровенны, стартовая платформа столь внушительного для тебя и меня доходов все та же папина скромная, предупредительная улыбка, чего ты сам так стыдишься. Не надо забывать, это профессиональная маска человека сферы услуг, забывать об этом атрибуте не стоит, коль он столь благотворен для нашего кошелька. Экая, извините, механическая работа, напрячь кое-какие лицевые мускулы при разговоре и съемке, кому-то, повторюсь, за значительно меньшую плату приходится напрягать куда более солидные мускулы, орудуя киркой-лопатой, перетаскивая на хребте тяжести. И в конце концов, чего бы нам не поулыбаться, осознавая достоинства своего положения. Был бы спрос на злобный оскал, слезы, потренировались и успешно бы лицедействовали и в таком режиме,- отец грустно улыбнулся и убрал со лба светлую волнистую прядку волос. - Так что, сына, помни четко, в нашем обществе в массовом порядке спрос лишь на количественную энергию, мускульную, спроса на мозговую энергию пока нет.
   - Ну разве прокормились бы мы с Леней Песрожаком нормально, уповая только на свои инженерные дипломы, мы - специалисты, кого пять лет учили мыслить в определенном довольно узком ракурсе, себестоимость нашего изготовления довольно высока, несоизмерима с изготовлением того же тракториста или шофера, но тем и кричаща парадоксальность дальнейшего отношения, подчеркнуто пренебрежительного, да просто бросового. Получается, что кому-то невыгодно, чтобы специалисты работали специалистами, или же, напротив, очень выгодно, но второе можно ведь и классифицировать как элементарный саботаж, вредительство, а первое, что специалисты вовсе не нужны, то есть планирует их выращивание невежа, болван.
   Чтобы витиеватость моего изложения тебе, сына, была еще понятнее, делаю такое сравнение: в ювелирном цехе, ручным способом изготавливают мельхиоровую посуду, для царских столов, сто комплектов; изготавливают в это же время миллионным тиражом на заводе и эмальпосуду; изготовили, разослали заказчикам, но перепутали адреса, и никто ничего не заметил, в общепите кушают из мельхиора, а на царский стол деликатесы подают в эмалированных мисках...
   - А какая разница, лишь бы не протекала, - ухмыльнулся Вадька.
   - Действительно... Вообще-то, нашего брата инженера можно встретить в местах самых разнообразных: у станков, за баранкой, в шахтах, в милиции, в армии, сфере услуг...
   - В преподавателях, у нас их семь человек в училище.
   - Есть спортивные тренеры, журналисты, партработники, кое-кто пробился в науку. А есть бедолажки скры-ыпят себе инженерами, чисто, безо всяких финтов, на окладе, такого издалека приметишь, как бы он не был экономически изобретателен, на внешнем облике его печать воздержанности, а в соседстве с нею неизбежны угрюмость, желчность и сварливость. Что интересно, как правило, в институте это были сильные, преуспевающие студенты, у таких мы, шалопаи, клянчили переписать конспекты, идеальные конспекты, как помнится, аккуратненькие, многоцветные, без единой пропущенной лекции. Но, как были они талантливыми промакашками чужих идей и мыслей, так они ими и остались, догматики, узкоэрудированные исполнители, самостоятельный шаг в сторону, если вперед в этом направлении никак не получается, сделать им не дано, это вечные рядовые инженеры, до того напичканные специнформацией, что остальным мыслям в их черепе не ворохнуться, их заклинило и упрессовало. Конечно же, удручает не это, а то сколь расточительно мы, общество, с такими людьми обращаемся, ведь это, в сущности, очень крепкий и надежный винтик в механизме этого общества...
   Отец за работой мог так разлагольствовать бесконечно долго, но работы как раз было очень много, как и всегда по весне, особенно нарасхват тогда фотограф был в детсадах и школах, молча ее делать было бы еще скучнее, и потому Вадька, не без позевоты, но слушал.
   И ведь все он, вроде бы, говорит правильно, размышлял Вадька, все, а все-таки не совсем все. Не он же первый открыл, что улыбчивое ремесло доходнее инженерства, но не все же кинулись именно в эту заводь, зашвыривая в дальний угол дипломы, по его же словам, многие пошли в работяги или остались рядовыми инженерами и ходят в одних штанах пятилетками. Что-то сомнительно, будто они существующих благ не замечают, тут что-то другое. Вот он, Вадька, в сущности, на свадьбе чувствовал себя частенько крайне неловко, то и дело щеки его опаливало жаром стыда, и когда пили-ели на дармовщинку, и когда они играли, а их уже не слушали, а при бунте хозяйки, так, вообще, едва сквозь землю не провалился от стыда. Спасал буксир Песрожака. Но почему?
   Ведь все, казалось бы, по их желанию и заявке... Стоп! Брезгливость, вот что почти неуловимо мелькало на лице хозяина, а столь явно выперла у хозяйки. Но и он тоже брезговал их, не рядился с ними, не мелочился, нет, не только из духа противоречия скуповатой жене он сунул им на прощанье объедки и недопитую бутылку, он явно ощутил удовольствие от собственного жеста, как бы внушительно он не просчитывался копейкой, он бросил кость суетному холую! на, мол, если ты такой сирый да голодный, на, с меня от раздачи милостыней не убудет. Вадька похолодел от такого открытия. Значит, весь улыбчивый профессионализм папы с дружком основывается на артистизме поднимать такие кости с полу, иметь иммунитет на систематические плевки в лицо, утираться и радостно улыбаться. Нет-нет, такое даруется немногим. Лучше уж в одних штанах пятилетку.
   -...Вот и получается удручающая мешанина и пересортица,- говорил ровным голосом отец далее, - настоящих профессионалов, компетентных специалистов высшей квалификации, людей на своих местах крайне мало, престиж многих профессий безвозратно утрачен, кругом текучка, работают на ответственных местах какие-то случайные люди, с улицы, по протекции дурака.
   - Нас уже до слез стало умилять проявление средненького профессионализма - ах-ах, как хорошо подстригли, совершенно не подрезав ушей и не выколов глаз, всего единожды нахамив, с первого раза выдернули зуб, в целости доставили посылку...
  
   После этого, Вадька еще раз, по настоянию отца, съездил с Песрожаком на свадьбу, и вдруг, неожиданно, категорично объявил ему, что больше никогда, ни за какие коврижки холуйничать на этих пьянках не будет. Отца поначалу такой решительный отказ не особо озадачил, он продолжил свою систематическую воспитательную осаду, не оставляя мысли, взрастить-таки у сына так недостающие, на его взгляд, деловитость и хватку. Но дело вскоре обернулось форменным бунтом - его покладистый и мечтательный отрок истерично и бессвязно прокричал ему какие-то угрозы вывести его на чистую воду, что, мол, от одного только вида “карточек” его нешуточно тошнит, что он публично откажется от дармовой стипендии, какой все ему в училище в глаза тычут...
   Отца такой скандал огорчил, шума вокруг своей негромкой деятельности он не одобрял, поэтому клятвенно заверил, что домогательств боле не будет никаких, щелкай, если так по душе, своих птичек-цветочки, хоть и это вопиющий дармовой расход фотоматериалов. Про стипендию же, отказ от нее, довольно жестко порекомендовал умолкнуть, кто же это с полпути ходит на попятную, другое дело отказ от денег на свою сберкнижку, они с мамой от такого подарка не откажутся.
  
   Несколько раз Вадька наведывался к Пашке, и они в два голоса сетовали на всю эту никчемушную практику, тешились близким ее концом, строили планы, мечтали, словом, как и подобает людям их возраста, плодотворно скучать не умели, близкое будущее рисовалось им в стойких розовых тонах, невзирая на случайные кляксы. А вот Антона на практике запрягли основательно - посевная. Говорят, там даже был военрук, пытался отпросить его досрочно, только пробуксовочка вышла, сам управ в адрес этого “зайчонка” столько наговорил комплиментов, столько насулил благ, само собой, при условии, что Антон на практике пробудет минута в минуту, если же, правда, изволит больше, то с распростертыми объятиями. Сам Антон от визита военрука остался в недоумении, ибо встретиться с ним тогда не удалось, только и оставалось гадать, что за причина досрочного конца его практики у военрука появилась, но гадать оставалось теперь уж до конца практики, работа с поля не отпускала.
  
  Глава 5 – Как Виктор в деревне едва богачом не стал – Мотобол все ближе – Визит инспектор угрозыска – Избиение воришек -
   Да, Виктор предпринял попытку освободить Антона досрочно от практики, дела в мастерской того требовали, снизилась производственная дисциплина, так как установилось этакое безвластие, когда настоящих правителей не было, а в новые руки власть отдавать было нежелательно. Увы, механик с управом и слушать не захотели про досрочное отбытие Антона, уж очень ко двору пришелся этот золоторукий парень.
   С механиком Виктор разговорился, было о чем, ведь отсюда, со Ступков он переметнулся в училище, тоже пришлось механиком повкалывать. А сманил его сюда из управления управ Пересыкин, насулил златые горы, в открытую предложил - поработай, мол, Витенька пару годков, но, как следует, чтобы душа навыворот и жилы врастяжку, а я все условия создам для укрепления твоей материальной базы, словом, с машиной уедешь через реализацию излишков со своего подворья. Именно так, мол, все твои предшественники и делали, одних быков каждый год до шести голов забивали, не считая свиней и гусей стай несметных. Виктор обольстился, он и сам в то время на сторону поглядывал, место присматривал, так как в управлении его уже ничего не держало - квартиру получил, три года отработал, для 110-рублевого оклада и это подвиг несусветный.
   Словно властная и сильная рука ухватила тогда Виктора за шиворот и поволокла по скоротечным и весьма однообразным своей заполошенностью дням, время тогда, даже малюсенькими крохами, перестало принадлежать ему. Трудно было поверить, что в этом, с виду полусонном болоте, кто-то, зачем-то может так суетиться, как суетился в то время он.
   Начинался и кончался день гонкой на мотоцикле в город - доставка Инны, а это пять километров проселочной ухабистой и восемь асфальтированной дороги, писк и кулаки по спине, как ограничитель скорости. Ожило подворье его персонального многокомнатного полудома, куда из мебели они привезли диван с раскладушкой да кухонный стол, зато во дворе и сарае стало тесно: бычок, три поросенка, полсотни бройлеров, три десятка уток, охранником же всего этого добра стал шалавковатый Пруссак, крупная, но тупая дворняга, так и норовящая удавиться в собственном ошейнике. По наметкам Виктора, это был первый разминочный этап развития его личного хозяйства, на втором будет жесткая специализация, только быки и свиньи. Инна со слезами на глазах плевалась и умоляла всевышнего, чтобы период его очередной блажи минул досрочно и благополучнее.
   Уже через три месяца Виктор почувствовал, что начинает выдыхаться, основная работа держала очень цепко, на хозяйство времени не оставалось, ясно просматривался просчет - не хватало помощника на это самое хозяйство, смотрителя, сам же он не только присматривать, но и накормить-то своевременно животных все чаще и чаще не успевал. Первыми начали валиться от неизвестной хвори бройлеры-хиляки, утята оказались живучее, поросята же не росли, а будто мужали, шустрели и мохнатели, изгрызая в негодовании на бессистемность питания изгородь, а, вскоре, один из них обезножел и пошел под нож.
   Работа же скучать не давала, он угарело метался меж расползающихся там и сям швов и прорех, светового летнего дня не хватало и частенько его будили даже ночью - не было на этом богом забытом хуторе ни одного дела, за которое прямо или косвенно не оказался бы ответственным механик. Мудрый Пересыкин затянул гайки доотказа, отодвигал от себя в его сторону дела даже чисто управские, исчезал из хутора на недели. А чего бы не отодвинуть, не взвалить, если есть у парня силенки.
   Минуло еще два месяца и бытие на Ступках Виктору глянулось совершеннейшей каторгой. Проверяющих, поучающих, покрикивающих, порывающихся наказать и наказывающих оказалось превеликое множество, союзников же ни одного. Даже механизаторы и те заняли позицию капризных, требовательных детей, могли демонстративно бросить из-за пустяка технику и пассивно ждать, пока механик не раздобудет и принесет тот или иной винтик. Это уже отдавало какой-то усмешливой травлей, так и читалось во всех этих зрительских очах ехидство, так, мол, думаешь, простенько дадутся тебе эти тысячи, квартирантишка, да за них тебя выжмут и высушат не раз и не два...
   Но, невзирая ни на что, Виктор все же держался, вертелся, как только мог, доставал тем же механизаторам все, даже, казалось бы, по их меркам, невозможное, ибо связи у него, наработанные еще в управлении, были неплохие. Однако, он все явственнее ощущал и подступающее бешенство на всю эту абсурдную механику сельхозпроизводства с ее многими паразитными шестернями, символикой надуманного, бесполезного труда.
   Как-то раз, в этой же кандейке, где они теперь беседовали с Вадимом, на него разорался главинж управления, больше по старой привычке, чем по надобности. Мужик он был обрюзглый, со всегдашними белыми заедами на уголках губ, что в частом его гневе так смахивало на пену. Так вот, он добивал его в тот день этот старый просроченный огнетушитель. Виктор даже стал было уже привычно съеживаться, припоминая, что кричали на него в этот день уже четвертый человек: жена, управ, агроном совхоза... Его подавленность, по всему, еще больше вдохновляла экс-шефа, разнос набирал обороты. И тогда Виктор, даже неожиданно для самого себя, потянул со стола разводной ключ и шагнул к обидчику, полузамахнувшись.
   - Чего орешь, болван?- процедил он. - Чего тявкаешь?!. - Лицо его до этого стыдливо красное, обескровело. Главинжа из кандейки словно выдуло.
   А на восьмом месяце этих мытарств Виктор сдался - продал на погашение долгов подросшего бычка, мясо остальных питомцев уместилось в двух холодильниках, их и тещи. Пруссака он по блату определил на птицеферму, провианта там было вдоволь. Механизаторы устроили ему прощальный вечер, в подпитии признавались в любви, что, мол, такого расторопного официанта из внушительной галереи его предшественников у них еще не было, что, мол, выжали они его неплохо, и утрамбованные заначки помогут им в работе еще долго, и хоть его не будет, а добрым словом, когда в заначку, на чердак свой лезть станут, обязательно помянут.
   Вадиму же программа Пересыкина удавалась куда лучше, с помощниками у него проблем не возникло, привез родителей, да и захомутать механизаторам его не удалось, оказался куда опытнее Виктора. Кстати, управ тоже не лаптем щи хлебал, выкрутил из Ступков все что можно - орден, почет и внушительные блага, так в пригороде областного центра он тихо отстроил внушительный особнячок, оформленный на долгожительницу-маму, а вскоре, туда и отбыл, стал трудиться скромным и малозаметным мастером ЖЭКа.
   Вадим рассказал о недавнем чэпэ - отключили электричество из-за аварии на подстанции - так почти все куры-несушки в современных многоярусных клетках без принудительной вентиляции задохлись. Был невиданный трехдневный аврал, с благославления дирекции, стар и млад ощипывали и штемпелевали трупики, горожане же эту падаль второй категории расхватали за считанные часы, без единой претензии, даже с похвалой на редкую дешевизну.
   * * *
   А мастерская его постоянно кишела ребятней. Все чаще и чаще Виктор ловил себя на мысли, что победа над тем или иным петей-ваней ему становится желаннее всего прочего. Та же идея постройки личного “скифа” поблекла, ему захотелось подарить ее, тем же опятам. Он и решил, по их возвращению с практики, приняться предельно собранно, безо всякой ложной конспирации за ее воплощение в жизнь.
   С долей неудовлетворения он отмечал, что без цементирующего руководства опят, появилось в мастерской немало случайных и весьма корыстных парнишек, кто для своего дырчика мог пригреть нужную железку, четкого учета, какой вели Антон с Пашкой не стало.
   В целом же, он полюбил этот разноголосый и пестрый хор, где ему удалось стать неплохим дирижером. Оказалось, что для этого не нужно было рядиться в какую-то униформу и поигрывать бицепсами своего положения, нет-нет, только органичный контакт, естество отношений, только пребывание самим собой, таким же, в сущности, мальчишкой, жадном до новизны, но все же педагогом, на пусть крохотной, но дистанции, что оставляло в нем нужную дозу взрослости. Вот так помаленьку и встало все на свои места, недавнее бессилие управлять “этим сбродом” теперь ему казалось смешным и надуманным.
   Ему, Виктору, хватало и собственной сумасшедшинки во всем том за что бы он не брался, но он умудрялся подмечать и потенциал, возможность подзарядки и от мальчишек, большинством которых, не таясь, любовался, а, таясь, чуть завидовал - так безоглядно и нерасчетливо тратить силы могла только юность, только она могла не утруждать себя сомнениями и жадно, очертя голову, хвататься за незнакомые даже рискованные дела, только она могла так безоглядно, без жалоб и стонов набирать багаж ссадин и ошибок, падать и вскакивать, плакать и смеяться, сострадать и ненавидеть, только она - Юность.
   Виктор частенько проникался до самых глубин своего существа этой лихой и бесшабашной радостью безискусного бытия, настолько проникался, что так бы и всбрыкнулся по-телячьи и пошел высоким скоком кругами, прошелся на руках, поборолся бы с кем-нибудь до изнеможения или просто восторженно заорал во всю глотку в бездонную синь неба. Ну разве не поблагодаришь судьбу за такой подарок, так контрастный вчерашнему очумелому бытию на Ступках.
  
   Когда вернулся из Ступков, в вестибюле Клуша как всегда поведала новость - “опарафинились” Хрюкин с Лебедевым, вчера вечером, чего Виктор с ребятами в своем тире заметить не сумели. Оказывается, физрук в последнее время стал успешно практиковать вручение золотых и серебрянных значков ГТО без сопутствующих физических мытарств, само собой, небезвозмездно. Вот и вчера кто-то из новоиспеченных значкистов поставили ему с Лебедевым бутылочку вина, кто-то другую... Словом, к концу рабочего дня им совсем захорошело.
   Но кто-то из озолоченных ввалил в одну из бутылок лошадиную дозу пургена, дверь же кабинета физрука подперли снаружи доской. Вскоре, пленники требовательно постучались, столь требовательно, что осыпалась обмазка дверной коробки и попадали вымпела-грамоты со стенда “Наши достижения”. Но ребячий пикет организовал безответность. Лишь перед самым отходом служебного автобуса их отпер Бодя, имевший обыкновение собирать нерасторопных. Но они молча, проворнее мышек, скользнули мимо него и куда-то надолго запропастились. Покрутив носом на нехороший дух, Бодя вернулся к “Кубанцу”, посигналил минут пять и отбыл. Собутыльники же в это время делали постирушку в ручейке на дне оврага, проветривались и сушились у костерка, состязаясь друг перед другом в декламировании нехороших слов.
   К слову, Лебедев увольнялся, по собственному хотению, по директорскому велению - уж очень он оказался ленив да на дармовщинку ухватист. Завуч так от него стонала, ибо нередко в приказном порядке организовывала ему сдвоенные уроки, которые он, ссылаясь на всегдашнюю занятость, проводил пятиминутками-набегами, то есть в открытую валял дурака. На склад столовой он заходил совсем бесцеремонно и уходил, как правило, с портфелем столь увесистым, что от груза мнимых конспектов руку менял каждые десять шагов.
   - Что делают-то, что делают, - сокрушенно вздыхала Клуша, - оно, конечно, по еде и отрыжка...
   В коридоре раздался восторженный вой. Виктор метнулся туда. Из класса вывалилась груда тел, чуть впереди, на четвереньках, передвигался пацан, погоняющий прутиком мышь, запряженную в повозку, коробку из-под сахара, куда были нагружены гайки, спички, карандаши. Шумная процессия медленно отправилась по коридору, публика прибывала, давка нарастала, страдалица, покорно, на пределе силенок, влекла повозку, изредка буксуя коготками по крашеному полу. Кто-то, не разобравшись, приняв эскорт за кучу-малу, запрыгнул с разбегу на вершину груды, его примеру последовал другой, третий... у погоныча подломились руки. В начавшейся возне тягло безвозвратно изломали, чай не не слон.
   - Вы куда, Виктор Васильевич, - придержал за рукав Смычок. - В столовую? насчет картошки дров поджарить? Откройте нам с Иттей тир.
   - Повремени чуток, сейчас я переклюну и туда, до вечера.
   - А знаете, в чем преимущество жителей пустыни перед моряками?- хитро прищурился мальчишка.
   - Уйди ты со своими приколами.
   - Гы-ы, они не гибнут от зубов акул.
   - Кыш, хмыренок, меня качает от истощения.
   - А не хотите стать первобытным человеком?.. Гы-ы, ну тогда оставайтесь обезьяной...
   И что за странная порода кур, размышлял Виктор, колдуя над вторым, судя по всему, существо это с несколькими головами, десятком крылышек и совершенно безногое, сколько ни ем в столовой, только эти запчасти и попадаются, но где же бедрышки, сочные гузовки, никак скрестили птичку со Змеем-горынычем или гусеницей?..
   - Приятный вам аппетит, нежевано летит,- вновь возник Смычок,- с наступающим вас полнобрюхием... Иттенька, таракана титенька, тащи вразносы...- Иття выдал другу гулкий шилабон и отправился исполнять поручение.
   - Второй заход, - подмигнул Виктор Смычку.
   - Третий,- тяжело вздохнул тот и стал осторожно прощупывать нарочито выпяченный живот, - во, есть трошечки места, на полпорции...- Посещаемость к лету катастрофически падала, общежитские и редкие приезжие ели, сколько хотели. - Да проворнее ты, мамыра, ни ушей ни рыла! - прикрикнул Смычок и схлопотал второй шилабон.
   Возня в мастерской уже начинала давать кое-какие плоды - три мотоцикла были уже на ходу, три побегут вот-вот, то есть, вскоре, появится возможность начать тренировки мотоболистов. Мастерская стала теснее, незаметно перебирались в огневой коридор тира. Самых стойких и одержимых грядущим мотоболом ребят оказалось десятка полтора, столько же постоянной праздной публики, этаких полупомощников. При удручающей безграмотности мальчишек, большинство из них писали, как слышали, технику они знали довольно неплохо. Совершенно не разбираясь в чертежах и схемах, смело и толково разбирали любой узелок, пробуя наощупь каждый винтик, а не зная многих названий деталей, довольствовались опосредствованным - “эта хреновинка”. Некоторые из будущих игроков готовили свою технику дома. Состоялось несколько пробных выездов, первые удары по мячу, знакомство с правилами. Мотобол пленил всех, зрелищность обещала быть небывалой.
   Поработав часа три, Виктор выгнал ребят из темноватого помещения на свежий воздух, отдохнуть, все блаженно увалились на молодую травку. Удивительно животворно весеннее тепло, природа словно стряхнула оцепенение, охорашивалась и на глазах полнилась силой. Неподалеку от тира уже кишело лягушками маленькое болотце. “Мме-ке-ке! М-ме-ке-кеее!..! - дурными козлиными голосами орали по очереди женихи. “Ввах! Ввах! Вв-вах!..”- восторженным подголоском ухал прочий хор. А на крылечке недавно обжитого жилища ладит под жаворонка свою песенку скворушка. Если же удалиться от лягушиного концерта подальше в степь, то легко увидеть и самого жаворонка, блуждающий в небе крестик. Поймает он восходящую струю воздуха, навалится на нее грудкой и разверстыми крылышками и зальется. Выдаст куплет, чуть спланирует обессиленно и тут же снова затрепыхается, карабкаясь вверх, и снова куплет, снижение и так так многократно, до полнейшего изнеможения.
   Воздух был густо настоен дурманящими запахами яблоневого цвета, молодой клейкой листвы и примятой травы. На лазоревом небе, символ всеобщей любви во имя жизни - сердце пухлого облака пронзено стрелой следа реактивного самолета. Виктор блаженно улыбался, заключая, что высшее удовольствие это при чистой совести быть естественной частицей всей этой природной гармонии.
   - Виктор Васильич, коханенький мой,- подкатился под бок Смычок, - ну давайте выпотрошим глушаки, это ведь столько мощи добавится.
   - Размечтался, - кусал травинку Виктор, - тут тогда все живое за сто километров разбежится.
   - М-мощи и так д-достанет, - поддержал отлуп Иття, - звездочки-то ведомые на пять зубов увеличили, н-на дыбки в-ведь встают апп-параты...
   - Цыц, трещотка неумолчная, когда старший по званию балакает!
   - Да по кило десять с них ободрали, нет фар, бачки, крылья, колеса передние от мопедов...
   - Форсировать движок можно, на поршня еще одно колечко компрессионное поставить...
   - Да ни к чему, - махнул рукой Виктор, - и без того цепи рвать будете, не напасетесь...
   - Чу! - поднял настороженно палец Смычок. - Зевает кто-то недуром...
   За общежитием, близ учебных мастерских “недуром зевала” Шорина.
   - Сволочь! Эсэсовец! - подступала она к Сургучеву. - Да таких, как ты, к учебным заведениям за сто километров подпускать нельзя! - красивое лицо ее скомкала гримаса гнева, она, вроде как, даже примеривалась ударить его костылем, и Родион пятился, хрюкая что-то нечленораздельное. - Запомни, я не буду больше никому жаловаться, я сама расколю твою дегенеративную башку, сама, понял? - Оказывается, ею был прерван воспитательный акт “по Сургучеву”. Прогулявший целую неделю паренек не имел ни оправдательных документов, ни денег. Он и не роптал, да только не сдержался, заверещал пронзительно, когда Шлак совсем уж усердно приложился куском кабеля к его заду. - Ты-то кто?!- сверкала она шлазами на Шлака. - Робот? Палач? А-а, тебя купили за стаканчик рассыпушки, запродавший совесть недоумок!..
   Шлак только пожимал плечами, бормотал что-то злое и невнятное, пойми, мол, вас, воспитателей, один требует одно, второй - другое, и все, вроде, в интересах училища.
   - Ну чего ты все суешься во все дырки?- начал оклемываться от внезапного нападения Сургучев. - Грамотней всех, что ли? Отчитываешь часики, да поплевываешь в потолок, а с меня посещаемость требуют, дисциплину...
   - Воспитательную работу, - подсказала Шорина, кивая на заплаканного прогульщика.
   - Я его не трогал, поняла?- отрезал Сургучев. - А не поладили промеж себя пацаны, я за них не ответчик... Вы чего не поладили-то, дети? Не можете место найти поукромнее для своих разборок? Рисуетесь тут, у-уу, пидоры!..- он замахнулся на Шлака. - Выслушивай тут за вас... от разных...
   - Эх, посадить бы тебя надо, если по всем правилам, Родион Касьяныч, - снова переставила она к нему костыли поближе, - вот бы блеснул своим отсутствием. Да-а, не постигнуть тебе, миленький, алгебры нашего ремесла, нельзя тебе здесь работать, осознай ты это сам, задумайся, нельзя, ты - вредитель... тут и без того труднехонько, а тут ты еще, педогадничаешь... ты не с той стороны, случаем, не по спецзаданию, а, Родион Касьяныч?
   - Да пошла ты... Тренога! Ты мне не начальник, поняла? Видал я тебя в гробу!
   - Что такое? В чем дело, что за шум?- заозирался вышедший из училища директор.
  - Что за сборище?..
   Виктор махнул ребятам, и все вернулись в тир. Мастерская снова ожила звуками ведущейся с металлом работы - удары молотков, визг электродрели, ширканье ножовочного полотна, скрежет и грохот перетаскиваемых по верстакам и полу запчастей.
   Заглянула Лепетова, позвала на антиалкогольную лекцию, приехал врач-нарколог, а все разбежались, попрятались. По просьбе Виктора, мальчишки бросили жребий и делегировали трех человек. Но и те вскоре вернулись, лекция была сорвана. Часа через два приплелась Клуша, застучала в пол клюкой сердито.
   - Быстро на ужин, огольцы! Долго еще вас повара ждать будут, вся лапша раскисла! - нарочитую ругань на нет растапливала всегдашняя теплая улыбка. Ходила теперь Клуша совсем мало и плохо. - А грязнотопы-то!..- сокрушалась она. - Соды или стирального порошка у техничек возьмите, мылом вашу мазуту разве возьмешь... Радые-то, радые-то,- улыбалась она вслед мальчишкам, - тебе, Витенька, бог здоровья даст за это...
   - Да ну-у, наговоришь, Игнатовна, у них этих радостей-то на дню сотнями, молодежь, унывать не научились еще как следует.
   - Не скажи, сотни,- проворчала Клуша, тяжело налегая на клюку при ходьбе. - Это у дурачков на дню сотни радостей, покажи только пальчик... Хорошая радость нормальному человеку выстраданием дается, редка, оттого и в радость, что ее мало, впроголодь. Самая большая радость у человека, когда он чужой радости научится радоваться больше чем своей...- Она остановилась и присела на скамейку. - Совсем никудышные ходилки стали, разленились тулову пособлять. Сделали десять шагов и привалу требуют. Ты иди, Витенька, ужинай, да домой беги, я посижу, дых переведу...- Прищурилась на угасающий закат, залюбовалась, едва приметно чему-то своему улыбаясь.
   А закат и впрямь удался знатный - облака роскошно подбиты золотом, величавые, даже надменные, друг перед дружкой красуются. Но вот подбивка замеднела, тела их напитались сумрачными тенями, небесные прогалы засинели гуще и сочнее, раздобревшее малиновое светило приостановилось на кромке горизонта, осмотрелось удовлетворенно и быстро закатилось. Наступил вечер - совершенная тишь и оцепенение пространства. Клуша извлекла вязание из сумки, и пальцы завели привычную однообразную пляску.
  
   * * *
   То, что медом жизнь нас потчует умеренно, Виктор подметил давно, словно спохватываясь, она, порой, в сладкое бухает преизряднейшую дозу горчицы.
   На следующий день в мастерскую заглянул приветливый интеллигентный мужчина, инспектор угрозыска Стерлигов. Он просмотрел номера агрегатов - два двигателя и рама оказались с угнанных мотоциклов. Виктор окаменел. Инспектор расторопно составил акт, собрал подписи, агрегаты перекочевали в багажник его “жигуля”, вежливо распрощавшись, он отбыл.
   - Вон отсюда!..- стиснул кулаки Виктор, обводя мальчишек ненавидящим взглядом.
  - Вон! Все до одного!..- Ему враз опротивела вся эта возня. - Ах, вы подонки! ворье! отребье! Во-он!.. Чего стоите? завтра же я порежу автогеном весь этот хлам и сдам в металлолом. Все, вон я говорю! Я не хочу по вашей прихоти коротать время за решеткой. Приехали! Бобик сдох, фирма лопнула!..- Ребята понуро, один за другим, не сказав ни слова, вышли.
   Ну, какой же он все-таки болван, так довериться этим соплякам! Виктор заметался по мастерской, расшвыривая железки. Перерубить, сжечь, разломать все к чертовой матери! Утомившись, присел на край верстака и мрачно задумался, и что только ждет теперь его завтра, каким глянется следующее звенышко этой цепочки?..
   Дверь с треском распахнулся, и на пороге возник Фотий Дончишин, побледневший и заметно перепуганный.
   - В-виктор Васильевич! Т-там бичи П-поню со Скиппи делают! П-по-серьезному делают, как бы не угрохали навовсе!..
   На лужайке, за тиром освирепевшие мотосектанты уже уронили и носили выявленных воришек на жестоких пинках. Все делалось молча, и оттого звуки такой работы были жутковаты. Виктору не сразу удалось растолкать их, взъерошенных зверят, уже почуявших кровь, хотящих большей крови.
   - Нет, вы меня доконаете сегодня!- вскричал он. - Ну пошутил я, пошутил, занимайтесь своим мотоболом сколько влезет! Ох, и волчата!..- Разбитые лица пострадавших вызвали у него страшливое преклонение перед этой дикой неуправляемой силой, которую он так неосмотрительно расконсервировал и запустил в действие. Он едва сдерживался от припадочного хохота и плача одновременно, расплакаться, пожалуй, хотелось больше, нестерпимо свербило в носу, глаза же застлало совершенным туманом, не проморгаться. Он отвернулся и стал невесть зачем собирать какие-то прутики, ломать их, словно бракуя, откидывать, поднимать новые. Эвон как дело-то оборачивается, изумленно и растроганно присматривался он к мальчишкам, боже! осторожно-то как с вами надо обращаться. Ну и публика, неужели для вас это стало так серьезно и дорого?!.
   Ну то, что для меня это серьезно, можно не сомневаться, мысленно ужасался Виктор, воображение живописало, просчитывало ему одну ситуацию увлекательнее другой, нутро его трепетало смятенно и подобострастно перед неким судией. Но, как ни парадоксально, столь неожиданное для него поведение ребят его укрепило, он стал тверже чувствовать себя на ногах, ушли послабляющие оторопь и растерянность.
  
  Глава 6
   – Пакости ходят колоннами – Нечаянная измена жене – Самобичевание – Разговор с Полукаровым-военруком – Служебный взлет -
   Дома, едва глянув на жену, Виктор понял, и тут что-то стряслось. Инна была явно подавлена и растеряна, изумленно и молча осматривала его, словно увидела впервые, губы подрагивали, глаза блистали подступающей слезой. Но тут же ее прорвало, расплакалась и сумбурно выложила, как три часа назад к ней подошла ему так хорошо известная подруга Галя и спросила сильно-сильно недоуменно, и куда, мол, так надолго исчез ее Витька, и что за манеры у подлеца, то дневал-ночевал безвылазно, в любви клялся, теперь вот пропал без вести, некрасиво, мол, так, нечестно, а еще офицер запаса называется.
   От такой вести он едва устоял на ногах. Инна продолжила рассказ, перечисление интимных деталей их встреч, и глаза ее полнились безисходной тоской, ей пока грезилось, что все обернется шуткой, милым розыгрышем, что муж двумя-тремя вескими доводами все легко опровергнет. Но он молчал, ошеломленно и виновато. Галя вдарила в самую что ни на есть точку, ни в бровь, а в глаз.
   Началось же все с того, что эта самая Галя, по приглашению Инны, пришла к ним в гости, они когда-то лежали вместе в больнице и основательно подружились. Жила она одна, разведенка, детей не было. Внешность у гостьи была самой заурядной, фигура располневшая, но повадки... Виктор скрытно улыбался, позерство и кокетство, чрезмерная самомнительность так и перли из нее, что при таких данных уже смотрелось карикатурно, но она вполне серьезно полагала, что сила ее притягательности неодолима, доказывала это многими примерами из своей жизни, скольких ухажеров она безжалостно присушила за тот или иной несимпатичный ей штришок. В цепких черных глазах Гали при виде Виктора вспыхнул охотничий огонек, он ей, судя по всему, понравился.
   Часа два спустя они опорожнили бутылку вина и водки, Инна, как всегда, только пригубляла. Галя стала совсем разговорчивой и раскованной, треп под выпитое наладился неплохой. Чуть позже она объявила, что ей желательно вздремнуть с полчасика, ибо надо еще шагать на свидание с каким-то обожателем. Она увалилась на диван, Виктор присел на краешек в ногах и стал бездумно пялится в телевизор с убранным звуком. Инна убрала со стола и мыла на кухне посуду.
   Неожиданно бока его коснулась Галина нога, сама она хищно недвусмысленно потягивалась, в настороженных, усмешливо прижмуренных глазках не было и намека на сон. Виктор растерялся, однако ножка в столь возбуждающем черном капроне вновь еле касаемо поблудила по его боку большим пальчиком, и он машинально ответил на ласку, погладил колено, бедро с горячим закапронным телом... Галя потянулась еще сладострастнее, поощрительно прижала к своей ноге его ладошку, и в пьяную голову Виктора бросился неодолимый греховный чад, похоть овладела всеми мыслями, захотелось обладать гостьей немедленно, тут же... рука его, пальцы уже делали такое, что Галя ерзала и дышала так, ровно агонизировала, совсем утратила конспиративность.
   Как в такую минуту не поверишь, что в чужой бабе ложка меда от черта. И ведь против его Иннушки это был совершенный гиппопотам, он это осознавал, но поделать с собой ничего не мог, блудливые руки неудержимо поддерживали предложенную игру. Галя совершенно примлела, похотливый мосток меж ними прочнел, на пальцах они уже объяснили друг другу, что скорей бы уйти в отрыв и доблестно финишировать, или же выпроводить куда-нибудь Инну. Когда та заходила в комнату, Галя артистично похрапывала, а Виктор не знал куда приткнуть руки, уши его набрякали предательским жаром. Потом Галя якобы проснулась и объявила, что уходит, и Виктор обязан проводить ее до дома, но Инна идею отвергла, так как Галя жила совсем неподалеку.
   Как-то раз, спустя с месяц, когда Инна уехала на недельные курсы повышения квалификации, Виктор вернулся домой изрядно навеселе - отметили пятидесятилетие старшему мастеру. Потыкался он потыкался по пустой квартире да и вспомнил про Галю, про их игру с нею, и снова в голову устремился похотливый чад. Она обрадовалась его приходу, выпроводила какую-то подругу, выставила на стол бутылочку хорошего вина. Не особо церемонясь, он почти сразу пошел в атаку, помня тогдашний голод в сатанинских глазенках, но получил отпор. Галя требовала предварить греховное соитие каким-то серьезным разговором. Они снова принялись пить-закусывать за этим самым разговором, и только тут до него стало доходить, чего она хотела от него услышать - да признание в любви, ни больше, ни меньше, только тогда, мол, на этом фундаменте будет возможна их связь.
   Все это было столь контрастно настрою его плотского озорства с обладанием шлюшки на бегу, что он не сдержал хохота, так уничтожающего для нее и губительного для него. Так эта брюква хотела данный распошлейший анекдот обрядить во что-то всамделишное, сочла, что ею увлеклись всерьез, до потери сознания, стоило ей только изладить тогда на диване магическую растопырку из своих ножек-сосисок! дать погладить это мясо, впрямую распаляя похоть, плоть, и враз большое светлое чувство, ослепление, любовь с первого взгляда! Виктор неудержимо хохотал. О, брюква! И впрямь, тогда она походила на этот овощ ну просто здорово - толстощекая головка с короткой прической, собранной в сальный хвостик на затылке, да разве можно сравнить этот овощ с его красавицей-женой.
   Галя тогда, помнится, зло прищурилась и, криво усмехаясь, сказала, что он, мол, ее недооценивает. Он же, не так поняв, заверил, что очень даже оценивает, что даже плотское желание, тяга к ее мясу у него напрочь и навсегда пропала, что даже в клочья пьяный он никогда бы, ни за что не понес такой ереси, на какую она его так усердно настраивала.
   Это Галю совсем разобидело, она вознамерилась даже в оскорблении чувств выдать ему пощечину, на что он посерьзнел и уведомил, что сдачу выдаст кулаком, организует такой падеж зубов, что за вечер вымести не сможет. Разгорячась, напоследок, не сдержался от сравнения ее с вороной, выкупанной и недосушенной. После этого они совсем без галантных церемоний расстались и больше не встречались.
   И вот теперь, три месяца спустя, этот столь блистательный тактический ход. На Инну было жалко смотреть, растерянная вымученная улыбка не покидала ее лица, тоска в глазах отстаивалась в боль и муку. Виктор было залопотал маловнятные оправдания, но тут же ожесточился, да будь что будет, в конце концов, так ему, подонку, и надо, по ремеслу и промысел. Ну и тупица, придурок! так легко сделать этот первый шаг к измене, так легко тогда на диване пойти на поводке у этой брюквы, обольститься на это жеманное сало! Но как бы то ни было, на их семью дохнуло откровенно могильным холодком.
   Почти всю ночь Виктор провертелся на скрипучей раскладушке не в силах уснуть. Перебрав все возможные концовки этого сюрпризного дуплета, он с горечью заключил, что пока ясного выхода с применением собственных сил из данного капкана нет, надо довериться судьбе и ждать нужного ей исхода. А под утро немного забылся и успел увидеть довольно странный, не вещий ли сон.
   Будто пришла с работы Инна, энергичная и веселая, все как раньше, только вот скакала она по квартире на одной ноге, другой же, по самый корень не было! Говорила что-то, смеясь, вышла из дому и все также легко и непринужденно, как при игре в классики, заскакала по тротуару. Он метнулся за ней, но сколько не наращивал скорость бега, она отрывалась все дальше и дальше...
   Проснулся он с пронзительной щемящей жалостью в сердце, о как четко он осознал насколько дорога ему была Инна, чего в повседневности никогда не разглядеть, похожую жалость к ней он испытал тогда, в роддоме, когда она стояла в приемной уже нагая, с безобразным животом, родная до последней родинки и ноготка, беззащитная перед близкими страданиями, беззащитная, а он был не в силах тогда ей ничем помочь. И вот теперь ничем-ничем!.. да к тому же и страдания-то по его воле. Боже, что я натворил! крепко зажмурился и стиснул зубы, что я наделал, придурок!..
   * * *
   С утра он пошел в военкомат, очугуневшую голову то и дело покалывали болезненные шильца. Дела немного растормошили, отвлекли от мерзостных мыслей. К тому же несколько помогло и осознание, что далеко не ему одному небо бывает с овчинку. Так недавно он познакомился с Полукаровым, тем самым Альбертом Тарасовичем, кого так удачно осадили опята.Он тоже стал военруком, в совхозной школе, в пригороде. Позорное увольнение из органов его преосновательно съежило, он стал попивать. Разок Виктору уже довелось услышать от него довольно самокритичные, исповедальные умозаключения о чудности извивов жизни, ее беспощадности и коварности, мудрости и бесконечной поучительности. Полукаров тогда сказал, что перегорел и зла ни на кого не держит, хотя поначалу и готов был разорвать сорванцов на части. Теперь же, напротив, он даже благодарен им за этот урок, да-да, урок, так вот и получаются в жизни нашей перевертыши, и дети преподносят уроки взрослым. Сам он, по его словам, давно осознавал собственное падение, казнился нещадно, только вот трясина держала цепко, нужна была помощь извне, себя за волосы, по-мюнхаузовски, вытащить не получалось, однако и признаваться прокурору не тянуло. Ну а тот щадящий вариант ему был просто ниспослан подарком с небес.
   Да-да, разумеется, при заинтересованном, принципиальном подходе посадить его не составило бы труда, ниточка клубка его делишек выглядывала довольно заманчиво, тяни себе помаленьку вместе с жилами подследственного, только какому хозяину охота выносить из дома такой мусор тем паче о “мусоре”. Самоистязания и грызня с проснувшейся совестью, по его заключению, ноша из тех, что не дает роздыху ни днем ни ночью, только и облегчения в таких вот исповедях встречному-поперечному. Так вот и проистекала теперь его жизнь, медленным шагом, робким зигзагом.
   Он и в этот день, после разрешения дел в военкомате, пригласил Виктора в пивбар, сразив наповал демонстрацией здоровущего вяленого язя. Полукаров был уроженцем этого города, многих земляков знал досконально, его, чуть саркастический-сатирический треп под пивко слушать было довольно занятно.
   К примеру, он поведал биографию пожилого милиционера-ефрейтора, вечного постового на вокзале. Оказывается, биография его это образчик чудовищной целеустремленности, едва не с колыбели он мечтал стать милиционером, повязку народного дружинника начал носить одновременно с пионерским галстуком. После двенадцатилетнего обучения в школе, успешно закончив семилетку, он предпринял многократные попытки поступить на желанную службу, чтобы снопами вязать недисциплинированных сограждан, но судьба смилостивилась к нему лишь спустя шесть лет, когда чья-то милосердная рука черкнула в медзаключении более щадящую формулировку об уровне его умственного развития.
   Радости его не было границ! Конечно же, не обошлось без злословия со стороны штатских завистников, был, мол, идиот нормальный, стал форменный. А он и не скрывал, что всею душой любил это строгое казенное обмундирование, от которого так веяло силой и властью, по крайней мере, шуточки в глаза касательно его скудоумия, как отрезало. Прошли годы, на погонах появилась заслуженная лычка, но дальше перрона его не пускали, не время.
   В этом месте рассказчик совершил патетическое воспарение, да, мол, замечено давно, что самой большой тягой к мундирам и должностям обладают люди ущербные, им невмоготу повседневная проверка на прочность, они с трудом вписываются в нормальные границы требований человеческого общения и потому судорожно лезут в укрытие, за условные барьеры, где можно только спрашивать и козырять. Но, разумеется, спасательный этот круг иллюзорен, в сущности, это камень на их же шею, надежный тормоз их и без того хилому развитию, под гипнозом такой самоуспокоенности они деградируют окончательно. Даже малюсенькие попытки самостоятельных шагов все чаще для них оказываются плачевны.
   Вернувшись к ефрейтору, Полукаров поведал, как лет пять назад тот едва не провернул в одиночку поимку спекулянтки с дрожжами, но та ускользнула в общественный туалет, а вышла с пустой сумкой и давай разыгрывать недоумение, какие-такие дрожжи? да разве она на такое пойдет? Словом, выскользнула из цепких лап правосудия. А к концу этого жаркого июльского дня вокзал все обходили за три версты - недра туалета вулканировали наружу, перрон едва не по щиколотку залило скопленными за десятилетия фекалиями. После этого нашему ефрейтору было строго приказано, отождествиться по активности с перронным столбушком и только в экстремальных ситуациях принимать возможные для него меры: строго насупливаться, прикашливать, кивать и сообщать. Человек он исполнительный, должностью дорожащий и потому даже перечисленные возможности сократил только до “сообщать”, а то насупишься еще на кого не следует, кивнешь не к месту, и снова непредсказуемый бунт стихии, колоссальные последствия. Чистка окрестностей от говна тогда обошлась станции в столь круглую сумму, что он до сих пор суеверно ежился и конспиративно крестился, притормаживая осенение у левого плеча, ласкал палочку-выручалочку, партбилет в сердечном кармане.
   Хотя в юности, сказал Полукаров, у него, дружинника, была и всамделишная удача. Присутствовал он как-то на рынке при одной сделке, торговал один гражданин у цыганки кожаное пальто. Рядились они азартно, дважды покупатель доставал из своего плаща деньги, начинал считать, но раздумывал и возобновлял торг. Когда он в третий раз он примеривал пальто, торговка, принявшая его плащ резво скакнула в толпу и пропала. Покупатель дурно закричал, денег, по его словам, в плаще было еще на пыжиковую шапку и сапоги жене. Будущий ефрейтор метнулся в погоню, ему что-то закричали вслед, но он не вернулся, не стал терять драгоценные секунды. Цыганку он достал, правда та клялась и плакала, что в плаще денег не оказалось, должно быть выпали при беге. Но самое интересное, он не смог отыскать пострадавшего. Как ему рассказали зрители, в плаще действительно денег не было, сквозь дырявый карман владелец давно приспособился ложить их в карман пиджака. Он и кричал ему вгорячах вслед, чтобы не гнался, а потом покумекал и резвее цыганки подался в другую сторону, кожаное пальто на его плечах вместо старого плаща прыти такой ничуть не мешало. Но дружиннику все равно пошел в зачет привод нечестной цыганки и в будущем во многом определял благосклонность тех, кто принимал его в органы и в партию.
   Так, слушая усмешливый треп Полукарова, смакуя пиво и вкусную рыбу, Виктор почувствовал, что настроение несколько улучшилось. По пивбару тыкался уже в стельку пьяный мужик, почему-то не снимающий с головы мотошлема, обезбраженными руками-культяпками он собирал пустые кружки и бутылки, за что хозяйка поощряла его пивом. Да ведь это отец Пашки, догадался Виктор, стало быть выписали бедолагу на днях из больницы. В эту минуту по пивбару прошла тревожная волна - подъезжала “спецмедслужба”. Помощник полез было прятаться за стойку, но хозяйка сурово вытолкала. Тоскливо поозиравшись, он проковылял до входной двери и лег навзничь прямо на дороге, изобразив безмятежный сон. Милиционеры брезгливо переступили через тело и внедрились в бар в поисках более трудной добычи, тело верного клиента можно было вынести и на обратном пути. Тому же это и было нужно - только и закивал пятками в заросли парка.
   Альберт Тарасович рассказал, что концовки таких внезапных проверок бывают куда зрелищнее. Не так давно здесь утолял жажду один мужичок, роста среднего, но почти квадратный, проходчик в шахте, стаж на третий десяток лет пошел, работа очень тяжелая, а ему так вроде игры, транспортирует себе в одиночку на холке десятипудовые стойки, словом, была силенка. Он даже с друзьями шутливо потолкаться опасался, так как нормальный человек казался ему конструкции хрупкой и ненадежной. Так вот, признали его в тот денек ребята чрезмерно подпитым, повлекли к транспорту, Сначала он сопротивлялся совсем бережно и аккуратно, пытался разъяснить, что опьянение ему вообще неведомо, но те закусили удила, не хотелось приезд признавать порожним. Перед машиной проходчик уже с явной досадой объявил, что никуда не поедет. Тогда один из ребят, рослый и резкий, облегчая свой неправедный труд грузчика, попытался сделать ему отключку коротким, скрытым ударом в солнечное сплетение. Но мужичок дых обрел довольно быстро, и ребята чутко уловили, что пробудили стихию, что надо благоразумно разрывать дистанцию. Не уловив никого из обидчиков в свои объятия, проходчик излил досаду на спецгрузовичке - играючи оборвал все двери и капот, выбил стекла, нанес множество вмятин на кабине и будке кулаками , а потом и вовсе перевернул его вверх ногами, у днища оборвал выхлопную трубу, кардан было подался, изогнулся, но вырвать его не удалось.
   А вон тот паренек, показал глазами Полукаров, недавно набил морду фотокору местной газеты, потому как тот переврал его фамилию в текстовке к снимку о виртуозе-штукатуре, сделал “Скопец”, а надо было “Скобец”, он же только-только с бабой развелся, само собой, открылись хаханьки, и поделом, мол, бросила, пусть достает запчасть нужную, а потом уж к бабскому сословию прислоняется.
   А этот, кивнул Полукаров на симпатичного чернявого крепыша, как перепьет, так в танец рвется, так-то оно, вроде, нормально, кабы непосвященных не ошарашивал, ступни не выворачивал пятками вперед - протезы, вот и озорует.
   Виктор почувствовал, что пора уходить, отвлекся он неплохо, теперь надо погулять, выветрить пивной дух, собраться с мыслями перед появлением в училище, несомненной встречей с директором, угрозыск-то уж явно оповестил. Он поблагодарил коллегу за язя, анекдоты, того снова повело на обобщения и философию... Умные мысли, выстраданные, так и слушал бы да конспектировал, если напрочь забыть, что только вчера он был столь же умным, а потому непревзойденным и хитрым мздоимцем.
   * * *
   Уединенная прогулка в парке однако желанной собранности не принесла, снова навалилась хандра. С раздражением он ощутил жаркую и потную тесноту новых туфель, обременительность галстука и пиджака, возвращалась головная боль. Усевшись на лавочку он разулся, снял галстук, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Неподалеку статный явно военной выправки старик покачивал коляску с орущим младенцем и, не отрываясь от чтения газеты, покрикивал ровным командирским голосом:”Молчать! Л-левой, левой! Равнение на середину! Молчать!..”.
   Из чьего-то транзистора, неподалеку, зазвучала песня, про эхо, пела Анна Герман. Виктор стиснул зубы и напряг тело, в попытке прогнать волну озноба, душа поджалась в комочек, захотелось разрыдаться у кого-нибудь на груди и слушать ласковые утешения. Вот стерва! мысленно ругнулся он не без мистического изумления на пение, чего делает-то, ведунья!
   Да-а, вздохнул он тяжело, неужели кому-то в этот день живется радостно и безмятежно? Он, Виктор, так в это мало верил, хотя, наверняка, кто-то в эти секунды корчится на смертном одре, для того мир вообще угасает, отчего вселенная, правда, ничуть не меркнет. Ну хватит этих сопливых ахов, раздраженно прикрикнул он на себя, ты, хамло, кстати, уже два месяца не пишешь матери, а ведь она одна-одинешенька в большом опустевшем доме, каждодневно с надеждой выглядывает почтальонку, не занесет ли та нынче желанное письмецо от сына.
   Интересная получается метаморфоза, горько усмехнулся он, еще вчера до обеда жизнь моя была полна замыслов, нацелена в несомненно лучшее завтра, а сегодня взгляд переполюсован - я мечтаю иметь то, что имел вчера. Так в чем же тогда ценность как ни в сиюминутном, где гарантия, что завтра я не стану завидовать даже себе нынешнему, такому раздавленному и хандрящему...
  
   * * *
   В рейсовом автобусе он ехал с Женей Хорошиловым, парнем лет двадцати, кто жил в их доме. Подружились и сблизились немного они из-за симпатий к спорту, только если у Виктора очередная вспышка физсовершенства исправно сошла на нет и законсервировалась в потенциал - все заслонила автомотосуета, то у Жени увлечение спортом основательно, он уже боксировал по первому разряду, истово тренировался, стремясь к дальнейшему росту. С легкой руки Виктора он вот уже почти два месяца вел секцию, прельстился, по его признанию, роскошным залом училища, удаленностью от города, большую часть тренировок можно было проводить на свежем воздухе, в спрятанном от ветров овраге. Совсем неожиданно одним из прилежных и подающих надежды учеников у него стал Сыч.
   Едва сошел с автобуса, рядом возник Смычок. Поджидал чертенок, караулил, усмехнулся Виктор, а сердце окатнуло теплой волной.
   - Ну практиканты, ну и практиканты, - потрепал он его за шею, - вконец изнудились за это время, нет бы в совхоз, на посевную впрячься, как Антон, подзаработать как следует, чем тут огинаться...
   - Нехай тузики туды едуть, нам валетам чего бы попроще...- Ухватясь за его рукав, заглянул сбоку-снизу пытливыми хитрыми глазенками. - А в столовой нынче на третье по два стакана маковых росинок дают...
   - Вот те раз, а я раскатал губу на воробьиное молоко! Хоть пельмешки-то из рыбьей чешуйки да рачьих панцирей не отменили?
   - Нет, не отменили, только витаминную добавку сделали из сорочиного помету. А правда, что на каникулах в нашей бурсе будет лагерь труда без отдыха?
   - Говорят, - пожал плечами Виктор. - Уточни-ка вон у Анны Михаловны.
   Лепетова подтвердила, что лагерь труда и отдыха будет и попутно обрадовала - централизованная бухгалтерия разрешила закупать оборудование для фотолаборатории, так что пусть Мерзликин набросает примерный список всего того, что необходимо.
   Близ тира уже сидело с десяток ребят, Виктор открыл мастерскую и направился в училище. С удивлением заметил расхаживающего по футбольному полю со свистком на груди Сургучева, никак тренером заделался. Трое парнишек из его группы меряли круг за кругом. Оказалось нововведение, за прогул - сорок кругов. Один из бегунов, держась за бок, перешел было на шаг, но Родион заспешил к нему, попуская из рукава кабелек, и у мальчишки враз открылось второе дыхание.
   Клуша уведомила, что директор его уже пару раз спрашивал, наказал зайти. Успокоила, не переживай, мол, Витенька, не помирай до смерти, ты-то здесь причем, разве за каждым огольцом уследишь. Он хотел перекусить, какой там, разве полезет кусок в горло, ахнул два стакана компота и решительно направился к директору.
  
   - А-аа, садись, садись,- сказал Лыков, прикрывая трубку телефона. Закончил разговор и разулыбался неудержимо, покручивая головой на аппарат не то восхищенно, не то удрученно, - ну дают, ну дают... Хочешь анекдот расскажу свежий... Да садись ты, садись, разговор у нас с тобой долгий будет...
   Какой такой анекдот, мысленно возмутился Виктор, давай, пенек старый, казни иль милуй побыстрее.
   - Ну, значит, приговорили двух друзей к смерти через голодание. Первые дни они стонали в два голоса, хлебца кусочек, хлебца, потом взмолились, воды-воды-воды!.. потом стихли, повозились чуток и один в крик ударился - соли! соли! соли!..
   - Вижу-вижу, не до смеха тебе, - закусил он папиросу, - ну рассказывай тогда подробнее, как ты до такой жизни докатился? Ты, думаешь, вчера все это самосудом и кончилось? как бы не так, Дончишину в общежитии кто-то зна-атную темную заделал, извалтосили нашего дятла крепенько.
   Виктор выложил все, как можно искреннее, вплоть до задумки построить автомобиль. Директор хмыкал не то удивленно, не то скептически, не разглядеть за всегдашней дымовой завесой.
   - А вот про этот бизнес что скажешь?- Лыков протянул пару снимков юных головорезов, увешанных учебным оружием, на третьем предложенном снимке инсценирована схватка - один боец якобы пронзает соперника отомкнутым штыком карабина, штык пропущен под мышку, тот же, в свою очередь, приложил приклад автомата ППШ к его скуле, оба при этом счастливо щерятся в объектив, сводя на нет работу режиссера.
   - Было дело под Полтавой, - вздохнул Виктор, возвращая фотографии.
   - Н-даа,- вновь окутался свежим облачком дыма Лыков, настроение у него почему-то просматривалось явно благодушное. А что ему, вообще-то, кручиниться, по какому поводу, крайние-то четко обозначены, только успевай назначать розги. Учебный год как раз заканчивается, увольнять удобно, есть время каникул для подыскания замены.
   - У тебя на примете нет человечка на военрука?- спросил он уже совсем деловито, но отрешенно, о чем-то задумавшись.
   Во, с этого бы и начинал, хмырина, а то анекдот он свежий расскажет, развел галантерею, дегустацию пережевываемых соплей. Лицо Виктора пошло жаркими пятнами.
   - Да нет, нет же!- спохватился директор и разулыбался, - ты, наверняка, не так меня понял, я хочу предложить тебе место Лебедева, зама по УПР, да-авно к тебе присматриваюсь... Не такой ты, вроде, холоднокровный, как некоторые, что крестятся, да не молятся, у тебя получиться должно.
   - Как замом?- приоткрыл рот Виктор.
   - Как, как...обнакновенно, да ты не сомневайся, потянешь, инструкций и поучений, чего у нас всегда вороха, не страшись, чем их больше, тем с легшим сердцем их можно отодвинуть в сторону, так как они самим себе частенько и противоречат. Давай обмозговывай, место, конечно, хлопотнее, чем военруком, зато интереснее, престижнее, да и зарплата посолиднее.
  
  Мы с тобой тут еще кое-чего наворочаем, только ты побольше свежих мыслешек подкидывай, у тебя это получается, а я вот, чую, подзахряс, я вроде сортировки-браковки при тебе буду, вроде удилов твоих. Парень ты деятельный молодой, о таком помощнике я давно мечтаю. Подумай, я, конечно, не насилую... Ну ладно-ладно, иди пока, очухайся, не в себе ты, я вижу, чуток, подойдешь попозже, к вечеру...
   * * *
   - Ну что, Витенька?- привстала навстречу Клуша, в глазах такая искренняя тревога и участие, что у него защекотало в носу и он позорно отвернулся, проморгаться. А глаза-то у нее как на мамины похожи, только сейчас приметил он, такие же серые с рыжими порошинками.
   - Какой я вам Витенька?!- расправил он плечи и подтянул галстук, - что это еще за фамильярность? - Стал прохаживаться перед нею фертом. - Зарубите себе с этого дня на носу - Виктор свет Васильевич! и обязательно с полупоклоном, кричащим подобострастием-с! али вас учить, как с начальством разговаривают?! Р-рраспустили вас тут, понимаете ли!..
   - Не томи, холера ты муровая!
   - Будем знакомы, - церемонно протянул он руку, - господин Истомин, заместитель директора по учебно-производственной работе, пе-ервый заместитель, острю уточнение для невеж...
   - Правда?! Бо-оже, как я радая за тебя, сынок!- воровато оглянувшись, троекратно, мелко перекрестила. - Удачи тебе, Витенька, удачи...
  
   * * *
  
   Служебная стремянка не без скрипучего вздоха, но подставила под стопу Истомина ступеньку наверх. Снова зона белых пятен, резюмировал он, снова все начинать сначала. Только желательно бы без мотыльковых заскоков, наказал он себе строго, а со всем прочим совладать можно, было бы желание, должны совладать!..
  
  Конец второй части
  
  
  
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези) Н.Мор "Карт бланш во второй жизни"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Ефремов "История Бессмертного-2 Мертвые земли"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"