# Кунц Дин. Кунц Дин сборник 4

Кунц Дин

## Кунц Дин. Кунц Дин сборник 4

New Кунц Д. Убежище 850k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Врата 349k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Цепляться 640k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Краем глаза 1468k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Бойся Этого Человека 316k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Дуайер Д.(. Стрекоза 583k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Драконьи слезы 849k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Darkfall Темное падение 740k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Внизу, во тьме 60k "Глава" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Тьма в лесу 262k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Дуайер Д.(. Танцуй с дьяволом 326k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Погоня 291k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. При свете луны 863k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Звероящер 317k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Античеловек 293k "Роман" Хоррор [Edit|Textedit] New Кунц Д. Оборотень среди нас 333k "Роман" Хоррор


Декан Р. Кунц

Убежище


Основные примечания


В своем самом глубоко прочувствованном — и ужасающем — романе на сегодняшний день Дин Кунц заставляет нас исследовать значение смерти, природу социопатического зла и трансцендентную силу любви.

“Экстраординарное художественное произведение с незабываемыми персонажами ... Уникальное, завораживающее, с глубиной, чувствительностью и индивидуальностью. Это будет классический”, "Юнайтед Пресс Интернэшнл" заявила о холодном огне, автора Последней Нью-Йорк Таймс номер один бестселлер. У ""Убежища" захватывающий дух темп, саспенс, лирическая проза, глубоко прорисованные персонажи и сюрпризы, которые читатели привыкли ожидать от романа Кунца, — и в то же время он совершенно свежий, открывающий новые горизонты для автора и уводящий читателя в бьющееся сердце тьмы.

Хотя жертва несчастного случая Хэтч Харрисон умирает по дороге в больницу, блестящий врач чудесным образом реанимирует его. Получив этот второй шанс, Хэтч и его жена Линдси начинают каждый день по—новому ценить красоту жизни - до тех пор, пока череда таинственных и пугающих событий не ставит их лицом к лицу с неизвестностью. Хотя Хэтчу не дали ни малейшего представления о Загробной жизни в период, когда его сердце было остановлено, у него есть основания опасаться, что он принес с собой ужасное Присутствие из страны мертвых.

Когда люди, причинившие вред Харрисонам, начинают жестоко умирать, Хэтч начинает сомневаться в собственной невиновности — и должен признать возможность того, что эта жизнь - всего лишь прелюдия к другому, более темному месту. Он и Линдси вынуждены бороться не только за свое собственное выживание, но и за выживание Реджины, восхитительного и исключительного ребенка-инвалида, который придал смысл и цель их жизни. С растущим отчаянием Линдси и Хэтч ищут правду по извилистой тропе, которая в конце концов приводит к заброшенному парку развлечений — и противостоянию с чистейшим злом.

Затрагивая эмоционально и мощно напряженном ожидании, убежище может быть Дин Кунц это лучшая работа на сегодняшний день.

Дин Р. Кунц — автор многих бестселлеров - в двадцать лет выиграл литературный конкурс Atlantic Monthly и с тех пор продолжает писать. Он живет в южной Калифорнии.


Посвящение


ПОСВЯЩАЕТСЯ ГЕРДЕ.

НАВСЕГДА.


Эпиграф


О, ЧТО МОЖЕТ СКРЫВАТЬ В СЕБЕ ЧЕЛОВЕК,

ХОТЬ И АНГЕЛ С ВНЕШНЕЙ СТОРОНЫ!

— Уильям Шекспир


Часть I

ВСЕГО В НЕСКОЛЬКИХ СЕКУНДАХ ОТ ЧИСТОГО БЕГСТВА


Жизнь - это дар, который нужно вернуть,

и радость должна возникать от обладания им.

Оно чертовски короткое, и это факт.

Трудно принять это земное шествие

к окончательной тьме - это пройденное путешествие,

круг завершен, произведение искусства возвышенно,

сладкая мелодичная рифма - выигранная битва.

— КНИГА ПОДСЧИТАННЫХ ПЕЧАЛЕЙ


ОДИН


1


За темными валами гор гудел и суетился целый мир, но Линдси Харрисон ночь казалась пустой, такой же пустой, как пустые покои холодного, мертвого сердца. Дрожа, она поглубже вжалась в пассажирское сиденье "Хонды".

Сомкнутые ряды древних вечнозеленых растений отступали вверх по склонам, обрамлявшим шоссе, время от времени расступаясь, чтобы впустить редкие насаждения обесцвеченных зимой кленов и берез, которые тыкали в небо зазубренными черными ветвями. Однако этот обширный лес и грозные скальные образования, за которые он цеплялся, не уменьшали пустоты морозной мартовской ночи. Когда "Хонда" спускалась по извилистому асфальту, деревья и каменистые выступы, казалось, проплывали мимо, как будто это были всего лишь образы из сна, не имеющие реального содержания.

Подгоняемый яростным ветром, мелкий сухой снег падал косо сквозь лучи фар. Но и шторм не мог заполнить пустоту.

Пустота, которую ощущала Линдси, была внутренней, а не внешней. Ночь, как всегда, была наполнена хаосом творения. Ее собственная душа была единственной пустой вещью.

Она взглянула на Хэтча. Он наклонился вперед, слегка сгорбившись над рулем, вглядываясь вперед с выражением, которое могло бы показаться бесстрастным и непроницаемым для любого другого, но которое Линдси после двенадцати лет брака могла легко прочитать. Отличный водитель, Хэтч не испугался плохих дорожных условий. Его мысли, как и ее, без сомнения, были о длинных выходных, которые они только что провели на Биг-Беар-Лейк.

Они снова попытались вернуть ту легкость в отношениях друг с другом, которую когда-то знали. И снова им это не удалось.

Цепи прошлого все еще связывали их.

Смерть пятилетнего сына имела неисчислимый эмоциональный вес. Она давила на разум, быстро лишая каждого мгновения жизнерадостности, сокрушая каждый новый цветок радости. Джимми был мертв более четырех с половиной лет, почти столько, сколько он прожил, и все же его смерть давила на них так же тяжело, как и в тот день, когда они потеряли его, подобно колоссальной луне, нависшей на низкой орбите над головой.

Прищурившись, глядя сквозь заляпанное ветровое стекло, мимо покрытых коркой снега щеток стеклоочистителей, которые заикались о стекло, Хэтч тихо вздохнул. Он взглянул на Линдси и улыбнулся. Это была бледная улыбка, всего лишь призрак настоящей, лишенная веселья, усталая и меланхоличная. Казалось, он собирался что-то сказать, передумал и вернул свое внимание к шоссе.

Три полосы асфальта — одна спускающаяся, две поднимающиеся — исчезали под колышущимся саваном снега. Дорога соскользнула к подножию склона и вышла на короткую прямую, ведущую к широкому слепому повороту. Несмотря на этот ровный участок асфальта, они еще не выехали из гор Сан-Бернардино. Государственная трасса в конце концов снова повернет круто вниз.

Пока они ехали по кривой, местность вокруг них изменилась: склон справа от них поднимался под более резким углом, чем раньше, в то время как на дальней стороне дороги зиял черный овраг. Белые металлические ограждения отмечали этот обрыв, но они были едва заметны под слоем снега.

За секунду или две до того, как они вышли из поворота, у Линдси возникло предчувствие опасности. Она сказала: “Хэтч...”

Возможно, Хэтч тоже почувствовал беду, потому что, пока Линдси говорила, он мягко нажал на тормоза, слегка снизив скорость.

За поворотом начинался прямой спуск, и большой грузовик дистрибьютора пива остановился под углом через две полосы, всего в пятидесяти-шестидесяти футах перед ними.

Линдси попыталась сказать, о Боже, но ее голос застрял внутри нее.

Во время доставки груза на один из местных горнолыжных курортов водитель грузовика, очевидно, был застигнут врасплох снежной бурей, которая началась совсем недавно, но на полдня опередила прогнозы синоптиков. Без цепей противоскольжения шины большого грузовика неэффективно буксовали на обледенелом асфальте, в то время как водитель отчаянно пытался развернуть свою машину и снова привести ее в движение.

Выругавшись себе под нос, но в остальном, как всегда, сохраняя самообладание, Хэтч ослабил нажим на педаль тормоза. Он не осмелился вдавить педаль в пол и рискнуть отправить Honda в смертельный штопор.

В ответ на яркий свет автомобильных фар водитель грузовика выглянул в боковое окно. Сквозь быстро закрывающийся промежуток ночи и снега Линдси не видела лица мужчины, кроме бледного овала и двух обугленных дырок на месте глаз, призрачного выражения лица, как будто за рулем этого автомобиля сидел какой-то злобный дух. Или сама Смерть.

Хэтч направлялся к самой дальней из двух восходящих полос, единственной не перекрытой части шоссе.

Линдси подумала, что, возможно, другие машины поднимаются в гору, скрытые от них грузовиком. Даже на сниженной скорости, если они столкнутся лоб в лоб, они не выживут.

Несмотря на все усилия Хэтча, "Хонда" начала скользить. Хвостовая часть машины повернула влево, и Линдси обнаружила, что ее отбрасывает от застрявшего грузовика. Плавное, жирное, неконтролируемое движение было похоже на переход между сценами в дурном сне. Ее желудок скрутило от тошноты, и хотя она была пристегнута ремнями безопасности, она инстинктивно прижала правую руку к дверце, а левую - к приборной панели, стараясь удержаться.

“Держись”, - сказал Хэтч, поворачивая руль туда, куда хотела ехать машина, что было его единственной надеждой вернуть контроль.

Но скольжение превратилось в тошнотворное вращение, и "Хонда" развернулась на триста шестьдесят градусов, как будто это была карусель без каллиопы: по кругу ... по кругу ... пока грузовик снова не начал появляться в поле зрения. На мгновение, когда они скользили вниз по склону, продолжая поворачивать, Линдси была уверена, что машина благополучно проскользнет мимо другого транспортного средства. Теперь она могла видеть за большой буровой установкой, и дорога внизу была свободна от движения.

Затем передний бампер со стороны Хэтча задел заднюю часть грузовика. Заскрипел истерзанный металл.

"Хонда" содрогнулась и, казалось, взорвалась от места столкновения, врезавшись спиной в ограждение. Зубы Линдси клацнули так сильно, что в челюстях и висках вспыхнули искры боли, а рука, упиравшаяся в приборную панель, болезненно согнулась в запястье. Одновременно ремень плечевой сбруи, который тянулся по диагонали через ее грудь от правого плеча до левого бедра, резко затянулся так туго, что у нее перехватило дыхание.

Автомобиль отскочил от ограждения, не с достаточной инерцией, чтобы воссоединиться с грузовиком, но с таким большим крутящим моментом, что его снова развернуло на триста шестьдесят градусов. Когда они проносились мимо грузовика, Хэтч боролся за управление, но руль беспорядочно дергался взад-вперед, разрывая его руки с такой силой, что он вскрикнул, когда его ладони были ободраны.

Внезапно умеренный уклон показался обрывистым, как смазанный водой водосброс в парке аттракционов. Линдси закричала бы, если бы могла дышать. Но, хотя ремень безопасности ослабел, диагональная линия боли все еще пересекала ее грудь, не давая возможности вдохнуть. Затем ее потрясло видение "Хонды", скользящей по длинной глиссаде к следующему повороту дороги, врезающейся в ограждение и падающей в пустоту — и картина была настолько ужасающей, что это было похоже на удар, от которого у нее перехватило дыхание. В нее вернулось дыхание

Когда "Хонда" выходила из второго поворота, вся водительская сторона врезалась в ограждение, и они проехали тридцать или сорок футов, не теряя контакта. Под аккомпанемент скрежета-визга-царапанья металла о металл вверх взметнулись снопы желтых искр, смешиваясь с падающим снегом, словно рои летних светлячков, попавших через искривление времени не в то время года.

Машина резко остановилась, слегка накренившись в переднем левом углу, очевидно, зацепившись за ограждающий столб. На мгновение наступившая тишина была такой глубокой, что Линдси была наполовину оглушена ею; она разрушила ее взрывным выдохом.

Она никогда раньше не испытывала такого ошеломляющего чувства облегчения.

Затем машина снова тронулась с места.

Он начал крениться влево. Ограждение поддавалось, возможно, из-за коррозии или эрозии обочины шоссе под ним.

“Вон!” Крикнул Хэтч, лихорадочно возясь с застежкой ремня безопасности.

У Линдси даже не было времени отстегнуть ремни безопасности или схватиться за ручку двери, прежде чем перила треснули, и "Хонда" съехала в овраг. Даже когда это происходило, она не могла в это поверить. Мозг признавал приближение смерти, в то время как сердце упрямо настаивало на бессмертии. За почти пять лет она так и не свыклась со смертью Джимми, поэтому ей было нелегко смириться с неизбежностью собственной кончины.

В путанице оторванных столбов и перил "Хонда" заскользила боком по покрытому коркой льда склону, затем перевернулась, когда насыпь стала круче. Задыхаясь, с колотящимся сердцем, болезненно раскачиваясь из стороны в сторону в своих ремнях безопасности, Линдси надеялась увидеть дерево, выступ скалы, что угодно, что остановило бы их падение, но насыпь казалась чистой. Она не была уверена, как часто машина катилась — может быть, только дважды, — потому что вверх и вниз, влево и вправо потеряли всякий смысл. Ее голова ударилась о потолок почти так сильно, что потеряла сознание. Она не знала, то ли ее подбросило вверх, то ли крыша обрушилась ей навстречу, поэтому попыталась откинуться на спинку сиденья, опасаясь, что при следующем крене крыша может прогнуться еще сильнее и размозжить ей череп. Фары полоснули ночь, и из ран хлынули потоки снега. Затем лобовое стекло лопнуло, осыпав ее мелкими осколками защитного стекла, и внезапно она погрузилась в кромешную тьму. Очевидно, фары погасли, и огни приборной панели отразились на мокром от пота лице Хэтча. Машина снова перевернулась на крышу и осталась там. В таком перевернутом положении он съехал дальше в кажущийся бездонным овраг с оглушительным шумом тысячи тонн угля, сыплющегося по стальному желобу.

Полумрак был совершенно непроницаемым, как будто они с Хэтчем находились не на улице, а в каком-то доме смеха без окон, катаясь по трассе американских горок. Даже снег, который обычно имел естественное свечение, внезапно стал невидимым. Холодные хлопья обжигали ее лицо, когда ледяной ветер загонял их сквозь пустую раму лобового стекла, но она не могла видеть их, даже когда они покрывали инеем ее ресницы. Пытаясь подавить нарастающую панику, она подумала, не ослепла ли она от разлетевшегося стекла.

Слепота.

Это был ее особый страх. Она была художницей. Ее талант черпал вдохновение из того, что видели ее глаза, и ее удивительно ловкие руки воплощали вдохновение в искусстве, руководствуясь критическим суждением этих глаз. Что нарисовала слепая художница? На что она могла надеяться, если бы внезапно лишилась чувства, на которое больше всего полагалась?

Как только она начала кричать, машина ударилась о дно и перевернулась на колеса, приземлившись вертикально с меньшим ударом, чем она ожидала. Машина остановилась почти мягко, как на огромной подушке.

“Хэтч?” Ее голос был хриплым.

После какофонического грохота их падения вниз по стене ущелья она почувствовала себя наполовину оглохшей, не уверенной, была ли сверхъестественная тишина вокруг нее реальной или только мнимой.

“Люк?”

Она посмотрела налево, где должен был быть он, но не увидела ни его, ни чего—либо еще.

Она была слепа.

“О Боже, нет. Пожалуйста”.

У нее тоже кружилась голова. Казалось, машина поворачивает, покачиваясь, как воздушный змей, ныряющий и поднимающийся в тепловых потоках летнего неба.

“Вылупляйся!”

Ответа нет.

Ее головокружение усилилось. Машину трясло сильнее, чем когда-либо. Линдси боялась, что упадет в обморок. Если Хэтч был ранен, он мог истечь кровью до смерти, пока она была без сознания и не могла ему помочь.

Она вслепую протянула руку и обнаружила его скрючившимся на водительском сиденье. Его голова была наклонена к ней, покоясь на собственном плече. Она коснулась его лица, но он не пошевелился. Что-то теплое и липкое покрывало его правую щеку и висок. Кровь. Из-за травмы головы. Дрожащими пальцами она коснулась его рта и всхлипнула от облегчения, когда почувствовала горячее дыхание между его слегка приоткрытых губ.

Он был без сознания, но не мертв.

В отчаянии возясь с механизмом разблокировки ремня безопасности, Линдси услышала новые звуки, которые не смогла идентифицировать. Мягкое шлепанье. Голодное облизывание. Жуткое, жидкое хихиканье. На мгновение она замерла, пытаясь определить источник этих нервирующих звуков.

Без предупреждения "Хонда" накренилась вперед, выпуская каскад ледяной воды через разбитое лобовое стекло на колени Линдси. Она ахнула от удивления, когда арктическая ванна пробрала ее до мозга костей, и поняла, что у нее все-таки не кружилась голова. Машина двигалась. Она была на плаву. Они приземлились в озере или реке. Вероятно, в реке. Спокойная поверхность озера не была бы такой активной.

Шок от холодной воды ненадолго парализовал ее и заставил поморщиться от боли, но когда она открыла глаза, то снова могла видеть. Фары "Хонды" действительно были погашены, но циферблаты и датчики на приборной панели все еще светились. Должно быть, она страдала от истерической слепоты, а не от реальных физических повреждений.

Она мало что могла разглядеть, но и смотреть было особо не на что на дне окутанного тьмой ущелья. Осколки тускло мерцающего стекла обрамляли разбитое ветровое стекло. Снаружи маслянистая вода выделялась только извилистым серебристым свечением, которое подчеркивало ее журчащую поверхность и придавало темный обсидиановый блеск ледяным камням, которые плавали на ней запутанными ожерельями. Берега реки были бы потеряны в абсолютной темноте, если бы не призрачные покровы снега, которые скрывали голые камни, землю и кустарник. Honda , казалось, ехала по реке: вода заливала ее капот до половины, затем разделялась буквой “V" и струилась в обе стороны, как с носа корабля, ударяясь о подоконники боковых окон. Их уносило вниз по течению, где в конце концов течение наверняка стало бы более бурным, приведя их к порогам, скалам или еще чему похуже. С первого взгляда Линдси осознала всю серьезность их положения, но она все еще испытывала такое облегчение от того, что ее слепота прошла, что была благодарна за возможность увидеть что угодно, даже такую серьезную проблему.

Дрожа, она освободилась от опутывающих ремней безопасности и снова дотронулась до Хэтча. В странном свете приборных ламп его лицо выглядело ужасно: запавшие глаза, восковая кожа, бесцветные губы, кровь сочилась — но, слава Богу, не хлестала - из глубокой раны на правой стороне головы. Она легонько встряхнула его, затем чуть сильнее, выкрикивая его имя.

Они не смогли бы легко выбраться из машины, если бы вообще смогли, пока ее несло вниз по реке, тем более что теперь она начала двигаться быстрее. Но, по крайней мере, они должны были быть готовы выбраться, если оно наткнется на камень или на мгновение зацепится за один из берегов. Возможность спастись могла оказаться недолгой.

Хэтча разбудить не удалось.

Без предупреждения машина резко рванула вперед. Снова ледяная вода хлынула через разбитое ветровое стекло, такая холодная, что произвела эффект удара электрическим током, остановив сердце Линдси на один-два удара и задержав дыхание в легких.

Передняя часть автомобиля не поднималась под действием течения, как это было раньше. Она опускалась глубже, чем раньше, поэтому под ней было меньше воды для обеспечения подъемной силы. Вода продолжала прибывать, быстро поднимаясь от лодыжек Линдси до середины икр. Они тонули.

“Хэтч!” Теперь она кричала, сильно тряся его, не обращая внимания на его раны.

Река бушевала внутри, поднимаясь до уровня сидений, взбивая пену, которая преломляла янтарный свет от приборной панели и выглядела как гирлянды золотой рождественской мишуры.

Линдси вытащила ноги из воды, встала коленями на свое сиденье и плеснула Хэтчу в лицо, отчаянно надеясь привести его в чувство.

Но он был погружен в более глубокие уровни бессознательности, чем просто сон от сотрясения мозга, возможно, в кому, столь же беспросветную, как впадина посреди океана.

Бурлящая вода поднялась до нижней части рулевого колеса.

Линдси в отчаянии рванула ремни безопасности Хэтча, пытаясь сорвать их с него, лишь наполовину осознавая приливы боли, когда она оторвала пару ногтей.

“Люк, черт возьми!”

Вода наполовину дошла до рулевого колеса, и "Хонда" практически прекратила движение вперед. Теперь она была слишком тяжелой, чтобы сдвинуться с места под постоянным давлением реки позади.

Хэтч был ростом пять футов десять дюймов, весом сто шестьдесят фунтов, среднего роста, но с таким же успехом он мог бы быть гигантом. Как мертвый груз, противостоящий всем ее усилиям, он был практически неподвижен. Дергая, пихая, выворачивая, царапая, Линдси изо всех сил пыталась освободить его, и к тому времени, когда ей наконец удалось выпутать его из ремней, вода поднялась выше верхней части приборной панели, более чем на половину ее груди. У Хэтча оно было еще выше, прямо под подбородком, потому что он откинулся на спинку сиденья.

Река была невероятно ледяной, и Линдси почувствовала, как тепло разливается по ее телу, словно кровь, хлещущая из перерезанной артерии. По мере того, как тепло тела покидало ее, холод проникал внутрь, и ее мышцы начали болеть.

Тем не менее, она приветствовала растущее наводнение, потому что это придало бы Хэтчу плавучести и, следовательно, облегчило бы маневрирование из-под колеса и через разбитое лобовое стекло. Во всяком случае, такова была ее теория, но когда она потянула его за собой, он показался тяжелее, чем когда-либо, и теперь вода была у его губ.

“Давай, давай, - яростно сказала она, - ты утонешь, черт возьми!”


2


Наконец-то убрав свой пивной грузовик с дороги, Билл Купер передал сигнал бедствия по своему радио CB. Откликнулся другой дальнобойщик, оснащенный не только CB, но и сотовым телефоном, пообещав позвонить властям в близлежащий Биг-Беар.

Билл повесил трубку гражданского диапазона, достал из-под водительского сиденья фонарик на длинной ручке с шестью батарейками и вышел в шторм. Пронизывающий ветер проникал даже сквозь его джинсовую куртку на флисовой подкладке, но горечь зимней ночи была и вполовину не такой ледяной, как в желудке, который скрутило кислотой, когда он наблюдал, как "Хонда" выкидывает своих незадачливых пассажиров по шоссе и переваливает через край пропасти.

Он поспешил по скользкому тротуару и вдоль обочины к отсутствующей секции ограждения. Он надеялся увидеть "Хонду" совсем близко внизу, прижатую к стволу дерева. Но на этом склоне не было деревьев — только гладкая снежная мантия от предыдущих штормов, изуродованная проехавшей машиной, исчезающая за пределами досягаемости луча его фонарика.

Почти лишающий сил укол вины пронзил его. Он снова выпил. Немного. Несколько глотков из фляжки, которую носил с собой. Он был уверен, что был трезв, когда начинал подниматься в гору. Теперь он не был так уверен. Он чувствовал себя… размытым. И вдруг мне показалось глупым пытаться сделать доставку, когда погода так быстро испортилась.

Пропасть под ним казалась сверхъестественно бездонной, и кажущаяся невероятной глубина породила у Билла ощущение, что он смотрит на проклятие, которому будет подвергнут, когда закончится его собственная жизнь. Его парализовало то чувство тщетности, которое иногда охватывало даже лучших из мужчин — хотя обычно, когда они были одни в спальне, уставившись на бессмысленные узоры теней на потолке в три часа ночи.

Затем снежная завеса на мгновение расступилась, и он увидел дно оврага примерно в ста или ста пятидесяти футах внизу, не такого глубокого, как он опасался. Он шагнул через брешь в ограждении, намереваясь спуститься по опасному склону и помочь выжившим, если таковые найдутся. Вместо этого он замешкался на узкой полочке плоской земли на краю склона, потому что у него кружилась голова от виски, а также потому, что он не мог видеть, где остановилась машина.

Там, внизу, змеевидная черная полоса, похожая на атласную ленту, вилась по снегу, пересекая следы, оставленные машиной. Билл непонимающе моргал, словно разглядывая абстрактную картину, пока не вспомнил, что внизу протекает река.

Машина въехала в эту черную ленту воды.

После зимы с невероятно сильным снегопадом пару недель назад погода потеплела, что вызвало преждевременное весеннее таяние. Сток продолжался, поскольку зима вернулась слишком недавно, чтобы снова покрыть реку льдом. Температура воды будет всего на несколько градусов выше нуля. Любой пассажир автомобиля, переживший как крушение, так и смерть от утопления, быстро погибнет от воздействия окружающей среды.

Если бы я был трезв, подумал он, я бы повернул назад в такую погоду. Я жалкая шутка, накачанный разносчик пива, у которого не хватило лояльности даже на то, чтобы накачаться пивом. Христос.

Шутка, но из-за него умирали люди. Он почувствовал вкус рвоты в горле и проглотил ее.

он лихорадочно осматривал темное ущелье, пока не заметил жуткое сияние, похожее на потустороннее присутствие, призрачно дрейфующее вместе с рекой справа от него. Нежно-янтарный свет то появлялся, то гас под падающим снегом. Он решил, что это, должно быть, внутренние огни "Хонды", которую несло вниз по реке.

Сгорбившись для защиты от пронизывающего ветра, держась за ограждение на случай, если поскользнется и упадет с края, Билл побежал по вершине склона в том же направлении, что и затопленная машина внизу, стараясь держать ее в поле зрения. "Хонда" сначала дрейфовала быстро, затем все медленнее и медленнее. Наконец она полностью остановилась, возможно, ее остановили камни в русле или выступ берега реки.

Свет медленно гас, как будто в аккумуляторе автомобиля заканчивался заряд.


3


Хотя Хэтч был освобожден от ремней безопасности, Линдси не могла сдвинуть его с места, возможно, потому, что его одежда зацепилась за что-то, чего она не могла видеть, возможно, потому, что его нога была зажата под педалью тормоза или отогнута назад и зажата под собственным сиденьем.

Вода поднялась над носом Хэтча. Линдси не мог держать голову выше. Теперь он дышал рекой.

Она отпустила его, потому что надеялась, что из-за нехватки воздуха он наконец придет в себя, начнет кашлять, отплевываться и подниматься со своего места, но также и потому, что у нее не было сил продолжать бороться с ним. Сильный холод воды подтачивал ее силы. С пугающей быстротой у нее немели конечности. Ее выдыхаемое дыхание казалось таким же холодным, как и каждый вдох, как будто в ее теле не осталось тепла, которое можно было бы передать использованному воздуху.

Машина перестала двигаться. Она покоилась на дне реки, полностью заполненная и придавленная водой, за исключением пузырька воздуха под неглубоким куполом крыши. В это пространство она вжалась лицом, хватая ртом воздух.

Она издавала ужасные тихие звуки ужаса, похожие на блеяние животного. Она пыталась замолчать, но не могла.

Странный, отфильтрованный водой свет приборной панели начал тускнеть, меняясь с янтарного на грязно-желтый.

Темная часть ее хотела сдаться, отпустить этот мир и двигаться дальше, в место получше. В нем звучал собственный тихий голос: Не сопротивляйся, все равно жить больше не для чего, Джимми мертв так долго, очень долго, теперь Хэтч мертв или умирает, просто отпусти, сдайся, может быть, ты проснешься на Небесах вместе с ними ... Голос обладал убаюкивающей, гипнотической притягательностью.

Оставшегося воздуха могло хватить всего на несколько минут, если не больше, и она умрет в машине, если немедленно не сбежит.

Хэтч мертв, легкие полны воды, он только и ждет, чтобы стать кормом для рыб, так что отпусти, сдавайся, какой в этом смысл, Хэтч мертв …

Она глотала воздух, который быстро приобретал терпкий металлический привкус. Она могла делать только небольшие вдохи, как будто ее легкие сморщились.

Если в ней и осталось хоть какое-то тепло тела, она об этом не подозревала. В ответ на холод ее желудок скрутило от тошноты, и даже рвота, подступавшая к горлу, была ледяной; каждый раз, когда она проглатывала ее, ей казалось, что она проглотила мерзкую кашицу грязного снега.

Хэтч мертв, Хэтч мертв …

“Нет, - сказала она резким, сердитым шепотом. - Нет. Нет.”

Отрицание бушевало в ней с яростью шторма: Хэтч не мог быть мертв. Немыслимо. Не Хэтч, который никогда не забывал о дне рождения или годовщине, который покупал ей цветы без всякой причины, который никогда не выходил из себя и редко повышал голос. Не Хэтч, у которого всегда находилось время выслушать проблемы других и посочувствовать им, который никогда не отказывал в помощи нуждающемуся другу, чья самая большая ошибка заключалась в том, что он был чертовски мягкосердечен. Он не мог быть, не должен быть, не был бы мертв.Он пробегал пять миль в день, придерживался диеты с низким содержанием жиров и большим количеством фруктов и овощей, избегал употребления кофеина и напитков без кофеина. Разве это ничего не значило, черт возьми? Летом он намыливался солнцезащитным кремом, не курил, никогда не выпивал больше двух кружек пива или двух бокалов вина за один вечер и был слишком покладистым, чтобы из-за стресса у него могли развиться сердечные заболевания. Разве самоотречение и самоконтроль ничего не значили? Неужели творение было настолько испорчено, что больше не было справедливости? Ладно, хорошо, они сказали, что хорошие люди умирают молодыми, что, несомненно, относилось к Джимми, а Хэтчу еще не было сорока, молодой по любым стандартам, ладно, согласен, но они также сказали, что добродетель сама по себе награда, и здесь было много добродетели, черт возьми, целая куча добродетелей, которые должны были что-то значить, если только Бог не слушал, если только Ему было все равно, если только мир не был еще более жестоким местом, чем она думала.

Она отказалась принять это.

Люк. Был. Нет. Мертв.

Она сделала настолько глубокий вдох, насколько смогла. Как только померкли последние лучи света, снова погрузив ее в слепоту, она погрузилась в воду, оттолкнулась от приборной панели и через отсутствующее лобовое стекло попала на капот автомобиля.

Теперь она была не просто слепа, но и лишена практически всех пяти чувств. Она не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца, поскольку вода эффективно приглушала звук. Она могла чувствовать запах и говорить только под страхом смерти от утопления. Обезболивающий эффект ледниковой реки частично лишил ее осязания, поэтому она чувствовала себя бестелесным духом, подвешенным в какой бы то ни было среде, составляющей Чистилище, в ожидании окончательного суда.

Предполагая, что река была не намного глубже машины и что ей не нужно будет долго задерживать дыхание, прежде чем она достигнет поверхности, она предприняла еще одну попытку освободить Хэтча. Лежа на капоте автомобиля, крепко держась за край рамы лобового стекла онемевшей рукой, напрягая естественную плавучесть своего тела, она снова полезла внутрь, шарила в темноте, пока не нашла руль, а затем своего мужа.

Наконец-то в ней снова поднялся жар, но это не было поддерживающим теплом. Ее легкие начинали гореть от нехватки воздуха.

Схватив Хэтча за куртку, она потянула изо всех сил — и, к ее удивлению, он выплыл из своего кресла, уже не неподвижный, внезапно воспрянувший духом и раскрепощенный. Он вцепился в руль, но ненадолго, затем выпрыгнул через лобовое стекло, когда Линдси скользнула назад по капоту, освобождая ему дорогу.

Горячая, пульсирующая боль заполнила ее грудь. Желание вдохнуть стало непреодолимым, но она сопротивлялась этому.

Когда Хэтч вышел из машины, Линдси обняла его и вытолкнула на поверхность. Он, несомненно, утонул, а она цеплялась за труп, но ее не отталкивала эта жуткая мысль. Если бы ей удалось вытащить его на берег, она смогла бы сделать искусственное дыхание. Хотя шанс оживить его был невелик, по крайней мере, оставалась какая-то надежда. Он не был по-настоящему мертв, не был настоящим трупом, пока не иссякла вся надежда.

Она вырвалась на поверхность под завывающий ветер, по сравнению с которым леденящая душу вода казалась почти теплой. Когда этот воздух попал в ее горящие легкие, ее сердце бешено заколотилось, грудь сдавило от боли, и второй вдох дался ей труднее, чем первый.

Ступая по воде, крепко держась за Хэтча, Линдси глотала воду, когда она брызгала ей в лицо. Выругавшись, она выплюнула ее. Природа казалась живой, похожей на огромного враждебного зверя, и она обнаружила, что иррационально зла на реку и шторм, как будто они были сознательными существами, намеренно настроенными против нее.

Она попыталась сориентироваться, но это было нелегко в темноте и воющем ветре, без твердой почвы под ногами. Когда она увидела берег реки, смутно светящийся под снежным покровом, она попыталась подплыть к нему на одной руке боком с Хэтчем на буксире, но течение было слишком сильным, чтобы сопротивляться, даже если бы она могла плыть обеими руками. Ее и Хэтча уносило вниз по течению, неоднократно утаскивало под поверхность подводным течением, неоднократно выбрасывало обратно в зимний воздух, избивало обломками веток деревьев и кусками льда, которые также были подхвачены течением, беспомощно и неумолимо двигая навстречу внезапному падению или смертоносной фаланге порогов, отмечавших спуск реки с гор.


4


Он начал пить, когда Майра ушла от него. Он никогда не мог смириться с отсутствием женщины. Да, и разве Всемогущий Бог не отнесся бы к этому оправданию с презрением, когда пришло время судить?

Все еще держась за ограждение, Билл Купер нерешительно присел на краю склона и пристально посмотрел вниз, на реку. За пеленой падающего снега фары "Хонды" погасли.

Он не осмеливался оторвать глаз от затемненной сцены внизу, чтобы проверить, нет ли на шоссе машины скорой помощи. Он боялся, что, когда снова посмотрит в овраг, он неправильно запомнит точное место, где исчез свет, и пошлет спасателей не в то место на берегу реки. В тусклом черно-белом мире внизу было мало заметных достопримечательностей.

“Давай, поторопись”, - пробормотал он.

Ветер, который обжигал его лицо, заставлял слезиться глаза и набивал снегом усы, завывал так громко, что заглушал приближающиеся сирены машин скорой помощи, пока они не завернули за поворот в гору, оживляя ночь светом фар и красных мигалок. Билл поднялся, размахивая руками, чтобы привлечь их внимание, но по-прежнему не отводил взгляда от реки.

Позади него они съехали на обочину. Поскольку одна из их сирен замолкла быстрее, чем другая, он знал, что там были две машины, вероятно, скорая помощь и полицейская патрульная машина.

Они почувствовали бы запах виски в его дыхании. Нет, может быть, не при таком ветре и холоде. Он чувствовал, что заслуживает смерти за то, что сделал, но если он не собирался умирать, то, по его мнению, не заслуживал потери работы. Это были трудные времена. Экономический спад. Найти хорошую работу было нелегко.

Отражения вращающихся аварийных маяков придавали ночи стробоскопический оттенок. Реальная жизнь превратилась в прерывистый и технически неумелый фрагмент анимации с остановкой движения, с алым снегом, похожим на капли крови, прерывисто падающие с израненного неба.


5


Раньше, чем Линдси могла надеяться, бурлящая река прижала ее и Хэтча к нагромождению сглаженных водой камней, которые возвышались подобно ряду истертых зубов в середине ее течения, втиснув их в достаточно узкую щель, чтобы предотвратить их сносило дальше по течению. Вода вокруг них пенилась и булькала, но, поскольку позади нее были камни, она смогла перестать бороться со смертоносным подводным течением.

Она чувствовала себя обмякшей, каждый мускул был мягким и не реагировал. Ей с трудом удалось удержать голову Хэтча от погружения в воду, хотя теперь, когда ей больше не нужно было бороться с течением, сделать это должно было быть проще простого.

Хотя она была не в состоянии отпустить его, держать его голову над водой было бессмысленной задачей: он утонул. Она не могла обманывать себя, что он все еще жив. И с каждой минутой вероятность того, что его приведут в чувство с помощью искусственного дыхания, уменьшалась. Но она не сдавалась. Не хотела. Она была поражена своим яростным отказом расстаться с надеждой, хотя незадолго до несчастного случая думала, что навсегда лишена надежды.

Холод воды насквозь проник в Линдси, парализуя не только плоть, но и разум. Когда она пыталась сосредоточиться на составлении плана, который вывел бы ее с середины реки на берег, она не могла сфокусировать свои мысли. Она чувствовала себя одурманенной. Она знала, что сонливость - спутник переохлаждения, что дремота приведет к более глубокому потере сознания и, в конечном счете, к смерти. Она была полна решимости бодрствовать любой ценой, но внезапно поняла, что закрыла глаза, поддавшись искушению уснуть.

Страх скрутил ее. В ее мышцах появилась новая сила.

Лихорадочно моргая, с ресницами, покрытыми инеем от снега, который больше не таял от тепла ее тела, она выглянула из-за Люка и вдоль линии отполированных водой валунов. Безопасный берег был всего в пятнадцати футах от нее. Если бы скалы находились близко друг к другу, она могла бы отбуксировать Хэтча к берегу без того, чтобы его засосало в щель и унесло вниз по реке.

Однако ее зрение достаточно приспособилось к полумраку, чтобы она могла разглядеть, что столетия терпеливых течений проделали отверстие шириной в пять футов в середине гранитного пролета, к которому она была прижата. Оно находилось на полпути между ней и краем реки. Тускло поблескивая под кружевной шалью льда, эбонитовая вода забурлила, направляясь к пролому; без сомнения, она вырвалась с другой стороны с огромной силой.

Линдси знала, что она слишком слаба, чтобы самостоятельно преодолеть этот мощный поток. Ее и Хэтча унесет через брешь и, в конце концов, на верную смерть.

Как раз в тот момент, когда погружение в бесконечный сон снова стало казаться более привлекательным, чем продолжение бессмысленной борьбы с враждебной силой природы, она увидела странные огни на вершине ущелья, в паре сотен ярдов вверх по реке. Она была настолько дезориентирована, а ее разум был настолько обезболен холодом, что какое-то время пульсирующее багровое сияние казалось жутким, таинственным, сверхъестественным, как будто она смотрела вверх на чудесное сияние парящего божественного присутствия.

Постепенно она поняла, что видит далеко вверху на шоссе пульсирующие сигналы полиции или скорой помощи, а затем заметила лучи фонариков совсем близко, похожие на серебряные мечи, прорезающие темноту. Спасатели спустились по стене оврага. Они были примерно в сотне ярдов вверх по реке, где затонула машина.

Она позвала их. Ее крик прозвучал как шепот. Она попыталась еще раз, с большим успехом, но они, должно быть, не услышали ее из-за пронзительного ветра, потому что фонарики продолжали метаться взад-вперед по тому же участку берега и бурлящей воде.

Внезапно она поняла, что Хэтч снова выскальзывает из ее рук. Его лицо было под водой.

С внезапностью щелчка выключателя ужас Линдси снова превратился в гнев. Она злилась на водителя грузовика за то, что его застало в горах во время снежной бури, злилась на себя за то, что была такой слабой, злилась на Хэтча по причинам, которые не могла определить, злилась на холодную и настойчивую реку и злилась на Бога за насилие и несправедливость Его вселенной.

Линдси черпала больше сил в гневе, чем в ужасе. Она размяла свои наполовину замерзшие руки, крепче ухватилась за Хэтча, снова вытащила его голову из воды и издала крик о помощи, который был громче, чем голос баньши в ветре. Выше по течению лучи фонариков, все как один, устремились в ее сторону.


6


Выброшенная на берег пара уже выглядела мертвой. В свете фонариков их лица плавали на темной воде, белые, как привидения — полупрозрачные, нереальные, потерянные.

Ли Ридман, заместитель шерифа округа Сан-Бернардино, прошедший подготовку по спасению в чрезвычайных ситуациях, вошел в воду, чтобы вытащить их на берег, опираясь о валуны, которые тянулись до середины реки. Он висел на полудюймовом нейлоновом тросе с прочностью на разрыв четыре тысячи фунтов, прикрепленном к стволу крепкой сосны и страхуемом двумя другими помощниками шерифа.

Он снял парку, но не форму и не ботинки. В этих яростных течениях плавать все равно было невозможно, так что ему не нужно было беспокоиться о том, что одежда ему помешает. И даже промокшая одежда защитит его от самых сильных укусов холодной воды, уменьшая скорость, с которой из него высасывается тепло тела.

Однако через минуту после входа в реку, когда он был всего лишь на полпути к выброшенной на берег паре, Ли почувствовал, как в его кровь впрыснули хладагент. Он не мог поверить, что ему было бы еще холоднее, если бы он нырнул голым в эти ледяные потоки.

Он предпочел бы дождаться Зимней спасательной команды, которая была в пути, людей, имевших опыт вытаскивания лыжников из лавин и извлечения неосторожных конькобежцев, провалившихся под тонкий лед. У них были бы утепленные гидрокостюмы и все необходимое снаряжение. Но ситуация была слишком отчаянной, чтобы медлить; люди в реке не продержались бы до прибытия специалистов.

Он подошел к расщелине в скалах шириной в пять футов, через которую хлестала река, словно вытягиваемая вперед огромным всасывающим насосом. Его сбило с ног, но люди на берегу держали веревку натянутой, натягивая ее точно с той скоростью, с которой он двигался, так что его не унесло в пролом. Он поплыл вперед по бурлящей реке, набрав полный рот воды, такой ледяной, что у него заболели зубы, но ухватился за камень на дальней стороне пропасти и подтянулся.

Минуту спустя, задыхаясь и сильно дрожа, Ли добрался до пары. Мужчина был без сознания, но женщина была в сознании. Их лица появлялись и исчезали в перекрывающихся лучах фонариков, направленных с берега, и они оба выглядели в ужасном состоянии. Плоть женщины, казалось, одновременно сморщилась и побледнела, так что естественное фосфоресцирование костей сияло изнутри, обнажая череп под кожей. Ее губы были такими же белыми, как и зубы; кроме промокших черных волос, только глаза были темными, запавшими , как у трупа, и потускневшими от предсмертной боли. При сложившихся обстоятельствах он не мог определить ее возраст в течение пятнадцати лет и не мог сказать, была ли она уродлива или привлекательна, но он сразу понял, что она была на пределе своих возможностей, цепляясь за жизнь одной лишь силой воли.

“Сначала забери моего мужа”, - сказала она, толкая потерявшего сознание мужчину в объятия Ли. Ее пронзительный голос неоднократно срывался. “У него травма головы, ему нужна помощь, поторопись, давай, давай, черт бы тебя побрал!”

Ее гнев не оскорбил Ли. Он знал, что на самом деле он был направлен не против него, и что это дало ей силы выстоять.

“Держись, и мы пойдем все вместе”. Он повысил голос, перекрикивая рев ветра и бурлящую реку. “Не сопротивляйся, не пытайся цепляться за камни или держаться ногами на дне. Им будет легче вытащить нас, если мы позволим воде поддерживать нас”.

Казалось, она поняла.

Ли оглянулся в сторону берега. Свет сфокусировался на его лице, и он крикнул: “Готов! Сейчас!”

Команда на берегу реки начала вытаскивать его, таща на буксире мужчину без сознания и измученную женщину.


7


После того, как Линдси вытащили из воды, она то приходила в сознание, то теряла его. Какое-то время жизнь казалась видеозаписью, которую быстро перематывают с одной случайно выбранной сцены на другую, с серо-белыми помехами между ними.

Пока она лежала, задыхаясь, на земле у кромки реки, молодой фельдшер с запорошенной снегом бородой опустился на колени рядом с ней и направил фонарик ей в глаза, проверяя, не неравномерно ли расширены зрачки. Он сказал: “Ты меня слышишь?”

“Конечно. Где Хэтч?”

“Ты знаешь, как тебя зовут?”

“Где мой муж? Ему нужно ... искусственное дыхание”.

“Мы позаботимся о нем. Итак, ты знаешь свое имя?”

“Линдси”.

“Хорошо. Тебе холодно?”

Это показалось глупым вопросом, но потом она поняла, что больше не мерзнет. На самом деле, в ее конечностях возникло слегка неприятное тепло. Это не был резкий, болезненный жар пламени. Вместо этого она чувствовала себя так, словно ее ноги и руки окунули в едкую жидкость, которая постепенно растворяла ее кожу и обнажала оголенные нервные окончания. Она знала, и ей не нужно было говорить, что ее неспособность ощущать горький ночной воздух была признаком физического ухудшения.

Быстрая перемотка вперед …

Ее несли на носилках. Они направлялись вдоль берега реки. Повернув голову к носилкам спереди, она могла оглянуться на мужчину, который нес их сзади. Заснеженная земля отражала лучи фонарика, но этого мягкого жутковатого свечения было достаточно, чтобы выявить основные контуры лица незнакомца и добавить тревожного блеска его жестким, как сталь, глазам.

Бесцветное, как рисунок углем, странно тихое, полное сказочного движения и тайны, это место и момент походили на ночной кошмар. Она почувствовала, как ускорилось ее сердцебиение, когда, прищурившись, посмотрела назад и вверх на почти безликого мужчину. Нелогичность сна сформировала ее страх, и внезапно она была уверена, что мертва и что призрачные люди, несущие ее носилки, вовсе не люди, а носильщики падали, доставляющие ее к лодке, которая перевезет ее через Стикс в страну мертвых и проклятых.

Быстрая перемотка вперед …

Теперь, привязанная к носилкам, наклоненная почти в стоячее положение, она тащилась по заснеженному склону стены оврага невидимыми людьми, наматывающими сверху пару веревок. Ее сопровождали еще двое мужчин, по одному с каждой стороны носилок, с трудом пробираясь через сугробы глубиной по колено, направляя ее и следя за тем, чтобы она не перевернулась.

Она поднималась в красное свечение аварийных маяков. Когда это багровое сияние полностью окружило ее, она начала слышать настойчивые голоса спасателей наверху и потрескивание полицейских радиостанций. Когда она почувствовала резкий запах выхлопных газов их автомобилей, она поняла, что выживет.

Всего в нескольких секундах от чистого листа, подумала она.

Хотя Линдси находилась во власти бреда, порожденного истощением, сбитая с толку и в тумане мыслей, она была достаточно бдительна, чтобы нервничать из-за этой мысли и подсознательного желания, которое она олицетворяла. Всего в нескольких секундах от чистого бегства? Единственное, от чего она была в нескольких секундах, - это от смерти. Была ли она все еще настолько подавлена потерей Джимми, что даже спустя пять лет ее собственная смерть была приемлемым освобождением от бремени ее горя?

Тогда почему я не сдалась реке? она задавалась вопросом. Почему просто не отпустила?

Хэтч, конечно. Хэтч нуждался в ней. Она была готова покинуть этот мир в надежде ступить в лучший. Но она не смогла принять это решение за Хэтча, и пожертвовать своей жизнью при таких обстоятельствах означало бы лишиться и его жизни.

С грохотом и тряской носилки перевалили через край оврага и опустили плашмя на обочину горного шоссе рядом со машиной скорой помощи. Красный снег вихрем хлынул ей в лицо.

Парамедик с обветренным лицом и красивыми голубыми глазами склонился над ней. “С тобой все будет в порядке”.

“Я не хотела умирать”, - сказала она.

На самом деле она обращалась не к этому мужчине. Она боролась сама с собой, пытаясь отрицать, что ее отчаяние из-за потери сына превратилось в такую хроническую эмоциональную инфекцию, что она втайне страстно желала присоединиться к нему в смерти. В ее представлении о себе не было слова “суицидальный”, и она была потрясена и испытала отвращение, обнаружив в условиях сильного стресса, что такой импульс может быть частью ее самой.

Всего в нескольких секундах от чистого бегства …

Она спросила: “Хотела ли я умереть?”

“Ты не умрешь”, - заверил ее фельдшер, когда он и еще один мужчина отвязывали веревки от ручек носилок, готовясь погрузить ее в машину скорой помощи. “Худшее уже позади. Худшее позади”.


ДВОЕ


1


Полдюжины полицейских и машин скорой помощи были припаркованы поперек двух полос горного шоссе. Движение в гору и под гору осуществлялось по третьей полосе, регулируемой полицейскими в форме. Линдси чувствовала, что люди таращатся на нее из джипа Wagoneer, но они исчезли за снежными хлопьями и тяжелыми шлейфами кристаллизующихся выхлопных газов.

В фургоне скорой помощи могли разместиться два пациента. Линдси погрузили на каталку на колесиках, которая была прикреплена к левой стене двумя пружинными зажимами, чтобы она не катилась во время движения автомобиля. Они кладут Хэтча на другую такую же каталку вдоль правой стены.

Двое парамедиков забрались в заднюю часть машины скорой помощи и захлопнули за собой широкую дверь. Когда они двигались, их белые утепленные нейлоновые брюки и куртки издавали непрерывные звуки трения, серию негромких свистов, которые, казалось, были усилены электроникой в этом тесном помещении.

С коротким звуком сирены машина скорой помощи тронулась с места. Парамедики легко покачивались в такт раскачиванию. Опыт научил их твердо стоять на ногах.

Стоя бок о бок в узком проходе между каталками, оба мужчины повернулись к Линдси. На нагрудных карманах их курток были вышиты их имена: Дэвид О'Мэлли и Джерри Эпштейн. С любопытным сочетанием профессиональной отстраненности и заинтересованной внимательности они начали работать над ней, обмениваясь друг с другом медицинской информацией четкими бесстрастными голосами, но разговаривая с ней мягкими, сочувствующими, подбадривающими тонами.

Эта дихотомия в их поведении скорее встревожила, чем успокоила Линдси, но она была слишком слаба и дезориентирована, чтобы выразить свой страх. Она чувствовала себя невыносимо хрупкой. Шаткое. Это напомнило ей сюрреалистическую картину под названием "Этот мир и следующий", которую она написала в прошлом году, потому что центральной фигурой в этой картине был цирковой акробат, передвигающийся по канату, терзаемый неопределенностью. Прямо сейчас сознание было высоким проводом, на котором она ненадежно восседала. Любая попытка заговорить с парамедиками, если она продлится дольше пары слов, может вывести ее из равновесия и отправить в долгое темное падение.

Хотя ее разум был слишком затуманен, чтобы найти какой-либо смысл в большей части того, что говорили двое мужчин, она поняла достаточно, чтобы понять, что страдает от переохлаждения, возможно, обморожения, и что они беспокоятся о ней. Кровяное давление слишком низкое. Сердцебиение медленное и нерегулярное. Медленное и поверхностное дыхание.

Возможно, это чистое бегство все еще было возможно.

Если бы она действительно этого хотела.

Она была двойственна. Если она действительно жаждала смерти на подсознательном уровне после похорон Джимми, то сейчас у нее не было особого аппетита к ней — хотя она и не находила это особенно непривлекательным. Что бы с ней ни случилось, это произойдет, и в ее нынешнем состоянии, с ее эмоциями, такими же онемевшими, как и все пять чувств, она не слишком заботилась о своей судьбе. Гипотермия отключила инстинкт самосохранения, оказав наркотическое воздействие, столь же эффективное, как при алкогольном опьянении.

Затем, между двумя бормочущими парамедиками, она мельком увидела Хэтча, лежащего на другой каталке, и внезапно беспокойство за него вывело ее из полутранса. Он выглядел таким бледным. Но не просто белым. Другой, менее здоровый оттенок бледности с большим количеством серого. Его лицо — повернутое к ней, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт — выглядело так, словно по нему пронеслась вспышка огня, не оставив ничего между костями и кожей, кроме пепла от сожженной плоти.

“Пожалуйста, - попросила она, - мой муж”. Она была удивлена, что ее голос был всего лишь низким, грубым карканьем.

“Ты первый”, - сказал О'Мэлли.

“Нет. Хэтч. Хэтч ... нуждается ... в помощи”.

“Ты первый”, - повторил О'Мэлли.

Его настойчивость несколько успокоила ее. Как бы плохо ни выглядел Хэтч, с ним, должно быть, все в порядке, ему сделали искусственное дыхание, он в лучшей форме, чем она, иначе они бы сначала оказали ему помощь. Не так ли?

Ее мысли снова затуманились. Чувство срочности, охватившее ее, теперь улеглось. Она закрыла глаза.


2


Позже …

В гипотермическом оцепенении Линдси бормочущие голоса над ней казались ритмичными, если не мелодичными, как колыбельная. Но ей не давало уснуть все более болезненное покалывание в конечностях и грубое обращение медиков, которые прижимали к ее бокам маленькие предметы, похожие на подушки. Чем бы ни были эти предметы — электрическими или химическими грелками, предположила она, — они излучали успокаивающее тепло, совсем не похожее на огонь, горевший в ее ногах и руках.

“Люк тоже нужно разогреть”, - хрипло сказала она.

“С ним все в порядке, не беспокойся о нем”, - сказал Эпштейн. Его дыхание вырывалось маленькими белыми облачками, когда он говорил.

“Но ему холодно”.

“Таким он и должен быть. Именно таким мы его хотим”.

О'Мэлли сказал: “Но не слишком холодно, Джерри. Найберн не хочет эскимо. В тканях образуются кристаллики льда, это приведет к повреждению мозга”.

Эпштейн повернулся к маленькому полуоткрытому окошку, отделявшему заднюю часть машины скорой помощи от переднего отсека. Он громко позвал водителя: “Майк, может быть, включишь немного обогрев”.

Линдси задумалась, кем мог быть Найберн, и ее встревожили слова “повреждение мозга”. Но она была слишком уставшей, чтобы сосредоточиться и понять, что они сказали.

Ее разум погрузился в воспоминания из детства, но они были настолько искаженными и странными, что она, должно быть, соскользнула за границу сознания в полусон, где ее подсознание могло проделывать кошмарные трюки с ее воспоминаниями.

... она увидела себя пятилетней, играющей на лугу за своим домом. Скошенное поле было знакомо по своим очертаниям, но какое-то ненавистное влияние проникло в ее сознание и вмешалось в детали, злобно перекрасив траву в черный цвет паучьего брюшка. Лепестки всех цветов были еще чернее, с малиновыми тычинками, которые блестели, как жирные капли крови ....

... она увидела себя в семь лет на школьной площадке в сумерках, но такую одинокую, какой никогда не была в реальной жизни. Вокруг нее стояло обычное множество качелей, джангл-тренажеров и горок, отбрасывающих четкие тени в необычном оранжевом свете заката дня. Теперь эти механизмы радости казались странно зловещими. Они угрожающе вырисовывались, как будто могли начать двигаться в любую секунду, с сильным скрипом и лязгом, голубой огонь Святого Эльма горел на их боках и конечностях, ища кровь для смазки, роботы-вампиры из алюминия и стали. …


3


Периодически Линдси слышала странный и отдаленный крик, жалобное блеяние какого-то огромного, таинственного зверя. В конце концов, даже в своем полубредовом состоянии она поняла, что звук возник не в ее воображении и не где-то вдалеке, а прямо над головой. Это был не зверь, а просто сирена скорой помощи, которая требовалась лишь короткими очередями, чтобы расчистить то немногое движение, которое выехало на занесенные снегом шоссе.

Скорая помощь остановилась раньше, чем она ожидала, но, возможно, это было только потому, что ее чувство времени было так же не в порядке, как и другие органы восприятия. Эпштейн распахнул заднюю дверь, в то время как О'Мэлли расстегнул пружинные зажимы, которые фиксировали каталку Линдси на месте.

Когда ее вытащили из фургона, она с удивлением увидела, что находится не в больнице в Сан-Бернардино, как она ожидала, а на парковке перед небольшим торговым центром. В этот поздний час на стоянке было пустынно, если не считать машины скорой помощи и, что удивительно, большого вертолета, на борту которого был изображен красный крест в белом круге и надпись AIR AMBULANCE SERVICE.

Ночь все еще была холодной, и ветер свистел над асфальтом. Теперь они были ниже линии снега, хотя уже у подножия гор и все еще далеко от Сан-Бернардино. Земля была голой, и колеса каталки заскрипели, когда Эпштейн и О'Мэлли передали Линдси на попечение двух мужчин, ожидавших возле вертолета.

Двигатель санитарной авиации работал на холостом ходу. Винты вращались вяло.

Само присутствие корабля — и ощущение чрезвычайной срочности, которое он олицетворял, — было подобно вспышке солнечного света, которая немного рассеяла густой туман в голове Линдси. Она поняла, что либо она, либо Хэтч находятся в худшем состоянии, чем она думала, поскольку только критический случай мог оправдать такой нетрадиционный и дорогостоящий метод транспортировки. И они, очевидно, направлялись дальше, чем в больницу в Сан-Бернардино, возможно, в лечебный центр, специализирующийся на современной травматологии того или иного вида. Даже когда к ней пришел этот свет понимания, она хотела, чтобы его можно было погасить, и в отчаянии снова искала утешения в этом ментальном тумане.

Когда медики вертолета взяли ее на себя и подняли в самолет, один из них крикнул, перекрывая шум двигателя: “Но она жива”.

“Она в плохой форме”, - сказал Эпштейн.

“Да, хорошо, она выглядит дерьмово, - сказал медик вертолета, - но она все еще жива. Найберн ожидает окоченения”.

О'Мэлли сказал: “Это тот, другой”.

“Муж”, - сказал Эпштейн.

“Мы приведем его сюда”, - сказал О'Мэлли.

Линдси понимала, что в этих нескольких коротких репликах была раскрыта огромная информация, но у нее не было достаточно ясной головы, чтобы понять, что это было. Или, может быть, она просто не хотела понимать.

Когда они перенесли ее в просторный задний отсек вертолета, положили на один из своих носилок и привязали к покрытому винилом матрасу, она погрузилась в пугающе искаженные воспоминания детства:

... ей было девять лет, она играла в "принеси" со своей собакой Бу, но когда резвый лабрадор вернул ей красный резиновый мяч и бросил к ее ногам, это уже был не мяч. Это было пульсирующее сердце, за которым тянулись разорванные артерии и вены. Оно пульсировало не потому, что было живым, а потому, что в его гниющих камерах копошилась масса червей и жуков-саркофагоносцев ...


4


Вертолет был в воздухе. Его движение, возможно, из-за зимнего ветра, напоминало не столько самолет, сколько лодку, кренящуюся во время сильного прилива. К горлу Линдси подкатила тошнота.

Над ней склонился медик, его лицо скрывала тень, он прикладывал стетоскоп к ее груди.

В другом конце салона другой медик, склонившись над Люком, что-то кричал в радиогарнитуру, обращаясь не к пилоту в носовом отсеке, а, возможно, к принимающему врачу в какой-нибудь больнице, ожидавшей их. Его слова были разделены на серию тонких звуков воздушными винтами над головой, так что его голос дрожал, как у нервничающего подростка.

“... незначительная травма головы ... смертельных ран нет ... очевидная причина смерти ... похоже, что ... утопление ...”

На дальней стороне вертолета, рядом с носилками Хэтча, раздвижная дверь была приоткрыта на несколько дюймов, и Линдси поняла, что дверь с ее стороны тоже была закрыта не до конца, создавая поперечный арктический сквозняк. Это также объясняло, почему рев ветра снаружи и грохот винтов были такими оглушительными.

Почему они хотели, чтобы было так холодно?

Медик, лечивший Хэтча, все еще кричал в наушники: “... искусственное дыхание рот в рот ... механический реаниматор ... O-2 и CO-2 безрезультатно ... адреналин был неэффективен ...”

Реальный мир стал слишком реальным, даже если смотреть на него сквозь бред. Ей это не нравилось. Ее искаженные сновидения, во всем их мутантном ужасе, были более привлекательными, чем внутри санитарной машины, возможно, потому, что на подсознательном уровне она могла, по крайней мере, в какой-то степени контролировать свои кошмары, но совсем не реальные события.

… она была на выпускном балу и танцевала в объятиях Джоуи Дельвеккио, парня, с которым в те дни у нее были постоянные отношения. Они стояли под огромным навесом из серпантина из гофрированной бумаги. Она была усыпана блестками голубого, белого и желтого света, отбрасываемого вращающейся хрустально-зеркальной люстрой над танцполом. Это была музыка лучшего века, до того, как рок-н-ролл начал терять свою душу, до диско, нью-эйдж и хип-хопа, когда Элтон Джон и the Eagles были на пике своего развития, когда братья Айсли все еще записывались, the Doobie Brothers, Стиви Уандер, Нил Седака, крупное возвращение, музыка все еще жива, все и вся были такими живыми, мир был полон надежд и возможностей, которые теперь давно утрачены. Они танцевали медленный танец под мелодию Фредди Фендера, довольно хорошо исполненную местной группой, и ее переполняли счастье и ощущение благополучия — пока она не подняла голову с плеча Джоуи, не посмотрела вверх и не увидела не лицо Джоуи, а разлагающуюся физиономию трупа, желтые зубы обнажились между сморщенными черными губами, плоть покрылась рябинами, волдырями и сочилась, налитые кровью глаза выпучились и сочились мерзкой жидкостью из очагов разложения. Она пыталась закричать и отстраниться от него, но она могла только продолжать танцевать, слушая чрезмерно сладкие романтические мелодии ”Before the Next Teardrop Falls", осознавая, что видит Джоуи таким, каким он будет через несколько лет, после того, как погибнет при взрыве казармы морской пехоты в Ливане. Она почувствовала, как смерть просачивается из его холодной плоти в ее. Она знала, что должна вырваться из его объятий, прежде чем этот смертный поток заполнит ее. Но когда она отчаянно огляделась в поисках кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, она увидела, что Джоуи был не единственным погибшим танцором. Салли Онткин, которая через восемь лет скончалась от отравления кокаином, проскользнула мимо на поздней стадии разложения в объятиях своего

парень, который улыбался ей сверху вниз, словно не подозревая о порочности ее плоти. Джек Уинслоу, звезда школьного футбола, который меньше чем через год погибнет в аварии из-за вождения в нетрезвом виде, провел мимо них свою спутницу; его лицо было опухшим, фиолетовым с зеленоватым оттенком, а череп был раздроблен с левой стороны, как и после аварии. Он обратился к Линдси и Джоуи скрипучим голосом, который принадлежал не Джеку Уинслоу, а существу, приехавшему отдохнуть с кладбища, голосовые связки которого превратились в сухие струны: “Что за ночь! Боже, что за ночь!”

Линдси вздрогнула, но не только из-за холодного ветра, который завывал в приоткрытых дверях вертолета.

Медик, лицо которого все еще оставалось в тени, измерял ей кровяное давление. Ее левой руки больше не было под одеялом. Рукава ее свитера и блузки были срезаны, обнажая обнаженную кожу. Манжета сфигмоманометра была туго обмотана вокруг ее бицепса и закреплена липучками.

Ее дрожь была настолько выраженной, что парамедику, очевидно, показалось, что это могут быть мышечные спазмы, сопровождавшие конвульсии. Он взял маленький резиновый клинышек с ближайшего лотка и начал вставлять его ей в рот, чтобы она не прикусила или не проглотила язык.

Она оттолкнула его руку. “Я сейчас умру”.

Почувствовав облегчение от того, что у нее не было конвульсий, он сказал: “Нет, тебе не так уж плохо, с тобой все в порядке, с тобой все будет в порядке”.

Он не понял, что она имела в виду. Она нетерпеливо сказала: “Мы все умрем”.

Таков был смысл ее искаженных воспоминаний из сна. Смерть была с ней со дня ее рождения, всегда рядом, постоянный спутник, чего она не понимала до смерти Джимми пять лет назад и что она не принимала до сегодняшнего вечера, когда смерть забрала у нее Хэтча.

Ее сердце, казалось, сжалось в груди в кулак. Ее наполнила новая боль, отличная от всех других мучений и более глубокая. Несмотря на ужас, бред и изнеможение, которые она использовала как щиты против ужасной настойчивости реальности, истина наконец пришла к ней, и она была беспомощна сделать что-либо, кроме как принять это.

Хэтч утонул.

Хэтч был мертв. Искусственное дыхание не сработало.

Хэтч исчез навсегда.

… ей было двадцать пять лет, она лежала, опираясь на подушки, в родильном отделении больницы Святого Иосифа. Медсестра несла ей маленький, завернутый в одеяло сверток, ее ребенка, ее сына Джеймса Юджина Харрисона, которого она носила девять месяцев, но так и не встретила, которого любила всем сердцем, но не видела. Улыбающаяся медсестра осторожно передала сверток в руки Линдси, и Линдси нежно приподняла отделанный атласом край голубого хлопчатобумажного одеяла. Она увидела, что баюкает крошечный скелет с пустыми глазницами, маленькие косточки его пальцев скрючены в жесте младенца, требующего чего-то. Джимми родился со смертью внутри, как и все остальные, и менее чем через пять лет рак заберет его. Маленький костлявый рот ребенка-скелета приоткрылся в долгом, медленном, беззвучном крике …


5


Линдси слышала, как лопасти вертолета рассекают ночной воздух, но ее уже не было внутри машины. Ее везли через парковку к большому зданию со множеством освещенных окон. Она думала, что должна знать, что это такое, но она не могла мыслить ясно, и на самом деле ей было все равно, что это такое, куда она идет и зачем.

Впереди распахнулась пара двойных дверей, открывая взору пространство, согретое желтым светом, населенное несколькими силуэтами мужчин и женщин. Затем Линдси бросилась на свет и очутилась среди силуэтов ... длинный коридор ... комната, в которой пахло спиртом и другими дезинфицирующими средствами ... силуэты превратились в людей с лицами, затем появилось еще больше лиц ... тихие, но настойчивые голоса … руки хватают ее, поднимают ... с каталки, на кровать ... немного откидывают назад, ее голова находится ниже уровня тела … ритмичные звуковые сигналы и щелчки, исходящие от какого-то электронного оборудования.…

Она хотела, чтобы они все просто ушли и оставили ее в покое. Просто ушли. Выключили свет, когда они уходили. Оставили ее в темноте. Она тосковала по тишине, неподвижности, покою.

Ее поразил отвратительный запах с примесью нашатырного спирта. Он обжег носовые проходы, заставил ее глаза открыться и слезиться.

Мужчина в белом халате держал что-то у нее под носом и пристально вглядывался в ее глаза. Когда она начала задыхаться от вони, он забрал предмет и передал его брюнетке в белой униформе. Резкий запах быстро исчез.

Линдси ощущала движение вокруг себя, лица приходили и уходили. Она знала, что находится в центре внимания, объект срочного расследования, но ей было все равно — не удавалось — обращать на это внимание. Все это больше походило на сон, чем было на самом деле. Тихий гул голосов поднимался и опадал вокруг нее, ритмично набухая, как нежные волны, шепчущиеся о песчаный берег:

“... выраженная бледность кожи ... цианоз губ, ногтей, кончиков пальцев, мочек ушей...”

“... слабый пульс, очень учащенный ... дыхание быстрое и неглубокое ...”

“... кровяное давление такое чертовски низкое, что я не могу определить показания ...”

“Разве эти придурки не лечили ее от шока?”

“Конечно, до конца”.

“Смесь кислорода и CO-2. И сделай это быстро!”

“Адреналин?”

“Да, приготовь это”.

“Адреналин? Но что, если у нее внутренние повреждения? Вы не увидите кровоизлияния, если оно есть ”.

“Черт возьми, я должен рискнуть”.

Кто-то закрыл ей лицо рукой, словно пытаясь задушить. Линдси почувствовала, как что-то заткнуло ей ноздри, и на мгновение она не могла дышать. Самое любопытное, что ей было все равно. Затем прохладный сухой воздух с шипением ударил ей в нос и, казалось, заставил ее легкие расшириться.

Молодая блондинка, одетая во все белое, наклонилась ближе, отрегулировала ингалятор и обаятельно улыбнулась. “Ну вот, милая. Ты поняла?”

Женщина была красивой, неземной, с необычайно музыкальным голосом, подсвеченным золотистым сиянием.

Небесное явление. Ангел.

Тяжело дыша, Линдси сказала: “Мой муж мертв”.

“Все будет хорошо, милая. Просто расслабься, дыши как можно глубже, все будет в порядке”.

“Нет, он мертв”, - сказала Линдси. “Мертв и ушел, ушел навсегда. Не лги мне, ангелам не позволено лгать”.

С другой стороны кровати мужчина в белом протирал внутреннюю сторону левого локтя Линдси тампоном, пропитанным спиртом. Он был ледяным.

Обращаясь к ангелу, Линдси сказала: “Мертва и ушла”.

Ангел печально кивнула. Ее голубые глаза были полны любви, какими и должны быть глаза ангела. “Он ушел, милая. Но, возможно, на этот раз это еще не конец ”.

Смерть всегда была концом. Как смерть может не быть концом?

В левую руку Линдси вонзилась игла.

“На этот раз, - тихо сказал ангел, - у нас все еще есть шанс. У нас здесь особая программа, настоящая...”

В комнату ворвалась другая женщина и взволнованно перебила: “Найберн в больнице!”

Общий вздох облегчения, почти тихое приветствие, прокатился по собравшимся в комнате.

“Он был на ужине в Марина-дель-Рей, когда они добрались до него. Он, должно быть, гнал изо всех сил, раз вернулся сюда так быстро ”.

“Видишь, дорогая?” - сказал ангел Линдси. “Есть шанс. Все еще есть шанс. Мы будем молиться”.

Ну и что? С горечью подумала Линдси. Молитвы у меня никогда не срабатывают. Не жди чудес. Мертвые остаются мертвыми, а живые только и ждут, чтобы присоединиться к ним.


ТРОЕ


1


Руководствуясь процедурами, изложенными доктором Джонасом Найберном и хранящимися в файле проектного офиса реанимационной медицины, сотрудники больницы скорой медицинской помощи округа Ориндж подготовили операционную для приема тела Хэтчфорда Бенджамина Харрисона. Они начали действовать в тот момент, когда парамедики, находившиеся на месте происшествия в горах Сан-Бернардино, сообщили по полицейскому радио, что жертва утонула в почти ледяной воде, но получила лишь незначительные травмы в самой аварии, что делало его идеальным объектом для расследования Найберна. К моменту приземления санитарной авиации на больничной стоянке обычный набор инструментов и приспособлений в операционной был дополнен аппаратом для обхода и другим оборудованием, необходимым реанимационной бригаде.

Лечение не проводилось в обычном отделении неотложной помощи. В этих учреждениях было недостаточно места для лечения Харрисона в дополнение к обычному наплыву пациентов. Хотя Джонас Найберн был сердечно-сосудистым хирургом, а команда проекта обладала обширными хирургическими навыками, процедуры реанимации редко включали хирургическое вмешательство. Только обнаружение серьезного повреждения внутренних органов потребовало бы от них разрезать Харрисона, а использование операционной было скорее вопросом удобства, чем необходимости.

Когда Джонас вышел из хирургического коридора после того, как привел себя в порядок у умывальников, его команда проекта уже ждала его.

Поскольку судьба лишила его жены, дочери и сына, оставив его без семьи, и поскольку врожденная застенчивость всегда мешала ему заводить друзей за пределами своей профессии, это были не просто его коллеги, но единственные люди в мире, с которыми он чувствовал себя совершенно комфортно и о которых глубоко заботился.

Хельга Дорнер стояла у шкафов с инструментами слева от Йонаса, в полутени света, падавшего от множества галогенных ламп над операционным столом. Она была превосходной сиделкой с широким лицом и крепким телом, напоминающим любую из бесчисленных накачанных стероидами звезд советской эстрады, но ее глаза и руки были глазами и руками нежнейшей Мадонны-рафаэлиты. Пациенты сначала боялись ее, вскоре зауважали и, в конце концов, обожали.

С торжественностью, характерной в подобные моменты, Хельга не улыбнулась, а показала Джонасу поднятый вверх большой палец.

Рядом с аппаратом для шунтирования стояла Джина Делило, тридцатилетняя медсестра и техник-хирург, которая по каким-то причинам предпочла скрыть свою экстраординарную компетентность и чувство ответственности за дерзкой, милой внешностью с хвостиком, делавшей ее похожей на беглянку из одного из тех старых фильмов "Водевиль" или "пляжная вечеринка", которые были популярны десятилетия назад. Как и остальные, Джина была одета в больничную одежду и хлопчатобумажную шапочку с завязками, которая скрывала ее светлые волосы, но ярко-розовые гольфы торчали из матерчатых ботинок с эластичной каймой, скрывавших ее туфли.

По бокам операционного стола стояли доктор Кен Накамура и доктор Кари Довелл, два врача из персонала больницы с успешной местной частной практикой. Кен представлял собой редкую двойную угрозу, имея ученые степени по внутренним болезням и неврологии. Ежедневный опыт работы с хрупкостью человеческой физиологии заставлял некоторых врачей пить, а других ожесточать свои сердца, пока они не оказывались эмоционально изолированными от своих пациентов; более здоровой защитой Кена было чувство юмора, иногда извращенное, но всегда психологически исцеляющее. Кари, первоклассный специалист в области педиатрии, была на четыре дюйма выше пяти футов семи дюймов роста Кена, худая, как тростинка, там, где он был немного полноват, но она была такой же веселой, как терапевт. Однако иногда глубокая печаль в ее глазах беспокоила Джонаса и заставляла его поверить, что киста одиночества залегла в ней так глубоко, что дружба никогда не смогла бы дать скальпель, достаточно длинный или острый, чтобы удалить ее.

Джонас по очереди посмотрел на каждого из своих четырех коллег, но никто из них не произнес ни слова. В комнате без окон было устрашающе тихо.

По большей части у команды был на удивление пассивный вид, как будто ее не интересовало то, что должно было произойти. Но их выдавали глаза, потому что это были глаза астронавтов, которые стояли в выходном отсеке орбитального шаттла на пороге выхода в открытый космос: светящиеся волнением, удивлением, жаждой приключений — и небольшим страхом.

В других больницах персонал отделений неотложной помощи был достаточно квалифицирован в реанимационной медицине, чтобы дать пациенту шанс на выздоровление, но Главный медицинский центр округа Ориндж был одним из трех центров во всей южной Калифорнии, который мог похвастаться отдельно финансируемым передовым проектом, направленным на максимальное повышение успеха реанимационных процедур. Харрисон был сорок пятым пациентом проекта за четырнадцать месяцев, прошедших с момента его создания, но способ его смерти сделал его самым интересным. Утопление. За которым последовала быстро вызванная гипотермия. Утопление означало относительно небольшой физический ущерб, а фактор охлаждения резко замедлил скорость разрушения клеток после смерти.

Чаще всего Джонас и его команда лечили жертв катастрофического инсульта, остановки сердца, удушья из-за непроходимости трахеи или передозировки наркотиков. Эти пациенты обычно переносили по крайней мере некоторые необратимые повреждения головного мозга до или в момент смерти, прежде чем попасть под опеку Проекта реанимации, что снижает их шансы на возвращение в идеальном состоянии. А из тех, кто умер от насильственных травм того или иного рода, некоторые были слишком серьезно ранены, чтобы их можно было спасти даже после реанимации. Другие были реанимированы и стабилизированы, но умерли от вторичных инфекций, которые быстро переросли в токсический шок. Трое были мертвы так долго, что после реанимации повреждения головного мозга были либо слишком серьезными, чтобы позволить им прийти в сознание, либо, если они были в сознании, слишком обширными, чтобы позволить им вести что-либо похожее на нормальную жизнь.

С внезапной болью и уколом вины Джонас подумал о своих неудачах, о не до конца восстановленной жизни, о пациентах, в глазах которых он видел мучительное осознание собственного жалкого состояния.…

“На этот раз все будет по-другому”. Голос Кари Довелл был мягким, всего лишь шепотом, но он разрушил задумчивость Джонаса.

Джонас кивнул. Он испытывал огромную привязанность к этим людям. Ради них больше, чем ради себя самого, он хотел, чтобы команда добилась крупного, безоговорочного успеха.

“Давай сделаем это”, - сказал он.

Не успел он договорить, как двойные двери операционной с грохотом распахнулись, и двое санитаров ворвались внутрь с мертвецом на каталке. Быстро и умело они переложили тело на слегка наклоненный операционный стол, обращаясь с ним с большей заботой и уважением, чем они могли бы проявить к трупу при других обстоятельствах, а затем вышли.

Команда приступила к работе как раз в тот момент, когда санитары выходили из палаты. Быстро и экономно они срезали ножницами оставшуюся одежду с мертвеца, оставив его голым на спине, и прикрепили к нему провода электрокардиографа, электроэнцефалографа и прикрепленного к коже термометра с цифровым отсчетом.

Секунды были золотыми. Минуты были бесценны. Чем дольше человек оставался мертвым, тем меньше у них было шансов вернуть его к жизни с какой-либо степенью успеха.

Кари Довелл отрегулировала элементы управления ЭКГ, повысив контрастность. Для удобства записи всей процедуры на магнитофон она повторила то, что все они могли видеть: “Ровная линия. Нет сердцебиения. ”

“Ни альфы, ни беты”, - добавил Кен Накамура, подтверждая отсутствие какой-либо электрической активности в мозге пациента.

Обернув манжету для измерения давления сфигмоманометра вокруг правой руки пациента, Хельга сообщила о показаниях, которых они ожидали: “Кровяное давление не поддается измерению”.

Джина стояла рядом с Джонасом, следя за показаниями цифрового термометра. “Температура тела сорок шесть градусов”.

“Так низко!” Сказала Кари, ее зеленые глаза расширились от удивления, когда она посмотрела на труп. “И он, должно быть, нагрелся по меньшей мере градусов на десять с тех пор, как его вытащили из ручья. У нас здесь прохладно, но не настолько”.

Термостат был установлен на шестьдесят четыре градуса, чтобы сбалансировать комфорт реанимационной бригады с необходимостью не допустить слишком быстрого согревания пострадавшего.

Переведя взгляд с мертвеца на Джонаса, Кари сказала: “Холод - это хорошо, ладно, мы хотим, чтобы он был холодным, но не слишком, черт возьми. Что, если его ткани замерзли и он получил массивное повреждение клеток головного мозга?”

Осматривая пальцы ног мертвеца, а затем и его собственные, Джонас был почти смущен, услышав собственный голос: “Нет никаких признаков пузырьков —”

“Это ничего не доказывает”, - сказала Кари.

Джонас знал, что то, что она сказала, было правдой. Они все это знали. На омертвевшей плоти обмороженных кончиков пальцев рук и ног не успело бы образоваться пузырьков до того, как сам мужчина умер бы. Но, черт возьми, Джонас не хотел сдаваться еще до того, как они начали.

Он сказал: “Тем не менее, нет никаких признаков некротизации тканей —”

“Потому что весь пациент омертвел”, - сказала Кари, не желая расставаться с этим. Иногда она казалась неуклюжей, как тонконогая птица, которая, хотя и была хозяином воздуха, на суше чувствовала себя не в своей тарелке. Но в другое время, как сейчас, она использовала свой рост в своих интересах, отбрасывая устрашающую тень, глядя на противника сверху вниз жестким взглядом, который, казалось, говорил: "лучше-послушай-меня-или-я-могу-выклевать-тебе-глаза-мистер". Джонас был на два дюйма выше Кари, поэтому она не могла смотреть на него сверху вниз, но немногие женщины были настолько близки к тому, чтобы смотреть на него хотя бы на уровне глаз, и эффект был таким же, как если бы он был ростом пять футов два дюйма.

Джонас посмотрел на Кена, ища поддержки.

У невролога ничего этого не было. “На самом деле температура тела могла упасть ниже нуля после смерти, а затем потеплеть по дороге сюда, и у нас не было бы возможности сказать наверняка. Ты знаешь это, Джонас. Единственное, что мы можем сказать наверняка об этом парне, это то, что он мертвее, чем когда-либо был Элвис ”.

“Если сейчас всего сорок шесть градусов ...”, - сказала Кари.

Каждая клетка в организме человека состоит в основном из воды.

Процентное содержание воды варьируется от клеток крови до клеток костей, от клеток кожи до клеток печени, но воды всегда больше, чем чего-либо другого. А когда вода замерзает, она расширяется. Поставьте бутылку газировки в морозилку, чтобы быстро охладить, оставьте ее слишком надолго, и у вас останется только взорвавшееся содержимое, усыпанное осколками стекла. Замерзшая вода разрушает стенки клеток мозга — всех клеток тела - аналогичным образом.

Никто из команды не хотел воскрешать Харрисона после смерти, если они были уверены, что вернут что-то значительно меньшее, чем целого человека. Ни один хороший врач, независимо от его страсти к исцелению, не хотел сражаться и победить смерть только для того, чтобы в итоге получить пациента в сознании, страдающего от массивного повреждения головного мозга, или того, кого можно было сохранить “живым” только в глубокой коме с помощью аппаратов.

Джонас знал, что его самой большой слабостью как врача была крайняя ненависть к смерти. Это был гнев, который он носил с собой всегда. В такие моменты гнев мог перерасти в тихую ярость, которая влияла на его суждения. Смерть каждого пациента была для него личным оскорблением. Он был склонен склоняться к оптимизму, приступая к реанимации, которая в случае успеха могла иметь более трагические последствия, чем в случае неудачи.

Остальные четверо членов команды тоже понимали его слабость. Они выжидающе смотрели на него.

Если раньше в операционной царила гробовая тишина, то теперь здесь было так же тихо, как в вакууме любого уединенного места между звездами, где Бог, если Он существовал, вершил суд над Своими беспомощными творениями.

Джонас остро ощущал, как утекают драгоценные секунды.

Пациент пробыл в операционной менее двух минут. Но две минуты могли все изменить.

На столе Харрисон был так же мертв, как и любой другой человек на свете. Его кожа была нездорового серого оттенка, губы, ногти на руках и ногах синюшно-синие, губы слегка приоткрыты в вечном выдохе. Его плоть была совершенно лишена напряжения жизни.

Однако, если не считать неглубокой глубокой раны длиной в два дюйма на правой стороне его лба, ссадины на левой челюсти и ссадин на ладонях, он, по-видимому, не пострадал. Для тридцативосьмилетнего мужчины он был в отличной физической форме, весил не более пяти лишних фунтов, с прямыми костями и хорошо выраженной мускулатурой. Что бы ни случилось с клетками его мозга, он выглядел как идеальный кандидат для реанимации.

Десять лет назад врач на месте Джонаса руководствовался бы пятиминутным пределом, который тогда считался максимальным периодом времени, в течение которого человеческий мозг может обходиться без кислорода, поступающего с кровью, и не испытывать снижения умственных способностей. Однако в течение последнего десятилетия, когда реанимационная медицина стала захватывающей новой областью, пятиминутный лимит превышался так часто, что в конечном итоге им пренебрегли. С новыми лекарствами, которые действовали как поглотители свободных радикалов, машинами, которые могли охлаждать и нагревать кровь, огромными дозами с адреналином и другими инструментами врачи могли бы значительно превысить пятиминутный лимит и вытащить некоторых пациентов из более глубоких областей смерти. А гипотермия — экстремальное охлаждение мозга, которое блокировало быстрые и разрушительные химические изменения в клетках после смерти — могла увеличить время, в течение которого пациент мог лежать мертвым, но быть успешно оживленным. Обычно это составляло двадцать минут. Тридцать не было безнадежным. Были зафиксированы случаи триумфальной реанимации через сорок и пятьдесят минут. В 1988 году двухлетняя девочка в Юте, вытащенная из ледяной реки, была возвращена к жизни без каких-либо видимых повреждений мозга после того, как была мертва по меньшей мере шестьдесят шесть минут, и только в прошлом году двадцатилетняя женщина в Пенсильвании была воскрешена со всеми способностями, сохраненными через семьдесят минут после смерти.

Остальные четверо членов команды все еще смотрели на Джонаса.

Смерть, сказал он себе, - это просто еще одно патологическое состояние.

Большинство патологических состояний можно обратить вспять с помощью лечения.

Мертвый - это одно. Но холодный и мертвый - совсем другое.

Обращаясь к Джине, он спросил: “Как давно он мертв?”

Частью работы Джины было поддерживать связь по радио с парамедиками на месте и записывать информацию, наиболее важную для реанимационной бригады в момент принятия решения. Она посмотрела на свои часы — “Ролекс" на неуместном розовом кожаном ремешке в тон ее носкам — и ей даже не пришлось останавливаться, чтобы подсчитать: "Шестьдесят минут, но они только предполагают, сколько времени он пробыл мертвым в воде, прежде чем его нашли. Могло бы быть и дольше.”

“Или короче”, - сказал Джонас.

Пока Джонас принимал решение, Хельга обошла стол и встала сбоку от Джины, и они вместе начали изучать плоть на левой руке трупа в поисках главной вены, на случай, если Джонас решит реанимироваться. Найти кровеносные сосуды в обвисшей плоти трупа не всегда было легко, поскольку наложение резинового жгута не увеличивало системного давления. В системе не было давления.

“Хорошо, я собираюсь позвонить”, - сказал Джонас.

Он оглянулся на Кена, Кари, Хельгу и Джину, давая им последний шанс бросить ему вызов. Затем он взглянул на свои наручные часы Timex и сказал: “Сейчас девять двенадцать вечера, ночь на понедельник, четвертое марта. Пациент, Хэтчфорд Бенджамин Харрисон, мертв ... но его можно восстановить”.

К их чести, какими бы ни были их сомнения, никто в команде не колебался, как только был сделан звонок. У них было право — и обязанность — консультировать Джонаса при принятии решения, но как только оно было принято, они приложили все свои знания, умения и подготовку, чтобы убедиться, что “извлекаемая” часть его звонка оказалась правильной.

Боже милостивый, подумал Джонас, надеюсь, я поступил правильно.

Джина уже ввела иглу для обескровливания в вену, которую они с Хельгой обнаружили. Вместе они включили и отрегулировали байпасный аппарат, который должен был откачивать кровь из тела Харрисона и постепенно нагревать ее до ста градусов. После согревания кровь перекачивалась обратно все еще синему пациенту через другую трубку, питающую иглу, введенную в вену бедра.

Когда процесс начался, ожидала более срочная работа, чем времени на ее выполнение. Жизненно важные показатели Харрисона, которые в настоящее время отсутствовали, необходимо было контролировать для выявления первых признаков ответа на терапию. Лечение, уже проведенное парамедиками, нуждалось в пересмотре, чтобы определить, была ли ранее введенная доза адреналина — гормона, стимулирующего сердце, - настолько большой, чтобы исключить возможность введения Харрисону дополнительной дозы в это время. Тем временем Джонас подкатил тележку с лекарствами на колесиках, приготовленную Хельгой до прибытия тела, и начал подсчитывать разнообразие и количество ингредиентов для химического коктейля из свободных радикалов, предназначенного для замедления повреждения тканей.

“Шестьдесят одна минута”, - сказала Джина, уточняя предполагаемое время, в течение которого пациент был мертв. “Вау! Это долгий срок общения с ангелами. Вернуть это обратно не составит труда, мальчики и девочки ”.

“Сорок восемь градусов”, - торжественно сообщила Хельга, отметив, что температура тела трупа медленно приближается к температуре окружающей его комнаты.

Смерть - это всего лишь обычное патологическое состояние, напомнил себе Джонас. Патологические состояния обычно можно обратить вспять.

Своими неуместно тонкими руками с длинными пальцами Хельга обернула хлопчатобумажным хирургическим полотенцем гениталии пациента, и Джонас понял, что она не просто делает уступку скромности, но совершает акт доброты, который выражает важное новое отношение к Харрисону. Покойника не интересовала скромность. Покойнику не требовалась доброта. Размышления Хельги были способом сказать, что она верит в то, что этот человек снова станет одним из живых, его примут обратно в братство человечества, и что к нему следует впредь относиться с нежностью и состраданием, а не просто как к интересной и сложной перспективе для реанимации.


2


Сорняки и трава были ему по колено, пышные из-за необычно дождливой зимы. По лугу гулял прохладный ветерок. Время от времени летучие мыши и ночные птицы пролетали над головой или низко проносились в стороне, ненадолго привлекаемые им, как будто они узнали собрата-хищника, но сразу же отталкивались, когда чувствовали ужасную разницу между ним и ними.

Он вызывающе стоял, глядя на звезды, сияющие между неуклонно сгущающимися облаками, которые двигались на восток по небу поздней зимы. Он верил, что Вселенная - это царство смерти, где жизнь настолько редка, что кажется причудливой, место, заполненное бесчисленными бесплодными планетами, свидетельство не созидательных сил Бога, а бесплодия Его воображения и триумфа сил тьмы, ополчившихся против Него. Из двух реальностей, которые сосуществовали в этой вселенной — жизни и смерти, — жизнь была меньшей и менее значимой. Как гражданин страны живых, ваше существование было ограничено годами, месяцами, неделями, днями, часами. Но как гражданин царства мертвых, вы были бессмертны.

Он жил в пограничных землях.

Он ненавидел мир живых, в котором родился. Он ненавидел притязания на смысл, манеры, мораль и добродетель, которые принимали живые. Лицемерие человеческого взаимодействия, при котором бескорыстие публично отстаивалось, а эгоизм преследовался в частном порядке, одновременно забавляло и вызывало отвращение. Ему казалось, что каждое проявление доброты совершается только с расчетом на расплату, которая однажды может быть извлечена из получателя.

Его величайшее презрение — а иногда и ярость — было приберегаемо для тех, кто говорил о любви и заявлял, что испытывает подобные чувства. Любовь, он знал, была похожа на все другие возвышенные добродетели, о которых болтали семья, учителя и священники. Ее не существовало. Это был обман, способ контролировать других, афера.

Вместо этого он лелеял тьму и странную антижизнь мира мертвых, к которому он принадлежал, но в который пока не мог вернуться. Его законное место было среди проклятых. Он чувствовал себя как дома среди тех, кто презирал любовь, кто знал, что стремление к удовольствию было единственной целью существования. Самость была первична. Не существовало таких вещей, как “неправильно” и “грех”.

Чем дольше он смотрел на звезды между облаками, тем ярче они казались, пока каждая точка света в пустоте, казалось, не начала колоть ему глаза. Слезы дискомфорта затуманили его зрение, и он опустил взгляд на землю у своих ног. Даже ночью земля живых была слишком яркой для таких, как он. Ему не нужен был свет, чтобы видеть. Его зрение приспособилось к совершенной черноте смерти, к катакомбам Ада. Свет был не просто лишним для таких глаз, как у него; он был помехой, а порой и омерзением.

Не обращая внимания на небеса, он ушел с поля, возвращаясь на потрескавшийся тротуар. Его шаги гулким эхом отдавались в этом месте, которое когда-то было наполнено голосами и смехом множества людей. Если бы он захотел, то мог бы двигаться бесшумно, как крадущийся кот.

Облака разошлись, и лунный свет упал на землю, заставив его вздрогнуть. Со всех сторон разрушающиеся строения его убежища отбрасывали резкие и неровные тени в лунном свете, которые любому другому показались бы бледными, но для него они переливались на тротуаре, как будто это была светящаяся краска.

Он достал солнцезащитные очки из внутреннего кармана своей кожаной куртки и надел их. Так было лучше.

На мгновение он заколебался, не уверенный, чем хочет заняться остаток ночи. На самом деле у него было два основных выбора: провести оставшиеся предрассветные часы с живыми или с мертвыми. На этот раз это был даже более легкий выбор, чем обычно, потому что в своем нынешнем настроении он предпочитал мертвых.

Он вышел из лунной тени, напоминающей гигантское, наклоненное, сломанное колесо, и направился к заплесневелому строению, где хранил мертвых. Его коллекция.


3


“Шестьдесят четыре минуты”, - сказала Джина, сверяясь со своими "Ролексами" с розовым кожаным ремешком. “Этот может испортиться”.

Джонас не мог поверить, как быстро течет время, просто ускоряясь, несомненно, быстрее, чем обычно, как будто произошло какое-то странное ускорение континуума. Но в подобных ситуациях всегда было одно и то же, когда разница между жизнью и смертью измерялась минутами и секундами.

Он взглянул на кровь, скорее синюю, чем красную, текущую по прозрачной пластиковой трубке для обескровливания в урчащий байпасный аппарат. В среднем в организме человека содержится пять литров крови. До того, как команда реаниматологов закончила с Харрисоном, его пять литров должны были быть многократно переработаны, нагреты и отфильтрованы.

Кен Накамура сидел за световым табло, изучая рентгеновские снимки головы и грудной клетки и сонограммы тела, сделанные в санитарной авиации во время полета со скоростью сто восемьдесят миль в час от базы Сан-Бернардино до больницы в Ньюпорт-Бич. Кари наклонился близко к лицу пациента, осматривая его глаза через офтальмоскоп, проверяя наличие признаков опасного черепного давления из-за скопления жидкости в мозге.

С помощью Хельги Джонас наполнил серию шприцев большими дозами различных нейтрализаторов свободных радикалов. Витамины Е и С были эффективными поглотителями и имели то преимущество, что были натуральными веществами, но он также намеревался ввести лазероид — мезилат тирилазада — и фенил-трет-бутилнитрон.

Свободные радикалы - это быстро движущиеся, нестабильные молекулы, которые рикошетируют по организму, вызывая химические реакции, повреждающие большинство клеток, с которыми они вступают в контакт. Современная теория утверждает, что они являются основной причиной старения человека, что объясняет, почему природные поглотители, такие как витамины Е и С, укрепляют иммунную систему и при длительном употреблении способствуют более молодому внешнему виду и более высокому уровню энергии. Свободные радикалы были побочным продуктом обычных метаболических процессов и всегда присутствовали в организме. Но когда организм был лишен насыщенной кислородом крови в течение длительного периода, даже при защите гипотермией, образовались огромные скопления свободных радикалов в количестве, превышающем все, с чем организму приходилось иметь дело в обычном режиме. Когда сердце было запущено снова, возобновленная циркуляция пронесла эти разрушительные молекулы через мозг, где их воздействие было разрушительным.

Витаминные и химические поглотители расправятся со свободными радикалами до того, как они смогут нанести какой-либо необратимый ущерб. По крайней мере, на это была надежда.

Джонас вставил три шприца в разные отверстия, которые питали основную линию внутривенного вливания в бедро пациента, но он еще не ввел содержимое.

“Шестьдесят пять минут”, - сказала Джина.

Давно мертв, подумал Джонас.

Это было очень близко к рекорду успешной реанимации.

Несмотря на прохладный воздух, Джонас почувствовал, как на голове, под редеющими волосами, выступил пот. Он всегда был слишком увлечен, эмоционален. Некоторые из его коллег не одобряли его чрезмерную эмпатию; они считали, что разумная точка зрения обеспечивается сохранением профессиональной дистанции между врачом и теми, кого он лечит. Но ни один пациент не был просто пациентом.Каждый из них был кем-то любим и нужен. Джонас остро осознавал, что, подводя пациента, он подводит не одного человека, принося боль и страдание широкому кругу родственников и друзей. Даже когда он лечил кого-то вроде Харрисона, о котором Джонас практически ничего не знал, он начал представлять себе жизни, связанные с жизнью пациента, и чувствовал ответственность перед ними настолько, насколько это было бы возможно, если бы он знал их близко.

“Парень выглядит чистым”, - сказал Кен, отворачиваясь от рентгеновских снимков и сонограмм. “Никаких сломанных костей. Никаких внутренних повреждений”.

“Но эти сонограммы были сделаны после его смерти, - отметил Джонас, - так что на них не видно функционирующих органов”.

“Хорошо. Мы снова сделаем несколько снимков, когда его оживят, убедимся, что ничего не повреждено, но пока все выглядит хорошо ”.

Выпрямившись после осмотра глаз мертвеца, Кари Довелл сказала: “Возможно, у него сотрясение мозга. Трудно сказать из того, что я вижу”.

“Шестьдесят шесть минут”.

“Здесь секунды на счету. Будьте готовы, люди”, - сказал Джонас, хотя и знал, что они были готовы.

Прохладный воздух не достигал его головы из-за хирургической шапочки, но пот на голове казался ледяным. Его пробрала дрожь.

Кровь, нагретая до ста градусов, начала поступать по прозрачной пластиковой капельнице в организм через бедренную вену, ритмично пульсируя в такт искусственному пульсу шунтирующего аппарата.

Джонас наполовину нажал на поршни каждого из трех шприцев, вводя большие дозы поглотителей свободных радикалов в первую кровь, проходящую по трубопроводу. Он подождал меньше минуты, затем быстро нажал на поршни до упора.

Хельга уже приготовила еще три шприца в соответствии с его инструкциями. Он извлек пустые шприцы из портов для внутривенного вливания и ввел полные шприцы, не вводя ничего из их содержимого.

Кен передвинул портативный аппарат для дефибрилляции рядом с пациентом. После реанимации, если сердце Харрисона начало биться неровно или хаотично — фибрилляция — его можно было привести к нормальному ритму с помощью удара электрическим током. Однако это была стратегия последней надежды, поскольку насильственная дефибрилляция также могла оказать серьезное неблагоприятное воздействие на пациента, который, будучи недавно воскрешенным из мертвых, находился в исключительно хрупком состоянии.

Посмотрев на цифровой термометр, Кари сказала: “Температура его тела всего пятьдесят шесть градусов”.

“Шестьдесят семь минут”, - сказала Джина.

“Слишком медленно”, - сказал Джонас.

“Внешнее тепло?”

Джонас колебался.

“Давай попробуем”, - посоветовал Кен.

“Пятьдесят семь градусов”, - сказала Кари.

“Такими темпами, - обеспокоенно сказала Хельга, - пройдет больше восьмидесяти минут, прежде чем он согреется настолько, что у него забьется сердце”.

Грелки были положены под простыню на операционном столе перед тем, как пациента внесли в палату. Они увеличили длину его позвоночника.

“Хорошо”, - сказал Джонас.

Кари щелкнула выключателем на грелках.

“Но полегче”, - посоветовал Джонас.

Кари отрегулировала регулятор температуры.

Им нужно было согреть тело, но из-за слишком быстрого разогрева могли возникнуть потенциальные проблемы. Каждая реанимация была походкой по канату.

Джонас ухаживал за шприцами в капельницах, вводя дополнительные дозы витаминов Е и С, мезилата тирилазада и фенил-третбутилнитрона.

Пациент был неподвижен, бледен. Он напомнил Джонасу фигуру на картине в натуральную величину в каком-то старом соборе: распростертое тело Христа, изваянное из белого мрамора, изображенное художником в положении погребения, в котором Он отдыхал бы непосредственно перед самым успешным воскрешением всех времен.

Поскольку Кари Довелл подняла веки Харрисона для офтальмоскопического обследования, его глаза были открыты и невидяще смотрели в потолок, а Джина вводила в них искусственные слезы с помощью пипетки, чтобы линзы не высохли. Во время работы она напевала “Little Surfer Girl”. Она была фанаткой Beach Boys.

В глазах трупа не было заметно ни шока, ни страха, как можно было ожидать. Вместо этого в них было почти умиротворенное выражение, почти тронутое удивлением. Харрисон выглядел так, словно в момент смерти увидел нечто, отчего у него заболело сердце.

Закончив с глазными каплями, Джина посмотрела на часы. “Шестьдесят восемь минут”.

У Джонаса возникло безумное желание сказать ей, чтобы она заткнулась, как будто время остановилось бы, если бы она не выкрикивала это минута за минутой.

Кровь закачивается в байпасный аппарат и выходит из него.

“Шестьдесят два градуса”. Хельга говорила так строго, словно отчитывала покойника за медленный процесс разогрева.

Ровные линии на ЭКГ.

Ровные линии на ЭЭГ.

“Давай”, - настаивал Джонас. “Давай, давай”.


4


Он вошел в музей мертвых не через одну из верхних дверей, а через безводную лагуну. В этой неглубокой впадине на потрескавшемся бетоне все еще лежали три гондолы. Это были десятиместные модели, которые давным-давно сошли с тяжелой гусеницы с цепным приводом, по которой они когда-то возили своих счастливых пассажиров. Даже ночью, надев солнцезащитные очки, он мог разглядеть, что у них не было носов с лебедиными шеями, как у настоящих венецианских гондол, а вместо фигур красовались ухмыляющиеся горгульи, вырезанные вручную из дерева, ярко раскрашенные, когда-то, возможно, устрашающие, но теперь потрескавшиеся, выветрившиеся и облупившиеся. Двери лагуны, которые в лучшие времена плавно отъезжали в сторону при приближении каждой гондолы, больше не были моторизованы. Одна из них была заморожена открытой;

другая дверь была закрыта, но она висела только на двух из четырех проржавевших петель. Он прошел через открытую дверь в коридор, который был намного чернее, чем ночь позади него.

Он снял солнцезащитные очки. В таком мраке они были ему не нужны.

Ему также не понадобился фонарик. Там, где обычный человек был бы слеп, он мог видеть.

Бетонный шлюз, по которому когда-то двигались гондолы, имел три фута в глубину и восемь футов в ширину. В гораздо более узком канале в дне шлюза находился заржавленный механизм с цепным приводом — длинный ряд тупых изогнутых крюков высотой в шесть дюймов, которые подтягивали лодки вперед, зацепляя стальные петли на днищах их корпусов. Когда аттракцион был запущен, эти крюки были скрыты водой, создавая иллюзию, что гондолы действительно плывут по течению. Теперь, уходя в унылое царство впереди, они выглядели как ряд коротких шипов на спине огромной доисторической рептилии.

Мир живых, думал он, всегда полон обмана. Под безмятежной поверхностью уродливые механизмы выполняют секретные задачи.

Он прошел вглубь здания. Постепенный спуск шлюза поначалу был едва заметен, но он знал об этом, потому что проходил этим путем много раз раньше.

Над ним, по обе стороны канала, были бетонные служебные дорожки шириной около четырех футов. За ними были стены туннеля, выкрашенные в черный цвет, чтобы служить неотражающим фоном для моментов непродуманного театрального представления, разыгрываемого перед ними.

Проходы время от времени расширялись, образуя ниши, а в некоторых местах даже целые комнаты. Когда аттракцион работал, ниши были заполнены сценами, призванными позабавить или ужаснуть, или и тем и другим: призраки и гоблины, вурдалаки и монстры, безумцы с топорами в руках, стоящие над распростертыми телами своих обезглавленных жертв. В одном из помещений размером с комнату было тщательно продуманное кладбище, заполненное крадущимися зомби; в другом большая и убедительная летающая тарелка извергла кровожадных инопланетян с обилием акульих зубов на их огромных головах. Фигуры роботов двигались, гримасничали, вставали на дыбы и угрожали всем прохожим записанными на магнитофон голосами, вечно повторяя одни и те же краткие запрограммированные драмы с одними и теми же угрожающими словами и рычанием.

Нет, не навечно. Теперь их не было, их увезли официальные спасатели, агенты кредиторов или мусорщики.

Ничто не было вечным.

Кроме смерти.

В сотне футов от входных дверей он добрался до конца первой секции цепной передачи. Пол туннеля, который до этого был незаметно наклонен, теперь резко уходил вниз, примерно под углом в тридцать пять градусов, уходя в безупречную черноту. Здесь гондолы соскользнули с тупых крюков в дне канала и, с выворачивающим желудок креном, поплыли вниз по наклонной на сто пятьдесят футов, врезавшись в бассейн внизу с колоссальным всплеском, который окатил пассажиров спереди, к большому удовольствию тех, кому повезло — или хватило ума - занять места сзади.

Поскольку он не был похож на обычных людей и обладал определенными особыми способностями, он мог видеть часть пути вниз по склону, даже в этой совершенно лишенной света обстановке, хотя его восприятие не простиралось до самого низа. Его кошачье ночное зрение было ограниченным: в радиусе десяти или пятнадцати футов он мог видеть так же ясно, как если бы стоял при дневном свете; после этого объекты становились размытыми, постепенно менее отчетливыми, затемненными, пока темнота не поглотила все на расстоянии, возможно, сорока или пятидесяти футов.

Откинувшись назад, чтобы сохранить равновесие на крутом склоне, он направился вниз, в недра заброшенного дома смеха. Он не боялся того, что могло поджидать внизу. Ничто больше не могло его напугать. В конце концов, он был смертоноснее и свирепее всего, чем мог угрожать ему этот мир.

Прежде чем он спустился на половину расстояния до нижней камеры, он почувствовал запах смерти. Он донесся до него с потоками холодного сухого воздуха. Зловоние взволновало его. Никакие духи, какими бы изысканными они ни были, даже если их нанести на нежное горлышко очаровательной женщины, никогда не смогли бы взволновать его так сильно, как неповторимый, сладкий аромат растленной плоти.


5


Под галогеновыми лампами поверхности операционной из нержавеющей стали и белой эмали казались немного резкими для глаз, как геометрические очертания арктического пейзажа, отполированные ярким зимним солнцем. В комнате, казалось, стало холоднее, как будто тепло, проникающее в мертвеца, выталкивало из него холод, тем самым понижая температуру воздуха. Йонас Найберн поежился.

Хельга проверила цифровой термометр, который был прикреплен к Харрисону. “Температура тела поднялась до семидесяти градусов”.

“Семьдесят две минуты”, - сказала Джина.

“Сейчас мы идем за латунным кольцом”, - сказал Кен. “История болезни, Книга рекордов Гиннесса, появления на телевидении, книги, фильмы, футболки с нашими лицами, новые шляпы, пластиковые украшения для газонов с нашими изображениями”.

“Несколько собак были доставлены обратно через девяносто минут”, - напомнила ему Кари.

“Да, - сказал Кен, - но они были собаками. Кроме того, они были такими чокнутыми, что гонялись за костями и закапывали машины”.

Джина и Кари тихо рассмеялись, и шутка, казалось, сняла напряжение у всех, кроме Джонаса. Он ни на минуту не мог расслабиться в процессе реанимации, хотя знал, что врач может так сильно замотаться, что больше не будет выступать на пике своих возможностей. Способность Кена выплеснуть немного нервной энергии была достойна восхищения и служила пациенту; однако Джонас был неспособен сделать то же самое в разгар битвы.

“Семьдесят два градуса, семьдесят три”.

Это была битва. Противником была Смерть: умная, могучая и безжалостная. Для Джонаса смерть была не просто патологическим состоянием, не просто неизбежной судьбой всех живых существ, но фактически сущностью, которая бродила по миру, возможно, не всегда мифической фигурой в мантии с лицом скелета, скрытым в тени капюшона, но, тем не менее, очень реальным присутствием, Смертью с большой буквы D.

“Семьдесят четыре градуса”, - сказала Хельга.

Джина сказала: “Семьдесят три минуты”.

Джонас ввел больше поглотителей свободных радикалов в кровь, которая поступила через внутривенный канал.

Он предполагал, что его вера в Смерть как сверхъестественную силу, обладающую собственной волей и сознанием, его уверенность в том, что она иногда ходит по земле в воплощенной форме, его осознание ее присутствия прямо сейчас в этой комнате в плаще-невидимке покажутся его коллегам глупым суеверием. Это даже могло быть расценено как признак психической неуравновешенности или зарождающегося безумия. Но Джонас был уверен в своем здравомыслии. В конце концов, его вера в Смерть основывалась на эмпирических данных. У него было видел ненавистного врага, когда ему было всего семь лет, слышал, как он говорит, смотрел в его глаза, вдыхал его зловонное дыхание и ощущал его ледяное прикосновение к своему лицу.

“Семьдесят пять градусов”.

“Приготовься”, - сказал Джонас.

Температура тела пациента приближалась к порогу, за которым в любой момент могла начаться реанимация. Кари закончила наполнять адреналином шприц для подкожных инъекций, и Кен активировал аппарат дефибрилляции, чтобы дать ему накопить заряд. Джина открыла проточный клапан на баллоне со смесью кислорода и углекислого газа, которая была разработана с учетом особых соображений при проведении реанимационных процедур, и подняла маску пульмонологического аппарата, чтобы убедиться, что он функционирует.

“Семьдесят шесть градусов, - сказала Хельга, - семьдесят семь”.

Джина посмотрела на часы. “Приближается ... семьдесят четыре минуты”.


6


У подножия длинного склона он вошел в похожее на пещеру помещение размером с самолетный ангар. Когда-то здесь был воссоздан ад, согласно лишенному воображения видению дизайнера парка развлечений, в комплекте с газоструйным огнем, бьющим по бетонным камням по периметру.

Газ был отключен давным-давно. Теперь ад был черным как смоль. Но не для него, конечно.

Он медленно двигался по бетонному полу, который был разделен пополам извилистым каналом, в котором находился еще один цепной привод. Там гондолы двигались по озеру воды, сделанному похожим на озеро огня благодаря хитроумному освещению и бурлящим воздушным шлангам, имитирующим кипящее масло. Пока он шел, он наслаждался запахом разложения, который с каждой секундой становился все более острым.

Дюжина механических демонов когда-то стояла на возвышенностях, расправив огромные крылья летучей мыши, глядя вниз горящими глазами, которые периодически обстреливали проплывающие гондолы безвредными малиновыми лазерными лучами. Одиннадцать демонов были вывезены, проданы в какой-нибудь конкурирующий парк или сданы на металлолом. По неизвестным причинам остался один дьявол — безмолвное и неподвижное скопление ржавого металла, изъеденной молью ткани, порванного пластика и покрытых запекшейся смазкой гидравлических механизмов. Оно по-прежнему возвышалось на скалистом шпиле, в двух третях от высокого потолка, и выглядело скорее жалко, чем устрашающе.

Проходя под этой жалкой фигурой из дома смеха, он подумал: я единственный настоящий демон, которого это место когда-либо знало или когда-либо будет знать, и это порадовало его.

Несколько месяцев назад он перестал называть себя своим христианским именем. Он принял имя дьявола, о котором прочитал в книге о сатанизме. Вассаго. Один из трех самых могущественных демонических принцев Ада, который подчинялся только Его сатанинскому Величеству. Вассаго. Ему понравилось, как это звучит. Когда он произнес это вслух, имя слетело с его языка так легко, что казалось, будто он никогда ни на что другое не откликался.

“Вассаго”.

В тяжелой подземной тишине эхо отразилось от бетонных скал: “Вассаго”.


7


“Восемьдесят градусов”.

“Это должно было произойти”, - сказал Кен. Глядя на мониторы, Кари сказала: “Ровные линии, просто ровные линии”.

Ее длинная, лебединая шея была такой тонкой, что Джонас мог видеть, как учащенно бьется пульс в сонной артерии.

Он посмотрел на шею мертвеца. Пульса там не было.

“Семьдесят пять минут”, - объявила Джина.

“Если он придет в себя, теперь это официально рекорд”, - сказал Кен. “Мы будем обязаны отпраздновать, напиться, наблевать себе на ботинки и выставить себя дураками”.

“Восемьдесят один градус”.

Джонас был так расстроен, что не мог говорить — из страха произнести непристойность или низкий, дикий рык гнева. Они сделали все правильные ходы, но проигрывали. Он ненавидел проигрывать. Он ненавидел Смерть. Он ненавидел ограничения современной медицины, все рамки человеческих знаний и свою собственную неадекватность.

“Восемьдесят два градуса”.

Внезапно мертвец ахнул.

Джонас дернулся и посмотрел на мониторы.

ЭКГ показала спастические движения в сердце пациента.

“Поехали”, - сказала Кари.


8


Роботизированные фигуры проклятых, которых в период расцвета Ада было более сотни, исчезли вместе с одиннадцатью из двенадцати демонов; исчезли также вопли агонии и причитания, которые транслировались через их решетчатые рты. Однако в пустынной комнате не обошлось без потерянных душ. Но теперь в ней находилось нечто более подходящее, чем роботы, больше похожее на настоящие вещи: коллекция Вассаго.

В центре комнаты ждал сатана во всем своем величии, свирепый и колоссальный. В круглой яме в полу диаметром от шестнадцати до восемнадцати футов стояла массивная статуя самого Князя Тьмы. Ниже пояса его не показывали, но от пупка до кончиков сегментированных рогов он достигал тридцати футов. Когда дом смеха был в эксплуатации, чудовищная скульптура ждала в тридцатипятифутовой яме, скрытой под озером, затем периодически выныривала из своего логова, из нее каскадом лилась вода, огромные глаза горели, чудовищные челюсти работали, острые зубы скрежетали, раздвоенный язык мелькал, предупреждающе выкрикивая— “Оставь надежду, все, кто сюда входит!” — а затем злобно смеясь.

Вассаго несколько раз катался на гондолах в детстве, когда он был одним из совершенно живых, до того, как стал гражданином пограничья, и в те дни он был напуган созданным вручную дьяволом, особенно подействовавшим на него своим отвратительным смехом. Если бы механизм преодолел многолетнюю коррозию и внезапно вернул кудахчущее чудовище к жизни снова, Вассаго не был бы впечатлен, поскольку теперь он был достаточно взрослым и опытным, чтобы знать, что сатана не способен смеяться.

Он остановился у подножия возвышающегося Люцифера и изучал его со смесью презрения и восхищения. Да, это была банальная подделка "веселого дома", предназначенная для проверки мочевого пузыря маленьких детей и дающая девочкам-подросткам повод визжать и обниматься в поисках защиты в объятиях своих ухмыляющихся бойфрендов. Но он должен был признать, что это было также вдохновенное творение, потому что дизайнер не выбрал традиционный образ сатаны в виде худощавого, остроносого, тонкогубого Лотаря мятежных душ, с волосами, зачесанными назад из-под вдовьего козырька, козлиной бородкой , нелепо торчащей из заостренного подбородка. Вместо этого это был Зверь, достойный этого названия: наполовину рептилия, наполовину насекомое, наполовину гуманоид, достаточно отталкивающий, чтобы вызывать уважение, достаточно знакомый, чтобы казаться реальным, достаточно чужой, чтобы быть устрашающим. Несколько лет пыли, влаги и плесени нанесли патину, которая смягчила яркие карнавальные цвета и придала ему авторитет одной из тех гигантских каменных статуй египетских богов, которые можно найти в древних засыпанных песком храмах далеко под пустынными дюнами.

Хотя он не знал, как на самом деле выглядит Люцифер, и хотя он предполагал, что "Отец лжи" будет гораздо более леденящим душу и грозным, чем эта версия "веселого дома", Вассаго нашел бегемота из пластика и пенопласта достаточно впечатляющим, чтобы сделать его центром тайного существования, которое он вел в своем убежище. У его основания, на сухом бетонном дне осушенного озера, он собрал свою коллекцию отчасти для собственного удовольствия, но также и как подношение богу ужаса и боли.

Обнаженные и разлагающиеся тела семи женщин и трех мужчин были выставлены на всеобщее обозрение, как будто это были десять изысканных скульптур какого-нибудь извращенного Микеланджело в музее смерти.


9


Единственный неглубокий вздох, короткий спазм сердечной мышцы и непроизвольная нервная реакция, которая заставила его правую руку дернуться, а пальцы разжаться и сомкнуться, как скручивающиеся лапки умирающего паука, — это были единственные признаки жизни, которые пациент проявил перед тем, как снова принять неподвижную и безмолвную позу мертвеца.

“Восемьдесят три градуса”, - сказала Хельга.

Кен Накамура удивился: “Дефибрилляция?”

Джонас покачал головой. “У него нет фибрилляции сердца. Оно вообще не бьется. Просто подожди”.

Кари держала в руке шприц. “Еще адреналина?”

Джонас пристально смотрел на мониторы. “Подождите. Мы не хотим возвращать его только для того, чтобы накачать лекарствами и спровоцировать сердечный приступ ”.

“Семьдесят шесть минут”, - сказала Джина таким юным, задыхающимся и задорно возбужденным голосом, как будто она объявляла счет в игре в пляжный волейбол.

“Восемьдесят четыре градуса”.

Харрисон снова ахнул. Его сердце заколотилось, посылая серию скачков по экрану электрокардиографа. Все его тело содрогнулось. Затем он снова стал плоским.

Взявшись за ручки положительной и отрицательной подушек аппарата дефибрилляции, Кен выжидающе посмотрел на Джонаса.

“Восемьдесят пять градусов”, - объявила Хельга. “Он в нужной термической зоне, и он хочет вернуться”.

Джонас почувствовал, как капелька пота со скоростью сороконожки скатилась по его правому виску и вдоль линии подбородка. Самой сложной частью было ожидание, дающее пациенту шанс прийти в себя, прежде чем рисковать более суровыми методами принудительной реанимации.

Третий спазм сердечной деятельности зарегистрирован в виде более короткой вспышки, чем предыдущий, и он не сопровождался легочной реакцией, как раньше. Мышечных сокращений также видно не было. Харрисон лежал расслабленный и холодный.

“Он не способен совершить прыжок”, - сказала Кари Довелл.

Кен согласился. “Мы его потеряем”.

“Семьдесят семь минут”, - сказала Джина.

Не четыре дня в могиле, как Лазарь, прежде чем Иисус призвал его, подумал Джонас, но, тем не менее, уже давно мертв.

“Адреналин”, - сказал Джонас.

Кари передала Джонасу шприц для подкожных инъекций, и он быстро ввел дозу через одно из тех же отверстий для внутривенного вливания, которые он использовал ранее для введения препаратов, поглощающих свободные радикалы, в кровь пациента.

Кен поднял отрицательную и положительную подушечки аппарата для дефибрилляции и встал над пациентом, готовый встряхнуть его, если до этого дойдет.

Затем мощный заряд адреналина, мощного гормона, выделяемого из надпочечников овец и крупного рогатого скота и называемого некоторыми специалистами по реанимации “соком реаниматора”, подействовал на Харрисона так же сильно, как любой удар электрическим током, который Кен Накамура был готов ему нанести. Затхлое дыхание могилы вырвалось из него, он хватал ртом воздух, как будто все еще тонул в той ледяной реке, он сильно вздрогнул, и его сердце забилось, как у кролика, у которого на хвосте лиса.


10


Вассаго расставил каждый предмет своей жуткой коллекции с более чем небрежным созерцанием. Это были не просто десять трупов, бесцеремонно сваленных на бетон. Он не только уважал смерть, но и любил ее с пылом, сродни страсти Бетховена к музыке или пылкой преданности Рембрандта искусству. В конце концов, Смерть была даром, который Сатана принес обитателям Сада, даром, замаскированным под нечто более красивое; он был Дарителем Смерти, и его царство смерти было вечным.

К любой плоти, которой коснулась смерть, следовало относиться со всем почтением, которое набожный католик мог бы приберечь для Евхаристии. Точно так же, как говорили, что их бог живет в этой тонкой облатке из пресного хлеба, так и лик неумолимого бога Вассаго можно было увидеть повсюду в образцах разложения.

Первым телом, найденным у подножия тридцатифутового "Сатаны", была Дженни Перселл, двадцатидвухлетняя официантка, работавшая в вечернюю смену в воссозданной закусочной 1950-х годов, где музыкальный автомат играл Элвиса Пресли и Чака Берри, Ллойда Прайса и the Platters, Бадди Холли, Конни Фрэнсис и братьев Эверли. Когда Вассаго зашел за бургером и пивом, Дженни подумала, что он круто выглядит в своей черной одежде, в темных очках в помещении ночью и даже не пытается их снять. С его миловидной внешностью, вызвавшей интерес у резко очерченный подбородок и слегка жестокий изгиб рта, а также густые черные волосы, падающие на лоб, делали его немного похожим на молодого Элвиса. Как тебя зовут, спросила она, и он ответил, Вассаго, и она спросила, как тебя зовут по имени, поэтому он сказал, вот и все, все от начала до конца, что, должно быть, заинтриговало ее, разыграло ее воображение, потому что она спросила, что, ты имеешь в виду, что у Шер только одно имя, или Мадонна, или Стинг? Он пристально посмотрел на нее из—за своих сильно затемненных солнцезащитных очков и сказал: Да, у тебя с этим проблемы?У нее не было проблем. На самом деле он ей нравился. Она сказала, что он “другой”, но только позже поняла, насколько он был другим на самом деле.

Все в Дженни делало ее в его глазах шлюхой, поэтому, убив ее восьмидюймовым стилетом, который он вонзил ей под грудную клетку и в сердце, он принял позу, подходящую для сексуально распутной женщины. Как только он раздел ее донага, он зафиксировал ее в сидячем положении с широко раздвинутыми бедрами и подтянутыми коленями. Он привязал ее тонкие запястья к голеням, чтобы удерживать ее в вертикальном положении. Затем он использовал крепкие веревки, чтобы притянуть ее голову вперед и вниз дальше, чем она смогла бы сделать при жизни, жестоко сжимая ее живот; он закрепил веревки вокруг ее бедер, так что ей оставалось вечно смотреть в расщелину между ног, размышляя о своих грехах.

Дженни была первой вещью в его коллекции. Мертвая около девяти месяцев назад, скрученная, как окорок в сарае для сушки, она теперь была иссохшей, мумифицированной оболочкой, больше не представляющей интереса для червей или других агентов разложения. От нее не воняло так, как когда-то.

Действительно, в своей странной позе, сжавшись в комочек по мере того, как она разлагалась и высыхала, она так мало походила на человеческое существо, что было трудно думать о ней как о когда-либо живом человеке, поэтому столь же трудно думать о ней как о мертвом человеке. Следовательно, смерть, казалось, больше не пребывала в ее останках. Для Вассаго она перестала быть трупом и стала просто любопытным объектом, безличной вещью, которая, возможно, всегда была неодушевленной. В результате, хотя она и положила начало его коллекции, теперь она представляла для него минимальный интерес.

Он был очарован исключительно смертью и мертвецами. Живые представляли для него интерес лишь постольку, поскольку несли в себе зреющее обещание смерти.


11


Сердце пациента колебалось между легкой и тяжелой тахикардией, от ста двадцати до более чем двухсот тридцати ударов в минуту, преходящее состояние, вызванное приемом адреналина и гипотермией. За исключением того, что это не было похоже на временное состояние. Каждый раз, когда частота пульса снижалась, она не уменьшалась так сильно, как раньше, и с каждым новым ускорением ЭКГ показывала нарастающую аритмию, которая могла привести только к остановке сердца.

Больше не потея, успокоившись теперь, когда решение бороться со Смертью было принято и приводилось в исполнение, Джонас сказал: “Лучше ударь его этим”.

Никто не сомневался, с кем он разговаривает, и Кен Накамура прижал холодные подушечки аппарата дефибрилляции к груди Харрисона, заключив его сердце в скобки. Электрический разряд заставил пациента сильно отскочить от стола, и раздался звук, похожий на удар железного молотка по кожаному дивану —бам! — пронеслось по комнате.

Джонас взглянул на электрокардиограф как раз в тот момент, когда Кари прочитала значение световых всплесков, движущихся по дисплею: “Все еще двести ударов в минуту, но ритм уже на месте ... устойчивый ... устойчивый”.

Аналогичным образом, электроэнцефалограф показал альфа- и бета-волны мозга в пределах нормальных параметров для человека без сознания.

“Наблюдается самоподдерживающаяся легочная активность”, - сказал Кен.

“Хорошо, - решил Джонас, - давайте сделаем ему искусственное дыхание и убедимся, что клетки мозга получают достаточно кислорода”.

Джина немедленно надела кислородную маску на лицо Харрисона.

“Температура тела девяносто градусов”, - сообщила Хельга.

Губы пациента все еще были слегка синими, но тот же мертвенный оттенок исчез из-под ногтей.

Кроме того, его мышечный тонус был частично восстановлен. Его плоть больше не была вялой, как у мертвеца. Когда к промерзшим конечностям Харрисона вернулась чувствительность, его наказанные нервные окончания вызвали множество тиков и подергиваний.

Его глаза закатывались и подергивались под закрытыми веками, верный признак быстрого сна. Ему снился сон.

“Сто двадцать ударов в минуту, - сказала Кари, - и уменьшается ... теперь совершенно ритмично ... очень ровно”.

Джина посмотрела на часы и с свистом выдохнула от изумления. “Восемьдесят минут”.

“Сукин сын, - удивленно произнес Кен, - это в десять раз больше рекорда”.

Джонас колебался лишь короткое мгновение, прежде чем взглянуть на настенные часы и сделать официальное объявление для магнитофона: “Пациент успешно реанимирован по состоянию на девять тридцать две вечера понедельника, четвертого марта”.

Гул взаимных поздравлений, сопровождаемый улыбками облегчения, был настолько близок к триумфальному приветствию, какое можно было бы услышать на настоящем поле боя. Их сдерживала не скромность, а острое осознание тяжелого состояния Харрисона. Они выиграли битву со Смертью, но их пациент еще не пришел в сознание. Пока он не пришел в себя и его умственные способности не были проверены и оценены, существовал шанс, что его реанимировали только для того, чтобы прожить жизнь, полную страданий и разочарований, а его потенциал трагически ограничен непоправимым повреждением мозга.


12


Очарованный пряным ароматом смерти, чувствующий себя как дома в подземной мрачности, Вассаго восхищенно прошелся мимо своей коллекции. Она занимала треть колоссального "Люцифера".

Из образцов мужского пола один был снят во время замены спустившей шины на пустынном участке шоссе Ортега ночью. Другой спал в своей машине на парковке у общественного пляжа. Третий пытался подцепить Вассаго в баре в Дана-Пойнт. Притон даже не был гей-тусовкой; парень просто был пьян, в отчаянии, одинок - и беспечен.

Ничто так не бесило Вассаго, как сексуальные потребности и возбуждение других. У него больше не было интереса к сексу, и он никогда не насиловал ни одну из убитых им женщин. Но его отвращение и гнев, порожденные простым восприятием сексуальности в других людях, не были результатом ревности и не проистекали из какого-либо чувства, что его импотенция была проклятием или даже несправедливым бременем. Нет, он был рад освободиться от похоти и томления. Став гражданином пограничья и приняв обещание могилы, он не сожалел об утрате желания. Хотя он и не был до конца уверен почему сама мысль о сексе иногда приводила его в ярость, почему кокетливое подмигивание, короткая юбка или свитер, натянутый на полную грудь, могли подтолкнуть его к пыткам и убийствам, он подозревал, что это потому, что секс и жизнь неразрывно переплетены. По их словам, после самосохранения сексуальное влечение было самым мощным мотиватором человека. Благодаря сексу была создана жизнь. Поскольку он ненавидел жизнь во всем ее безвкусном разнообразии, ненавидел ее с такой силой, было вполне естественно, что он ненавидел и секс.

Он предпочитал убивать женщин, потому что общество больше, чем мужчин, поощряло их выставлять напоказ свою сексуальность, что они и делали с помощью макияжа, губной помады, соблазнительных ароматов, открытой одежды и кокетливого поведения. Кроме того, из чрева женщины вышла новая жизнь, и Вассаго поклялся уничтожать жизнь везде, где только сможет. От женщин исходило то, что он ненавидел в себе: искра жизни, которая все еще теплилась в нем и мешала ему двигаться дальше, в страну мертвых, где ему самое место.

Из оставшихся шести особей женского пола в его коллекции две были домохозяйками, одна молодым адвокатом, одна медицинским секретарем и две студентками колледжа. Хотя он расположил каждый труп таким образом, чтобы он соответствовал личности, духу и слабостям человека, который когда-то обитал в нем, и хотя у него был значительный талант к искусству создания трупов, особенно умело используя различные реквизиты, он был гораздо более доволен эффектом, которого он добился с одним из студентов, чем со всеми остальными, вместе взятыми.

Он остановился, когда подошел к ней.

Он рассматривал ее в темноте, довольный своей работой.…

Маргарет …

Впервые он увидел ее во время одной из своих беспокойных ночных прогулок, в тускло освещенном баре недалеко от университетского городка, где она потягивала диетическую колу, либо потому, что была недостаточно взрослой, чтобы ей подавали пиво вместе с друзьями, либо потому, что она не любила пить. Он подозревал последнее.

Она выглядела на редкость здоровой и чувствовала себя неуютно в дыму и гаме таверны. Даже с другого конца зала, судя по ее реакции на друзей и языку тела, Вассаго мог видеть, что она застенчивая девушка, изо всех сил пытающаяся вписаться в толпу, хотя в глубине души она знала, что никогда не будет полностью принадлежать к ней. Шум разговоров, усиленный алкоголем, звон бокалов, оглушительная музыка из музыкальных автоматов Мадонны, Майкла Джексона и Майкла Болтона, вонь сигарет и несвежего пива, влажный жар парней из колледжа - ничто из этого не трогало ее. Она сидела в баре, но существовала отдельно от него, не запятнанная им, наполненная большей тайной энергией, чем вся эта комната, полная молодых мужчин и женщин, вместе взятых.

Она была такой жизнерадостной, что, казалось, светилась. Вассаго было трудно поверить, что в ее жилах течет обычная, вялая человеческая кровь. Несомненно, вместо этого ее сердце перекачивало дистиллированную эссенцию самой жизни.

Ее жизненная сила притягивала его. Было бы огромным удовольствием погасить такое ярко горящее пламя жизни.

Чтобы узнать, где она живет, он проследил за ней от бара до дома. Следующие два дня он бродил по кампусу, собирая информацию о ней так же усердно, как настоящий студент изучал бы курсовую работу.

Ее звали Маргарет Энн Кэмпион. Она была двадцатилетней выпускницей, специализировалась в музыке. Она умела играть на пианино, флейте, кларнете, гитаре и почти на любом другом инструменте, который ей захотелось освоить. Пожалуй, самая известная и вызывающая наибольшее восхищение студентка музыкальной программы, она также считалась обладательницей исключительного композиторского таланта. По сути, застенчивый человек, она старалась вылезти из своей скорлупы, поэтому музыка была не единственным ее интересом. Она была в команде по легкой атлетике, второй по скорости женщиной в их составе, энергичной спортсменкой; она писала о музыке и фильмах для студенческой газеты; и она была активисткой баптистской церкви.

Ее удивительная жизнерадостность проявлялась не только в радости, с которой она писала и исполняла музыку, не только в почти духовной ауре, которую Вассаго увидел в баре, но и в ее внешности. Она была несравненно красива, с телом секс-богини с экрана и лицом святой. Чистая кожа. Идеальные скулы. Полные губы, щедрый рот, блаженная улыбка. Прозрачные голубые глаза. Она одевалась скромно, пытаясь скрыть сладкую полноту своей груди, контрастирующую с ней узость талии, упругость ягодиц и длинные гибкие линии ног. Но он был уверен, что когда он разденет ее, она откроется такой, какой он ее знал, когда впервые увидел: потрясающей селекционеркой, горячим горнилом жизни, в котором в конечном итоге зародится и сформируется другая жизнь, не имеющая себе равных по яркости.

Он хотел ее смерти.

Он хотел остановить ее сердце, а потом часами держать ее в объятиях, чувствуя, как из нее исходит тепло жизни, пока она не остынет.

Ему казалось, что одно это убийство может, наконец, обеспечить ему выход из пограничья, в котором он жил, в страну мертвых и проклятых, где ему было место, где он жаждал быть.

Маргарет совершила ошибку, отправившись одна в прачечную в своем жилом комплексе в одиннадцать часов вечера. Многие квартиры были сданы в аренду финансово обеспеченным пожилым людям и, поскольку они находились недалеко от Калифорнийского университета в Ирвине, парам и тройкам студентов, которые делили арендную плату. Возможно, сочетание арендаторов, тот факт, что это был безопасный и дружелюбный район, а также обилие ландшафта и освещения дорожек - все это в совокупности дало ей ложное чувство безопасности.

Когда Вассаго вошел в прачечную, Маргарет как раз начала засовывать свою грязную одежду в одну из стиральных машин. Она посмотрела на него с удивленной улыбкой, но без видимого беспокойства, хотя ночью он был одет во все черное и в солнцезащитных очках.

Она, вероятно, думала, что он просто еще один студент университета, который предпочитает эксцентричный внешний вид как способ заявить о своем бунтарском духе и интеллектуальном превосходстве. В каждом кампусе было множество подобных личностей, поскольку было легче одеться как бунтующий интеллектуал, чем быть таковым.

“О, простите, мисс, - сказал он, - я не знал, что здесь кто-то есть”.

“Все в порядке. Я пользуюсь только одной стиральной машиной”, - сказала она. “Есть еще две”.

“Нет, я уже постирала белье, потом, вернувшись домой, когда я доставала его из корзины, у меня не хватало одного носка, так что я думаю, что он должен быть в одной из стиральных машин или сушилок. Но я не хотел становиться у тебя на пути. Извини за это. ”

Она улыбнулась чуть шире, возможно, потому, что ей показалось забавным, что будущий Джеймс Дин, одетый в черное бунтарь без причины, решил быть таким вежливым - или сам постирал белье и разыскал потерянные носки.

К тому времени он был рядом с ней. Он ударил ее по лицу — двумя сильными, резкими ударами, от которых она потеряла сознание. Она рухнула на покрытый виниловой плиткой пол, как будто была кучей белья.

Позже, в разобранном Аду под заплесневелым домом смеха, когда она пришла в сознание и обнаружила себя голой на бетонном полу и фактически слепой в этих лишенных света стенах, связанной по рукам и ногам, она не пыталась торговаться за свою жизнь, как это делали некоторые другие. Она не предлагала ему свое тело, не притворялась, что ее возбуждает его дикость или власть, которой он обладал над ней. Она не предлагала ему денег и не утверждала, что понимает и сочувствует ему в жалкой попытке превратить его из врага в друга. Она не кричала, не плакала, не причитала и не проклинала. Она отличалась от других, потому что находила надежду и утешение в тихой, достойной, бесконечной череде молитв, произносимых шепотом. Но она никогда не молилась об избавлении от своего мучителя и возвращении в мир, из которого ее вырвали, — как будто знала, что смерть неизбежна. Вместо этого она молилась о том, чтобы ее семье были даны силы справиться с ее потерей, чтобы Бог позаботился о двух ее младших сестрах и даже о том, чтобы ее убийца получил божественную благодать и милосердие.

Вассаго быстро возненавидел ее. Он знал, что любви и милосердия не существует, это просто пустые слова. Он никогда не испытывал любви, ни во время пребывания в пограничье, ни когда был одним из живых. Однако часто он притворялся, что любит кого-то — отца, мать, девушку, — чтобы получить то, что он хотел, и они всегда были обмануты. Быть обманутым, заставив поверить, что любовь существует в других, когда в тебе ее нет, было признаком фатальной слабости. В конце концов, человеческое взаимодействие было не чем иным, как игрой, и способность видеть обман насквозь была тем, что отличало хороших игроков от неумелых.

Чтобы показать ей, что его нельзя обмануть и что ее бог бессилен, Вассаго вознаградил ее тихие молитвы долгой и мучительной смертью. Наконец она все-таки закричала. Но ее крики не принесли удовлетворения, потому что это были всего лишь звуки физической агонии; в них не было ужаса, ярости или отчаяния.

Он думал, что она будет нравиться ему больше, когда она умрет, но даже тогда он все еще ненавидел ее. Несколько минут он прижимал ее тело к себе, чувствуя, как от него уходит тепло. Но холодное продвижение смерти сквозь ее плоть было не таким волнующим, как должно было быть. Поскольку она умерла с непоколебимой верой в вечную жизнь, она лишила Вассаго удовольствия увидеть осознание смерти в ее глазах. Он с отвращением оттолкнул ее обмякшее тело в сторону.

Теперь, через две недели после того, как Вассаго покончил с ней, Маргарет Кэмпион преклонила колени в вечной молитве на полу этого разобранного Ада, самого последнего дополнения к его коллекции. Она оставалась в вертикальном положении, потому что была привязана к стальной арматуре, которую он вставил в отверстие, просверленное в бетоне. Обнаженная, она отвернулась от гигантского дьявола из дома смеха. Хотя она была баптисткой, в ее мертвых руках было зажато распятие, потому что Вассаго больше нравилось изображение распятия, чем простой крест; оно было перевернуто вверх ногами, утыканной шипами головой Христа к полу. Собственная голова Маргарет была отрезана, а затем с маниакальной тщательностью прикреплена к ее шее. Хотя ее тело было отвернуто от сатаны, она смотрела на него, отрицая распятие, которое непочтительно держала в руках. Ее поза символизировала лицемерие, насмехаясь над ее претензией на веру, любовь и вечную жизнь.

Хотя Вассаго и близко не получил такого удовольствия от убийства Маргарет, как от того, что он сделал с ней после того, как она была мертва, он все равно был рад знакомству с ней. Ее упрямство, глупость и самообман сделали ее смерть менее приятной для него, чем должна была быть, но, по крайней мере, аура, которую он увидел вокруг нее в баре, была погашена. Ее раздражающая жизненная сила иссякла. Единственная энергия, которую питало ее тело, была энергией многочисленных пожирателей падали, которые кишели внутри нее, пожирая ее плоть и стремясь превратить ее в сухую оболочку, подобную Дженни, официантке, которая отдыхала в другом конце зала.

Пока он изучал Маргарет, в нем возникла знакомая потребность. В конце концов потребность превратилась в принуждение. Он отвернулся от своей коллекции и продолжил свой путь через огромное помещение, направляясь к пандусу, который вел ко входному туннелю. Обычно, выбрав другое приобретение, убив его и расположив в наиболее эстетически удовлетворяющей позе, он оставался бы спокойным и насыщенным на целый месяц. Но менее чем через две недели он был вынужден найти другую достойную жертву.

С сожалением он поднялся по трапу, подальше от очищающего запаха смерти, в воздух, пропитанный запахами жизни, подобно вампиру, вынужденному охотиться на живых, хотя и предпочитающему компанию мертвых.


13


В половине одиннадцатого, почти через час после того, как Харрисона реанимировали, он оставался без сознания. Температура его тела была нормальной. Жизненные показатели были хорошими. И хотя паттерны альфа- и бета-мозговых волн были характерны для человека, находящегося в глубоком сне, они явно не указывали на что-то столь глубокое, как кома.

Когда Джонас наконец объявил, что пациент вне непосредственной опасности, и приказал перевести его в отдельную палату на пятом этаже, Кен Накамура и Кари Довелл предпочли отправиться домой. Оставив Хельгу и Джину с пациентом, Джонас проводил невролога и педиатра до умывальников и, в конце концов, до двери на парковку для персонала. Они обсуждали Харрисона и то, какие процедуры, возможно, придется провести ему утром, но по большей части обменивались несущественными светскими разговорами о политике больницы и сплетнями с участием общих знакомых, как будто они только что не участвовали в чуде, которое должно было сделать невозможными такие банальности.

За стеклянной дверью ночь казалась холодной и негостеприимной. Начался дождь. Лужи заполняли каждую впадинку на тротуаре, и в отраженном свете фонарей автостоянки они выглядели как разбитые зеркала, россыпь острых серебристых осколков.

Кари наклонилась к Джонасу, поцеловала его в щеку, на мгновение прижалась к нему. Казалось, она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Затем она отстранилась, подняла воротник пальто и вышла под пронизывающий ветер и дождь.

Задержавшись после ухода Кари, Кен Накамура сказал: “Надеюсь, ты понимаешь, что она идеально подходит тебе”.

Сквозь залитое дождем стекло двери Джонас наблюдал, как женщина спешит к своей машине. Он бы солгал, если бы сказал, что никогда не смотрел на Кари как на женщину. Несмотря на высокую, поджарую фигуру и внушительный вид, она также была женственной.

Иногда он восхищался изяществом ее запястий, лебединой шеей, которая казалась слишком изящно тонкой, чтобы поддерживать ее голову. Интеллектуально и эмоционально она была сильнее, чем казалась. Иначе она не смогла бы справиться с препятствиями и вызовами, которые, несомненно, препятствовали ее продвижению в медицинской профессии, где по-прежнему доминировали мужчины, для которых — в некоторых случаях — шовинизм был не столько чертой характера, сколько догматом веры.

Кен сказал: “Все, что тебе нужно было бы сделать, это спросить ее, Джонас”.

“Я не волен этого делать”, - сказал Джонас.

“Ты не можешь вечно оплакивать Мэрион”.

“Прошло всего два года”.

“Да, но когда-нибудь тебе придется вернуться к жизни”.

“Пока нет”.

“Когда-нибудь?”

“Я не знаю”.

Снаружи, на полпути через парковку, Кари Довелл села в свою машину.

“Она не будет ждать вечно”, - сказал Кен.

“Спокойной ночи, Кен”.

“Я могу понять намек”.

“Хорошо”, - сказал Джонас.

Печально улыбаясь, Кен распахнул дверь, впуская порыв ветра, который разбрызгал капли дождя, похожие на драгоценные камни, по серому кафельному полу. Он поспешил наружу, в ночь.

Джонас отвернулся от двери и прошел по нескольким коридорам к лифтам. Он поднялся на пятый этаж.

Ему не нужно было говорить Кену и Кари, что он проведет ночь в больнице. Они знали, что он всегда остается после явно успешной реанимации. Для них реанимационная медицина была увлекательной новой областью, интересным дополнением к их основной работе, способом расширить свои профессиональные знания и сохранить гибкость мышления; каждый успех приносил глубокое удовлетворение, напоминая о том, зачем они в первую очередь стали врачами — лечить. Но для Джонаса это было нечто большее. Каждая реанимация была битвой, выигранной в бесконечной войне со Смертью, не просто актом исцеления, но актом неповиновения, сердитым кулаком, поднятым перед лицом судьбы.

Реанимационная медицина была его любовью, его страстью, его представлением о себе, его единственной причиной вставать по утрам и продолжать жить в мире, который в противном случае стал бы слишком бесцветным и бесцельным, чтобы его можно было вынести.

Он подал заявки и предложения в полдюжины университетов, стремясь преподавать в их медицинских школах в обмен на создание исследовательского центра реаниматологии под его руководством, для которого, как он чувствовал, удалось привлечь значительную часть финансирования. Он был хорошо известен и широко уважался как сердечно-сосудистый хирург и специалист по реанимации, и он был уверен, что скоро получит должность, которую хотел. Но он был нетерпелив. Его больше не удовлетворяло наблюдение за реанимационными операциями. Он хотел изучить влияние кратковременной смерти на клетки человека, исследовать механизмы действия свободных радикалов и поглотителей свободных радикалов, проверить свои собственные теории и найти новые способы изгнать Смерть из тех, в ком она уже поселилась.

На пятом этаже, на посту медсестер, он узнал, что Харрисона отвезли в 518-ю палату. Это была полуотдельная палата, но обилие свободных коек в больнице гарантировало, что она будет эффективно использоваться как частное отделение до тех пор, пока Харрисону это, вероятно, понадобится.

Когда Йонас вошел в 518-ю, Хельга и Джина заканчивали с пациентом, который лежал на кровати, самой дальней от двери и ближайшей к залитому дождем окну. Они переодели его в больничный халат и подключили к другому электрокардиографу с функцией телеметрии, который воспроизводил его сердечные ритмы на мониторе на посту медсестер. На полке рядом с кроватью висела бутылочка с прозрачной жидкостью, по которой капельница вводилась в левую руку пациента, которая уже начала покрываться синяками от других внутривенных инъекций, сделанных парамедиками ранее вечером; прозрачной жидкостью была глюкоза обогащен антибиотиком для предотвращения обезвоживания и защиты от одной из многих инфекций, которые могут свести на нет все, чего удалось добиться в реанимационном отделении. Хельга пригладила волосы Харрисона расческой, которую сейчас убирала в ящик ночного столика. Джина аккуратно наносила смазку на его веки, чтобы предотвратить их слипание, что представляет опасность для пациентов в коматозном состоянии, которые долгое время не открывали глаз и даже не моргали, и которые иногда страдали от снижения секреции слезных желез.

“Сердце по-прежнему бьется ровно, как метроном”, - сказала Джина, увидев Джонаса. “У меня есть предчувствие, что до конца недели этот парень будет играть в гольф, танцевать, делать все, что захочет”. Она пригладила челку, которая была на дюйм длиннее и падала ей на глаза. “Он счастливый человек”.

“По часу за раз”, - предупредил Джонас, слишком хорошо зная, как Смерти нравится дразнить их, делая вид, что отступает, а затем в спешке возвращаясь, чтобы вырвать у них победу.

Когда Джина и Хельга ушли на ночь, Джонас выключил весь свет. Освещенная только слабым флуоресцентным светом из коридора и зеленым свечением кардиомонитора, палата 518 была полна теней.

Там тоже было тихо. Звуковой сигнал на ЭКГ был отключен, остался только ритмично скачущий световой сигнал, бесконечно пробивающийся по экрану. Единственными звуками были тихие завывания ветра за окном и время от времени слабый стук дождя по стеклу.

Джонас постоял в ногах кровати, мгновение глядя на Харрисона. Хотя он и спас этому человеку жизнь, он мало что знал о нем. Тридцать восемь лет. Рост пять футов десять дюймов, вес сто шестьдесят фунтов. Каштановые волосы, карие глаза. Отличная физическая форма.

Но как насчет внутреннего человека? Был ли Хэтчфорд Бенджамин Харрисон хорошим человеком? Честным? Заслуживающим доверия? Верным своей жене? Был ли он в достаточной степени свободен от зависти и жадности, способен на милосердие, осознавал разницу между добром и злом?

Было ли у него доброе сердце?

Любил ли он?

В разгар процедуры реанимации, когда считались секунды и слишком многое нужно было сделать за слишком короткое время, Джонас никогда не осмеливался думать о центральной этической дилемме, с которой сталкивается любой врач, берущий на себя роль реаниматора, поскольку мысль об этом тогда могла бы помешать ему в ущерб пациенту. После этого было время сомневаться, задаваться вопросом.… Хотя врач морально и профессионально обязан спасать жизни везде, где он может, все ли жизни того стоили, чтобы их спасать? Когда Смерть забрала злого человека, не было ли разумнее - и этически правильнее - позволить ему остаться мертвым?

Если бы Харрисон был плохим человеком, за зло, которое он совершил, вернувшись к жизни после выписки из больницы, частично был бы ответствен Джонас Найберн. Боль, которую Харрисон причинил другим, в какой-то степени запятнала бы и душу Джонаса.

К счастью, на этот раз дилемма казалась спорной. Харрисон оказался добропорядочным гражданином — по их словам, уважаемым антикваром — женатым на художнице с определенной репутацией, чье имя Джонас узнал. Хороший художник должен быть чувствительным, проницательным, способным видеть мир яснее, чем его видит большинство людей. Не так ли? Если бы она была замужем за плохим человеком, она бы знала это и не осталась бы замужем за ним. На этот раз были все основания полагать, что была спасена жизнь, которую следовало спасти.

Джонас только жалел, что его действия всегда были такими правильными.

Он отвернулся от кровати и сделал два шага к окну. Пятью этажами ниже под фонарями с закрытыми крышами виднелась почти пустынная автостоянка. Падающий дождь взбил лужи, так что казалось, что они кипят, как будто подземный огонь пожирал асфальт снизу.

Он смог определить место, где была припаркована машина Кари Довелл, и долго смотрел на нее. Он безмерно восхищался Кари. Он также находил ее привлекательной. Иногда ему снилось, что он с ней, и это был удивительно утешительный сон. Он мог признаться, что временами тоже хотел ее, и ему была приятна мысль, что она, возможно, тоже хочет его. Но она ему не нужна была. Ему не нужно было ничего, кроме своей работы, удовлетворения от того, что время от времени он побеждает Смерть, и ...

“Что-то ... снаружи … там ...”

Первое слово прервало размышления Джонаса, но голос был таким тонким и мягким, что он не сразу понял, откуда он. Он обернулся, глядя в сторону открытой двери, предполагая, что голос доносился из коридора, и только на третьем слове понял, что говоривший - Харрисон.

Голова пациента была повернута к Джонасу, но его глаза были устремлены в окно.

Быстро подойдя к краю кровати, Джонас взглянул на электрокардиограф и увидел, что сердце Харрисона бьется быстро, но, слава Богу, ритмично.

“Что-то ... там есть”, - повторил Харрисон.

В конце концов, его взгляд был сосредоточен не на самом окне, не на чем-то таком близком, как это, а на какой-то далекой точке в ненастной ночи.

“Просто дождь”, - заверил его Джонас.

“Нет”

“Всего лишь небольшой зимний дождик”.

“Что-то плохое”, - прошептал Харрисон.

В коридоре раздались торопливые шаги, и через открытую дверь в почти темную палату ворвалась молодая медсестра. Ее звали Рамона Перес, и Джонас знал, что она компетентна и неравнодушна.

“О, доктор Найберн, хорошо, что вы здесь. Устройство телеметрии, его сердцебиение—”

“Ускорился, да, я знаю. Он только что проснулся”.

Рамона подошла к кровати и включила лампу над ней, чтобы лучше видеть пациента.

Харрисон все еще смотрел в залитое дождем окно, словно не замечая Джонаса и медсестру. Голосом, еще более мягким, чем раньше, тяжелым от усталости, он повторил: “Там что-то есть”. Затем его глаза сонно затрепетали и закрылись.

“Мистер Харрисон, вы меня слышите?” спросил Джонас.

Пациент не ответил.

ЭКГ показала быстрое замедление сердцебиения: от ста сорока до ста двадцати ударов в минуту.

“Мистер Харрисон?”

Девяносто в минуту. Восемьдесят.

“Он снова спит”, - сказала Рамона.

“Похоже на то”.

“Хотя я просто сплю”, - сказала она. “Теперь не может быть и речи о том, что это кома”.

“Не кома”, - согласился Джонас.

“И он говорил. В его словах был смысл?”

“Вроде того. Но трудно сказать”. Сказал Джонас, перегибаясь через перила кровати, чтобы изучить веки мужчины, которые трепетали от быстрого движения глаз под ними. Фаза быстрого сна. Харрисону снова снился сон.

Снаружи дождь внезапно стал лить сильнее, чем раньше. Ветер тоже усилился и завывал за окном.

Рамона сказала: “Слова, которые я услышала, были четкими, а не невнятными”.

“Нет. Не невнятно. И он произнес несколько законченных предложений ”.

“Значит, у него нет афазии, - сказала она, - это потрясающе”.

Афазия, полная неспособность говорить или понимать устную или письменную речь, была одной из самых разрушительных форм повреждения головного мозга в результате болезни или травмы. Пострадавший таким образом пациент был вынужден использовать жесты для общения, а неадекватность пантомимы вскоре повергла его в глубокую депрессию, из которой иногда не было выхода.

Харрисон, очевидно, был свободен от этого проклятия. Если бы он также был свободен от паралича и если бы в его памяти было не слишком много дыр, у него были хорошие шансы в конце концов встать с постели и вести нормальную жизнь.

“Давайте не будем делать поспешных выводов”, - сказал Джонас. “Давайте не питать ложных надежд. Ему еще предстоит пройти долгий путь. Но вы можете занести в его личное дело, что он впервые пришел в сознание в половине двенадцатого, через два часа после реанимации ”.

Харрисон что-то бормотал во сне.

Джонас склонился над кроватью и приложил ухо к губам пациента, которые едва шевелились. Слова были слабыми, доносились на его неглубоких выдохах. Это было похоже на призрачный голос, услышанный по открытому радиоканалу, транслируемый со станции на другом конце света, отраженный от странного инверсионного слоя высоко в атмосфере и отфильтрованный через такое большое пространство и плохую погоду, что звучал таинственно и пророчески, несмотря на то, что был менее чем наполовину понятен.

“Что он говорит?” Спросила Рамона.

Снаружи нарастал вой бури, и Джонас не мог разобрать достаточно слов Харрисона, чтобы быть уверенным, но ему показалось, что мужчина повторяет то, что говорил раньше: “Что-то ... там ...”

Внезапно завыл ветер, и дождь забарабанил в окно с такой силой, что, казалось, вот-вот разобьет стекло.


14


Вассаго любил дождь. Грозовые тучи заволокли небо, не оставив просветов, сквозь которые могла бы проглядеть слишком яркая луна. Ливень также приглушил свет уличных фонарей и фар встречных машин, приглушил блеск неоновых вывесок и в целом смягчил ночную обстановку округа Ориндж, позволив ему вести машину с большим комфортом, чем могли обеспечить одни только солнцезащитные очки.

Из своего убежища он отправился на запад, затем на север вдоль побережья, в поисках бара, где было бы приглушенно освещение и можно было встретить одну-две женщины, заслуживающие внимания. Многие заведения были закрыты по понедельникам, а в других поздним вечером, между получасом и ведьминым часом, активность была не слишком велика.

Наконец он нашел кафе в Ньюпорт-Бич, вдоль шоссе Пасифик-Кост. Это было заведение Тони с навесом на улицу, рядами миниатюрных белых фонарей, очерчивающих линию крыши, и вывеской, рекламирующей ТАНЦЫ Ср По СБ / БИГ-БЭНД ДЖОННИ УИЛТОНА. Ньюпорт был самым богатым городом в округе с крупнейшей в мире частной гаванью для яхт, поэтому почти любое заведение, претендующее на богатую клиентуру, скорее всего, имело таковую. Начиная с середины недели, вероятно, был предоставлен парковщик, что не подходило для его целей, поскольку парковщик был потенциальным свидетелем, но в дождливый понедельник его не было видно.

Он припарковался на стоянке рядом с клубом, и когда заглушил двигатель, у него случился приступ. Он чувствовал себя так, как будто получил легкий, но продолжительный удар током. Его глаза закатились, и на мгновение ему показалось, что у него начались конвульсии, потому что он не мог дышать или глотать. У него вырвался непроизвольный стон. Атака длилась всего десять или пятнадцать секунд и закончилась тремя словами, которые, казалось, были произнесены внутри его головы: Что-то ... вышло … там ...Это была не просто случайная мысль, вызванная каким-то коротким замыканием синапса в его мозгу, поскольку она пришла к нему отчетливым голосом, с тембром и интонацией произносимых слов, отличных от мыслей. И не его собственным голосом, а голосом незнакомца. У него также было непреодолимое ощущение чужого присутствия в машине, как будто дух прошел через некий занавес между мирами, чтобы навестить его, чужеродное присутствие, которое было реальным, несмотря на то, что было невидимым. Затем эпизод закончился так же внезапно, как и начался.

Он посидел немного, ожидая повторения.

Дождь барабанил по крыше.

Машина тикала и постукивала, пока двигатель остывал.

Что бы ни случилось, теперь все кончено.

Он пытался понять этот опыт. Были ли эти слова — Там что—то есть - предупреждением, психическим предчувствием? Угрозой? К чему это относилось?

Казалось, что за пределами машины в ночи не было ничего особенного. Просто дождь. Благословенная темнота. Искаженные отражения электрических огней и вывесок мерцали на мокром тротуаре, в лужах и в потоках воды, льющихся по переполненным сточным канавам. На шоссе Пасифик Кост было редкое движение, но, насколько он мог видеть, никто не шел пешком — а он видел не хуже любой кошки.

Через некоторое время он решил, что поймет этот эпизод, когда ему будет предназначено его понять. Размышления над ним ничего не дали. Если это и была угроза, из какого бы источника она ни исходила, это его не беспокоило. Он был неспособен на страх. Это было самое лучшее в том, что он покинул мир живых, даже если он временно застрял в пограничье по эту сторону смерти: ничто в мире не внушало ему страха.

Тем не менее, этот внутренний голос был одной из самых странных вещей, которые он когда-либо испытывал. И он был не совсем лишен запаса странных переживаний, с которыми можно было бы это сравнить.

Он вылез из своего серебристого "Камаро", захлопнул дверцу и направился ко входу в клуб. Шел холодный дождь. На порывистом ветру листья пальм гремели, как старые кости.


15


Линдси Харрисон также находилась на пятом этаже, в дальнем конце главного коридора от своего мужа. Когда Джонас вошел и приблизился к кровати, из комнаты мало что было видно, потому что там не горел даже зеленый огонек кардиомонитора. Женщину было едва видно.

Он подумал, не попытаться ли ему разбудить ее, и был удивлен, когда она заговорила:

“Кто ты такой?”

Он сказал: “Я думал, ты спишь”.

“Не могу уснуть”.

“Разве они тебе ничего не дали?”

“Это не помогло”.

Как и в комнате ее мужа, дождь барабанил в окно с угрюмой яростью. Джонас слышал, как потоки воды низвергаются каскадом через расположенную неподалеку алюминиевую водосточную трубу.

“Как ты себя чувствуешь?” спросил он.

“Как, черт возьми, ты думаешь, что я чувствую?” Она попыталась вложить в слова гнев, но была слишком измучена и слишком подавлена, чтобы справиться с этим.

Он опустил перила кровати, сел на край матраса и протянул руку, полагая, что ее глаза лучше приспособлены к полумраку, чем его. “Дай мне свою руку”.

“Почему?”

“I'm Jonas Nyebern. Я врач. Я хочу рассказать тебе о твоем муже, и почему-то мне кажется, что будет лучше, если ты просто позволишь мне держать тебя за руку ”.

Она молчала.

“Сделай мне приятное”, - сказал он.

Хотя женщина считала, что ее муж мертв, Джонас не хотел мучить ее, скрывая свой отчет о реанимации. По опыту он знал, что хорошие новости такого рода могут быть такими же шокирующими для получателя, как и плохие; их нужно было сообщать с осторожностью и деликатностью. При поступлении в больницу у нее был легкий бред, в основном в результате облучения и шока, но это состояние было быстро устранено с помощью тепла и медикаментов. Вот уже несколько часов она владела собой - достаточно долго, чтобы осознать смерть мужа и начать искать способ хоть как-то примириться со своей потерей. Хотя она была глубоко опечалена и далеко не смирилась со своим вдовством, к настоящему времени она нашла выступ на эмоциональном обрыве, с которого упала, узкую площадку, ненадежную стабильность, с которой он собирался сбросить ее.

Тем не менее, он мог бы быть с ней более откровенным, если бы мог сообщить ей чистые хорошие новости. К сожалению, он не мог обещать, что ее муж станет полностью самим собой, без следов пережитого, способным вернуться к своей прежней жизни без сучка и задоринки. Им понадобятся часы, возможно, дни, чтобы осмотреть и оценить Харрисона, прежде чем они смогут рискнуть сделать прогноз относительно вероятности полного выздоровления. После этого его могут ждать недели или месяцы физической терапии и трудотерапии без гарантии эффективности.

Джонас все еще ждал ее руки. Наконец она неуверенно протянула ее.

В своей лучшей врачебной манере он быстро изложил основы реаниматологии. Когда она начала понимать, почему он решил, что ей нужно знать о таком эзотерическом предмете, ее хватка на его руке внезапно усилилась.


16


В комнате 518 Хэтч тонул в море дурных снов, которые были ничем иным, как разрозненными образами, сливающимися друг с другом даже без нелогичного повествования, которое обычно формирует кошмары. Несомый ветром снег. Огромное колесо обозрения, иногда украшенное праздничными огнями, иногда темное, разбитое и зловещее в ночи, проливающейся дождем. Рощи деревьев-пугал, корявых и углистых, зимой облетевших без листьев. Грузовик с пивом ехал под углом по занесенному снегом шоссе. Туннель с бетонным полом, который уходил вниз, в абсолютную черноту, во что-то неизвестное, что наполняло его разрывающим сердце ужасом. Его потерянный сын Джимми, лежащий с желтоватой кожей на больничных простынях, умирающий от рака. Вода, холодная и глубокая, непроницаемая, как чернила, простирающаяся до всех горизонтов, из которой невозможно выбраться. Обнаженная женщина, ее голова запрокинута назад, руки сжимают распятие …

Часто он замечал безликую и таинственную фигуру на границе сновидений, одетую в черное, как какой-нибудь мрачный жнец, двигающуюся в такой плавной гармонии с тенями, что он сам мог бы быть всего лишь тенью. В других случаях жнец не был частью сцены, но казался точкой зрения, с которой за ней наблюдали, как будто Хэтч смотрел глазами другого человека — глазами, которые смотрели на мир со всей сострадательной, голодной, расчетливой практичностью кладбищенской крысы.

На какое-то время сон приобрел больше повествовательный характер, в котором Хэтч обнаружил, что бежит по платформе железнодорожного вокзала, пытаясь догнать пассажирский вагон, который медленно отъезжал по отходящей колее. Через одно из окон поезда он увидел Джимми, изможденного, с ввалившимися глазами, охваченного болезнью, одетого только в больничный халат, который печально смотрел на Хэтча, подняв маленькую ручку и махая ему на прощание, на прощание, на прощание.Хэтч в отчаянии потянулся к вертикальному поручню рядом с трапом в конце вагона Джимми, но поезд набирал скорость; Хэтч терял почву под ногами; ступеньки соскальзывали. Маленькое бледное личико Джимми потеряло четкость и, наконец, исчезло, когда мчащийся пассажирский вагон растворился в ужасном ничто за станционной платформой, в лишенной света пустоте, которую Хэтч осознал только сейчас. Затем мимо него начала скользить другая легковушка (клацанье-клацанье, клацанье-клацанье), и он был поражен, увидев Линдси, сидящую у одного из окон и смотрящую на платформу с потерянным выражением лица. Хэтч позвал ее — “Линдси!” — но она не слышала и не видела его, казалось, она была в трансе, поэтому он снова побежал, пытаясь сесть в ее машину (клац-клац, клац-клац), которая отъехала от него, как это сделал Джимми.“Линдси!” Его рука была в нескольких дюймах от перил рядом с лестницей для посадки.… Внезапно перила и лестница исчезли, и поезд больше не был поездом. С жуткой плавностью всех изменений во всех снах оно превратилось в американские горки в парке развлечений, на которых начинается захватывающая поездка. (Клацанье-клацанье.) Хэтч доехал до конца платформы, но не смог сесть в машину Линдси, и она рванула прочь от него, вверх по первому крутому склону длинной и волнистой трассы.Затем мимо него проехала последняя машина в караване, сразу за машиной Линдси. В ней был один пассажир. Фигура в черном, вокруг которой сгустились тени, похожие на воронов на кладбищенской ограде, сидела перед машиной, склонив голову, его лицо скрывали густые волосы, спадавшие вперед на манер монашеского капюшона. (Клац-клац!) Хэтч кричал Линдси, предупреждая ее оглянуться и быть в курсе того, что ехало в машине позади нее, умоляя ее быть осторожной и крепко держаться, ради Бога, держись крепче! Гусеничная вереница сцепленных машин достигла вершины холма, на мгновение зависла там, как будто время остановилось, затем исчезла в наполненном криками падении вниз по дальнему склону.

Рамона Перес, ночная медсестра, работающая в крыле пятого этажа, в котором находилась палата 518, стояла у кровати, наблюдая за своим пациентом. Она беспокоилась о нем, но пока не была уверена, что ей стоит отправляться на поиски доктора Найберна.

Согласно данным кардиомонитора, пульс Харрисона сильно колебался. Обычно он составлял от семидесяти до восьмидесяти ударов в минуту. Периодически, однако, оно поднималось до ста сорока. С положительной стороны, она не наблюдала признаков серьезной аритмии.

На его кровяное давление повлияло учащенное сердцебиение, но ему явно не угрожал инсульт или кровоизлияние в мозг, связанное с резким повышением артериальной гипертензии, потому что его систолическое значение никогда не было опасно высоким.

Он сильно вспотел, а круги вокруг его глаз были такими темными, что, казалось, их нанесли актерской гримом. Он дрожал, несмотря на наваленные на него одеяла. Пальцы его левой руки— открытые из—за внутривенного введения, время от времени подергивались, хотя и недостаточно сильно, чтобы потревожить иглу, введенную чуть ниже сгиба локтя.

Шепотом он повторял имя своей жены, иногда с заметной настойчивостью: “Линдси … Линдси … Линдси, нет!”

Очевидно, что Харрисону снился сон, а события в кошмарном сне могут вызывать физиологические реакции ничуть не меньше, чем наяву.

В конце концов Рамона решила, что учащенное сердцебиение было исключительно результатом кошмаров бедняги, а не признаком подлинной дестабилизации сердечно-сосудистой системы. Ему ничего не угрожало. Тем не менее, она оставалась у его постели, присматривая за ним.


17


Вассаго сидел за столиком у окна с видом на гавань. Он пробыл в гостиной всего пять минут, но уже заподозрил, что это неподходящие охотничьи угодья. Атмосфера была совершенно неподходящей. Он пожалел, что заказал выпивку.

По вечерам в понедельник танцевальной музыки не было, но в одном углу работал пианист. Он не исполнял ни безвольных исполнений песен 30-х и 40-х годов, ни нарочито мягких аранжировок легкого для прослушивания рок-н-ролла, которые разлагали мозги постоянным посетителям лаунжей. Но он сочинил не менее вредные повторяющиеся мелодии номеров New Age, написанные для тех, кто считал музыку в лифтах слишком сложной и интеллектуально обременительной.

Вассаго предпочитал музыку с жестким ритмом, быструю и драйвовую, что заставляло его напрягаться. С тех пор, как он стал гражданином пограничья, он не мог получать удовольствие от большей части музыки, поскольку ее упорядоченные структуры раздражали его. Он мог терпеть только атональную, резкую, немелодичную музыку. Он реагировал на резкие смены тональностей, оглушительно ломающиеся аккорды и визгливые гитарные риффы, которые действовали на нервы. Он наслаждался диссонансом и ломаными паттернами ритма. Он был взволнован музыкой, которая наполнила его разум образами крови и насилия.

Для Вассаго пейзаж за большими окнами из-за своей красоты был таким же неприятным, как и музыка для лаунжа. Парусники и моторные яхты теснились друг у друга в частных доках вдоль гавани. Они были пришвартованы, паруса свернуты, двигатели беззвучны, лишь слегка покачиваясь, потому что гавань была хорошо защищена, а шторм не был особенно свирепым. Немногие из богатых владельцев действительно жили на борту, независимо от размера судна и удобств, поэтому свет горел только в нескольких иллюминаторах. Дождь, кое-где превращавшийся в ртуть в свете причальных огней, барабанил по лодкам, бисером ложился на их блестящую обшивку, стекал, как расплавленный металл, по мачтам, палубам и шпигатам. Он терпеть не мог красивости, сцен на открытках с гармоничной композицией, потому что они казались фальшивыми, ложью о том, каким на самом деле является мир. Вместо этого его привлекли визуальный диссонанс, неровные формы, злокачественные и гноящиеся образования.

Гостиная с плюшевыми креслами и приглушенным янтарным освещением была слишком мягкой для такого охотника, как он. Это притупило его инстинкты убийцы.

Он оглядел посетителей, надеясь найти качественный предмет, подходящий для его коллекции. Если бы он увидел что-то действительно превосходное, что возбудило бы его жажду приобретения, даже отупляющая атмосфера не смогла бы подорвать его энергию.

В баре сидело несколько мужчин, но они не представляли для него никакого интереса. Трое мужчин из его коллекции были его вторым, четвертым и пятым приобретением, взятым потому, что они были уязвимы и находились в одиночестве, что позволило ему одолеть их и увести незамеченными. Он не испытывал отвращения к убийству мужчин, но предпочитал женщин. Молодых женщин. Ему нравилось убивать их до того, как они смогут породить еще больше жизни.

Единственными по-настоящему молодыми людьми среди посетителей были четыре женщины лет двадцати с небольшим, которые сидели у окон, через три столика от него. Они были навеселе и немного легкомысленны, сгорбились, как будто обменивались сплетнями, оживленно разговаривали, периодически разражаясь взрывами смеха.

Одна из них была достаточно хорошенькой, чтобы вызвать ненависть Вассаго к красивым вещам. У нее были огромные шоколадно-карие глаза и животная грация, которая напомнила ему олениху. Он назвал ее “Бэмби”. Ее волосы цвета воронова крыла были коротко подстрижены, обнажая нижние половинки ушей.

Это были исключительные уши, большие, но изящной формы. Он подумал, что мог бы сделать с ними что-нибудь интересное, и продолжал наблюдать за ней, пытаясь решить, соответствует ли она его стандартам.

Бэмби говорила больше, чем ее друзья, и она была самой громкой в группе. Ее смех тоже был самым громким - ослиный рев. Она была исключительно привлекательной, но ее непрекращающаяся болтовня и раздражающий смех портили впечатление. Очевидно, ей нравился звук собственного голоса.

Ей было бы значительно лучше, подумал он, если бы она осталась глухонемой.

Его охватило вдохновение, и он выпрямился на своем стуле. Отрезав ей уши, заправив их в мертвый рот и зашив губы, он бы аккуратно символизировал фатальный изъян в ее красоте. Это было видение такой простоты и в то же время такой силы, что—

“Один ром с колой”, - сказала официантка, ставя стакан и бумажную салфетку для коктейля на стол перед Вассаго. “Вы хотите оплатить счет?”

Он поднял на нее глаза, растерянно моргая. Это была полная женщина средних лет с каштановыми волосами. Он мог довольно отчетливо видеть ее сквозь свои солнцезащитные очки, но в лихорадке творческого возбуждения ему было трудно ее узнать.

Наконец он сказал: “Счет? Э-э, нет. наличными, спасибо, мэм”.

Когда он достал свой бумажник, на ощупь он был совсем не похож на бумажник, а на одно из ушей Бэмби. Когда он провел большим пальцем взад-вперед по гладкой коже, он почувствовал не то, что было там, а то, что вскоре могло стать доступным для его ласки: изящные хрящевые выступы, образующие ушную раковину и ушную раковину, изящные изгибы каналов, которые фокусировали звуковые волны внутрь, к барабанной перепонке.…

Он понял, что официантка снова заговорила с ним, назвав цену его напитка, а затем он понял, что она делает это уже во второй раз. Он теребил свой бумажник в течение долгих, восхитительных секунд, мечтая наяву о смерти и уродстве.

Он выудил хрустящую банкноту, не глядя на нее, и протянул ей.

“Здесь сотня”, - сказала она. “У тебя нет чего-нибудь поменьше?”

“Нет, мэм, извините”, - сказал он, горя нетерпением избавиться от нее, - “вот и все”.

“Мне придется вернуться в бар, чтобы взять столько сдачи”.

“Хорошо, да, как скажешь. Спасибо, мэм”.

Когда она отошла от его столика, он снова обратил свое внимание на четырех молодых женщин — только для того, чтобы обнаружить, что они уходят. Они приближались к двери, на ходу надевая пальто.

Он начал подниматься, намереваясь последовать за ними, но замер, услышав свой голос: “Линдси”.

Он не называл этого имени. Никто в баре не слышал, как он это произнес. Он был единственным, кто отреагировал, и его реакция была полной неожиданностью.

На мгновение он заколебался, положив одну руку на стол, другую - на подлокотник кресла, на полпути к ногам. Пока он был парализован в этой позе нерешительности, четыре молодые женщины покинули гостиную. Бэмби стала интересовать его меньше, чем загадочное имя — “Линдси”, — поэтому он сел.

Он не знал никого по имени Линдси.

Он никогда не знал никого по имени Линдси.

Не было никакого смысла в том, что он вдруг произнес это имя вслух.

Он посмотрел в окно на гавань. Сотни миллионов долларов удовлетворения своего эго поднимались и опускались, покачиваясь из стороны в сторону на волнующейся воде. Лишенное солнца небо было еще одним морем наверху, таким же холодным и безжалостным, как и внизу. Воздух был полон дождя, похожего на миллионы серых и серебристых нитей, как будто природа пыталась пришить океан к небесам и тем самым уничтожить узкое пространство между ними, где была возможна жизнь.Будучи одним из живых, одним из мертвых, а теперь еще и одним из живых мертвецов, он считал себя предельно утонченным, настолько опытным, насколько только может надеяться стать мужчина, рожденный женщиной. Он предполагал, что мир не таит в себе ничего нового для него, нечему его научить. Теперь это. Сначала припадок в машине: Там что-то есть! А теперь Линдси. Эти два переживания были разными, потому что во второй раз он не услышал голоса в своей голове, и когда он заговорил, это был его собственный знакомый голос, а не незнакомый. Но оба события были настолько необычными, что он знал, что они связаны. Когда он смотрел на пришвартованные лодки, гавань и темный мир за ее пределами, все это начинало казаться ему более загадочным, чем когда-либо.

Он взял свой ром с колой. Он сделал большой глоток.

Ставя напиток на стол, он сказал: “Линдси”.

Стакан звякнул о стол, и он чуть не опрокинул его, потому что название снова удивило его. Он не произносил его вслух, чтобы обдумать его значение. Скорее, оно вырвалось у него, как и раньше, на этот раз чуть более прерывисто и несколько громче.

Интересно.

Гостиная казалась ему волшебным местом.

Он решил на некоторое время остепениться и посмотреть, что будет дальше.

Когда официантка принесла сдачу, он сказал: “Я бы хотел еще выпить, мэм”. Он протянул ей двадцатку. “Об этом позаботятся, а сдачу, пожалуйста, оставьте себе”.

Довольная чаевыми, она поспешила обратно в бар.

Вассаго снова повернулся к окну, но на этот раз он смотрел на свое отражение в стекле, а не на гавань за ним. Тусклый свет в гостиной не отбрасывал достаточно яркого света на стекло, чтобы дать ему детальное изображение. В этом мутном зеркале его солнцезащитные очки плохо выделялись. На его лице, казалось, были две зияющие глазницы, как у черепа без плоти. Иллюзия понравилась ему.

Хриплым шепотом, недостаточно громким, чтобы привлечь внимание кого-либо еще в гостиной, но с большей настойчивостью, чем раньше, он сказал: “Линдси, нет!”

Он ожидал этой вспышки гнева не больше, чем двух предыдущих, но это не смутило его. Он быстро свыкся с фактом этих загадочных событий и начал пытаться понять их. Ничто не могло удивить его надолго. В конце концов, он побывал в Аду и вернулся обратно, как в реальном Аду, так и в том, что находится под домом смеха, так что вторжение фантастического в реальную жизнь не испугало и не внушило благоговейный трепет.

Он выпил третью порцию рома с колой. Когда прошло больше часа без дальнейших событий, и когда бармен объявил последний раунд вечера, Вассаго ушел.

Потребность все еще была с ним, потребность убивать и созидать. Это был сильный жар в его животе, который не имел никакого отношения к рому, такое стальное напряжение в груди, что его сердце могло быть часовым механизмом с заведенной до предела пружиной. Он пожалел, что не пошел за женщиной с глазами лани, которую назвал Бэмби.

Отрезал бы он ей уши, когда она наконец умерла - или пока она была еще жива?

Смогла бы она понять художественное заявление, которое он делал, зашивая ее губы на ее полном рту? Вероятно, нет. Ни у кого из остальных не хватило ума или проницательности, чтобы оценить его исключительный талант.

На почти пустынной парковке он некоторое время стоял под дождем, позволяя ему пропитаться и немного погасить огонь своей одержимости. Было почти два часа ночи. До рассвета оставалось недостаточно времени, чтобы поохотиться. Ему придется вернуться в свое убежище без пополнения своей коллекции. Если он хотел хоть немного поспать в течение предстоящего дня и быть готовым к охоте со следующим наступлением темноты, ему пришлось умерить свой пылающий творческий порыв.

В конце концов он начал дрожать. Жар внутри него сменился непрекращающимся ознобом. Он поднял руку, коснулся своей щеки. Его лицу было холодно, но пальцы были еще холоднее, как мраморная рука статуи Давида, которой он восхищался в мемориальном саду на кладбище Форест-Лоун, когда еще был одним из живых.

Так было лучше.

Открыв дверцу машины, он еще раз оглядел пронизанную дождем ночь. На этот раз по собственной воле он сказал: “Линдси?”

Ответа нет.

Кем бы она ни была, ей еще не суждено было пересечь его путь.

Ему придется набраться терпения. Он был озадачен, следовательно, очарован и любопытен. Но что бы ни происходило, все будет происходить в своем собственном темпе. Одной из добродетелей умершего было терпение, и хотя он все еще был наполовину жив, он знал, что сможет найти в себе силы сравняться с терпением покойного.


18


Рано утром во вторник, через час после рассвета, Линдси больше не могла спать. У нее болел каждый мускул и сустав, и то, что она выспалась, ни на йоту не уменьшило ее истощения. Ей не нужны были успокоительные. Не в силах больше терпеть промедление, она настояла, чтобы ее отвели в палату Хэтча. Старшая медсестра обсудила это с Джонасом Найберном, который все еще находился в больнице, затем отвезла Линдси по коридору в номер 518.

Найберн был там, с красными глазами и помятый. Простыни на кровати, ближайшей к двери, не были откинуты, но они были смяты, как будто доктор по крайней мере один раз за ночь растянулся отдохнуть.

К этому времени Линдси узнала о Найберне достаточно — кое-что от него, большую часть от медсестер, — чтобы знать, что он был местной легендой. Он был занятым сердечно-сосудистым хирургом, но за последние два года, после того как потерял жену и двоих детей в результате какого-то ужасного несчастного случая, он уделял все меньше времени хирургии и все больше реаниматологии. Его приверженность своей работе была слишком сильной, чтобы ее можно было назвать простой преданностью. Это была скорее одержимость. В обществе, которое изо всех сил пыталось оправиться от трех десятилетий потакания своим желаниям и мефертизма, было легко восхищаться таким самоотверженным человеком, как Найберн, и, казалось, все действительно восхищались им.

Линдси, например, восхищалась им до чертиков. В конце концов, он спас Хэтчу жизнь.

Его усталость выдавали только налитые кровью глаза и помятая одежда, Найберн быстро отодвинул занавеску, окружавшую ближайшую к окну кровать. Он взялся за ручки инвалидного кресла Линдси и подкатил ее к постели мужа.

Ночью гроза прошла. Утреннее солнце косо пробивалось сквозь планки цветных жалюзи, отбрасывая на простыни и одеяла тени и золотистый свет.

Хэтч лежал под этой искусственной тигровой шкурой, обнажая только одну руку и лицо. Хотя его кожа была раскрашена тем же камуфляжем джунглевой кошки, что и постельное белье, его крайняя бледность была очевидна. Сидя в инвалидном кресле и глядя на Хэтча под странным углом через перила кровати, Линдси почувствовала тошноту при виде уродливого синяка, который расползался от зашитой раны на его лбу. Если бы не кардиомонитор и едва заметное поднимание и опускание груди Хэтча при дыхании, она бы предположила, что он мертв.

Но он был жив, жив, и она почувствовала стеснение в груди и горле, которое предвещало слезы так же верно, как молния - признак приближающегося грома. Перспектива слез удивила ее, ускорив дыхание.

С того момента, как их "Хонда" съехала с обрыва в овраг, на протяжении всего физического и эмоционального испытания только что прошедшей ночи Линдси ни разу не плакала. Она не гордилась своим стоицизмом; просто она была такой, какой была.

Нет, вычеркни это.

Именно такой она должна была стать во время схватки Джимми с раком. Со дня постановки диагноза и до конца жизни ее мальчику потребовалось девять месяцев, чтобы умереть, именно столько времени ей потребовалось, чтобы с любовью сформировать его в своем чреве. Каждый день после этой смерти Линдси ничего так не хотела, как свернуться калачиком в постели, укрыться с головой одеялом и плакать, просто позволить слезам литься до тех пор, пока вся влага из ее тела не иссякнет, пока она не высохнет, не рассыплется в прах и не перестанет существовать. Сначала она плакала. Но ее слезы напугали Джимми, и она поняла, что любое проявление ее внутреннего смятения было бессовестным потаканием своим желаниям. Даже когда она плакала наедине, Джимми понял это позже; он всегда был проницательным и чувствительным не по годам, и его болезнь, казалось, заставила его острее осознавать все. Современная теория иммунологии придает значительный вес важности позитивного отношения, смеха и уверенности в себе как оружия в битве с опасными для жизни болезнями. Поэтому она научилась подавлять свой ужас от перспективы потерять его. Она подарила ему смех, любовь, уверенность, мужество — и у него никогда не было причин сомневаться в ее уверенности в том, что он победит злокачественную опухоль.

К тому времени, когда Джимми умер, Линдси настолько преуспела в подавлении своих слез, что просто не могла их снова вызвать. Лишенная облегчения, которое могли бы дать ей легкие слезы, она скатилась по спирали в потерянное время отчаяния. Она сбросила вес — десять фунтов, пятнадцать, двадцать — пока не стала совсем истощенной. Она не утруждала себя мытьем головы, уходом за цветом лица или глажкой одежды. Убежденная, что она подвела Джимми, что она поощряла его полагаться на нее, но тогда не была достаточно особенной, чтобы помочь ему избавиться от болезни, она не верила, что заслуживает получать удовольствие от еды, от своей внешности, от книги, фильма, музыки, от чего бы то ни было. В конце концов, проявив много терпения и доброты, Хэтч помог ей увидеть, что ее настойчивое желание взять на себя ответственность за слепой поступок судьбы было, в своем роде, такой же болезнью, как рак Джимми.

Хотя она все еще не могла плакать, она выбралась из психологической ямы, которую сама для себя вырыла. Однако с тех пор она жила на краю ямы, ее равновесие было неустойчивым.

Ее первые слезы за долгое-долгое время были неожиданными, выбивающими из колеи. Глаза защипало, стало жарко. Зрение затуманилось. Не веря своим глазам, она подняла дрожащую руку, чтобы коснуться теплых дорожек на своих щеках.

Найберн достал бумажную салфетку из коробки на ночном столике и протянул ей.

Эта маленькая доброта подействовала на нее несоизмеримо с тем вниманием, которое стояло за ней, и у нее вырвался тихий всхлип.

“Линдси...”

Из-за того, что у него пересохло в горле после перенесенного испытания, его голос был хриплым, чуть громче шепота. Но она сразу поняла, кто с ней говорил, и что это был не Найберн.

Она поспешно вытерла глаза салфеткой и наклонилась вперед в инвалидном кресле, пока ее лоб не коснулся холодных перил кровати. Голова Хэтча была повернута к ней. Его глаза были открыты, и они выглядели ясными, настороженными.

“Линдси...”

Он нашел в себе силы высунуть правую руку из-под одеяла и протянуть к ней.

Она просунула руку между перилами. Она взяла его за руку.

Его кожа была сухой. На его истертой ладони был тонкий бинт. Он был слишком слаб, чтобы пожать ее руку сильнее, чем самое слабое пожатие, но он был теплым, благословенно теплым и живым.

“Ты плачешь”, - сказал Хэтч.

Она тоже была жестче, чем когда-либо, заливалась слезами, но сквозь них улыбалась. Горе не смогло пролить ее первые слезы за пять ужасных лет, но радость наконец дала им волю. Она плакала от радости, и это казалось правильным, казалось исцеляющим. Она почувствовала, как ослабевает давнее напряжение в ее сердце, как будто рассасываются затянувшиеся спайки старых ран, и все потому, что Хэтч был жив, был мертв, но теперь ожил.

Если чудо не может поднять настроение, то что же может?

Хэтч сказал: “Я люблю тебя”.

Буря слез превратилась в поток, о боже, в океан, и она услышала, как в ответ прошептала “Я люблю тебя”, а затем почувствовала, как Найберн успокаивающе положил руку ей на плечо - еще одна маленькая доброта, которая казалась огромной, и от этого она заплакала еще сильнее. Но она смеялась, даже когда плакала, и увидела, что Хэтч тоже улыбается.

“Все в порядке”, - хрипло сказал Хэтч. “Худшее ... позади. Худшее ... теперь позади нас. ...”


19


В дневное время, когда Вассаго оставался вне досягаемости солнца, он парковал Camaro в подземном гараже, который когда-то был заполнен электрическими трамваями, тележками и грузовиками, используемыми бригадой технического обслуживания парка. Все эти машины давно исчезли, их забрали кредиторы. Camaro одиноко стоял в центре этого промозглого помещения без окон.

Из гаража Вассаго спустился по широкой лестнице — лифты не работали годами — на еще более глубокий подземный уровень. Весь парк был построен на цокольном этаже, где когда-то располагался штаб-квартира службы безопасности с множеством видеомониторов, способных видеть каждую нишу территории, центр управления поездками, который был еще более сложным высокотехнологичным гнездом из компьютеров и мониторов, столярных и электротехнических мастерских, кафетерия для персонала, шкафчиков и раздевалок для сотен ряженых сотрудников, работающих каждую смену, лазарета скорой помощи, деловых офисов и многого другого.

Вассаго без колебаний прошел мимо двери на этот уровень и продолжил спуск в подвал в самом низу комплекса. Даже в сухих песках южной Калифорнии бетонные стены на такой глубине источали запах влажной извести.

Ни одна крыса не разбежалась перед ним, как он ожидал во время своего первого спуска в эти царства много месяцев назад. Он вообще нигде не видел крыс за все те недели, что бродил по мрачным коридорам и тихим комнатам этого огромного здания, хотя был бы не прочь разделить с ними пространство. Ему нравились крысы. Они были пожирателями падали, разлагающимися гуляками, снующими уборщиками, которые убирали после смерти. Возможно, они никогда не вторгались в подвалы парка, потому что после его закрытия это место было практически опустошено. Все это было из бетона, пластика и металла, ничего биоразлагаемого, чем могли бы питаться крысы, немного пыльное, да, кое-где виднелась мятая бумага, но в остальном стерильное, как орбитальная космическая станция, и не представляющее интереса для грызунов.

В конце концов крысы могли найти его коллекцию в Аду на дне дома смеха и, насытившись, разбрелись бы оттуда. Тогда у него была бы подходящая компания в светлые часы, когда он не мог выходить на улицу с комфортом.

У подножия четвертого и последнего лестничного пролета, двумя уровнями ниже подземного гаража, Вассаго прошел через дверной проем. Дверь отсутствовала, как и практически все двери в комплексе, ее утащили утилизаторы и перепродали по несколько долларов за штуку.

За ним был туннель шириной восемнадцать футов. Пол был плоским, с нарисованной посередине желтой полосой, как будто это было шоссе — чем оно и было, в некотором роде. Бетонные стены изгибались вверх, соединяясь с потолком.

Часть этого самого нижнего уровня состояла из складских помещений, в которых когда-то хранилось огромное количество припасов. Пластиковые стаканчики и упаковки для бургеров, картонные коробки из-под попкорна и подставки для картошки фри, бумажные салфетки и маленькие пакетики из фольги с кетчупом и горчицей для многочисленных закусочных, разбросанных по территории. Деловые бланки для офисов. Упаковки с удобрениями и банки с инсектицидами для ландшафтной бригады. Все это — и все остальное, что может понадобиться маленькому городу, — давным-давно убрали. Помещения были пусты.

Сеть туннелей соединяла камеры хранения с лифтами, которые вели наверх, ко всем основным достопримечательностям и ресторанам. Товары можно было доставлять - или перевозить ремонтников — по всему парку, не беспокоя платящих клиентов и не разрушая фантазию, за которую они заплатили. Номера были нарисованы на стенах через каждые сто футов, чтобы отмечать маршруты, а на перекрестках были даже указатели со стрелками, чтобы лучше ориентироваться:

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

РЕСТОРАН В АЛЬПИЙСКОМ ШАЛЕ

КОСМИЧЕСКОЕ КОЛЕСО

ГОРА БИГ ФУТ

На следующем перекрестке Вассаго повернул направо, на следующем - налево, затем снова направо. Даже если бы его необыкновенное зрение не позволяло ему видеть в этих темных закоулках, он смог бы следовать желаемым маршрутом, потому что теперь он знал иссушенные артерии мертвого парка так же хорошо, как очертания собственного тела.

В конце концов он подошел к вывеске —FUNHOUSE MACHINERY" рядом с лифтом. Дверей лифта не было, как и кабины и подъемного механизма, проданных для повторного использования или на металлолом. Но шахта осталась, опускаясь примерно на четыре фута ниже пола туннеля и ведя вверх через пять этажей темноты на уровень, где размещались службы безопасности, управления аттракционами и парковые офисы, на самый нижний уровень дома развлечений, где он хранил свою коллекцию, затем на второй и третий этажи этого аттракциона.

Он соскользнул с края на дно шахты лифта. Он сел на старый матрас, который принес с собой, чтобы сделать свое убежище более удобным.

Когда он запрокинул голову, то смог разглядеть только пару этажей в неосвещенной шахте. Ржавые стальные прутья служебной лестницы исчезали во мраке.

Если бы он поднялся по лестнице на самый нижний уровень дома смеха, то оказался бы в служебном помещении за стенами Ада, откуда был получен доступ к механизмам, приводящим в действие цепной привод гондолы, и которые были отремонтированы - до того, как их увезли навсегда.

Дверь из этой камеры, замаскированная на дальней стороне под бетонный валун, открывалась в ныне высохшее озеро Гадес, из которого возвышался Люцифер.

Он находился в самой глубокой точке своего убежища, на четыре фута ниже, чем на два этажа ниже Ада. Там он чувствовал себя как дома, насколько это было возможно для него где бы то ни было. Находясь в мире живых, он двигался с уверенностью тайного повелителя вселенной, но никогда не чувствовал себя там своим. Хотя на самом деле он больше ничего не боялся, слабый ток тревоги пронизывал его с каждой минутой, которую он проводил за пределами суровых, черных коридоров и могильных покоев своего убежища.

Через некоторое время он открыл крышку прочного пластикового холодильника с пенопластовой подкладкой, в котором хранил банки рутбира. Ему всегда нравился рутбир. Хранить лед в холодильнике было слишком сложно, поэтому он просто пил газировку теплой. Он не возражал.

Он также хранил в холодильнике закуски: батончики Mars, стаканчики с арахисовым маслом Reese's, батончики Clark, пакет картофельных чипсов, упаковки крекеров с арахисовым маслом и сыром, Mallomars и печенье Oreo. Когда он перешел границу, что-то случилось с его метаболизмом; казалось, он мог есть все, что хотел, и сжигать это, не набирая веса и не становясь мягкотелым. И то, что он хотел съесть, по какой-то причине, которую он не понимал, было тем, что ему нравилось, когда он был ребенком.

Он открыл рутбир и сделал большой теплый глоток.

Он достал одно печенье из пакета Oreos. Он аккуратно разделил две шоколадные вафли, не повредив их. Кружочек белой глазури полностью прилип к вафле в его левой руке. Это означало, что он станет богатым и знаменитым, когда вырастет. Если бы оно прилипло к тому, что было у него в правой руке, это означало бы, что он станет знаменитым, но не обязательно богатым, что могло означать практически все, от звезды рок-н-ролла до наемного убийцы, который уберет президента Соединенных Штатов.

Если часть глазури прилипла к обеим вафлям, это означало, что вам придется съесть еще одно печенье или у вас вообще не будет будущего.

Облизывая сладкую глазурь, позволяя ей медленно раствориться на языке, он смотрел в пустую шахту лифта, думая о том, как интересно, что он выбрал заброшенный парк развлечений для своего убежища, когда в мире так много темных и безлюдных мест, из которых можно выбирать. Он бывал там несколько раз мальчиком, когда парк еще функционировал, последний раз восемь лет назад, когда ему было двенадцать, чуть больше чем за год до закрытия. В тот самый особенный вечер его детства он совершил там свое первое убийство, положив начало своему долгому роману со смертью. Теперь он вернулся.

Он слизнул остатки глазури.

Он съел первую шоколадную вафлю. Он съел вторую.

Он достал из пакета еще одно печенье.

Он отхлебнул теплого рутбира.

Он хотел умереть. Полностью умереть. Это был единственный способ начать свое существование на Другой Стороне.

“Если бы желания были коровами, - сказал он, - мы бы ели стейки каждый день, не так ли?”

Он съел второе печенье, допил рутбир, затем растянулся на спине и уснул.

Во сне ему снились сны. Это были странные сны о людях, которых он никогда не видел, о местах, в которых он никогда не был, о событиях, свидетелем которых он никогда не был. Вокруг него вода, куски плавучего льда, снег, покрывающий сильный ветер. Женщина в инвалидном кресле, смеющаяся и плачущая одновременно. Больничная койка, окруженная тенями и полосами золотого солнечного света. Женщина в инвалидном кресле, смеющаяся и плачущая. Женщина в инвалидном кресле, смеющаяся. Женщина в инвалидном кресле. Женщина.


Часть II

СНОВА ЖИВОЙ


На полях жизни собирают урожай

иногда выходит далеко не в сезон,

когда мы думали, что земля старая

и не мог видеть никакой земной причины

вставать на работу на рассвете,

и подвергнем наши мышцы испытанию.

С наступлением зимы и уходом осени,

просто кажется, что лучше всего отдохнуть, просто отдохнуть.

Но под зимними полями так холодно,

ждите, пока спящие семена сменят друг друга

нерожденный, и поэтому сердце хранит

надеюсь, что это исцелит все горькие раны.

На полях жизни собирают урожай.

— КНИГА ПОДСЧИТАННЫХ ПЕЧАЛЕЙ


ЧЕТЫРЕ


1


Хэтчу показалось, что время переместилось вспять, в четырнадцатый век, как будто он был обвиняемым в неверии, которого инквизиция судит за его жизнь.

В кабинете прокурора присутствовали два священника. Несмотря на средний рост, отец Хименес был таким же импозантным, как любой мужчина на фут выше, с черными как смоль волосами и глазами еще темнее, в черном костюме священника с римским воротничком. Он стоял спиной к окнам. Мягко покачивающиеся пальмы и голубое небо Ньюпорт-Бич позади него не улучшали атмосферу в отделанном панелями красного дерева, заставленном антиквариатом офисе, где они собрались, и силуэт Хименеса выглядел зловеще. Отцу Дюрану все еще было за двадцать и, возможно, на двадцать пять лет меньше, чем отцу Хименесу, он был худощав, с аскетичными чертами и бледным цветом лица. Молодой священник, казалось, был очарован коллекцией ваз сацума периода Мэйдзи, курильниц и чаш в большой витрине в дальнем конце кабинета, но Хэтч не мог отделаться от ощущения, что Дюран притворяется, что интересуется японским фарфором, а на самом деле украдкой наблюдает за ним и Линдси, когда они сидят бок о бок на диване в стиле Людовика XVI.

Присутствовали также две монахини, и они показались Хэтчу более угрожающими, чем священники. Они принадлежали к ордену, который предпочитал объемные, старомодные привычки, не так часто встречающиеся в наши дни. На них были накрахмаленные платочки, их лица были обрамлены овалами из белого полотна, что придавало им особенно суровый вид. Сестра Иммакулата, которая отвечала за Детский дом Святого Фомы, была похожа на большую черную хищную птицу, усевшуюся на кресло справа от дивана, и Хэтч не удивился бы, если бы она внезапно издала пронзительный крик и бросилась в полет, широко взмахнув мантией, пролетел по комнате и атаковал его пикирующей бомбой с намерением откусить ему нос. Ее исполнительным ассистентом была несколько более молодая, энергичная монахиня, которая безостановочно расхаживала по комнате, а ее взгляд был более проницательным, чем лазерный луч, режущий сталь. Хэтч временно забыл ее имя и думал о ней как о монахине без имени, потому что она напоминала ему Клинта Иствуда, игравшего Человека без имени в тех старых спагетти-вестернах.

Он был несправедлив, более чем несправедлив, немного иррациональен из-за нервного срыва мирового уровня. Все в офисе прокурора были там, чтобы помочь ему и Линдси. Отец Хименес, настоятель церкви Святого Фомы, который собрал значительную часть годового бюджета приюта, возглавляемого сестрой Иммакулатой, на самом деле был не более зловещ, чем священник из "Идущий моим путем", латиноамериканец Бинг Кросби, а отец Дюран казался милым и застенчивым. На самом деле сестра Иммакулата была похожа на хищную птицу не больше, чем на стриптизершу, а у монахини без имени была искренняя и почти постоянная улыбка, которая с лихвой компенсировала любые негативные эмоции, которые можно было прочесть в ее пронзительном взгляде. Священники и монахини пытались поддерживать непринужденную беседу; на самом деле Хэтч и Линдси были слишком напряжены, чтобы быть настолько общительными, насколько того требовала ситуация.

Так много было поставлено на карту. Именно это заставляло Хэтча нервничать, что было необычно, потому что обычно он был самым спокойным человеком, которого можно было найти после третьего часа соревнований по выпивке пива. Он хотел, чтобы встреча прошла хорошо, потому что от этого зависело счастье его и Линдси, их будущее, успех их новой жизни.

Ну, это тоже было неправдой. Это снова было преувеличением.

Он ничего не мог с собой поделать.

С тех пор как его реанимировали более семи недель назад, они с Линдси вместе пережили колоссальные эмоциональные изменения.

Долгая, удушающая волна отчаяния, накатившая на них после смерти Джимми, внезапно схлынула. Они поняли, что все еще вместе только благодаря медицинскому чуду. Не быть благодарными за эту отсрочку, не наслаждаться в полной мере отпущенным им временем сделало бы их неблагодарными как Богу, так и своим врачам. Более того — это было бы глупо. Они были правы, оплакивая Джимми, но где-то на этом пути они позволили горю перерасти в жалость к себе и хроническую депрессию, что было совсем не правильно.

Им нужна была смерть Хэтча, реанимация и близкая смерть Линдси, чтобы вырвать их из прискорбной привычки к мрачности, которая подсказала ему, что они более упрямы, чем он думал. Важно было то, что они испытали потрясение и были полны решимости наконец-то начать жить своей жизнью. ,,

Для них обоих налаживание жизни означало, что в доме снова появился ребенок. Желание иметь ребенка не было сентиментальной попыткой вернуть настроение прошлого, и это не было невротической потребностью заменить Джимми, чтобы окончательно смириться с его смертью. Они просто хорошо ладили с детьми; им нравились дети; и отдавать себя ребенку было невероятно приятно.

Им пришлось усыновить ребенка. В этом-то и была загвоздка. Беременность Линдси протекала тяжело, и ее роды были необычайно долгими и болезненными. Рождение Джимми было близким событием, и когда наконец он появился на свет, врачи сообщили Линдси, что она больше не сможет иметь детей.

Монахиня без имени перестала расхаживать по комнате, закатала просторный рукав своей рясы и посмотрела на наручные часы. “Может быть, мне стоит пойти посмотреть, что ее задерживает”.

“Дай ребенку еще немного времени”, - тихо сказала сестра Иммакулата. Пухлой белой рукой она разгладила складки своего одеяния. “Если ты зайдешь проведать ее, она почувствует, что ты не доверяешь ей в том, что она способна позаботиться о себе. В женском туалете нет ничего, с чем она не могла бы справиться сама. Я сомневаюсь, что у нее вообще была необходимость им пользоваться. Возможно, она просто хотела побыть одна за несколько минут до встречи, успокоить нервы ”.

Обращаясь к Линдси и Хэтчу, отец Джиминез сказал: “Извините за задержку”.

“Все в порядке”, - сказал Хэтч, ерзая на диване. “Мы понимаем. Мы сами немного нервничаем”.

Первоначальные расспросы дали понять, что множество — настоящая армия — пар ждали, когда появятся дети для усыновления. Некоторых держали в напряжении в течение двух лет. Хэтч и Линдси уже пять лет были бездетны, и у них не хватило терпения оказаться в конце чьего-либо списка ожидания.

У них оставалось только два варианта, первый из которых заключался в попытке усыновить ребенка другой расы, чернокожего, азиата или латиноамериканца. Большинство потенциальных приемных родителей были белыми и ждали белого ребенка, который мог бы сойти за их собственного, в то время как бесчисленные сироты из различных групп меньшинств были обречены на детские учреждения и несбывшиеся мечты стать частью семьи. Цвет кожи ничего не значил ни для Хэтча, ни для Линдси. Они были бы счастливы с любым ребенком, независимо от его происхождения. Но в последние годы ошибочный благотворительность во имя гражданских прав привела к введению множества новых правил и подзаконных актов, призванных препятствовать межрасовому усыновлению, и огромная правительственная бюрократия обеспечивала их соблюдение с ошеломляющей точностью. Теория заключалась в том, что ни один ребенок не может быть по-настоящему счастлив, если его воспитывают вне его этнической группы, что было своего рода элитарной бессмыслицей — и обратным расизмом, — которую социологи и ученые сформулировали, не посоветовавшись с одинокими детьми, которых они якобы должны были защищать.

Вторым вариантом было усыновление ребенка-инвалида. Инвалидов было гораздо меньше, чем сирот из числа меньшинств, даже включая технических сирот, чьи родители были где-то живы, но которых бросили на попечение церкви или государства из-за их непохожести. С другой стороны, хотя их было меньше, они пользовались еще меньшим спросом, чем дети из числа меньшинств. У них было огромное преимущество в том, что в настоящее время они были вне интересов любой группы давления, стремящейся применять политкорректные стандарты ухода за ними и обращения с ними. Без сомнения, рано или поздно марширующая армия дебилов добилась бы принятия законов, запрещающих усыновление зеленоглазого, светловолосого, глухого ребенка кем бы то ни было, кроме зеленоглазых, светловолосых, глухих родителей, но Хэтчу и Линдси посчастливилось подать заявление до того, как обрушились силы хаоса.

Иногда, когда он думал о назойливых бюрократах, с которыми они имели дело шесть недель назад, когда впервые решили усыновить ребенка, ему хотелось вернуться в те агентства и придушить социальных работников, которые препятствовали им, просто вдолбить в них немного здравого смысла. И разве выражение этого желания не заставило бы добрых монахинь и священников Приюта Святого Томаса с нетерпением поручить одного из своих подопечных его заботам!

“Ты все еще хорошо себя чувствуешь, никаких длительных последствий твоего испытания нет, хорошо питаешься, хорошо спишь?” Поинтересовался отец Хименес, очевидно, просто чтобы скоротать время, пока они ждали, когда прибудет тема встречи, и не намереваясь оспаривать заявление Хэтча о полном выздоровлении.

Линдси — по натуре более нервная, чем Хэтч, и обычно более склонная к чрезмерной реакции, чем он сам, — наклонилась вперед на диване. Чуть резковато она сказала: “Хэтч находится на вершине кривой выздоровления для людей, которые были реанимированы. доктор Найберн в восторге от него, дал ему справку о состоянии здоровья, абсолютно чистую. Все это было в нашем приложении. ”

Пытаясь смягчить реакцию Линдси, чтобы священники и монахини не начали задаваться вопросом, не слишком ли сильно она протестует, Хэтч сказал: “Я потрясающий, правда. Я бы порекомендовал всем короткую смерть. Это расслабляет вас, дает вам более спокойный взгляд на жизнь ”.

Все вежливо рассмеялись.

По правде говоря, Хэтч был в отличном состоянии здоровья. В течение четырех дней после реанимации он страдал от слабости, головокружения, тошноты, летаргии и некоторых провалов в памяти. Но его силы, память и интеллектуальные функции восстановились на сто процентов. Он возвращался к нормальной жизни почти семь недель.

Небрежное упоминание Джиминеза о привычках ко сну немного встревожило Хэтча, что, вероятно, также встревожило Линдси. Он не был до конца честен, когда намекал, что хорошо спит, но его странные сны и странное эмоциональное воздействие, которое они оказывали на него, не были серьезными, едва ли заслуживающими упоминания, поэтому он не чувствовал, что на самом деле солгал священнику.

Они были так близки к началу своей новой жизни, что он не хотел сказать что-то не то и вызвать какие-либо задержки. Хотя католические службы усыновления проявляли значительную осторожность при устройстве детей, они не были бессмысленно медленными и чинящими препятствия, как государственные учреждения, особенно когда потенциальные усыновители были солидными членами общества, такими как Хэтч и Линдси, и когда усыновленный был ребенком-инвалидом, у которого не было другого выбора, кроме дальнейшей институционализации. Будущее может начаться для них на этой неделе, при условии, что они передадут людям из Сент- У Thomas's, которые уже были на их стороне, нет причин пересматривать решение.

Хэтч был немного удивлен остротой своего желания снова стать отцом. Последние пять лет он чувствовал себя в лучшем случае наполовину живым. Теперь внезапно вся неиспользованная энергия тех пятидесяти лет хлынула в него, переполняя его, делая цвета более яркими, звуки - более мелодичными, а чувства - более интенсивными, наполняя его страстью идти, делать, видеть, жить. И снова стать чьим-нибудь отцом.

“Я подумал, могу ли я спросить вас кое о чем”, - сказал отец Дюран Хэтчу, отворачиваясь от коллекции Сацума. Его бледный цвет лица и резкие черты были оживлены совиными глазами, полными тепла и интеллекта, увеличенными толстыми стеклами очков. “Это немного личное, вот почему я колеблюсь”.

“О, конечно, все, что угодно”, - сказал Хэтч.

Молодой священник сказал: “Некоторые люди, которые были клинически мертвы в течение короткого периода времени, минуты или двух, сообщают ... ну ... об определенном подобном опыте. ...”

“Ощущение, что мчишься по туннелю с потрясающим светом в дальнем конце, - сказал Хэтч, - ощущение великого покоя, что ты наконец возвращаешься домой?”

“Да”, - сказал Дюран, и его бледное лицо просветлело. “Именно это я и имел в виду”.

Отец Хименес и монахини смотрели на Хэтча с новым интересом, и ему захотелось сказать им то, что они хотели услышать. Он взглянул на Линдси, сидевшую на диване рядом с ним, затем обвел взглядом собравшихся и сказал: “Извините, но у меня не было такого опыта, о котором так много людей рассказывали”.

Худые плечи отца Дюрана слегка поникли. “Тогда что вы испытали?”

Хэтч покачал головой. “Ничего. Хотел бы я этого. Это было бы ... утешительно, не так ли? Но в этом смысле, я думаю, у меня была скучная смерть. Я вообще ничего не помню с того момента, как меня вырубило, когда машина перевернулась, до того, как я очнулся несколько часов спустя на больничной койке, глядя на дождь, барабанящий по оконному стеклу —”

Его прервало прибытие Сальваторе Гуджилио, в кабинете которого они ждали. Гуджилио, огромный мужчина, тяжелый и высокий, широко распахнул дверь и вошел, как делал всегда, — большими шагами вместо обычных шагов, закрыв за собой дверь широким жестом. С неудержимой решимостью стихийной силы — скорее как дисциплинированный торнадо — он пронесся по комнате, приветствуя их одного за другим. Хэтч не удивился бы, увидев, как мебель взлетает на воздух, а произведения искусства слетают со стен, когда адвокат проходит мимо, поскольку он, казалось, излучал достаточно энергии, чтобы левитировать все, что находится в сфере его непосредственного влияния.

Продолжая скороговорку, Гуджилио по-медвежьи обнял Хименеса, энергично пожал руку Дюран и поклонился каждой монахине с искренностью страстного монархиста, приветствующего членов королевской семьи. Гуджилио привязывался к людям так же быстро, как одно глиняное изделие к другому под действием суперклея, и ко второй их встрече он приветствовал Линдси и попрощался с ней, обняв. Ей нравился этот мужчина, и она не возражала против объятий, но, как она сказала Хэтчу, чувствовала себя как очень маленький ребенок, обнимающий борца сумо. “Ради бога, он сбивает меня с ног”, - сказала она. Теперь она осталась сидеть на диване, вместо того чтобы встать, и просто пожала руку адвокату.

Хэтч встал и протянул правую руку, приготовившись увидеть, как ее поглотят, как будто это была крупинка пищи в миске с культурой, наполненной голодными амебами, что и произошло. Гуджилио, как всегда, взял руку Хэтча обеими руками, и поскольку каждая из его перчаток была вдвое меньше, чем у любого обычного человека, дело было не столько в пожатии, сколько в том, что его пожимали.

“Какой чудесный день, ” сказал Гуджилио, “ особенный день. Я надеюсь, ради всех, что все пройдет гладко, как стекло”.

Адвокат жертвовал определенное количество часов в неделю церкви Святого Фомы и детскому дому. Казалось, он получал большое удовлетворение от общения приемных родителей с детьми-инвалидами.

“Реджина идет из ”дам", - сказал им Гуджилио. “Она остановилась поболтать с моей секретаршей, вот и все. Я думаю, она нервничает, пытается оттянуть еще немного, пока не соберется с духом настолько, насколько это возможно. Она будет здесь через минуту ”.

Хэтч посмотрел на Линдси. Она нервно улыбнулась и взяла его за руку.

Теперь вы понимаете, - сказал Сальваторе Гуджилио, возвышаясь над ними, как один из гигантских воздушных шаров на параде в Macy's в День благодарения, - что смысл этой встречи в том, чтобы вы лучше узнали Реджину, а она - вас. Никто не принимает решения прямо здесь, сегодня. Ты уходи, подумай об этом и дай нам знать завтра или послезавтра, тот ли это человек. То же самое касается Реджины. У нее есть день, чтобы подумать об этом ”.

“Это большой шаг”, - сказал отец Химинес.

“Огромный шаг”, - согласилась сестра Иммакулата.

Сжимая руку Хэтча, Линдси сказала: “Мы понимаем”.

Монахиня без имени подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Очевидно, Регины нигде не было видно.

Обойдя свой стол, Гуджилио сказал: “Я уверен, она придет”.

Адвокат разместил свое внушительное тело в кресле для руководителей рядом со своим столом, но поскольку в нем было шесть футов пять дюймов роста, он казался почти таким же высоким, сидя, как и стоя. Офис был полностью обставлен антиквариатом, а письменный стол на самом деле представлял собой стол Наполеона III, настолько изящный, что Хэтч пожалел, что у него нет чего-то подобного в витрине его магазина. Экзотические породы дерева, окаймляющие столешницу маркетри от ormolu, изображали центральный картуш с детализированным музыкальным трофеем поверх соответствующего фриза из стилизованной листвы. Все это было поднято на круглых ножках с ормолу из листьев аканта, соединенных изогнутыми X носилками, по центру которых располагалось навершие урны ормолу, на ножках-париках. На каждой встрече из-за размеров Gujilio и опасного уровня кинетической энергии письменный стол — и все предметы антиквариата — поначалу казались хрупкими, которым грозила неминуемая опасность быть опрокинутыми или разбитыми вдребезги. Но через несколько минут он и комната казались в такой совершенной гармонии, что возникало жутковатое ощущение, что он воссоздал обстановку, в которой жил в другой — более тонкой — жизни.

Тихий, отдаленный, но своеобразный стук отвлек внимание Хэтча от адвоката и стола.

Монахиня без имени отвернулась от двери и поспешила обратно в комнату, сказав: “А вот и она”, как будто не хотела, чтобы Реджина подумала, что она искала ее.

Звук раздался снова. Потом еще. И еще.

Звук был ритмичным и становился все громче.

Глухой удар. Глухой удар.

Рука Линдси крепче сжала руку Хэтча.

Глухой удар. Глухой удар!

Казалось, кто-то отбивал такт неслышимой мелодии, постукивая свинцовой трубой по деревянному полу коридора за дверью.

Хэтч озадаченно посмотрел на отца Хименеса, который уставился в пол и качал головой, его душевное состояние нелегко было разгадать. Когда звук стал громче и ближе, отец Дюран с удивлением уставился на полуоткрытую дверь в холл, как и монахиня без имени. Сальваторе Гуджилио встал со своего стула, выглядя встревоженным. Приятно румяные щеки сестры Иммакулаты теперь были такими же белыми, как льняная повязка, обрамлявшая ее лицо.

Хэтч уловил более мягкое поскребывание между каждым из жестких звуков.

Стук! Сцуккуууррррр … Стук! Сцуккуууррррр …

По мере приближения звуков их эффект быстро возрастал, пока разум Хэтча не наполнился образами из сотен старых фильмов ужасов: существо-из-лагуны, крадущееся, как краб, к своей добыче; существо-из-склепа, шаркающее по кладбищенской дорожке под луной в лунном свете; существо-из-другого-мира, передвигающееся на бог знает каких рогатых лапах паукообразной рептилии.

ГЛУХОЙ УДАР!

Окна, казалось, задребезжали.

Или это было его воображение?

Sccccuuuurrrr ...

Дрожь пробежала у него по спине.

ГЛУХОЙ УДАР!

Он оглянулся на встревоженного адвоката, качающего головой священника, вытаращившего глаза священника помоложе, двух бледных монахинь, затем быстро вернулся к полуоткрытой двери, гадая, с каким именно недостатком родился этот ребенок, почти ожидая, что появится поразительно высокая и скрюченная фигура, удивительно похожая на Чарльза Лоутона из "Горбуна из Нотр-Дама" и оскал, полный клыков, после чего сестра Иммакулата повернется к нему и скажет: "Видите, мистер Харрисон, Реджина попала под опеку добрых сестер в больнице Святого Томаса не от обычных родителей, а из лаборатории, где ученые проводят действительно интересные генетические исследования.…

Тень перекинулась через порог.

Хэтч понял, что хватка Линдси на его руке стала совершенно болезненной. И его ладонь была влажной от пота.

Странные звуки прекратились. В комнате воцарилась тишина ожидания.

Дверь в холл медленно приоткрылась до упора.

Реджина сделала один шаг внутрь. Она волочила правую ногу, как будто это был мертвый груз: sccccuuuurrrr. Затем она захлопнула его: ГЛУХОЙ УДАР!

Она остановилась, чтобы оглядеть всех. С вызовом.

Хэтч было трудно поверить, что она была источником всего этого зловещего шума. Она была маленькой для десятилетней девочки, немного ниже и стройнее, чем средний ребенок ее возраста. Ее веснушки, вздернутый носик и красивые темно-каштановые волосы полностью дисквалифицировали ее на роль существа из лагуны или любого другого вызывающего дрожь существа, хотя в ее серьезных серых глазах было что-то такое, чего Хэтч не ожидал увидеть в глазах ребенка. Осознанность взрослого человека. Повышенная восприимчивость. Если бы не эти глаза и аура железной решимости, девушка казалась хрупкой, почти пугающе нежной и уязвимой.

Хэтчу вспомнилась изысканная чаша из китайского фарфора с рисунком мандарина 18 века, экспортируемая из Китая, которая в настоящее время продается в его магазине в Лагуна-Бич. Оно звенело так же сладко, как любой колокольчик, если нажать на него одним пальцем, вызывая ожидание, что при сильном ударе или падении оно разлетится на тысячи осколков. Но когда вы рассматривали чашу, стоявшую на акриловой подставке, вы замечали, что расписанные вручную сцены из храма и сада по бокам, а также цветочные узоры на внутреннем ободке были такого высокого качества и обладали такой силой, что вы остро осознавали возраст изделия, вес стоящей за ним истории. И вскоре вы убедились, что, несмотря на его внешний вид, он отскакивает при падении, трескаясь о любую поверхность, о которую ударяется, но сам по себе не оставляет даже небольшого скола.

Понимая, что этот момент принадлежит ей и только ей, Реджина поплелась к дивану, где ждали Хэтч и Линдси, стараясь не шуметь, когда она, прихрамывая, спустилась с деревянного пола на старинный персидский ковер. На ней были белая блузка, светло-зеленая юбка, доходившая на два дюйма выше колен, зеленые гольфы, черные туфли, а на правой ноге — металлический фиксатор, который тянулся от лодыжки до колена и выглядел как средневековое орудие пыток. Ее хромота была настолько заметной, что при каждом шаге она раскачивалась из стороны в сторону, словно рискуя упасть.

Сестра Иммакулата поднялась со своего кресла, неодобрительно хмурясь на Реджину. “В чем именно причина этой театральности, юная леди?”

Игнорируя истинный смысл вопроса монахини, девушка сказала: “Простите, что я так поздно, сестра. Но в некоторые дни мне приходится труднее, чем в другие”. Прежде чем монахиня успела ответить, девушка повернулась к Хэтчу и Линдси, которые перестали держаться за руки и поднялись с дивана. “Привет, я Реджина. Я калека”.

Она протянула руку в знак приветствия. Хэтч тоже потянулся, прежде чем понял, что ее правая рука не совсем правильной формы. Рука была почти нормальной, лишь немного тоньше левой, пока не дошла до запястья, где кости странно изогнулись. Вместо полной руки у нее было всего два пальца и обрубок большого пальца, которые, казалось, обладали ограниченной гибкостью. Пожатие руки девушке показалось странным — определенно странным, — но не неприятным.

Ее серые глаза пристально смотрели ему в глаза. Пытаясь прочесть его реакцию. Он сразу понял, что никогда не сможет скрыть от нее истинных чувств, и почувствовал облегчение от того, что ее уродство ни в малейшей степени не оттолкнуло его.

“Я так рад познакомиться с тобой, Реджина”, - сказал он. “Я Хэтч Харрисон, а это моя жена Линдси”.

Девушка повернулась к Линдси и тоже пожала ей руку, сказав: “Что ж, я знаю, что разочаровываю вас. Вы, изголодавшиеся по детям женщины, обычно предпочитаете достаточно маленьких детей, чтобы их можно было обнимать —”

Монахиня без имени ахнула от шока. “Реджина, правда!”

Сестра Иммакулата выглядела настолько потрясенной, что не могла говорить, как замерзший пингвин с разинутым ртом и выпученными в знак протеста глазами, пораженный арктическим холодом, слишком холодным даже для антарктических птиц, чтобы выжить.

Подойдя от окна, отец Химинес сказал: “Мистер и миссис Харрисон, я приношу извинения за—”

“Не нужно ни за что извиняться”, - быстро сказала Линдси, очевидно, почувствовав, как и Хэтч, что девочка проверяет их и что, чтобы иметь хоть какую-то надежду пройти тест, они не должны позволить вовлечь себя в разделение симпатий между взрослыми и детьми.

Реджина запрыгнула- заерзала-извивалась во втором кресле, и Хэтч был совершенно уверен, что она выставляет себя гораздо более неуклюжей, чем была на самом деле.

Монахиня без имени нежно коснулась плеча сестры Иммакулаты, и старшая монахиня откинулась на спинку стула, по-прежнему сохраняя вид застывшего пингвина. Два священника принесли стулья для клиентов, стоявшие перед столом адвоката, а монахиня помоложе выдвинула из угла приставной стул, чтобы все они могли присоединиться к группе. Хэтч понял, что он единственный, кто еще стоит. Он снова сел на диван рядом с Линдси.

Теперь, когда все собрались, Сальваторе Гуджилио настоял на том, чтобы подать прохладительные напитки — пепси, имбирный эль или Перье, — что он и сделал, не прибегая к помощи своей секретарши, заказав все из бара, предусмотрительно расположенного в отделанном панелями красного дерева углу изысканного офиса. Пока адвокат суетился, тихий и быстрый, несмотря на свою необъятность, ни разу не врезавшись в мебель и не опрокинув вазу, ни разу даже близко не приблизившись к тому, чтобы уничтожить одну из двух ламп от Тиффани с абажурами в виде цветов ручной работы, Хэтч понял, что этот крупный мужчина больше не является подавляющей фигурой, больше не является неизбежным центром внимания: он не мог соперничать с девушкой, которая, вероятно, была меньше одной четвертой его размера.

“Ну что ж, - сказала Реджина Хэтчу и Линдси, принимая стакан Пепси из рук Гуджилио, держа его в левой руке, хорошей, - вы пришли сюда, чтобы узнать все обо мне, так что, думаю, я должна рассказать вам о себе. Первое, что, конечно, это то, что я калека ”. Она наклонила голову и вопросительно посмотрела на них. “Вы знали, что я калека?”

“Теперь знаем”, - сказала Линдси.

“Но я имею в виду до того, как ты пришел”.

“Мы знали, что у вас ... какая—то проблема”, - сказал Хэтч.

“Мутантные гены”, - сказала Реджина.

Отец Хименес тяжело вздохнул.

Сестра Иммакулата, казалось, собиралась что-то сказать, взглянула на Хэтча и Линдси, затем решила промолчать.

“Мои родители были наркоманами”, - сказала девушка.

“Регина!” Монахиня без имени запротестовала. “Ты не знаешь этого наверняка, ты ничего подобного не знаешь”.

“Ну, но это понятно”, - сказала девушка. “По крайней мере, уже двадцать лет незаконные наркотики являются причиной большинства врожденных дефектов. Вы знали об этом? Я прочитал это в книге. Я много читаю. Я помешан на книгах. Я не хочу сказать, что я книжный червь. Звучит мерзко — тебе не кажется? Но если бы я был червяком, я бы предпочел свернуться калачиком в книге, чем в любом яблоке. Ребенку-калеке полезно любить книги, потому что они не позволят тебе делать то, что делают обычные люди, даже если ты почти уверен, что сможешь это сделать, поэтому книги - это как будто совершенно другая жизнь.Мне нравятся приключенческие истории, где они отправляются на северный полюс, или на Марс, или в Нью-Йорк, или еще куда-нибудь. Я тоже люблю хорошие детективы, больше всего на свете Агату Кристи, но особенно мне нравятся истории о животных, и особенно о говорящих животных, как в "Ветре в ивах".Однажды у меня было говорящее животное. Это была всего лишь золотая рыбка, и, конечно, на самом деле разговаривал я, а не рыба, потому что я прочитал эту книгу о чревовещании и научился правильно подавать голос. Поэтому я сидел в другом конце комнаты и бросал свой голос в аквариум с золотыми рыбками ”. Она начала говорить пискляво, не шевеля губами, и голос, казалось, исходил от Монахини без имени: “Привет, меня зовут Рыбка Бинки, и если ты попытаешься положить меня в бутерброд и съесть, я обосрусь майонезом.” Она вернулась к своему нормальному голосу и заговорила, невзирая на бурную реакцию окружающих ее религиозных деятелей. “Вот у вас еще одна проблема с такими калеками, как я. Иногда мы склонны быть остроумными, потому что знаем, что ни у кого не хватит смелости надрать нам задницу ”.

Сестра Иммакулата выглядела так, словно у нее хватило смелости, но на самом деле все, что она сделала, это пробормотала что-то о том, что неделю не будет смотреть телевизор.

Хэтч, который при первой встрече счел монахиню пугающей, как птеродактиль, теперь не был впечатлен ее сердитым взглядом, хотя он был настолько сильным, что он заметил это боковым зрением. Он не мог оторвать глаз от девушки.

Реджина беспечно продолжала без паузы: “Помимо того, что я иногда остряк, что тебе следует знать обо мне, так это то, что я такая неуклюжая, езжу автостопом, как Долговязый Джон Сильвер - там была хорошая книга, — что я, вероятно, сломаю все ценное в твоем доме. Конечно, никогда не собирался. Это будет обычное дерби на уничтожение. У тебя хватит на это терпения? Я бы не хотела, чтобы меня избили до бесчувствия и заперли на чердаке только потому, что я бедная девочка-калека, которая не всегда может контролировать себя. На самом деле эта нога выглядит не так уж плохо, и если я продолжу тренировать ее, думаю, она получится достаточно красивой, но на самом деле в ней не так уж много силы, и я тоже не чувствую себя в ней чертовски хорошо ”. Она сжала свою изуродованную правую руку и с такой силой ударила ею по бедро ее правой ноги так напугало Гуджилио, который пытался вложить имбирный эль в руку младшего священника, который смотрел на девушку как загипнотизированный. Она снова шлепнула себя, так сильно, что Хэтч поморщился, и сказала: “Видишь? Мертвечина. Кстати о мясе, я тоже привередливая в еде. Я просто не перевариваю мертвечину. О, я не имею в виду, что ем живых животных. Я вегетарианка, что усложняет тебе жизнь, даже если предположить, что ты не возражаешь против того, что я не милый ребенок, которого ты можешь мило нарядить. Мое единственное достоинство в том, что я очень умный, практически гений. Но даже это, по мнению некоторых людей, является недостатком. Я умен не по годам, поэтому не веду себя как ребенок —”

“Сейчас ты определенно ведешь себя как женщина”, - сказала сестра Иммакулата и, казалось, была довольна тем, что попала в такую переделку.

Но Реджина проигнорировала это: “— и, в конце концов, чего ты хочешь, так это ребенка, драгоценного и невежественного комочка, чтобы ты мог показать ей мир, повеселиться, наблюдая, как она учится и расцветает, в то время как я уже многое сделала для своего расцвета. Интеллектуальный расцвет, то есть. У меня все еще нет сисек. Еще мне скучно смотреть телевизор, а это значит, что я не смогу присоединиться к веселому семейному вечеру в метро, и у меня аллергия на кошек, если у вас она есть, и я самоуверенна, что некоторых людей приводит в бешенство в десятилетней девочке ”. Она сделала паузу, отхлебнула пепси и улыбнулась им. “Вот. Я думаю, это в значительной степени все объясняет. ”

“Она никогда не была такой”, - пробормотал отец Хименес, больше обращаясь к самому себе или к Богу, чем к Хэтчу и Линдси. Он залпом выпил половину своего "Перье", как будто глотал крепкий алкоголь.

Хэтч повернулся к Линдси. Ее глаза были немного остекленевшими. Казалось, она не знала, что сказать, поэтому он вернул свое внимание к девушке. “Полагаю, будет только справедливо, если я расскажу тебе кое-что о нас”.

Отставив свой бокал и начав вставать, сестра Иммакулата сказала: “В самом деле, мистер Харрисон, вам не обязательно проходить через—”

Вежливо махнув монахине, чтобы она вернулась на свое место, Хэтч сказал: “Нет, нет. Все в порядке. Реджина немного нервничает —”

“Не особенно”, - ответила Реджина.

“Конечно, это так”, - сказал Хэтч.

“Нет, это не так”.

“Немного нервничаю, ” настаивал Хэтч, “ так же, как и мы с Линдси. Все в порядке ”. Он улыбнулся девушке так обаятельно, как только мог. “Ну, давай посмотрим … У меня всю жизнь был интерес к антиквариату, привязанность к вещам, которые долговечны и имеют настоящий характер, и у меня есть собственный антикварный магазин с двумя сотрудниками. Так я зарабатываю себе на жизнь. Я сам не очень люблю телевидение или ...

“Что за имя такое Хэтч?” - перебила его девушка. Она хихикнула, как бы намекая, что это слишком забавное имя для кого-либо, кроме, возможно, говорящей золотой рыбки.

“Мое полное имя Хэтчфорд”.

“Это все еще забавно”.

“Во всем виновата моя мать”, - сказал Хэтч. “Она всегда думала, что мой отец заработает много денег и продвинет нас в обществе, и она думала, что Хэтчфорд звучит как действительно престижное имя: Хэтчфорд Бенджамин Харрисон. Единственное, что, по ее мнению, сделало бы это имя более подходящим, так это если бы это был Хэтчфорд Бенджамин Рокфеллер ”.

“Это сделал он?” - спросила девушка.

“Кто он, что сделал?”

“Твой отец зарабатывал много денег?”

Хэтч широко подмигнул Линдси и сказал: “Похоже, у нас в руках золотоискатель”.

“Если бы ты был богат, - сказала девушка, - конечно, это было бы рассмотрено”.

Сестра Иммакулата с шипением выпустила воздух сквозь зубы, а монахиня без имени откинулась на спинку стула и закрыла глаза с выражением смирения. Отец Хименес встал и, отмахнувшись от Гуджилио, направился к бару, чтобы заказать что-нибудь покрепче, чем "Перье", "Пепси" или имбирный эль. Поскольку ни Хэтч, ни Линдси не казались явно оскорбленными поведением девочки, никто из остальных не счел себя вправе прервать интервью или еще больше отчитать ребенка.

“Боюсь, мы небогаты”, - сказал ей Хэтч. “Комфортно, да. Мы ни в чем не нуждаемся. Но мы не ездим на ”Роллс-ройсе" и не носим пижамы с икрой ".

На лице девушки промелькнуло неподдельное веселье, но она быстро подавила его. Она посмотрела на Линдси и спросила: “А как насчет тебя?”

Линдси моргнула. Она прочистила горло. “Ну, я художница. Живописец”.

“Нравится Пикассо?”

“Не тот стиль, нет, но такой художник, как он, да”.

“Однажды я видела картинку, на которой стая собак играла в покер”, - сказала девушка. “Это ты нарисовал?”

Линдси сказала: “Нет, боюсь, что я этого не делала”.

“Хорошо. Это было глупо. Однажды я видел картинку с быком и тореадором, она была на бархате, очень ярких цветов. Вы рисуете на бархате очень яркими красками?”

“Нет”, - сказала Линдси. “Но если тебе нравятся такие вещи, я могла бы нарисовать любую сцену, которую ты захочешь, на бархате для твоей комнаты”.

Реджина сморщила лицо. “Фу-лиз. Я бы лучше повесила дохлую кошку на стену ”.

Ребят из Сент-Томаса больше ничто не удивляло. Младший священник действительно улыбнулся, и сестра Иммакулата пробормотала “дохлая кошка”, но не с раздражением, а как бы соглашаясь, что такое жуткое украшение действительно было бы предпочтительнее картины на бархате.

“Мой стиль, “ сказала Линдси, стремясь спасти свою репутацию после предложения нарисовать что-то настолько безвкусное, - обычно описывается как смесь неоклассицизма и сюрреализма. Я знаю, что это довольно большой глоток...”

“Ну, это не мое любимое занятие”, - сказала Реджина, как будто у нее было дьявольское представление о том, что это за стили и на что может быть похоже их сочетание. “Если бы я переехала жить к тебе, и если бы у меня была своя комната, ты бы не заставлял меня вешать на стены много твоих картин, не так ли?” “твое” было подчеркнуто таким образом, чтобы подразумевать, что она по-прежнему предпочитает мертвую кошку, даже если вельвет тут ни при чем.

“Ни одного”, - заверила ее Линдси.

“Хорошо”.

“Как ты думаешь, тебе могло бы понравиться жить с нами?” Спросила Линдси, и Хэтч задался вопросом, взволновала или ужаснула ее эта перспектива.

Внезапно девушка с трудом поднялась со стула, пошатываясь, когда поднялась на ноги, как будто могла врезаться головой в кофейный столик. Хэтч поднялся, готовый схватить ее, хотя и подозревал, что все это было частью представления.

Когда она восстановила равновесие, то поставила свой стакан, из которого выпила всю пепси, и сказала: “Мне нужно отлить, у меня слабый мочевой пузырь. Это часть моих мутантных генов. Я никогда не могу держать себя в руках. Половину времени мне кажется, что я вот-вот лопну в самых неловких местах, например, прямо здесь, в кабинете мистера Гуджилио, и это еще одна вещь, которую вам, вероятно, следует обдумать, прежде чем приводить меня к себе домой. У вас, вероятно, есть много хороших вещей, поскольку вы занимаетесь антиквариатом и искусством, хороших вещей, которые вы бы не хотели испортить, и вот я врываюсь во все и ломаю это или, что еще хуже, у меня начинается приступ лопнувшего мочевого пузыря из-за чего-то бесценного. Потом вы отправили бы меня обратно в приют, и я была бы так взволнована этим, что забралась бы на крышу и бросилась вниз - самое трагическое самоубийство, которое никто из нас на самом деле не хотел бы видеть. Приятно было познакомиться с вами. ”

Она повернулась, прошаркала по персидскому ковру и вышла из комнаты своей самой невероятной походкой —сккккуууррррр ... ГЛУХОЙ УДАР! — которое, без сомнения, проистекало из того же источника таланта, из которого она черпала свое чревовещание в виде золотой рыбки. Ее темно-каштановые волосы колыхались и блестели, как огонь.

Они все стояли в тишине, прислушиваясь к медленно удаляющимся шагам девушки. В какой-то момент она с сильным стуком ударилась о стену! это, должно быть, было больно, а потом я храбро поскребся вперед.

“У нее нет слабого мочевого пузыря”, - сказал отец Хименес, делая глоток янтарной жидкости из стакана. Казалось, сейчас он пьет бурбон. “Это не является частью ее инвалидности”.

“На самом деле она не такая”, - сказал отец Дюран, моргая своими совиными глазами, как будто в них попал дым. “Она восхитительный ребенок. Я знаю, тебе сейчас трудно в это поверить...

“И она может ходить гораздо лучше, неизмеримо лучше”, - сказала монахиня без имени. “Я не знаю, что на нее нашло”.

“Я верю”, - сказала сестра Иммакулата. Она устало провела рукой по лицу. Ее глаза были печальными. “Два года назад, когда ей было восемь, нам удалось пристроить ее к приемным родителям. Это была пара лет тридцати, которым сказали, что у них никогда не будет собственных детей. Они убедили себя, что ребенок-инвалид будет особым благословением. Затем, через две недели после того, как Регина переехала жить к ним, пока они находились на стадии предварительного судебного разбирательства по усыновлению, женщина забеременела. Внезапно, в конце концов, у них должен был родиться собственный ребенок, и усыновление показалось им не таким уж мудрым решением ”.

“И они просто вернули Реджину?” Спросила Линдси. “Просто бросили ее в приюте? Как ужасно”.

“Я не могу их судить”, - сказала сестра Иммакулата. “Возможно, они чувствовали, что им не хватало любви к собственному ребенку и к бедняжке Реджине тоже, и в этом случае они поступили правильно. Реджина не заслуживает того, чтобы ее растили в доме, где каждую минуту каждого дня она знает, что она на втором месте, во второй любви, в чем-то посторонняя. В любом случае, она была сломлена отказом. Ей потребовалось много времени, чтобы вернуть себе уверенность в себе. И теперь я думаю, что она не хочет еще раз рисковать ”.

Они стояли молча.

За окнами светило очень яркое солнце. Лениво покачивались пальмы. Между деревьями виднелся Остров моды, торговый центр Ньюпорт-Бич и деловой комплекс, по периметру которого располагался офис Гуджилио.

“Иногда у чувствительных людей неудачный опыт лишает их всякого шанса. Они отказываются пробовать снова. Боюсь, наша Регина - одна из таких. Она пришла сюда, полная решимости оттолкнуть вас и сорвать интервью, и ей это удалось в исключительном стиле ”.

“Это как если бы кто-то, кто провел в тюрьме всю свою жизнь, - сказал отец Хименес, “ получил условно-досрочное освобождение, сначала был очень взволнован, а потом обнаружил, что не может выбраться на волю. Поэтому он совершает преступление, просто чтобы вернуться. Учреждение может ограничивать, не удовлетворять — но оно известно, оно безопасно ”.

Сальваторе Гуджилио суетился вокруг, забирая у людей пустые стаканы. Он по-прежнему был огромным мужчиной по любым стандартам, но даже после того, как Реджина ушла из комнаты, Гуджилио больше не доминировал в ней, как раньше. Одно это сравнение с хрупким, вздернутым сероглазым ребенком навсегда принизило его.

“Мне так жаль”, - сказала сестра Иммакулата, утешающе кладя руку на плечо Линдси. “Мы попробуем еще раз, моя дорогая. Мы вернемся к началу и подберем вам другого ребенка, на этот раз идеального ”.


2


Линдси и Хэтч покинули офис Сальваторе Гуджилио в десять минут четвертого в тот четверг днем. Они договорились не говорить об интервью до ужина, давая себе время обдумать встречу и проанализировать свою реакцию на нее. Ни один из них не хотел принимать решение, основанное на эмоциях, или влиять на другого, чтобы тот действовал по первоначальному впечатлению, а потом сожалел об этом.

Конечно, они никогда не ожидали, что встреча будет развиваться отдаленно в том русле, в каком она прошла. Линдси не терпелось поговорить об этом. Она предположила, что их решение уже принято, было принято за них девушкой, и что нет смысла в дальнейших размышлениях. Но они договорились подождать, и Хэтч, похоже, не собиралась нарушать это соглашение, поэтому она тоже держала рот на замке.

Она ездила на их новом спортивно-красном "Мицубиси". Хэтч сидел на пассажирском сиденье в темных очках, высунув одну руку в открытое окно, и отбивал такт по стенке машины, слушая по радио золотой старый рок-н-ролл. “Пожалуйста, мистер почтальон” группы the Marvelettes.

Она миновала последнюю из гигантских финиковых пальм на Ньюпорт-Сентер-драйв, повернула налево на шоссе Пасифик-Кост, миновала увитые виноградом стены и направилась на юг. День в конце апреля был теплым, но не жарким, с одним из тех ярко-синих небес, которые к заходу солнца приобретают электрическое свечение, напоминающее небеса на картинах Максфилда Пэрриша. На Прибрежном шоссе было небольшое движение, и океан мерцал, как огромный лоскут ткани, расшитой серебряными и золотыми блестками.

Тихое воодушевление захлестнуло Линдси, как и в течение последних семи недель. Это был восторг от того, что ты просто жив, который был у каждого ребенка, но который большинство взрослых утратили в процессе взросления. Она тоже потеряла его, сама того не осознавая. Близкая встреча со смертью - это как раз то, что вернет вам жизнерадостность экстремальной молодости.


* * *


Более чем двумя этажами ниже Ада, голый под одеялом на своем испачканном и провисшем матрасе, Вассаго проводил дневные часы во сне. Его сон обычно был наполнен снами о растерзанной плоти и раздробленных костях, крови и желчи, видениях человеческих черепов. Иногда ему снились умирающие толпы, корчащиеся в агонии на бесплодной земле под черным небом, и он шел среди них, как принц Ада среди обычного сброда проклятых.

Однако сны, которые посещали его в тот день, были странными и примечательными своей обыденностью. Темноволосая, темноглазая женщина в вишнево-красной машине, рассматриваемая невидимым мужчиной на пассажирском сиденье рядом с ней. Пальмы. Красная бугенвиллея. Океан искрился светом.


* * *


Магазин антиквариата Харрисона находился в южной части Лагуна-Бич, на шоссе Пасифик-Кост. Магазин располагался в стильном двухэтажном здании в стиле ар-деко, которое интересно контрастировало с товарами 18-го и 19-го веков, выставленными в больших витринах.

Гленда Докридж, помощница Хэтча и менеджер магазина, помогала Лью Бунеру, их главному мастеру на все руки, вытирать пыль. В большом антикварном магазине вытирание пыли было сродни изображению моста Золотые Ворота: как только вы доходили до дальнего конца, приходило время вернуться к началу и начать все сначала. Гленда была в отличном настроении, потому что она продала Наполеону III шкаф из черного лака ormolu с японскими панелями и тому же покупателю итальянский многоугольный столик 19 века с откидной столешницей и искусной инкрустацией маркетри. Это были отличные продажи, особенно учитывая, что она работала на зарплату за вычетом комиссионных.

Пока Хэтч просматривал дневную почту, разбирался с кое-какой корреспонденцией и рассматривал пару дворцовых пьедесталов из розового дерева 18 века с инкрустированными нефритовыми драконами, доставленных разведчиком из Гонконга, Линдси помогала Гленде и Лью вытирать пыль. В ее новом настроении даже эта рутинная работа доставляла удовольствие. Это дало ей возможность оценить детали антиквариата — поворот навершия бронзовой лампы, резьбу на ножке стола, изящные ободки с перфорацией и ручной отделкой на сервизе из английского фарфора 18 века. Размышляя об истории и культурном значении каждого предмета, она с удовольствием вытирала с него пыль и поняла, что ее новое отношение к жизни имеет ярко выраженные дзенские черты.


* * *


В сумерках, почувствовав приближение ночи, Вассаго проснулся и сел рядом с могилой, которая была его домом. Его переполняли жажда смерти и потребность убивать.

Последним образом, который он запомнил из своего сна, была женщина из красной машины. Она была уже не в машине, а в комнате, которую он не мог толком разглядеть, стояла перед китайской ширмой и протирала ее белой тряпкой. Она повернулась, как будто он заговорил с ней, и улыбнулась.

Ее улыбка была такой лучезарной, такой полной жизни, что Вассаго захотелось разбить ей лицо молотком, выбить зубы, раздробить челюстные кости, чтобы она больше никогда не смогла улыбаться.

За последние несколько недель она снилась ему два или три раза. В первый раз она была в инвалидном кресле, плакала и смеялась одновременно.

Он снова порылся в памяти, но не смог вспомнить ее лица среди тех, кого когда-либо видел, кроме снов. Ему было интересно, кто она такая и почему посещает его, когда он спит.

Снаружи опустилась ночь. Он почувствовал, как она опускается. Огромная черная пелена, которая давала миру представление о смерти в конце каждого яркого дня.

Он оделся и вышел из своего убежища.


* * *


К семи часам вечера той ранней весны Линдси и Хэтч были в Zov's, небольшом, но оживленном ресторане в Тастине. Обстановка была в основном черно-белой, с множеством больших окон и зеркал. Неизменно дружелюбный и расторопный персонал был одет в черно-белое, что дополняло длинный зал. Еда, которую они подавали, была настолько изысканной, что монохромное бистро казалось переливающимся всеми цветами радуги.

Уровень шума был скорее приятным, чем раздражающим. Им не нужно было повышать голос, чтобы слышать друг друга, и казалось, что фоновое жужжание обеспечивает уединение за соседними столиками.

Во время первых двух блюд — кальмаров и супа из черной фасоли — они говорили о тривиальных вещах. Но когда подали основное блюдо — рыбу-меч для них обоих — Линдси больше не могла сдерживаться.

Она сказала: “Ладно, у нас был весь день, чтобы поразмышлять об этом. Мы не влияли на мнение друг друга. Итак, что ты думаешь о Реджине?”

“Что ты думаешь о Реджине?”, - спросила она.,,

“Ты первый”.

“Почему я?”

Линдси сказала: “Почему бы и нет?”

Он глубоко вздохнул, поколебался. “Я без ума от этого парня”.

Линдси захотелось вскочить и станцевать, как мультяшный персонаж мог бы выразить безграничный восторг, потому что ее радость и возбуждение были ярче и смелее, чем должно было быть в реальной жизни. Она надеялась именно на такую реакцию с его стороны, но она не знала, что он скажет, на самом деле понятия не имела, потому что встреча была ... ну, одним подходящим словом было бы “пугающей”.

“О Боже, я люблю ее”, - сказала Линдси. “Она такая милая”.

“Она крепкий орешек”.

“Это притворство”.

“Она разыгрывала спектакль для нас, да, но она все равно жесткая. Ей пришлось быть жесткой. Жизнь не оставила ей выбора ”.

“Но это хороший удар”.

“Это очень тяжело”, - согласился он. “Я не говорю, что это меня оттолкнуло. Я восхищался этим, я любил ее”.

“Она такая умная”.

“Изо всех сил старалась выглядеть непривлекательной, - сказал Хэтч, - и это делало ее только еще привлекательнее”.

“Бедный ребенок. Она боялась, что ее снова отвергнут, поэтому перешла в наступление ”.

“Когда я услышал, как она идет по коридору, я подумал, что это...”

“Годзилла!” Сказала Линдси.

“По крайней мере. И как тебе понравилась говорящая золотая рыбка Бинки?”

“Срать на майонез!” Сказала Линдси.

Они оба рассмеялись, и люди вокруг них обернулись посмотреть, либо из-за их смеха, либо потому, что кое-что из сказанного Линдси было подслушано, что только заставило их смеяться еще сильнее.

“С ней будет нелегко”, - сказал Хэтч.

“Она будет мечтой”.

“Все не так просто”.

“Она будет”.

“Одна проблема”.

“Что это?”

Он колебался. “Что, если она не захочет идти с нами?”

Улыбка Линдси застыла. “Она придет. Она придет”.

“Может, и нет”.

“Не будь негативным”.

“Я только говорю, что мы должны быть готовы к разочарованию”.

Линдси непреклонно покачала головой. “Нет. Все получится. Так должно получиться. У нас было больше невезения, чем на нашу долю. Мы заслуживаем лучшего. Колесо повернулось. Мы собираемся снова собрать семью. Жизнь будет хорошей, все будет так прекрасно. Худшее теперь позади ”.


3


В тот четверг вечером Вассаго наслаждался удобствами номера в мотеле.

Обычно он использовал в качестве туалета одно из полей за заброшенным парком развлечений. Он также умывался каждый вечер водой из бутылок с жидким мылом. Он брился опасной бритвой, аэрозольным баллончиком с пеной и осколком разбитого зеркала, которое нашел в уголке парка.

Когда ночью шел дождь, он любил купаться под открытым небом, позволяя ливню омывать себя. Если гроза сопровождалась молнией, он искал самую высокую точку на мощеной полпути, надеясь, что вот-вот получит милость сатаны и будет отозван в страну мертвых одним ярким разрядом электричества. Но сезон дождей в южной Калифорнии уже закончился и, скорее всего, не повторится до декабря. Если он добьется возвращения в лоно мертвых и проклятых до этого, средством его освобождения из ненавистного мира живых будет какая-то иная сила, кроме молнии.

Раз в неделю, иногда дважды, он снимал номер в мотеле, чтобы принять душ и привести себя в порядок получше, чем мог в примитивных условиях своего убежища, хотя и не потому, что гигиена была для него важна. Грязь имела свои сильные притягательные стороны. Воздух и вода Гадеса, в которые он жаждал вернуться, были грязью бесконечного разнообразия. Но если он собирался передвигаться среди живых и охотиться на них, собирая коллекцию, которая могла бы вернуть его в царство проклятых, существовали определенные условности, которым нужно было следовать, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Среди них была определенная степень чистоты.

Вассаго всегда пользовался одним и тем же мотелем "Голубые небеса", захудалой дырой на южной окраине Санта-Аны, где небритый портье принимал только наличные, не спрашивал документов и никогда не смотрел гостям в глаза, как будто боялся того, что он может увидеть в их глазах или они в его. Этот район был болотом наркоторговцев и уличных проституток. Вассаго был одним из немногих мужчин, которые не регистрировались со шлюхой на буксире. Однако он пробыл там всего час или два, что соответствовало продолжительности пребывания среднего клиента в отеле, и ему была предоставлена такая же анонимность, как и тем, кто, кряхтя и потея, шумно раскачивал изголовья своих кроватей о стены в соседних с его комнатами комнатах.

Он не мог бы жить там постоянно, хотя бы потому, что осознание бешеного совокупления шлюх и их клиентов наполняло его гневом, беспокойством и тошнотой из-за неотложных потребностей и бешеного ритма жизни. Атмосфера мешала ясно мыслить и не позволяла отдохнуть, хотя извращенность и безумие этого места были именно тем, чем он наслаждался, когда был одним из полностью живых.

Ни в одном другом мотеле или пансионате не было бы безопасно. Им потребовалось бы удостоверение личности. Кроме того, он мог сойти среди живых за одного из них только до тех пор, пока их контакт с ним был случайным. Любой служащий мотеля или домовладелец, который проявил более глубокий интерес к его характеру и неоднократно сталкивался с ним, вскоре понял бы, что он отличается от них каким-то неопределимым, но глубоко тревожащим образом.

В любом случае, чтобы не привлекать к себе внимания, он предпочел парк развлечений в качестве основного помещения. У властей, разыскивающих его, было бы меньше шансов найти его там, чем где-либо еще. Самое главное, парк предлагал уединение, кладбищенскую тишину и области совершенной темноты, куда он мог сбежать в дневное время, когда его чувствительные глаза не могли выносить настойчивую яркость солнца.

Мотели были сносными только между закатом и рассветом.

В тот приятный теплый вечер четверга, когда он вышел из офиса мотеля Blue Skies с ключом от номера, он заметил знакомый "Понтиак", припаркованный в тени в задней части стоянки, за конечным блоком, не носом к мотелю, а лицом к офису. Машина стояла там в воскресенье, когда Вассаго в последний раз использовал "Голубые небеса". За рулем сидел мужчина, словно спал или просто проводил время, ожидая кого-то на встречу. Он был там в воскресенье вечером, черты его лица были скрыты ночью и дымкой отраженного света на лобовом стекле.

Вассаго подъехал на "Камаро" к шестому блоку, примерно в середине длинного рукава Г-образного строения, припарковался перед входом и вошел в свою комнату. У него была только смена одежды — вся черная, как и та, что была на нем.

Внутри комнаты он не включал свет. Он никогда этого не делал.

Некоторое время он стоял, прислонившись спиной к двери, думая о "Понтиаке" и человеке за рулем. Возможно, он был просто наркоторговцем, работающим в своей машине. Количество дилеров, кишащих по соседству, было даже больше, чем количество тараканов, кишащих в стенах этого ветшающего мотеля. Но где были его клиенты с их быстрыми нервными глазами и засаленными пачками денег?

Вассаго бросил одежду на кровать, сунул солнцезащитные очки в карман куртки и пошел в маленькую ванную. Здесь пахло наспех разлитым дезинфицирующим средством, которое не могло замаскировать смесь отвратительных биологических запахов.

Прямоугольник бледного света обозначал окно над задней стенкой душевой. Открыв стеклянную дверь, которая со скрежетом скользнула по проржавевшей дорожке, он вошел в кабинку. Если бы окно было закреплено или если бы оно было разделено вертикально на две части, он бы сорвался. Но оно открывалось сверху на ржавых петлях. Он ухватился за подоконник над головой, вылез в окно и, извиваясь, выбрался на служебный переулок позади мотеля.

Он остановился, чтобы снова надеть солнцезащитные очки. Ближайший натриевый уличный фонарь отбрасывал мочисто-желтый свет, который царапал его глаза, как песок, принесенный ветром. Очки смягчили его до мутно-янтарного цвета и прояснили зрение.

Он пошел направо, дошел до конца квартала, свернул направо на боковую улицу, затем снова направо на следующем углу, огибая мотель. Он проскользнул за конец короткого крыла Г-образного здания и двинулся по крытому переходу перед последними квартирами, пока не оказался за "Понтиаком".

В этот момент в той части мотеля было тихо. Никто не входил и не выходил ни из одной из комнат.

Мужчина за рулем сидел, высунув одну руку из открытого окна машины. Если бы он взглянул в боковое зеркало, то мог бы увидеть приближающегося к нему Вассаго, но его внимание было приковано к шестой палате в другом крыле L.

Вассаго рывком распахнул дверь, и парень действительно начал вываливаться, потому что он опирался на нее. Вассаго сильно ударил его в лицо, используя локоть как таран, что было лучше, чем кулак, за исключением того, что он ударил недостаточно прямо. Парень был потрясен, но не закончил, поэтому он оттолкнулся и выбрался из "Понтиака", пытаясь схватиться с Вассаго. Он был грузным и медлительным. Сильный удар коленом в промежность замедлил его еще больше. Парень принял молитвенную позу, давясь, и Вассаго отступил достаточно далеко, чтобы пнуть его. Незнакомец упал на бок, и Вассаго снова ударил его ногой, на этот раз в голову. Парень был без сознания, такой же неподвижный, как тротуар, на котором он распростерся.

Услышав испуганный вздох, Вассаго обернулся и увидел кудрявую блондинистую проститутку в мини-юбке и парня средних лет в дешевом костюме и безвкусном парике. Они выходили из ближайшей комнаты. Они уставились на человека на земле. На Вассаго.

Он смотрел на них в ответ, пока они не вернулись в свою комнату и тихо не закрыли за собой дверь.

Мужчина без сознания был тяжелым, может быть, фунтов двести, но Вассаго был более чем силен, чтобы поднять его. Он отнес парня к пассажирской стороне и усадил на другое переднее сиденье. Затем он сел за руль, завел "Понтиак" и уехал в Голубые небеса.

Через несколько кварталов он свернул на улицу, застроенную домами, построенными тридцать лет назад и сильно обветшавшими. Древние индийские лавры и коралловые деревья росли по бокам наклонных тротуаров и придавали им нотку изящества, несмотря на упадок района. Он остановил "Понтиак" у обочины. Он выключил двигатель и фары.

Поскольку поблизости не было уличных фонарей, он снял солнцезащитные очки, чтобы обыскать мужчину без сознания. Он нашел заряженный револьвер в наплечной кобуре под курткой парня. Он забрал его себе.

У незнакомца было два бумажника. В первом, более толстом, было триста долларов наличными, которые Вассаго конфисковал. В нем также были кредитные карточки, фотографии людей, которых он не знал, квитанция из химчистки, перфокарта "купи десять-получи одно бесплатно" из магазина замороженных йогуртов, водительские права, удостоверяющие личность мужчины как Мортона Редлоу из Анахайма, и незначительные мелочи. Второй бумажник был довольно тонким, и оказалось, что это вовсе не настоящий бумажник, а кожаный футляр для удостоверения личности. В нем были лицензия Редлоу на работу частным детективом и еще одна лицензия на скрытое ношение оружия.

В бардачке Вассаго нашел только шоколадные батончики и детективный роман в мягкой обложке. На консоли между сиденьями он нашел жевательную резинку, мятные леденцы, еще один шоколадный батончик и согнутую книгу братьев Томас с картами округа Ориндж.

Он некоторое время изучал карту, затем завел машину и отъехал от тротуара. Он направился в Анахайм, по адресу, указанному в водительских правах Редлоу.

Когда они прошли больше половины пути, Редлоу начал стонать и дергаться, как будто мог прийти в себя. Ведя машину одной рукой, Вассаго подобрал револьвер, который он отобрал у мужчины, и ударил его дубинкой по голове. Редлоу снова замолчал.


4


Одним из пяти других детей, которые сидели за столом с Реджиной в столовой, был Карл Кавано, которому было восемь лет, и он разыгрывал все до мелочей. У него был паралич нижних конечностей, прикованный к инвалидному креслу, что, по вашему мнению, было достаточным недостатком, но он усугубил свою участь в жизни, став полным ботаником. Едва их тарелки были поставлены на стол, как Карл сказал: “Я действительно люблю пятничные вечера, и знаете почему?” Он никому не дал шанса выразить отсутствие интереса. “Потому что по четвергам вечером у нас всегда есть фасоль и гороховый суп, так что к вечеру пятницы ты действительно сможешь нарезать спелых пердежей ”.

Другие дети застонали от отвращения. Реджина просто проигнорировала его.

Ботаник или нет, Карл был прав: на ужин по четвергам в Детском доме Святого Томаса всегда был гороховый суп, ветчина, зеленая фасоль, картофель в травяном соусе и фруктовое желе с капелькой искусственных взбитых сливок на десерт. Иногда монахини перебирали шерри или просто сходили с ума от многолетних привычек к удушью, и если они теряли контроль в четверг, вам могли предложить кукурузу вместо зеленой фасоли или, если их действительно было слишком много, пару ванильных печений с желе.

В тот четверг в меню не было сюрпризов, но Реджине было бы все равно — и, возможно, она бы не заметила, — если бы в меню было филе-миньон или, наоборот, пироги с коровятиной. Ну, она, вероятно, заметила бы у себя на тарелке пирог с коровятиной, хотя ей было бы все равно, если бы им заменили зеленую фасоль, потому что она не любила зеленую фасоль. Она любила ветчину. Она солгала, когда сказала Харрисонам, что она вегетарианка, полагая, что они сочтут диетическую суетливость еще одной причиной отвергнуть ее наотрез, в самом начале, а не позже, когда это причинит больше боли. Но даже когда она ела, ее внимание было приковано не к еде и не к разговору других детей за ее столом, а к встрече в офисе мистера Гуджилио в тот день.

Она облажалась.

Они собирались построить Музей знаменитых неудачниц, просто чтобы найти место для ее статуи, чтобы люди могли приезжать со всего мира, из Франции, Японии и Чили, просто чтобы увидеть это. Школьники приходили целыми классами вместе со своими учителями, чтобы изучить ее, чтобы они могли узнать, чего не следует делать и как не следует поступать. Родители показывали на ее статую и зловеще предупреждали своих детей: “Всякий раз, когда ты считаешь себя таким умным, просто вспоминай о ней и думай, как бы ты мог кончить так, став предметом жалости и насмешек, осмеянным и поруганным”.

На протяжении двух третей собеседования она понимала, что Харрисоны - особенные люди. Они, вероятно, никогда не стали бы обращаться с ней так плохо, как с ней обращались Печально известные Доттерфилды, пара, которая приняла ее и забрала домой, а затем отвергла через две недели, когда узнала, что у них будет собственный ребенок, без сомнения, дитя сатаны, который однажды уничтожит мир и отвернется даже от Доттерфилдов, сжигая их заживо вспышкой огня из своих демонических маленьких свиных глаз. (Ой-ой. Желать вреда другому., что мысль была такой же ужасной, как и поступок.Запомни это для исповеди, Редж.) В любом случае, Харрисоны были другими, что она постепенно начала осознавать — вот ведь напортачила — и это она поняла наверняка, когда мистер Харрисон отпустил колкость насчет пижамы с икрой и показал, что у него есть чувство юмора. Но к тому времени она была настолько увлечена ее поступок о том, что она каким—то образом не может перестать быть несносной — какой бы неудачницей она ни была - не могла найти способ отступить и начать все сначала. Сейчас Харрисоны, вероятно, напивались, празднуя свое чудом спасшееся бегство, или, может быть, стояли на коленях в церкви, рыдая от облегчения и горячо перебирая Четки, благодаря Святую Мать за заступничество, избавившее их от ошибки усыновления этой ужасной девочки невидимыми. Дерьмо. (Упс. Вульгарность. Но не так плохо, как поминать имя Господа всуе. Даже стоит упомянуть на исповеди?)

Несмотря на отсутствие аппетита, несмотря на Карла Кавано и его грубый юмор, она съела весь свой ужин, но только потому, что Божьи стражи порядка, монахини, не позволили ей встать из-за стола, пока она не очистит свою тарелку. Фруктами в лаймовом желе были персики, что превращало десерт в настоящее испытание. Она не могла понять, как кто-то мог подумать, что лайм и персики сочетаются друг с другом.

Ладно, монахини были не очень искушенными в мирских делах, но она не просила их учить, какое редкое вино подавать к жареной вырезке утконоса, ради Бога. (Прости, Господи.) Желе из ананаса и лайма, конечно. Груши и лаймовое желе, хорошо. Даже бананы и лаймовое желе. Но класть персики в лаймовое желе, по ее мнению, было все равно что оставить изюм в рисовом пудинге и заменить его ломтиками арбуза, ради всего святого. (Прости, боже.) Ей удалось съесть десерт, сказав себе, что могло быть и хуже; монахини могли бы подать дохлых мышей, обмакнутых в шоколад — хотя она понятия не имела, зачем монахиням, из всех людей, понадобилось это делать. Тем не менее, представить что-то худшее, чем то, с чем ей пришлось столкнуться, было трюком, который сработал, техникой самоубеждения, которую она использовала много раз раньше. Вскоре ненавистное Желе исчезло, и она смогла свободно покинуть столовую.

После ужина большинство детей отправились в комнату отдыха поиграть в "Монополию" и другие игры или в комнату с телевизором, чтобы посмотреть какую-нибудь ерунду по телевизору, но она, как обычно, вернулась в свою комнату. Большую часть вечеров она проводила за чтением. Но не сегодня. Она планировала провести этот вечер, жалея себя и размышляя о своем статусе неудачницы мирового уровня (хорошо, что глупость не является грехом), чтобы никогда не забывать, какой глупой она была, и никогда больше не выставлять себя такой ослицей.

Двигаясь по выложенным плиткой коридорам почти так же быстро, как ребенок с двумя здоровыми ногами, она вспомнила, как ввалилась в офис адвоката, и начала краснеть. В своей комнате, которую она делила со слепой девочкой по имени Винни, когда она прыгнула в кровать и плюхнулась на спину, она вспомнила рассчитанную неуклюжесть, с которой она уселась на стул перед мистером и миссис Харрисон. Ее румянец усилился, и она закрыла лицо обеими руками.

“Редж, - тихо сказала она, уткнувшись в собственные ладони, “ ты самый большой мудак в мире”. (Еще один пункт в списке для следующей исповеди, помимо лжи, обмана и поминания имени Бога всуе: неоднократное использование вульгарных выражений.) “Дерьмо, дерьмо, дерьмо!” (Будет долгая исповедь.)


5


Когда Редлоу пришел в сознание, его разнообразные боли были настолько сильными, что отняли у него сто процентов внимания. У него была сильная головная боль, о которой он мог бы с таким чувством рассказать в телевизионной рекламе, что им пришлось бы открыть новые фабрики по производству аспирина, чтобы удовлетворить реакцию потребителей. Один глаз был наполовину закрыт. Его губы были разбиты и распухли; они онемели и казались огромными. У него болела шея, болел живот, а яички так сильно пульсировали от удара коленом в промежность, что мысль о том, чтобы встать и пройтись, вызвала у него приступ тошноты.

Постепенно он вспомнил, что с ним произошло, что этот ублюдок застал его врасплох. Затем он понял, что не лежит на парковке мотеля, а сидит в кресле, и впервые ему стало страшно.

Он не просто сидел в кресле. Он был привязан к нему. Веревки связывали его грудь и талию, и еще больше веревок обвивали бедра, привязывая его к сиденью. Его руки были прикреплены к подлокотникам кресла чуть ниже локтей и снова у запястий.

Боль затуманила его мыслительные процессы. Теперь страх прояснил их.

Одновременно прищуривая здоровый правый глаз и пытаясь расширить опухший левый, он вглядывался в темноту. На мгновение он предположил, что находится в номере мотеля Blue Skies, за пределами которого он вел наблюдение в надежде обнаружить ребенка. Затем он узнал свою собственную гостиную. Он мало что мог разглядеть. Свет не горел. Но, прожив в этом доме восемнадцать лет, он мог различить узоры окружающего ночного свечения в окнах, неясные очертания мебели, тени среди теней разной интенсивности и тонкий, но неповторимый запах дома, который был для него таким же особенным и мгновенно узнаваемым, как запах любого конкретного логова для любого конкретного волка в дикой природе.

Сегодня вечером он не чувствовал себя волком. Он чувствовал себя кроликом, дрожащим от осознания своего статуса добычи.

На несколько секунд ему показалось, что он один, и он начал натягивать веревки. Затем из других теней поднялась тень и приблизилась к нему.

Он не мог видеть своего противника ничего, кроме силуэта. Даже это, казалось, сливалось с силуэтами неодушевленных предметов или менялось, как если бы ребенок был полиморфным существом, которое могло принимать самые разные формы. Но он знал, что это был парень, потому что почувствовал ту разницу, ту чужеродность, которую ощутил, когда впервые увидел ублюдка в воскресенье, всего четыре ночи назад, в "Голубых небесах".

“Вам удобно, мистер Редлоу?”

За последние три месяца, пока он искал этого подонка, Редлоу проникся к нему глубоким любопытством, пытаясь разгадать, чего он хочет, в чем нуждается, как он думает. После того, как он показал бесчисленному количеству людей различные фотографии ребенка и потратил немало собственного времени на их созерцание, ему было особенно любопытно, каким будет голос, сочетающийся с этим удивительно красивым, но неприступным лицом. Это звучало совсем не так, как он себе представлял, ни холодно и стально, как голос машины, предназначенной для того, чтобы сойти за человеческий, ни гортанно и свирепо рычащего зверя. Скорее, он был успокаивающим, медового оттенка, с привлекательным звучным тембром.

“Мистер Редлоу, сэр, вы меня слышите?”

Больше всего на свете Редлоу смутили вежливость парня и естественная официальность его речи.

“Я прошу прощения за то, что был так груб с вами, сэр, но вы действительно не оставили мне особого выбора”.

Ничто в голосе не указывало на то, что парень ехидничал. Он был всего лишь мальчиком, которого воспитали обращаться к старшим с вниманием и уважительностью - привычка, от которой он не мог отказаться даже при таких обстоятельствах, как эти. Детектива охватило примитивное, суеверное чувство, что он находится в присутствии существа, которое может подражать человечеству, но не имеет ничего общего с человеческим видом.

Говоря разбитыми губами, его слова были несколько невнятными, Мортон Редлоу сказал: “Кто вы такой, какого черта вам нужно?”

“Ты знаешь, кто я”.

“Я ни хрена не понимаю. Ты застал меня врасплох. Я не видел твоего лица. Ты что — летучая мышь или что-то в этом роде? Почему бы тебе не включить свет?”

Все еще оставаясь черной фигурой, парень придвинулся ближе, на расстояние нескольких футов от кресла. “Вас наняли, чтобы вы нашли меня”.

“Меня наняли вести наблюдение за парнем по имени Киркаби. Леонард Киркаби. Жена думает, что он ей изменяет. И это так. Каждый четверг привозит свою секретаршу в ”Голубые небеса" на несколько заходов и выходов ".

“Ну, сэр, знаете, мне в это немного трудно поверить? "Голубые небеса” для парней из низов и дешевых шлюх, а не для руководителей бизнеса и их секретарш ".

Может быть, он получает удовольствие от того, что обращается с девушкой как со шлюхой. Кто, черт возьми, знает, а? В любом случае, ты точно не Киркаби. Я знаю его голос. Он совсем не похож на тебя. И не такой молодой, как ты. Кроме того, он как кусок слоеного теста. Он не смог бы обращаться со мной так, как ты ”

Парень некоторое время молчал. Просто смотрел на Редлоу сверху вниз. Затем он начал расхаживать. В темноте. Не колеблясь, никогда не натыкаясь на мебель. Как у беспокойного кота, только глаза у него не светились.

Наконец он сказал: “Итак, что вы хотите сказать, сэр? Что все это просто большая ошибка?”

Редлоу знал, что его единственный шанс остаться в живых - убедить парня во лжи: парень по имени Киркаби флиртовал с его секретаршей, а озлобленная жена искала доказательства для развода. Он просто не знал, какой тон выбрать, чтобы продать историю. У Редлоу было безошибочное чувство, какой подход обманет их и заставит принять даже самое дикое предложение за правду. Но этот парень был другим; он думал и реагировал не так, как обычные люди.

Редлоу решил действовать жестко. “Слушай, мудак, хотел бы я знать, кто ты такой или хотя бы как, черт возьми, ты выглядишь, потому что, как только это закончится, я бы пришел за тобой и размозжил твою гребаную башку”.

Парень некоторое время молчал, обдумывая это.

Затем он сказал: “Хорошо, я тебе верю”.

Редлоу с облегчением обмяк, но из-за этого все его боли усилились, поэтому он напряг мышцы и снова сел прямо.

“Очень жаль, но ты просто не подходишь для моей коллекции”, - сказал парень.

“Коллекция?”

“В тебе недостаточно жизни”.

“О чем ты говоришь?” Спросил Редлоу.

“Сгорело дотла”.

Разговор принимал оборот, которого Редлоу не понимал, и это заставляло его чувствовать себя неловко.

“Извините меня, сэр, я не хотел вас обидеть, но вы становитесь слишком старым для такой работы”.

Разве я этого не знаю, подумал Редлоу. Он понял, что, кроме одного первоначального рывка, он больше не испытывал веревки, которые его связывали. Всего несколько лет назад он бы тихо, но неуклонно напрягался, пытаясь растянуть узлы. Теперь он был пассивен.

“Ты мускулистый мужчина, но ты стал немного мягкотелым, у тебя есть чутье, и ты медлителен. Судя по твоим водительским правам, я вижу, что тебе пятьдесят четыре, ты поднимаешься там. Почему ты все еще делаешь это, продолжаешь держаться там?”

“Это все, что у меня есть”, - сказал Редлоу, и он был достаточно бдителен, чтобы удивиться собственному ответу. Он хотел сказать, Это все, что я знаю.

“Ну, да, сэр, я это вижу”, - сказал парень, нависая над ним в темноте. “Вы дважды разводились, детей нет, и сейчас с вами не живет ни одна женщина. Наверное, с тобой никто не жил уже много лет. Извини, но я шнырял по дому, пока ты была в отключке, хотя и знал, что это было не совсем правильно с моей стороны. Извините. Но я просто хотел разобраться с тобой, попытаться понять, что ты получаешь от этого ”.

Редлоу ничего не сказал, потому что не мог понять, к чему все это ведет. Он боялся сказать что-нибудь не то и взорвать парня, как ракету из бутылки. Сукин сын был сумасшедшим. Никогда не знаешь, что может поджечь такого психа, как он. За эти годы парень прошел через какой-то собственный анализ, и теперь он, похоже, хотел проанализировать Редлоу по причинам, которые даже он, вероятно, не смог бы объяснить. Может быть, было лучше просто позволить ему болтать дальше, выбросить это из головы.

“Это деньги, мистер Редлоу?”

“Ты имеешь в виду, готовлю ли я что-нибудь?”

“Именно это я и имею в виду, сэр”.

“У меня все в порядке”.

“Ты не водишь отличную машину и не носишь дорогую одежду”.

“Мне не нравится flash”, - сказал Редлоу.

“Без обид, сэр, но этот дом невелик”.

“Может, и нет, но на него нет ипотеки”.

Парень стоял прямо над ним, медленно наклоняясь все дальше с каждым вопросом, как будто мог видеть Редлоу в темной комнате и пристально изучал лицевые тики, пока тот задавал ему вопросы. Странно. Даже в темноте Редлоу чувствовал, как парень наклоняется все ближе, еще ближе, еще.

“На него нет ипотеки”, - задумчиво сказал парень. “Это причина, по которой ты работаешь, живешь? Чтобы иметь возможность сказать, что ты выплатил ипотеку за такую дыру, как эта?”

Редлоу хотел послать его к черту, но внезапно он перестал быть таким уверенным, что разыгрывать из себя крутого, в конце концов, хорошая идея.

“Так вот в чем смысл жизни, сэр? В этом все дело? Вот почему вы находите ее такой драгоценной, почему вы так стремитесь сохранить ее? Не потому ли вы, жизнелюбы, боретесь за то, чтобы продолжать жить — просто для того, чтобы обзавестись жалкой кучкой пожитков, чтобы выйти из игры победителем? Извините, сэр, но я просто этого не понимаю. Я вообще ничего не понимаю ”.

Сердце детектива колотилось слишком сильно. Оно больно ударилось о его ушибленные ребра. Все эти годы он плохо относился к своему сердцу: слишком много гамбургеров, слишком много сигарет, слишком много пива и бурбона. Что пытался сделать этот сумасшедший парень — заговорить его до смерти, напугать до смерти?

“Я бы предположил, что у вас есть клиенты, которые не хотят, чтобы было зафиксировано, что они когда-либо нанимали вас, они платят наличными. Это обоснованное предположение, сэр?”

Редлоу прочистил горло и постарался, чтобы его голос не звучал испуганно. “Да. Конечно. Некоторые из них”.

“И частью победы в игре было бы сохранить как можно больше этих денег, избегая налогов на них, что означало бы никогда не класть их в банк ”.

Парень был теперь так близко, что детектив чувствовал запах его дыхания. По какой-то причине он ожидал, что оно будет кислым, мерзким. Но пахло сладко, как шоколад, как будто ребенок ел конфету в темноте.

“Итак, я полагаю, у вас где-то в доме есть неплохой маленький тайник. Это правда, сэр?”

Теплая дрожь надежды привела к ослаблению холодного озноба, который пробирал Редлоу последние несколько минут. Если дело было в деньгах, он мог с этим справиться. В этом был смысл. Он мог понять мотивацию парня и мог найти способ пережить вечер живым.

“Да”, - сказал детектив. “Вот деньги. Забирай их. Забирай и уходи. На кухне есть мусорное ведро с пластиковым пакетом вместо вкладыша. Достань мешок с мусором, под ним, на дне банки, лежит коричневый бумажный пакет, полный наличных.”

Что-то холодное и шершавое коснулось правой щеки детектива, и он вздрогнул от этого.

“Плоскогубцы”, - сказал парень, и детектив почувствовал, как челюсти вцепились в его плоть.

“Что ты делаешь?”

Малыш повернул плоскогубцы.

Редлоу закричал от боли. “Подожди, подожди, прекрати это, черт, пожалуйста, прекрати, нет!”

Парень остановился. Он убрал плоскогубцы. Он сказал: “Извините, сэр, но я просто хочу, чтобы вы поняли, что если в мусорном ведре не будет наличных, я не буду счастлив. Я подумаю, что если ты солгал мне об этом, то ты солгал мне обо всем.”

“Оно там”, - поспешно заверил его Редлоу.

“Нехорошо лгать, сэр. Это нехорошо. Хорошие люди не лгут. Этому они вас учат, не так ли, сэр?”

“Иди, посмотри, ты увидишь, что это там”, - в отчаянии сказал Редлоу.

Малыш вышел из гостиной через арку столовой. Мягкие шаги по кафельному полу кухни эхом разносились по дому. Раздался грохот и шорох, когда мешок для мусора вытаскивали из мусорного бака.

Уже взмокший от пота, Редлоу начал обливаться потом, слушая, как парень возвращается через погруженный в кромешную тьму дом. Он снова появился в гостиной, частично вырисовываясь силуэтом на фоне бледно-серого прямоугольника окна.

“Как вы можете видеть?” - спросил детектив, встревоженный тем, что услышал слабую нотку истерии в своем голосе, когда он так старался сохранить контроль над собой. Он старел. “Что — ты носишь очки ночного видения или что-то в этом роде, какое-нибудь военное снаряжение?" Как, черт возьми, тебе удалось заполучить в свои руки что-то подобное?”

Не обращая на него внимания, парень сказал: “Я мало чего хочу или в чем нуждаюсь, только еда и смена одежды. Единственные деньги, которые я получаю, - это когда пополняю свою коллекцию, независимо от того, что у нее оказывается с собой. Иногда это не так уж много, всего несколько долларов. Это действительно помощь. Это действительно так. Этой суммы мне должно хватить на столько, сколько потребуется, чтобы вернуться туда, где мое место. Вы знаете, где мое место, мистер Редлоу?”

Детектив не ответил. Парень спрыгнул под окна, скрывшись из виду. Редлоу вглядывался в темноту, пытаясь уловить движение и понять, куда он делся.

“Вы знаете, где мое место, мистер Редлоу?” - повторил парень.

Редлоу услышал, как отодвигают в сторону какой-то предмет мебели. Возможно, столик рядом с диваном.

“Мое место в Аду”, - сказал парень. “Я был там некоторое время. Я хочу вернуться. Какую жизнь вы вели, мистер Редлоу? Как ты думаешь, может быть, я увижу тебя там, когда вернусь в Ад?”

“Что ты делаешь?” Спросил Редлоу.

“Ищу электрическую розетку”, - сказал парень, отодвигая в сторону еще один предмет мебели. “А, вот и мы”.

“Электрическая розетка?” Взволнованно спросил Редлоу. “Почему?”

Пугающий шум прорезал темноту: ззззррррррррррр.

“Что это было?” Спросил Редлоу.

“Просто проверяю, сэр”.

“Проверяю что?”

“У вас на кухне есть всевозможные кастрюли, сковородки и другие принадлежности для гурманов, сэр. Я полагаю, вы действительно любите готовить, не так ли?” Малыш снова поднялся, появившись на фоне тусклого пепельно-серого свечения в оконном стекле. “Готовка — это был интерес до второго развода или более поздний?”

“Что вы тестировали?” Снова спросил Редлоу.

Парень подошел к стулу.

“Там еще деньги”, - в отчаянии сказал Редлоу. Теперь он был весь в поту. Пот стекал по нему ручьями. “В хозяйской спальне”. Парень снова навис над ним, таинственная и нечеловеческая фигура. Он казался темнее всего вокруг, черной дырой в форме человека, чернее черного. “В с-шкафу. Там п-п-деревянный пол”. Мочевой пузырь детектива внезапно наполнился. Он мгновенно раздулся, как воздушный шарик. Лопнул. “Достань обувь и дерьмо. Подними задние п-п-половицы”. Он собирался описаться. “Там есть кассовый ящик. Тридцать тысяч долларов. Возьми это. Пожалуйста. Возьми это и уходи ”.

“Спасибо, сэр, но мне это действительно не нужно. У меня и так достаточно, более чем достаточно ”.

“О, Иисус, помоги мне”, — сказал Редлоу, с отчаянием осознавая, что это был первый раз, когда он говорил с Богом — или даже думал о Нем - за десятилетия.

“Давайте поговорим о том, на кого вы на самом деле работаете, сэр”.

“Я же говорил тебе...”

“Но я солгал, когда сказал, что верю тебе”.

Зззззррррррррррр.

“Что это?” Спросил Редлоу.

“Тестирование”.

“Тестируешь что, черт возьми?”

“Это действительно здорово работает”.

“Что, что это, что у тебя есть?”

“Электрический разделочный нож”, - сказал парень.


6


Хэтч и Линдси ехали домой с ужина, не выезжая на автостраду, не торопясь, по прибрежной дороге из Ньюпорт-Бич на юг, слушая K-Earth 101.1 FM и подпевая золотым старым песням, таким как “New Orleans”, “Whispering Bells“ и ”California Dreamin'". Она не могла вспомнить, когда они в последний раз гармонировали с радио, хотя в старые времена они делали это постоянно. Когда Джимми было три года, он знал все слова, обозначающие “Красотку”. Когда ему было четыре года, он мог спеть “Пятьдесят способов бросить своего любимого”, не пропуская ни строчки. Впервые за пять лет она могла думать о Джимми, и ей все еще хотелось петь.

Они жили в Лагуна-Нигуэле, к югу от Лагуна-Бич, на восточной стороне прибрежных холмов, без вида на океан, но с морским бризом, который смягчал летнюю жару и зимнюю прохладу. Их район, как и большинство новостроек южного округа, был спланирован настолько тщательно, что временами казалось, будто проектировщики пришли к проектированию сообщества с военным опытом. Но изящно изгибающиеся улицы, железные уличные фонари с искусственной зеленой патиной, аккуратные посадки пальм, жакаранд и фикусов бенджамина, ухоженные зеленые зоны с клумбами ярких цветов настолько успокаивали глаз и душу, что подсознательное ощущение регламентации не подавляло.

Как художник, Линдси верила, что руки мужчин и женщин так же способны создавать великую красоту, как природа, и что дисциплина имеет основополагающее значение для создания настоящего искусства, потому что искусство предназначено для того, чтобы раскрывать смысл в хаосе жизни. Поэтому она понимала порыв проектировщиков, которые потратили бесчисленное количество часов, чтобы скоординировать дизайн сообщества вплоть до конфигурации стальных решеток уличных стоков, установленных в желобах.

Их двухэтажный дом, в котором они жили только после смерти Джимми, был итало-средиземноморским образцом — все сообщество было итало—средиземноморским - с четырьмя спальнями и гостиной, отделанный кремовой штукатуркой, с крышей из мексиканской черепицы. Два больших фикуса росли по бокам парадной аллеи. Огни Малибу осветили клумбы с нетерпеливыми растениями и петуниями перед кустами азалии с красными цветами. Заехав в гараж, они допели последние такты “You Send Me”.

Между походами в ванную Хэтч разжег газовый камин в гостиной, и Линдси налила им обоим Айриш-крем "Бейлис" со льдом. Они сидели на диване перед камином, положив ноги на большую оттоманку в тон.

Вся мягкая мебель в доме была современной, с мягкими линиями и в светлых натуральных тонах. Она приятно контрастировала со множеством антикварных предметов и картинами Линдси и служила хорошим фоном для них.

Диван также был чрезвычайно удобным, располагал к беседе и, как она впервые обнаружила, был отличным местом, где можно уютно устроиться. К ее удивлению, объятия переросли в объятия, а их объятия переросли в ласки, как будто они были парой подростков, ради всего святого. Страсть захлестнула ее так, как не захлестывала уже много лет.

Их одежда снималась медленно, как в серии растворений в кинофильме, пока они не оказались обнаженными, сами толком не понимая, как до этого дошли. Затем они были так же таинственно соединены, двигаясь вместе в шелковистом ритме, купаясь в мерцающем свете камина. Радостная естественность этого, переходящая от мечтательного движения к захватывающей дух настойчивости, была радикальным отходом от неестественных и исполненных долга занятий любовью, которые они знали в течение последних пяти лет, и Линдси почти могла поверить, что это действительно был сон, созданный по образцу какого-то запомнившегося фрагмента голливудского эротизма. Но когда она скользнула руками по мышцам его рук, плеч и спины, когда она поднималась навстречу каждому его толчку, когда она достигла кульминации, затем еще раз, и когда она почувствовала, как он высвобождается внутри нее и растворяется, превращаясь из железа в расплавленный поток, она чудесным образом, остро осознала, что это был не сон. На самом деле, она наконец открыла глаза после долгого сумеречного сна и только сейчас, после этого освобождения, впервые за много лет полностью проснулась. Настоящей мечтой была реальная жизнь в течение последних пятидесяти лет, кошмар, который наконец подошел к концу.

Оставив свою одежду разбросанной по полу и очагу позади, они поднялись наверх, чтобы снова заняться любовью, на этот раз на огромной китайской кровати-санях, с меньшей настойчивостью, чем раньше, с большей нежностью, под аккомпанемент тихих нежностей, которые, казалось, почти составляли текст и мелодию тихой песни. Менее настойчивый ритм позволил острее ощутить изысканную текстуру кожи, изумительную гибкость мышц, твердость костей, податливость губ и синкопированное биение их сердец. Когда волна экстаза достигла максимума и схлынула, в наступившей тишине слова “Я люблю тебя” были излишними, но, тем не менее, музыкальными для слуха и желанными.

Тот апрельский день, с момента первого осознания утреннего света и до того, как они погрузились в сон, был одним из лучших в их жизни. По иронии судьбы, последовавшая за ним ночь была одной из худших в жизни Хэтча, такой пугающей и такой странной.


* * *


К одиннадцати часам Вассаго закончил с Редлоу и избавился от тела самым удовлетворительным образом. Он вернулся в мотель "Голубые небеса" на "Понтиаке" детектива, долго принимал горячий душ, который намеревался принять ранее ночью, переоделся в чистую одежду и уехал с намерением никогда больше туда не возвращаться. Если Редлоу создал это место, то оно больше не было безопасным.

Он проехал на "Камаро" несколько кварталов и бросил его на улице с обветшалыми промышленными зданиями, где он мог простоять нетронутым неделями, прежде чем его либо украдут, либо заберет полиция. Он пользовался им в течение месяца, после того как забрал у одной из женщин, которых пополнил свою коллекцию. Он несколько раз менял на нем номерные знаки, всегда крадя новые из припаркованных машин рано перед рассветом.

Вернувшись в мотель пешком, он уехал на "Понтиаке" Редлоу. Он был не таким сексуальным, как серебристый Camaro, но он решил, что он прослужит ему достаточно пару недель.

Он отправился в неопанк-ночной клуб Rip It на Хантингтон-Бич, где припарковался в самом темном конце стоянки. Он нашел в багажнике сумку с инструментами и с помощью отвертки и плоскогубцев снял пластины, которые заменил на те, что были на потрепанном сером "Форде", припаркованном рядом с ним. Затем он поехал на другой конец стоянки и переоборудовал машину.

Туман с липким ощущением чего-то мертвого надвинулся с моря. Пальмы и телефонные столбы исчезли, словно растворившись в кислотности тумана, а уличные фонари превратились в призрачные огни, плывущие во мраке.

Внутри клуб был таким, какой ему нравился. Шумный, грязный и темный.

Пахнет дымом, пролитой выпивкой и потом. Группа била по аккордам сильнее, чем кто-либо из музыкантов, которых он когда-либо слышал, вкладывала чистую ярость в каждую мелодию, превращая мелодию в визгливый голос мутанта, отбивая ошеломляюще повторяющиеся ритмы с дикой яростью, играя каждый номер так громко, что с помощью огромных усилителей от них дребезжали грязные стекла и у него чуть не потекли глаза.

Толпа была энергичной, накачанной всевозможными наркотиками, некоторые из них были пьяны, многие из них опасны. В одежде предпочитался черный цвет, так что Вассаго подходил как нельзя лучше. И он был не единственным, кто носил солнцезащитные очки. Некоторые из них, как мужчины, так и женщины, были скинхедами, а некоторые носили короткие прически с шипами, но никому из них не нравилась легкомысленная пышность огромных шипов, петушиных гребней и красочных работ, которые были частью раннего панка. Казалось, что на битком набитом танцполе люди толкают друг друга и грубят , в некоторых случаях, возможно, задевая друг друга, но никто из присутствующих никогда не брал уроков в студии Артура Мюррея и не смотрел “Soul Train”.

В обшарпанном, покрытом пятнами, засаленном баре Вассаго указал на Corona, одну из шести марок пива, выстроившихся в ряд на полке. Он расплатился и взял бутылку у бармена, не сказав ни слова. Он стоял там, пил и разглядывал толпу.

Только несколько посетителей за баром и столиками или те, кто стоял вдоль стен, разговаривали друг с другом. Большинство из них были угрюмыми и молчаливыми, не потому, что грохочущая музыка затрудняла разговор, а потому, что они были новой волной отчужденной молодежи, отчужденной не только от общества, но и друг от друга. Они были убеждены, что ничто не имеет значения, кроме самоудовлетворения, что не о чем говорить, что они были последним поколением в мире, идущем к разрушению, без будущего.

Он знал о других неопанк-барах, но этот был одним из всего лишь двух в округах Ориндж и Лос—Анджелес — районе, который многие представители торговых палат любили называть Саутленд, - которые были настоящими. Многие другие обслуживали людей, которые хотели поиграть в стиль жизни, точно так же, как некоторым дантистам и бухгалтерам нравилось надевать ботинки ручной работы, выцветшие джинсы, клетчатые рубашки и десятигаллоновые шляпы, чтобы пойти в бар в стиле кантри-энд-вестерн и притвориться ковбоями. В Rip It ни в чьих глазах не было притворства, и все, с кем вы сталкивались, встречали вас вызывающим взглядом, пытаясь решить, хотят ли они от вас секса или насилия и готовы ли вы дать им то или другое. Если бы это была ситуация "или-или", многие из них предпочли бы насилие сексу.

Некоторые искали что-то, выходящее за рамки насилия и секса, без четкого представления о том, что бы это могло быть. Вассаго мог бы показать им именно то, что они искали.

Проблема была в том, что поначалу он не увидел никого, кто понравился бы ему настолько, чтобы рассмотреть возможность пополнения его коллекции. Он не был грубым убийцей, накапливающим тела ради того, чтобы накапливать их. Количество его не привлекало; его больше интересовало качество. Знаток смерти. Если бы он мог заслужить возвращение в Ад, ему пришлось бы сделать это с исключительным предложением, коллекцией, которая была бы превосходной как по общему составу, так и по характеру каждого из ее компонентов.

Три месяца назад он сделал предыдущее приобретение в Rip It - девушку, которая настаивала, что ее зовут Неон. В его машине, когда он попытался вырубить ее до потери сознания, одного удара оказалось недостаточно, и она сопротивлялась с яростью, которая была волнующей. Даже позже, на нижнем этаже дома смеха, когда она пришла в сознание, она яростно сопротивлялась, хотя и была связана по рукам и лодыжкам. Она извивалась и билась, кусая его, пока он несколько раз не ударил ее головой о бетонный пол.

Теперь, как только он допил свое пиво, он увидел другую женщину, которая напомнила ему Неон. Физически они были очень разными, но духовно одинаковыми: тяжелобольные, озлобленные по причинам, которые сами не всегда понимали, мирские не по годам, со всей потенциальной жестокостью тигриц. Неон была ростом пять футов четыре дюйма, брюнетка со смуглым цветом лица. Эта была блондинкой лет двадцати с небольшим, ростом около пяти футов семи дюймов. Худощавая и поджарая. Приковывающий взгляд того же оттенка голубого, что и чистое газовое пламя, но ледяной. На ней была рваная черная джинсовая куртка поверх облегающего черного свитера, короткая черная юбка и ботинки.

В эпоху, когда отношением восхищались больше, чем умом, она знала, как вести себя для максимального воздействия. Она двигалась, расправив плечи и почти надменно подняв голову. Ее самообладание было таким же устрашающим, как шипастая броня. Хотя каждый мужчина в комнате смотрел на нее так, что это говорило о том, что он хочет ее, никто из них не осмеливался подойти к ней, потому что она, казалось, была способна кастрировать одним словом или взглядом.

Однако ее сильная сексуальность была тем, что делало ее интересной для Вассаго. Мужчин всегда тянуло к ней — он заметил, что те, кто стоял по бокам от него в баре, наблюдали за ней даже сейчас, — и некоторых это не испугало бы. Она обладала дикой жизненной силой, по сравнению с которой даже Неон казалась робкой. Когда ее защита будет взломана, она станет смазливой и отвратительно плодовитой, вскоре располнеет от новой жизни, дикая, но плодовитая племенная кобыла.

Он решил, что у нее есть две большие слабости. Первым было ее четкое убеждение в том, что она выше всех, кого встречает, и, следовательно, неприкосновенна и в безопасности, то самое убеждение, которое позволяло членам королевской семьи в более невинные времена ходить среди простолюдинов в полной уверенности, что каждый, мимо кого они проходят, почтительно отступит или в благоговейном страхе упадет на колени. Второй слабостью была ее крайняя злость, которую она накапливала в таком количестве, что Вассаго, казалось, мог видеть, как она с треском отражается от ее гладкой бледной кожи, подобно электрическому разряду.

Он размышлял, как бы ему обставить ее смерть, чтобы наилучшим образом подчеркнуть ее недостатки. Вскоре у него появилась пара хороших идей.

Она была с группой примерно из шести мужчин и четырех женщин, хотя, казалось, не была привязана ни к одному из них. Вассаго пытался определиться, как подойти к ней, когда, не совсем к его удивлению, она подошла к нему.,,, Он полагал, что их встреча была неизбежна. В конце концов, они были двумя самыми опасными людьми на танцах.

Как раз в тот момент, когда группа сделала перерыв и уровень децибел упал до такой степени, что интерьер клуба больше не был бы смертельным для кошек, в бар подошла блондинка. Она протиснулась между Вассаго и другим мужчиной, заказала и заплатила за пиво. Она взяла бутылку у бармена, повернулась боком к Вассаго и посмотрела на него поверх горлышка открытой бутылки, от которой, как дым, поднимались струйки холодного пара.

Она спросила: “Ты слепой?”

“К некоторым вещам, мисс”.

Она посмотрела недоверчиво. “Мисс?”

Он пожал плечами.

“Зачем солнцезащитные очки?” спросила она.

“Я побывал в аду”.

“Что это должно означать?”

“В аду холодно и темно”.

“Это так? Я все еще не получил солнцезащитные очки”.

“Там ты научишься видеть в полной темноте”.

“Это интересная линия дерьма”.

“Итак, теперь я чувствителен к свету”.

“Совсем другая линия дерьма”.

Он ничего не сказал.

Она отпила немного пива, но не сводила с него глаз.

Ему нравилось, как работают мышцы ее горла, когда она глотает.

Через мгновение она сказала: “Это твоя обычная чушь, или ты просто выдумываешь ее по ходу дела?”

Он снова пожал плечами.

“Ты наблюдал за мной”, - сказала она.

“И что?”

“Ты прав. Каждый мудак здесь большую часть времени наблюдает за мной ”.

Он изучал ее ярко-голубые глаза. Что, по его мнению, он мог бы сделать, так это вырезать их, а затем вставить обратно, чтобы она смотрела в свой собственный череп. Комментарий по поводу ее погруженности в себя.


* * *


Во сне Хэтч разговаривал с красивой, но невероятно холодной блондинкой. Ее безупречная кожа была белой, как фарфор, а глаза - как отполированный лед, отражающий чистое зимнее небо. Они стояли у бара в незнакомом заведении, которого он никогда раньше не видел. Она смотрела на него поверх горлышка пивной бутылки, которую держала — и поднесла ко рту, - как могла бы держать фаллос. Но насмешливая манера, с которой она отпила из него и лизнула край бокала, казалась такой же угрозой, как и эротическим приглашением. Он не мог слышать ничего из того, что она говорила, но он мог слышать всего несколько слов, которые он произнес сам: “... побывал в аду ... холодном, темном ... чувствительном к свету ...” Блондинка смотрела на него, и это, несомненно, был он, который говорил с ней, но слова были произнесены не его собственным голосом. Внезапно он обнаружил, что более пристально смотрит в ее арктические глаза, и, прежде чем понял, что делает, достал складной нож и щелчком открыл его. Как будто она не чувствовала боли, как будто на самом деле она уже была мертва, блондинка никак не отреагировала, когда быстрым взмахом ножа он вырвал ее левый глаз из глазницы. Он перевернул его кончиками пальцев и заменил глухим концом наружу, а синей линзой, смотрящей внутрь—

Хэтч сел. Не в силах дышать. Сердце бешено колотилось. Он спустил ноги с кровати и встал, чувствуя, что должен от чего-то убежать. Но он просто ловил ртом воздух, не зная, куда бежать, чтобы найти укрытие, безопасность.

Они заснули с включенной прикроватной лампой, поверх абажура было наброшено полотенце, чтобы смягчить свет, пока они занимались любовью. Комната была достаточно хорошо освещена, чтобы он мог разглядеть Линдси, лежащую на своей половине кровати в ворохе одеял.

Она была так неподвижна, что он подумал, что она мертва. У него было безумное чувство, что он убил ее. Раскладным ножом.

Затем она пошевелилась и что-то пробормотала во сне.

Он вздрогнул. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.


* * *


Вассаго была настолько очарована своим художественным видением, что у него возникло импульсивное желание обратить ее внимание прямо там, в баре, на глазах у всех. Он сдержался.

“Так чего же ты хочешь?” - спросила она, сделав еще один глоток пива.

Он спросил: “Из чего — жизни?”

“Из меня”.

“Что ты об этом думаешь?”

“Немного острых ощущений”, - сказала она.

“Нечто большее”.

“Дом и семья?” саркастически спросила она.

Он ответил не сразу. Ему нужно было время подумать. В эту игру было нелегко играть, это был другой сорт рыбы. Он не хотел рисковать, сказав что-то не то и позволив ей сорваться с крючка. Он взял еще одно пиво и немного его отпил.

Четверо участников резервной группы вышли на сцену. Они собирались играть во время перерыва для других музыкантов. Вскоре разговор снова был невозможен. Что еще более важно, когда начиналась грохочущая музыка, уровень энергии в клубе повышался, и это могло превышать уровень энергии между ним и блондинкой. Она могла быть не так восприимчива к предложению уйти вместе.

Он, наконец, ответил на ее вопрос, солгав о том, что хотел с ней сделать: “Ты знаешь кого-нибудь, кого ты хотела бы убить?”

“Кто этого не делает?”

“Кто это?”

“Половина людей, которых я когда-либо встречал”.

“Я имею в виду, одного конкретного человека”.

Она начала понимать, что он имел в виду. Она сделала еще один глоток пива и задержалась губами и языком на ободке бутылки. “Что — это игра или что-то в этом роде?”

“Только если вы сами этого захотите, мисс”.

“Ты странный”.

“Разве это не то, что тебе нравится?”

“Может быть, ты полицейский”.

“Ты действительно так думаешь?”

Она пристально посмотрела на его солнцезащитные очки, хотя не смогла бы разглядеть ничего, кроме смутного намека на его глаза за сильно затемненными стеклами. “Нет. Не полицейский”.

“Секс - не самый лучший способ начать”, - сказал он.

“Это не так, да?”

“Смерть - лучшее начало. Сделайте немного смерти вместе, а затем займитесь сексом. Вы не поверите, насколько интенсивным это может стать ”.

Она ничего не сказала.

Резервная группа подбирала инструменты на сцене.

Он сказал: “Этот, в частности, которого ты хотел бы убить - это парень?”

“Да”.

“Он живет в нескольких минутах езды?”

“В двадцати минутах езды отсюда”.

“Так давай сделаем это”.

Музыканты начали настраиваться, хотя это казалось бессмысленным занятием, учитывая тип музыки, которую они собирались играть. Им лучше играть правильный материал, и у них лучше это хорошо получается, потому что это был клуб такого типа, где посетители без колебаний разнесли бы группу в пух и прах, если бы она им не понравилась.

Наконец блондинка сказала: “У меня есть немного ПХФ. Хочешь попробовать со мной?”

“Ангельская пыль? Она течет в моих венах”.

“У тебя есть машина?”

“Пойдем”.

По пути к выходу он открыл перед ней дверь.

Она рассмеялась. “Ты странный сукин сын”.


* * *


Согласно цифровым часам на прикроватной тумбочке, было 1:28 ночи. Хотя Хэтч проспал всего пару часов, он полностью проснулся и не хотел снова ложиться.

Кроме того, у него пересохло во рту. Он чувствовал себя так, словно наелся песка. Ему нужно было выпить.

Накрытая полотенцем лампа давала достаточно света, чтобы он смог добраться до комода и тихо открыть нужный ящик, не разбудив Линдси. Дрожа, он достал из ящика толстовку и натянул ее. На нем были только пижамные штаны, но он знал, что добавление тонкого пижамного топа не утолит его озноб.

Он открыл дверь спальни и вышел в холл наверху. Он оглянулся на свою спящую жену. Она выглядела там прекрасно в мягком янтарном свете: темные волосы на белой подушке, лицо расслабленное, губы слегка приоткрыты, одна рука под подбородком. Вид ее согревал его больше, чем толстовка. Затем он подумал о годах, которые они потеряли, поддавшись горю, и остаточный страх от кошмара был еще больше разбавлен потоком сожаления. Он бесшумно закрыл за собой дверь.

Холл второго этажа был погружен в полумрак, но тусклый свет поднимался по лестнице из фойе внизу. По пути от дивана в гостиной к кровати-саням они не остановились, чтобы выключить лампы.

Как пара похотливых подростков. Он улыбнулся при этой мысли.

Спускаясь по лестнице, он вспомнил кошмар, и его улыбка исчезла.

Блондинка. Нож. Глаз.

Это казалось таким реальным.

У подножия лестницы он остановился, прислушиваясь. Тишина в доме была неестественной. Он постучал костяшками пальцев по столбику перил, просто чтобы услышать звук. Стук казался тише, чем должен был быть. Тишина, последовавшая за ним, была более глубокой, чем раньше.

“Иисус, этот сон действительно напугал тебя”, - сказал он вслух, и звук его собственного голоса вселял уверенность.

Его босые ноги издавали забавный шлепающий звук по дубовому полу холла на первом этаже и еще больший - по кафельному полу кухни. Жажда с каждой секундой становилась все острее, он достал из холодильника банку Пепси, открыл ее, запрокинул голову, закрыл глаза и сделал большой глоток.

На вкус это было совсем не похоже на колу. На вкус это было как пиво.

Нахмурившись, он открыл глаза и посмотрел на банку. Это уже была не консервная банка. Это была бутылка пива той же марки, что и во сне: Corona. Ни он, ни Линдси не пили Corona. Когда они пили пиво, что было редко, это был Heineken.

Страх прошел через него, как вибрации по проводу.

Затем он заметил, что кафельный пол на кухне исчез. Он стоял босиком на гравии. Камни врезались ему в ступни.

Когда его сердце учащенно забилось, он оглядел кухню с отчаянной потребностью подтвердить, что он в своем собственном доме, что мир не просто перешел в какое-то причудливое новое измерение. Он окинул взглядом знакомые побеленные березовые шкафчики, столешницы из темного гранита, посудомоечную машину, блестящий корпус встроенной микроволновой печи и пожелал, чтобы кошмар отступил. Но гравийный пол остался на месте. В правой руке он все еще держал "Корону". Он повернулся к раковине, намереваясь плеснуть холодной водой себе в лицо, но раковины там больше не было. Одна половина кухни исчезла, ее заменил придорожный бар, вдоль которого в ряд были припаркованы машины, а затем—

— его вообще не было на кухне. Она полностью исчезла. Он был на свежем воздухе апрельской ночи, где густой туман светился отражением красного неона от вывески где-то позади него. Он шел по посыпанной гравием парковке, мимо ряда припаркованных машин. Он больше не был босиком, а носил черные рокпорты на резиновой подошве.

Он услышал, как женщина сказала: “Меня зовут Лиза. А тебя как зовут?”

Он повернул голову и увидел блондинку. Она была рядом с ним, не отставая от него на парковке.

Вместо того, чтобы сразу ответить ей, он поднес "Корону" ко рту, проглотил последние пару унций и бросил пустую бутылку на гравий. “ Меня зовут...

— он ахнул, когда холодная пепси вспенилась из упавшей банки и растеклась лужицей у его босых ног. Гравий исчез. Растекающаяся лужица колы блестела на плитках Санта-Фе персикового цвета, которыми был выложен пол в его кухне.


* * *


В "Понтиаке" Редлоу Лиза сказала Вассаго ехать по автостраде Сан-Диего на юг. К тому времени, когда он поехал на восток по залитым туманом наземным улицам и в конце концов нашел въезд на автостраду, она достала из своей сумочки капсулы с тем, что, по ее словам, было ПХФ из фармакопеи, и они запили их остатками ее пива.

ПХФ был транквилизатором для животных, который часто оказывал противоположное транквилизирующее действие на людей, доводя их до разрушительного безумия. Было бы интересно понаблюдать за воздействием наркотика на Лизу, у которой, казалось, была совесть змеи, которой понятие морали было совершенно чуждо, которая смотрела на мир с неослабевающей ненавистью и презрением, чье чувство личной силы и превосходства не исключало склонности к саморазрушению, и которая уже была настолько переполнена жестко сдерживаемой психотической энергией, что ей всегда казалось, что она вот-вот взорвется. Он подозревал, что с помощью PCP она была бы способна на весьма зрелищные проявления насилия, свирепые штормы кровавых разрушений, наблюдать за которыми ему было бы интересно.

“Куда мы направляемся?” спросил он, когда они ехали на юг по автостраде. Фары пронзали белый туман, который скрывал мир, и казалось, что они могут изобрести любой пейзаж и будущее, какие пожелают. Все, что они представляли, могло черпать материю из тумана и появляться вокруг них.

“Эль Торо”, - сказала она.

“Это там, где он живет?”

“Да”.

“Кто он?”

“Тебе нужно имя?”

“Нет, мэм. Почему вы хотите его смерти?”

Она некоторое время изучала его. Постепенно на ее лице расплылась улыбка, как будто это была рана, нанесенная медленно движущимся невидимым ножом. Ее маленькие белые зубы казались заостренными. Зубы пираньи. “Ты действительно сделаешь это, не так ли?” - спросила она. “Ты просто пойдешь туда и убьешь парня, чтобы доказать, что я должна хотеть тебя”.

“Чтобы ничего не доказывать”, - сказал он. “Просто потому, что это может быть весело. Как я уже говорил тебе ...”

“Сначала вместе умрем, а потом займемся сексом”, - закончила она за него.

Просто чтобы поддержать разговор и заставить ее чувствовать себя с ним все более непринужденно, он спросил: “Он живет в квартире или в доме?”

“Какое это имеет значение?”

“Гораздо больше способов проникнуть в дом, и соседи не так близки”.

“Это дом”, - сказала она.

“Почему ты хочешь его смерти?”

“Он хотел меня, я не хотела его, и он чувствовал, что в любом случае может взять то, что хочет”.

“Было нелегко что-либо у тебя отнять”.

Ее глаза были холоднее, чем когда-либо. “Этому ублюдку пришлось наложить швы на лицо, когда все закончилось”.

“Но он все равно получил то, что хотел?”

“Он был крупнее меня”.

Она отвернулась от него и уставилась на дорогу впереди.

С запада поднялся ветерок, и туман больше не лениво клубился всю ночь. Оно клубилось по шоссе, как дым от огромного пожара, как будто вся береговая линия была охвачена пламенем, целые города сожжены, а руины тлеют.

Вассаго продолжал поглядывать на ее профиль, жалея, что не может поехать с ней в Эль-Торо и посмотреть, по уши в крови она будет мстить. Тогда он хотел бы убедить ее пойти с ним в его убежище и по собственной воле отдаться его коллекции. Знала она это или нет, но она хотела смерти. Она была бы благодарна за сладкую боль, которая стала бы ее билетом в вечные муки. Бледная кожа, почти светящаяся на фоне ее черной одежды, наполненная ненавистью такой силы, что от нее исходило мрачное сияние, она была бы ни с чем не сравнимым видением, когда она шла навстречу своей судьбе среди коллекции Вассаго и приняла смертельный удар, добровольную жертву ради его возвращения в Ад.

Однако он знал, что она не согласилась бы на его фантазию и не умерла бы за него, даже если бы смерть была тем, чего она хотела. Она умрет только за себя, когда в конце концов придет к выводу, что прекращение беременности было ее самым сокровенным желанием.

В тот момент, когда она начинала понимать, чего он на самом деле от нее хочет, она набрасывалась на него. Ее было бы труднее контролировать, и она причинила бы больше вреда, чем Неон. Он предпочитал относить каждое новое приобретение в свой музей смерти, пока она была еще жива, извлекая из нее жизнь под злобным взглядом Люцифера из дома смеха. Но он знал, что с Лизой у него не было такой роскоши. Ее будет нелегко подчинить даже внезапным ударом. И как только он потеряет преимущество внезапности, она станет жестоким противником.

Он не беспокоился о том, что ему будет больно. Ничто, включая перспективу боли, не могло испугать его. Действительно, каждый нанесенный ею удар, каждая рана, которую она нанесла в нем, были бы изысканным трепетом, чистым удовольствием.

Проблема была в том, что она могла оказаться достаточно сильной, чтобы сбежать от него, и он не мог рисковать ее побегом. Он не беспокоился, что она сообщит о нем копам. Она существовала в субкультуре, которая с подозрением и презрением относилась к полиции, кипела ненавистью к ним. Однако, если она выскользнет из его рук, он потеряет шанс добавить ее в свою коллекцию. И он был убежден, что ее огромная извращенная энергия станет последним подношением, которое вернет его в Ад.

“Ты уже что-нибудь чувствуешь?” - спросила она, все еще глядя вперед, на туман, в который они неслись на опасной скорости.

“Немного”, - сказал он.

“Я ничего не чувствую”. Она снова открыла сумочку и начала рыться в ней, проверяя, какие еще таблетки и капсулы у нее есть. “Нам нужен какой-нибудь бустер, который поможет этому дерьму хорошо впитаться”.

Пока Лиза была отвлечена поиском подходящего химического вещества для усиления действия ПХФ, Вассаго вел машину левой рукой, а правой полез под сиденье, чтобы достать револьвер, который он отобрал у Мортона Редлоу. Она подняла глаза как раз в тот момент, когда он приставил дуло к ее левому боку. Если она и знала, что происходит, то не выказала удивления. Он произвел два выстрела, убив ее мгновенно.


* * *


Хэтч убрал пролитую пепси бумажными полотенцами. К тому времени, как он подошел к кухонной раковине, чтобы вымыть руки, его все еще трясло, но уже не так сильно, как раньше.

Ужас, который на короткое время был всепоглощающим, уступил место любопытству. Он нерешительно коснулся края раковины из нержавеющей стали, а затем крана, как будто они могли раствориться под его рукой. Он изо всех сил пытался понять, как сон мог продолжаться после того, как он проснулся. Единственным объяснением, которое он не мог принять, было безумие.

Он включил воду, отрегулировал температуру и холод, налил немного жидкого мыла из контейнера, начал намыливать руки и посмотрел на окно над раковиной, которое выходило на задний двор. Двор исчез. На его месте пролегло шоссе. Кухонное окно превратилось в лобовое стекло. Окутанный туманом и лишь частично освещенный двумя лучами фар, тротуар катился навстречу, как будто дом мчался по нему со скоростью шестьдесят миль в час. Он почувствовал чье-то присутствие рядом с собой там, где не должно было быть ничего, кроме двойных духовок. Когда он повернул голову, то увидел блондинку, роющуюся в своей сумочке. Он понял, что в его руке что-то есть, более твердое, чем простая пена, и посмотрел на револьвер—

— кухня полностью исчезла из существования. Он был в машине, мчащейся по затянутому туманом шоссе, приставляя дуло револьвера к боку блондинки. Когда она с ужасом посмотрела на него, он почувствовал, как его палец нажал на спусковой крючок раз, другой. Двойной удар отбросил ее в сторону, когда оглушительный грохот выстрелов разнесся по машине.


* * *


Вассаго не мог предвидеть того, что произошло дальше.

Пистолет, должно быть, был заряжен патронами "магнум", потому что два выстрела пробили блондинку насквозь сильнее, чем он ожидал, и отбросили ее к пассажирской двери. Либо ее дверь была неправильно закрыта, либо одна из пуль прошла насквозь, повредив защелку, потому что дверь распахнулась. Ветер ворвался в "Понтиак", завывая, как живой зверь, и Лайзу унесло в ночь.

Он нажал на тормоза и посмотрел в зеркало заднего вида. Когда машина начала заваливаться, он увидел тело блондинки, кувыркающееся по тротуару позади него.

Он намеревался остановиться, дать машине задний ход и вернуться за ней, но даже в этот мертвый утренний час автостраду разделяли другие машины. Он увидел две пары фар примерно в полумиле позади себя, яркие пятна в тумане, которые с каждой секундой прояснялись. Эти водители наткнулись бы на тело прежде, чем он смог бы дотянуться до него и погрузить в "Понтиак".

Сняв ногу с тормоза и разогнавшись, он резко развернул машину влево, пересекая две полосы движения, затем резко развернул ее обратно вправо, заставляя дверь захлопнуться. Оно задребезжало в своей раме, но больше не открывалось. Защелка должна быть хотя бы частично эффективной.

Хотя видимость сократилась примерно до ста футов, он увеличил скорость "Понтиака" до восьмидесяти, вслепую врезаясь в клубящийся туман. Через два съезда он съехал с автострады и резко сбросил скорость. На обычных улицах он выехал из этого района как можно быстрее, соблюдая ограничения скорости, потому что любой полицейский, который остановил бы его, наверняка заметил бы кровь, разбрызганную по обивке и стеклу пассажирской двери.


* * *


В зеркале заднего вида Хэтч увидел, как тело, кувыркаясь, покатилось по тротуару, исчезая в тумане. Затем на краткий миг он увидел собственное отражение от переносицы до бровей. Он был в солнцезащитных очках, хотя ехал ночью. Нет. Он их не носил. Водитель машины был в них, и отражение, на которое он уставился, было не его собственным. Хотя он казался водителем, он понимал, что это не так, потому что даже смутного взгляда, который он увидел за тонированными стеклами, было достаточно, чтобы убедить его, что они были странными, обеспокоенными и совершенно отличались от его собственных глаз. Тогда—

— он снова стоял у кухонной раковины, тяжело дыша и издавая сдавленные звуки отвращения. За окном был только задний двор, окутанный ночью и туманом.

“Люк?”

Пораженный, он обернулся.

Линдси стояла в дверях в халате. “Что-то не так?”

Вытирая мыльные руки о толстовку, он попытался заговорить, но ужас лишил его дара речи.

Она поспешила к нему. “Хэтч?”

Он крепко обнял ее и был рад ее объятиям, которые наконец-то выдавили из него эти слова. “Я выстрелил в нее, она вылетела из машины, Господи Всемогущий, запрыгала по шоссе, как тряпичная кукла!”


7


По просьбе Хэтча Линдси сварила кофе. Знакомый восхитительный аромат стал противоядием от странности ночи. Больше, чем что-либо другое, этот запах вернул Хэтчу ощущение нормальности, что помогло успокоить нервы. Они пили кофе за столом для завтрака в дальнем конце кухни.

Хэтч настоял на том, чтобы закрыть штору Levolor на ближайшем окне. Он сказал: “У меня такое чувство ... что-то там есть ... и я не хочу, чтобы оно смотрело на нас”. Он не смог объяснить, что имел в виду под “чем-то”.

Когда Хэтч рассказал обо всем, что произошло с ним после пробуждения от кошмара о ледяной блондинке, выкидном ноже и изуродованном глазу, Линдси могла предложить только одно объяснение. “Неважно, как это казалось в то время, вы, должно быть, не совсем проснулись, когда встали с постели. Вы ходили во сне. На самом деле ты не просыпался, пока я не вошла на кухню и не позвала тебя по имени.”

“Я никогда не был лунатиком”, - сказал он.

Она попыталась отнестись к его возражению легкомысленно. “Никогда не поздно заняться новым недугом”.

“Я на это не куплюсь”.

“Тогда каково твое объяснение?”

“У меня его нет”.

“Значит, ходишь во сне”, - сказала она.

Он уставился в белую фарфоровую чашку, которую сжимал обеими руками, словно цыган, пытающийся предвидеть будущее по узорам света на поверхности черного напитка. “Тебе когда-нибудь снилось, что ты кто-то другой?”

“Полагаю, что да”, - сказала она.

Он пристально посмотрел на нее. “Никаких предположений. Ты когда-нибудь видела сон глазами незнакомца? О каком конкретном сне ты можешь мне рассказать?”

“Ну ... нет. Но я уверен, что когда-то должен был. Я просто не помню. В конце концов, мечты - это дым. Они так быстро исчезают. Кто надолго их помнит?”

“Я запомню это на всю оставшуюся жизнь”, - сказал он.


* * *


Хотя они вернулись в постель, ни один из них больше не смог заснуть. Возможно, отчасти в этом был виноват кофе. Она думала, что он хотел кофе именно потому, что надеялся, что это помешает заснуть, избавив его от возвращения к кошмару. Что ж, это сработало.

Они оба лежали на спине, уставившись в потолок.

Сначала он не хотел выключать прикроватную лампу, хотя проявил свое нежелание только по нерешительности, с которой щелкнул выключателем. Он был почти как ребенок, который был достаточно взрослым, чтобы отличать настоящие страхи от ложных, но недостаточно взрослым, чтобы избежать всех последних, уверенный, что под кроватью прячется какое-то чудовище, но стыдящийся сказать об этом.

Теперь, когда лампа была выключена и только рассеянный свет далеких уличных фонарей проникал в окна между половинками штор, его беспокойство заразило ее. Ей было легко представить, что какие-то тени на потолке двигались, формы летучих мышей, ящериц и пауков, отличающиеся исключительной скрытностью и злобной целью.

Они тихо разговаривали, время от времени, ни о чем особенном. Они оба знали, о чем хотели поговорить, но боялись этого. В отличие от ползучих насекомых на потолке и тварей, которые жили под детскими кроватями, это был настоящий страх. Повреждение мозга.

С тех пор как Хэтч очнулся в больнице, возвращенный к жизни, ему снились дурные сны о пугающей силе. Они были у него не каждую ночь. Его сон мог даже оставаться безмятежным три или четыре ночи подряд. Но с каждой неделей они становились все чаще, и интенсивность их возрастала.

Это не всегда были одни и те же сны, как он их описывал, но они содержали схожие элементы. Насилие. Ужасающие образы обнаженных, разлагающихся тел, искаженных в странных позах. Всегда сны разворачивались с точки зрения незнакомца, той же таинственной фигуры, как будто Хэтч был духом, вселившимся в этого человека, но неспособным контролировать его, отправляющимся в путешествие. Обычно кошмары начинались или заканчивались — или начинались и закончилось - в том же месте: скопление необычных зданий и других причудливых сооружений, которые не поддавались идентификации, все это неосвещено и чаще всего воспринимается как ряд непонятных силуэтов на фоне ночного неба. Он также видел похожие на пещеры комнаты и лабиринты бетонных коридоров, которые каким-то образом были видны, несмотря на отсутствие окон или искусственного освещения. По его словам, это место было ему знакомо, но узнавание оставалось неуловимым, поскольку он никогда не видел достаточно, чтобы опознать его.

До сегодняшнего вечера они пытались убедить себя, что его недуг будет недолгим. Хэтч, как обычно, был полон позитивных мыслей. Плохие сны не были чем-то примечательным. Они были у всех. Они часто были вызваны стрессом. Уменьшите стресс, и кошмары уйдут.

Но они не исчезали. И теперь они приняли новый и глубоко тревожащий оборот: лунатизм.

Или, возможно, он начал во время бодрствования видеть в галлюцинациях те же образы, которые беспокоили его во сне.

Незадолго до рассвета Хэтч потянулся к ней под простынями и, взяв ее за руку, крепко сжал. “Со мной все будет в порядке. На самом деле ничего особенного. Просто сон”.

“Первым делом с утра тебе следует позвонить Найберну”, - сказала она, и ее сердце упало, как камень в пруду. “Мы не были с ним откровенны. Он сказал тебе немедленно сообщить ему, если появятся какие—либо симптомы...

“На самом деле это не симптом”, - сказал он, пытаясь придать себе самое лучшее выражение.

“Физические или психические симптомы”, — сказала она, боясь за него - и за себя, если с ним что-то было не так.

“Я сдала все анализы, большинство из них дважды. Они показали, что у меня все в порядке со здоровьем. Повреждений мозга нет ”.

“Тогда тебе не о чем беспокоиться, не так ли? Нет причин откладывать встречу с Найберном”.

“Если бы было повреждение мозга, это проявилось бы сразу. Это не остаточное явление, оно не проявляется с задержкой ”.

Некоторое время они молчали.

Она больше не могла представить, что по теням на потолке ползают мурашки. Ложные страхи испарились в тот момент, когда он произнес название самого большого реального страха, с которым они столкнулись.

Наконец она спросила: “А как же Реджина?”

Он некоторое время обдумывал ее вопрос. Затем: “Я думаю, нам следует продолжить, заполнить бумаги — при условии, конечно, что она захочет поехать с нами”.

“А если ... у тебя проблема? И она станет еще хуже?”

“Потребуется несколько дней, чтобы все подготовить и забрать ее домой. К тому времени у нас будут результаты осмотра, анализы. Я уверена, что со мной все будет в порядке ”.

“Ты слишком спокойно относишься к этому”.

“Стресс убивает”.

“Если Найберн обнаружит, что что-то серьезно не так ...?”

“Тогда мы попросим приют об отсрочке, если потребуется. Дело в том, что если мы скажем им, что у меня возникли проблемы, которые не позволят мне завтра приступить к оформлению документов, они могут передумать насчет нашей пригодности. Нас могут отвергнуть, и у нас никогда не будет шанса с Реджиной ”.

День был таким идеальным, начиная с их встречи в кабинете Сальваторе Гуджилио и заканчивая их занятиями любовью у камина и снова на массивной старой китайской кровати-санях. Будущее казалось таким светлым, худшее позади. Она была ошеломлена тем, как внезапно они совершили еще один неприятный шаг.

Она сказала: “Боже, Хэтч, я люблю тебя”.

В темноте он придвинулся к ней и заключил в объятия. Еще долго после рассвета они просто обнимали друг друга, ничего не говоря, потому что на данный момент все было сказано.


* * *


Позже, приняв душ и одевшись, они спустились вниз и выпили еще кофе за завтраком. По утрам они всегда слушали радио, канал, посвященный исключительно новостям. Так они узнали о Лайзе Блейн, блондинке, в которую прошлой ночью дважды выстрелили и которую выбросило из движущейся машины на автостраде Сан-Диего — как раз в то время, когда Хэтч, стоя на кухне, увидел, как нажимается спусковой крючок и тело, кувыркаясь, катится по тротуару вслед за машиной.


8


По причинам, которые он не мог понять, Хэтч был вынужден осмотреть участок автострады, где была найдена мертвая женщина. “Может быть, что-нибудь щелкнет”, - вот и все объяснение, которое он мог предложить.

Он ездил на их новом красном "Мицубиси". Они поехали на север по прибрежному шоссе, затем на восток по ряду наземных улиц к торговому центру South Coast Plaza, где выехали на автостраду Сан-Диего, ведущую на юг. Он хотел подойти к месту убийства с той же стороны, в которой убийца двигался предыдущей ночью.

К девяти пятнадцати движение в час пик должно было уменьшиться, но все полосы движения по-прежнему были забиты. Они с трудом продвигались на юг в облаке выхлопных газов, от которых их спасал кондиционер в машине.

Морской слой, который ночью поднялся с Тихого океана, сгорел. Деревья колыхались на весеннем ветерке, а птицы описывали головокружительные дуги в безоблачном, пронзительно голубом небе. Этот день не был похож на тот, когда у кого-то были бы причины думать о смерти.

Они проехали съезд с бульвара Макартура, затем "Джамбори", и с каждым поворотом колес Хэтч чувствовал, как напрягаются мышцы его шеи и плеч. Его охватило странное чувство, что он действительно следовал этим маршрутом прошлой ночью, когда туман скрыл аэропорт, отели, офисные здания и коричневые холмы вдалеке, хотя на самом деле он был дома.

“Они направлялись в Эль-Торо”, - сказал он, и эту деталь он не помнил до сих пор. Или, возможно, он только сейчас осознал это каким-то шестым чувством.

“Может быть, там жила она — или где живет он”.

Нахмурившись, Хэтч сказал: “Я так не думаю”.

Пока они пробирались вперед сквозь оживленный поток машин, он начал вспоминать не только детали сна, но и ощущение от него, напряженную атмосферу надвигающегося насилия.

Его руки скользнули по рулю. Они были липкими. Он промокнул их о рубашку.

“Я думаю, что в некотором смысле, - сказал он, - блондин был почти так же опасен, как я ... как и он. ...”

“Что ты имеешь в виду?”

“Я не знаю. Просто у меня тогда было такое чувство”.

Солнечные лучи освещали — и гасли — множество транспортных средств, которые неслись на север и юг двумя огромными реками из стали, хрома и стекла. Температура на улице колебалась около восьмидесяти градусов. Но Хэтчу было холодно.

Когда знак предупредил их о предстоящем съезде с бульвара Калвер, Хэтч слегка наклонился вперед. Он отпустил руль правой рукой и полез под сиденье. “Именно здесь он потянулся за пистолетом ... Вытащил его ... Она что-то искала в своей сумочке ...”

Он бы не слишком удивился, если бы обнаружил пистолет под своим сиденьем, потому что у него все еще было пугающе четкое воспоминание о том, как плавно сон и реальность смешались, разделились и снова смешались прошлой ночью. Почему не сейчас, даже при дневном свете? Он зашипел от облегчения, когда обнаружил, что место под его сиденьем пусто.

“Копы”, - сказала Линдси.

Хэтч был настолько поглощен воссозданием событий из кошмара, что не сразу понял, о чем говорит Линдси. Затем он увидел черно-белые и другие полицейские машины, припаркованные вдоль межштатной автомагистрали.

Наклонившись вперед, пристально изучая пыльную землю перед собой, офицеры в форме шли по обочине шоссе и щипали сухую траву за ней. Очевидно, они проводили расширенный поиск улик, чтобы обнаружить что-нибудь еще, что могло выпасть из машины убийцы до, с блондинкой или после нее.

Он заметил, что все копы были в солнцезащитных очках, как и он сам и Линдси. День был невыносимо ярким.

Но убийца тоже был в темных очках, когда смотрел в зеркало заднего вида. Ради бога, зачем ему было надевать их в темноте, в густом тумане?

Тени ночью в плохую погоду - это больше, чем просто притворство или эксцентричность. Это было странно.

Хэтч все еще держал в руке воображаемый пистолет, извлеченный из-под сиденья. Но поскольку они двигались намного медленнее, чем вел машину убийца, они еще не добрались до места, из которого был произведен выстрел.

Движение на дорогах было плотным бампер кбамперу не потому, что в час пик было больше обычного, а потому, что автомобилисты замедляли ход, чтобы поглазеть на полицию. Это было то, что дорожные репортеры радио назвали ”кварталом зевак".

“Он действительно мчался вперед”, - сказал Хэтч.

“В сильном тумане”.

“И солнцезащитные очки”.

“Глупо”, - сказала Линдси.

“Нет. Этот парень умен”.

“По-моему, звучит глупо”.

“Бесстрашный.” Хэтч попытался снова вжиться в кожу человека, с которым он делил тело в кошмаре. Это было нелегко. Что-то в убийце было совершенно чужим и решительно не поддавалось анализу. “Он очень холодный ... холодный и темный внутри … он думает не так, как ты или я ....” Хэтч изо всех сил пытался подобрать слова, чтобы передать, как чувствовал себя убийца. “Грязный”. Он покачал головой. “Я не имею в виду, что он был немытым, ничего подобного. Скорее, как будто ... ну, как будто он был заражен”. Он вздохнул и сдался. “В любом случае, он совершенно бесстрашен. Его ничто не пугает. Он верит, что ничто не может причинить ему вреда. Но в его случае это не то же самое, что безрассудство. Потому что ... в чем-то он прав ”.

“Что ты хочешь сказать — что он неуязвим?”

“Нет. Не совсем. Но ничто из того, что ты мог бы ему сделать … , не имело бы для него значения ”.

Линдси обхватила себя руками. “В твоих устах он звучит ... бесчеловечно”.

На данный момент полиция в поисках улик была сосредоточена в четверти мили к югу от выезда с бульвара Калвер. Когда Хэтч миновал это место, движение стало ускоряться.

Воображаемый пистолет в его правой руке, казалось, обрел большую материальность. Он почти чувствовал холодную сталь в своей ладони.

Когда он направил фантомный револьвер на Линдси и взглянул на нее, она вздрогнула. Он ясно видел ее, но он также мог видеть в памяти лицо блондинки, когда она оторвала взгляд от своей сумочки, слишком быстро отреагировав даже для того, чтобы показать удивление.

“Сюда, прямо сюда, два выстрела, быстро, как я ... так, как он мог нажать на курок ”, - сказал Хэтч, содрогнувшись, потому что воспоминание о насилии было гораздо легче восстановить, чем настроение и злобный дух стрелявшего. “В ней большие дыры”. Он мог видеть это так ясно. “Господи, это было ужасно”. Ему это действительно понравилось. “То, как она открылась. И звук, подобный раскату грома, конец света”. Горький привкус желудочной кислоты подступил к его горлу. “От удара ее отбросило назад, к двери, она была мгновенно мертва, но дверь распахнулась. Он не ожидал, что она распахнется. Он хотел ее, теперь она была частью его коллекции, но потом она исчезла, растворилась в ночи, исчезла, катясь, как мусор, по асфальту. ”

Захваченный воспоминаниями о сне, он нажал ногой на педаль тормоза, как это сделал убийца.

“Хэтч, нет!”

Машина, затем другая, затем третья, сверкая хромом и посеребренными солнцем стеклами, объехала их, завывая клаксонами, едва избежав столкновения.

Стряхнув с себя воспоминания, Хэтч снова прибавил скорость, возвращаясь в транспортный поток. Он чувствовал, что люди смотрят на него из других машин.

Ему было наплевать на их пристальное внимание, потому что он шел по следу, как ищейка. На самом деле он шел не по запаху. Это было что-то неопределимое, что вело его дальше, возможно, психические вибрации, возмущение в эфире, вызванное прохождением убийцы, подобно тому, как плавник акулы прорезает впадину на поверхности моря, хотя эфир не восстановился с быстротой воды.

“Он подумывал вернуться за ней, но понял, что это безнадежно, поэтому поехал дальше”, - сказал Хэтч, осознавая, что его голос стал низким и слегка хрипловатым, как будто он рассказывал секреты, которые было больно раскрывать.

“Затем я вошла на кухню, и ты издал странный сдавленный звук”, - сказала Линдси. “Вцепился в край столешницы так крепко, что гранит треснул. Я думал, у тебя сердечный приступ...”

“Ехал очень быстро, - сказал Хэтч, сам лишь слегка ускорившись, - семьдесят, восемьдесят, еще быстрее, стремясь уехать до того, как машина позади него наткнется на тело”.

Поняв, что он не просто размышляет о том, что сделал убийца, Линдси сказала: “Ты помнишь больше, чем тебе снилось, после того момента, когда я вошла на кухню и разбудила тебя”.

“Не помню”, - хрипло сказал он.

“Что потом?”

“Ощущая...”

“Сейчас?”

“Да”.

“Как?”

“Каким-то образом.” Он просто не мог объяснить это лучше, чем это. “Каким-то образом”, - прошептал он и пошел по ленте тротуара через это в основном плоское пространство земли, которое, казалось, потемнело, несмотря на яркое утреннее солнце, как будто убийца отбрасывал тень, намного большую, чем он сам, тень, которая оставалась за ним даже спустя несколько часов после того, как он ушел. “Восемьдесят ... восемьдесят пять … почти девяносто миль в час ... вижу только на сто футов вперед ”. Если бы в тумане было какое-нибудь движение, убийца врезался бы в него с катастрофической силой. “Он не свернул с первого съезда, хотел уйти подальше от этого ... продолжал идти ... шел ...”

Он почти не притормозил вовремя, чтобы выехать на государственную трассу 133, которая превратилась в каньон-роуд, ведущую в Лагуна-Бич. В последний момент он слишком сильно нажал на тормоза и вывернул руль вправо. "Мицубиси" занесло, когда они выезжали на межштатную автомагистраль, но он снизил скорость и немедленно восстановил полный контроль.

“Он вышел здесь?” Спросила Линдси.

“Да”.

Хэтч пошел по новой дороге направо.

“Он заходил в Лагуну?”

“Я... так не думаю”.

Он резко затормозил на перекрестке, отмеченном знаком "Стоп". Он съехал на обочину. Впереди лежала открытая местность, холмы, покрытые хрустящей коричневой травой. Если бы он пошел прямо через перекресток, то направился бы в Лагуна-Каньон, где застройщикам еще не удалось сровнять с землей дикую местность и возвести больше жилых домов. Мили кустарника и редкие дубы тянулись вдоль каньона до самого Лагуна-Бич. Убийца также мог повернуть налево или направо. Хэтч посмотрел по сторонам, ища ... какие бы невидимые знаки ни привели его так далеко.

Через мгновение Линдси спросила: “Ты не знаешь, куда он пошел отсюда?”

“Убежище”.

“А?”

Хэтч моргнул, не уверенный, почему выбрал именно это слово. “Он вернулся в свое убежище ... под землю ....”

“Земля?” Спросила Линдси. С недоумением она оглядела серые холмы.

“... во тьму ...”

“Ты хочешь сказать, что он ушел куда-то в подполье?”

“... прохладная, прохладная тишина ...”

Хэтч немного посидел, глядя на перекресток, где проезжало несколько машин. Он дошел до конца тропы. Убийцы там не было; он знал это, но не знал, куда делся этот человек. Больше ему ничего не пришло в голову - кроме, как ни странно, сладкого шоколадного вкуса печенья Oreo, такого насыщенного, как будто он только что откусил от него.


9


В коттедже в Лагуна-Бич они позавтракали поздним домашним картофелем фри, яйцами, беконом и тостами с маслом. С тех пор как он умер и был реанимирован, Хэтч не беспокоился о таких вещах, как уровень холестерина в крови или долгосрочные последствия пассивного вдыхания сигаретного дыма других людей. Он предполагал, что настанет день, когда небольшие риски снова покажутся большими, после чего он вернется к диете с высоким содержанием фруктов и овощей, будет хмуро смотреть на курильщиков, которые выдувают свою мерзость в его сторону, и откроет бутылку хорошего вина со смесью восторга и мрачного осознания последствий употребления алкоголя для здоровья. В тот момент он слишком высоко ценил жизнь, чтобы чрезмерно беспокоиться о том, что снова ее потеряет — вот почему он был полон решимости не позволить мечтам и смерти блондинки сбить его с толку.

Еда оказывала естественное успокаивающее действие. Каждый кусочек яичного желтка успокаивал его нервы.

Ладно, ” сказала Линдси, принимаясь за свой завтрак несколько менее сердечно, чем Хэтч, “ давайте предположим, что у него все-таки было какое-то повреждение мозга. Но незначительное. Настолько незначительное, что его не выявили ни в одном из тестов. Недостаточно серьезное, чтобы вызвать паралич, проблемы с речью или что-то в этом роде. На самом деле, по невероятному стечению обстоятельств, шанс один из миллиарда, что это повреждение мозга имело странный эффект, который на самом деле был благотворным. Это могло бы создать несколько новых связей в тканях мозга и сделать тебя экстрасенсом ”.

“Бык”.

“Почему?”

“Я не экстрасенс”.

“Тогда как ты это называешь?”

“Даже если бы я был экстрасенсом, я бы не сказал, что это принесло пользу”.

Поскольку утренний ажиотаж прошел, в ресторане было не слишком людно. Ближайшие к ним столики были свободны. Они могли обсудить утренние события, не опасаясь, что их подслушают, но Хэтч все равно смущенно оглядывался по сторонам.

Сразу же после его реанимации средства массовой информации хлынули в больницу общего профиля округа Ориндж, а в первые дни после освобождения Хэтча репортеры практически расположились лагерем на пороге его дома. В конце концов, он был мертв дольше, чем кто-либо из ныне живущих, что делало его достойным значительно большего, чем пятнадцать минут славы, которые, по словам Энди Уорхола, в конечном итоге станут судьбой каждого человека в Америке, одержимой знаменитостями. Он ничего не сделал, чтобы заслужить свою славу. Он не хотел этого. Он не боролся со смертью; Линдси, Найберн и команда реаниматологов вытащили его обратно. Он был частным человеком, довольствовавшимся лишь тихим уважением лучших антикваров, которые знали его магазин и иногда торговали с ним. На самом деле, если бы единственное уважение, которое он испытывал, было уважением Линдси, если бы он был знаменит только в ее глазах и только тем, что был хорошим мужем, этого было бы для него достаточно. Упорно отказываясь общаться с прессой, он, наконец, убедил их оставить его в покое и погнаться за любым новорожденным двухголовым козлом — или его эквивалентом — который был доступен, чтобы заполнить место в газете или минуту эфира между рекламами дезодорантов.

Теперь, если он раскроет, что воскрес из мертвых с помощью какой-то странной способности связываться с разумом психопата-убийцы, толпы репортеров снова набросятся на него. Он не мог вынести даже перспективы этого. Ему было бы легче вынести нашествие пчел-убийц или улей кришнаитских адвокатов с чашками для сбора пожертвований и глазами, остекленевшими от духовной трансцендентности.

“Если это не какие-то экстрасенсорные способности, - настаивала Линдси, - тогда что это?”

“Я не знаю”.

“Этого недостаточно”.

“Это может пройти, больше никогда не повториться. Это может быть счастливой случайностью”.

“Ты же в это не веришь”.

“Ну что ж, … Я хочу в это верить”.

“Мы должны с этим разобраться”.

“Почему?”

“Мы должны попытаться понять это”.

“Почему?”

“Не спрашивай меня ”почему", как пятилетний ребенок".

“Почему?”

“Будь серьезен, Хэтч. Женщина мертва. Возможно, она не первая. Возможно, она не последняя ”.

Он положил вилку на полупустую тарелку и запил домашнюю картошку фри апельсиновым соком. “Ладно, хорошо, это похоже на экстрасенсорное видение, да, именно так, как это показывают в фильмах. Но это нечто большее. Еще более жуткое ”.

Он закрыл глаза, пытаясь придумать аналогию. Когда она пришла ему в голову, он открыл глаза и снова оглядел ресторан, чтобы убедиться, что никто из новых посетителей не заходил и не садился рядом с ними.

Он с сожалением посмотрел на свою тарелку. Яичница остывала. Он вздохнул.

“Ты знаешь, - сказал он, - как говорят, идентичные близнецы, разлученные при рождении и воспитанные за тысячу миль друг от друга в совершенно разных приемных семьях, все равно вырастут и будут жить похожими жизнями?”

“Конечно, я слышал об этом. И что?”

“Даже выросшие порознь, с совершенно разным прошлым, они выберут похожие карьеры, достигнут одинакового уровня дохода, женятся на женщинах, похожих друг на друга, даже дадут своим детям одинаковые имена. Это сверхъестественно. И даже если они не знают, что они близнецы, даже если каждому из них сказали, что он единственный ребенок в семье, когда его удочеряли, они почувствуют друг друга там, за много миль, даже если они не знают, кого или что они чувствуют. Между ними есть связь, которую никто не может объяснить, даже генетики ”.

“Так как же это относится к тебе?”

Он поколебался, затем взял вилку. Он хотел есть, а не разговаривать. Есть было безопасно. Но она не позволила ему уйти от этого. Его яйца застывали. Его транквилизаторы. Он снова положил вилку.

“Иногда, - сказал он, - я вижу глазами этого парня, когда сплю, а теперь иногда я даже чувствую его рядом, когда бодрствую, и это похоже на экстрасенсорную чушь в фильмах, да. Но я также чувствую эту ... эту связь с ним, которую я действительно немогу объяснить или описать тебе, независимо от того, сколько ты будешь подталкивать меня к этому ”.,,,

“Ты же не хочешь сказать, что считаешь его своим близнецом или что-то в этом роде?”

“Нет, вовсе нет. Я думаю, что он намного моложе меня, может быть, всего двадцать или двадцать один. И никакого кровного родства. Но это такая связь, этот мистический близнец, как будто у нас с этим парнем что-то общее, есть какое-то фундаментальное качество ”.

“Например, что?”

“Я не знаю. Хотел бы я знать”. Он сделал паузу. Он решил быть до конца правдивым. “А может, и нет”.


* * *


Позже, после того как официантка убрала пустые тарелки и принесла им крепкий черный кофе, Хэтч сказал: “Я ни за что не пойду к копам и не предложу им помощь, если это то, о чем ты думаешь”.

“Здесь есть свой долг...”

“Я все равно не знаю ничего, что могло бы им помочь”.

Она подула на свой горячий кофе. “Ты же знаешь, что он был за рулем ”Понтиака"".

“Я даже не думаю, что это был он”.

“Чье же тогда?”

“Может быть, украдено”.

“Это было что-то еще, что ты почувствовал?”

“Да. Но я не знаю, как он выглядит, как его зовут, где он живет, ничего полезного ”.

“Что, если нечто подобное придет к тебе? Что, если ты увидишь что-то, что может помочь копам?”

“Тогда я сообщу об этом анонимно”.

“Они отнесутся к информации более серьезно, если вы предоставите ее им лично”.

Он чувствовал себя оскорбленным вторжением этого незнакомца-психопата в его жизнь. Это нарушение привело его в ярость, и он боялся своего гнева больше, чем незнакомца, или сверхъестественного аспекта ситуации, или перспективы повреждения мозга. Он боялся, что доведенный до крайности, обнаружит, что вспыльчивый характер его отца таился и в нем, ожидая, когда его выплеснут.

“Это дело об убийстве”, - сказал он. “В расследовании убийства они серьезно относятся к каждой подсказке, даже если она анонимная. Я не позволю им снова делать из меня газетные заголовки ”.


* * *


Из ресторана они отправились на другой конец города в Harrison's Antiques, где у Линдси была художественная студия на верхнем этаже в дополнение к той, что была дома. Когда она рисовала, регулярная смена обстановки способствовала тому, что работа становилась более свежей.

В машине, когда между некоторыми зданиями справа от них был виден сверкающий на солнце океан, Линдси настаивала на том, что она придиралась к нему за завтраком, потому что знала, что единственным серьезным недостатком характера Хэтча была склонность быть слишком покладистым. Смерть Джимми была единственной плохой вещью в его жизни, которую он так и не смог рационализировать, минимизировать и выбросить из головы. И даже несмотря на это, он пытался подавить это, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу со своим горем, вот почему его горе имело шанс вырасти. Если бы у него было время, и его было бы немного , он начал бы преуменьшать важность того, что с ним только что произошло.

Она сказала: “Тебе все равно нужно повидаться с Найберном”.

“Я полагаю, что да”.

“Определенно”.

“Если есть повреждение мозга, если это то, откуда берутся эти психические штучки, вы сами сказали, что это было благотворное повреждение мозга”.

“Но, может быть, это дегенеративно, может быть, будет еще хуже”.

“Я действительно так не думаю”, - сказал он. “В остальном я чувствую себя прекрасно”.

“Ты не врач”.

“Хорошо”, - сказал он. Он затормозил перед светофором на переходе к общественному пляжу в центре города. “Я позвоню ему. Но сегодня днем мы должны встретиться с Гуджилио ”.

“Ты все еще можешь втиснуться в Найберна, если у него найдется для тебя время”.

Отец Хэтча был тираном, вспыльчивым, острым на язык, со склонностью подчинять себе жену и дисциплинировать сына, регулярно применяя словесные оскорбления в форме злобных насмешек, едкого сарказма или просто угроз. Отца Хэтча могло вывести из себя все, что угодно, или вообще ничего, потому что втайне он лелеял раздражение и активно искал новые его источники. Он был человеком, который верил, что ему не суждено быть счастливым, и он гарантировал, что его предназначение исполнится, сделав несчастным себя и всех вокруг.

Возможно, боясь, что потенциал для убийственно плохого характера был заложен и в нем самом, или только потому, что в его жизни было достаточно потрясений, Хэтч сознательно стремился стать таким же мягким, каким был его отец, таким же мягко терпимым, каким его отец был ограниченным, таким же великодушным, каким его отец был неумолимым, таким же решительным выдерживать все удары жизни, каким его отец был полон решимости отвечать даже на воображаемые удары. В результате он был самым милым мужчиной, которого Линдси когда-либо знала, самым милым на расстоянии световых лет или по каким бы то ни было меркам, которыми измерялась любезность: пучками, ведрами, комочками. Иногда, однако, Хэтч отворачивался от неприятностей, с которыми приходилось иметь дело, вместо того, чтобы рисковать соприкоснуться с какими-либо негативными эмоциями, которые отдаленно напоминали паранойю и гнев его отца.

Светофор сменился с красного на зеленый, но три молодые женщины в бикини были на пешеходном переходе, нагруженные пляжным снаряжением и направлявшиеся к океану. Хэтч не просто ждал их. Он наблюдал за ними с улыбкой признательности за то, как они одели свои костюмы.

“Я беру свои слова обратно”, - сказала Линдси.

“Что?”

“Я просто подумала, какой ты хороший парень, слишком хороший, но, очевидно, ты кусок развратной мрази”.

“Однако, приятная мразь”.

“Я позвоню Найберну, как только мы доберемся до магазина”, - сказала Линдси.

Он поехал вверх по холму через главную часть города, мимо старого отеля Laguna. “Хорошо. Но я чертовски уверен, что не собираюсь говорить ему, что внезапно стал экстрасенсом. Он хороший человек, но он не сможет спокойно выслушивать такого рода новости. Следующее, что я помню, это то, что мое лицо будет на обложке National Enquirer. Кроме того, я не экстрасенс, не совсем. Я не знаю, кто я, черт возьми, такой — кроме как развратный подонок ”.

“Так что ты ему скажешь?”

“Достаточно о снах, чтобы он понял, насколько они тревожные и странные, и назначил мне все необходимые анализы. Достаточно хорошо?”

“Я думаю, так и должно быть”.


* * *


В глубокой, как могила, темноте своего убежища, крепко спящий, свернувшийся голышом на покрытом пятнами комковатом матрасе, Вассаго видел солнечный свет, песок, море и трех девушек в бикини за лобовым стеклом красной машины.

Он видел сон и знал, что видит, и это было необычное ощущение. Он наслаждался этим.

Он также увидел темноволосую и темноглазую женщину, которая приснилась ему вчера, когда она была за рулем той же самой машины. Она появлялась в других снах, однажды в инвалидном кресле, когда смеялась и плакала одновременно.

Он нашел ее более интересной, чем скудно одетые пляжные кролики, потому что она была необычайно жизнерадостной. Сияющей. Через неизвестного мужчину за рулем автомобиля Вассаго каким-то образом узнал, что женщина когда-то подумывала о том, чтобы принять смерть, колебалась на грани активного или пассивного саморазрушения и отказалась от ранней могилы—

... вода, он почувствовал водянистое хранилище, холодное и удушающее, чудом избежал ...

— после чего она была более полна жизни, энергична и сообразительна, чем когда-либо прежде. Она обманула смерть. Отреклась от дьявола. Вассаго ненавидел ее за это, потому что именно на службе смерти он нашел смысл своего существования.

Он попытался протянуть руку и дотронуться до нее через тело мужчины за рулем автомобиля. Потерпел неудачу. Это был всего лишь сон. Снами невозможно управлять. Если бы он мог прикоснуться к ней, он заставил бы ее пожалеть о том, что она отвернулась от сравнительно безболезненной смерти от утопления, которая могла бы постигнуть ее.


ПЯТЬ


1


Когда она переехала к Харрисонам, Реджина почти подумала, что умерла и попала на Небеса, за исключением того, что у нее была своя ванная, и она не верила, что у кого-то есть своя ванная на Небесах, потому что на Небесах ванная никому не нужна. Не у всех них на Небесах были постоянные запоры или что-то в этом роде, и они, конечно же, не просто занимались своими делами на публике, ради Бога (прости, Боже), потому что никто в здравом уме не захотел бы попасть на Небеса, если бы это было такое место, где нужно смотреть, куда ступаешь. Просто на Небесах все заботы земного существования ушли в прошлое. У тебя даже не было тела на Небесах; ты, вероятно, был просто сферой ментальной энергии, вроде воздушного шара, наполненного золотистым светящимся газом, который парил среди ангелов, воспевая хвалу Богу — что было довольно странно, если подумать, все эти светящиеся и поющие воздушные шары, но максимум, что тебе когда-либо приходилось делать для устранения отходов, это, возможно, время от времени выпускать немного газа, который даже не имел бы неприятного запаха, вероятно, как сладкий ладан в церкви или духи.

Тот первый день в доме Харрисонов, поздним вечером в понедельник, двадцать девятого апреля, она запомнила навсегда, потому что они были такими милыми. Они даже не упомянули настоящую причину, по которой предоставили ей выбор между спальней на втором этаже и берлогой на первом, которую можно было переоборудовать в спальню.

“Одно в его пользу, ” сказал мистер Харрисон об этой берлоге, “ это вид. Лучше, чем вид из комнаты наверху”.

Он подвел Реджину к большим окнам, которые выходили на розовый сад, окруженный каймой из огромных папоротников. Вид был красивым.

Миссис Харрисон сказала: “И у тебя были бы все эти книжные полки, которые ты, возможно, захочешь постепенно заполнять своей собственной коллекцией, поскольку ты любитель книг”.

На самом деле, даже не намекая на это, они беспокоились о том, что ей может быть неудобно подниматься по лестнице. Но она не так уж сильно возражала против лестницы. На самом деле ей нравились лестницы, она обожала лестницы, она ела лестницы на завтрак. В приюте они поселили ее на втором этаже, пока ей не исполнилось восемь лет и она не поняла, что ей предоставили жилье на первом этаже из-за ее неуклюжего бандажа для ног и деформированной правой руки, после чего она немедленно потребовала, чтобы ее перевели на третий этаж. Монахини и слышать об этом не хотели, поэтому она закатила истерику, но монахини знали, как с этим справиться, поэтому она попыталась изобразить испепеляющее презрение, но монахинь было не унять, поэтому она объявила голодовку, и, наконец, монахини уступили ее требованию на испытательной основе. Она жила на третьем этаже более двух лет и никогда не пользовалась лифтом. Когда она выбрала спальню на втором этаже в доме Харрисонов, даже не посмотрев ее, ни один из них не попытался отговорить ее от этого, не поинтересовался вслух, “готова” ли она к этому, и даже не моргнул. Она любила их за это.

Дом был великолепен — кремовые стены, белая отделка из дерева, современная мебель вперемешку с антиквариатом, китайские чаши и вазы, все просто так. Когда они взяли ее с собой на экскурсию, Реджина действительно чувствовала себя опасно неуклюжей, как она и утверждала на встрече в офисе мистера Гуджилио.Она двигалась с преувеличенной осторожностью, боясь опрокинуть какой-нибудь драгоценный предмет и запустить цепную реакцию, которая распространится по всей комнате, затем через дверной проем в соседнюю комнату, а оттуда по всему дому, одно прекрасное сокровище опрокинется на другое, как костяшки домино на чемпионате мира, двухсотлетний фарфор взорвется, антикварная мебель превратится в спички, пока не останется грудой бесполезных обломков, покрытых пылью того, что было состоянием в дизайне интерьеров.

Она была настолько абсолютно уверена, что это должно было случиться, что срочно перебирала в уме комнату за комнатой, подыскивая что-нибудь выигрышное, чтобы сказать, когда разразилась катастрофа, после того как последнее изысканное хрустальное блюдо для конфет упало с последнего разваливающегося стола, который когда-то принадлежал Первому королю Франции. “Ой” показалось мне неподходящим, как и “Господи Иисусе!” потому что они думали, что удочерили хорошую девочку-католичку, а не сквернословящую язычницу (прости, Боже), как и “кто-то толкнул меня”, потому что это была ложь, а ложью можно купить билет в Ад, хотя она подозревала, что в любом случае попадет в Ад, учитывая, что она не могла перестать поминать имя Господа всуе и употреблять вульгарные выражения. Для нее нет воздушного шара, наполненного светящимся золотистым газом.

По всему дому стены были украшены произведениями искусства, и Реджина отметила, что у самых замечательных экспонатов в правом нижнем углу была одна и та же подпись: Линдси Спарлинг. Несмотря на то, что она сильно облажалась, ей хватило ума сообразить, что имя Линдси не было случайным и что Спарлинг, должно быть, девичья фамилия миссис Харрисон. Это были самые странные и красивые картины, которые Реджина когда-либо видела, некоторые из них были такими яркими и полными хороших чувств, что невольно улыбались, некоторые - темными и задумчивыми. Она хотела провести много времени перед каждым из них, как бы впитывая их в себя, но боялась, что мистер и миссис Харрисон подумают, что она лицемерит, притворяясь заинтересованной, чтобы извиниться за остроты, которые она отпустила в кабинете мистера Гуджилио по поводу картин на бархате.

Каким-то образом она прошла через весь дом, ничего не разрушив, и последняя комната принадлежала ей. Она была больше любой комнаты в приюте, и ей не нужно было ни с кем ее делить. Окна были закрыты белыми плантационными ставнями. Мебель включала угловой письменный стол и стул, книжный шкаф, кресло со скамеечкой для ног, прикроватные тумбочки с лампами в тон и потрясающую кровать.

“Это примерно 1850 года”, - сказала миссис Харрисон, когда Реджина позволила своей руке медленно скользнуть по красивой кровати.

“Английский”, - сказал мистер Харрисон. “Красное дерево с ручной росписью под несколькими слоями лака”.

Темно-красные и темно-желтые розы на изножье, боковых поручнях и изголовье кровати и изумрудно-зеленые листья казались живыми, не яркими на фоне дерева насыщенного цвета, но такими блестящими и влажными на вид, что она была уверена, что почувствует их запах, если прикоснется носом к их лепесткам.

Миссис Харрисон сказала: “Это может показаться немного старым для молодой девушки, немного душным...”

“Да, конечно, - сказал мистер Харрисон, - мы можем отправить это в магазин, продать, позволить вам выбрать то, что вам понравится, что-нибудь современное. Это была просто комната для гостей ”.

“Нет”, - поспешно ответила Реджина. “Мне это нравится, правда нравится. Могу я оставить это себе, я имею в виду, несмотря на то, что это так дорого?”

“Это не так уж дорого, - сказал мистер Харрисон, - и, конечно, вы можете оставить себе все, что захотите”.

“Или избавляйся от всего, что захочешь”, - сказала миссис Харрисон.

“Кроме нас, конечно”, - сказал мистер Харрисон.

“Это верно, - сказала миссис Харрисон. - Боюсь, мы приобретаем вместе с домом”.

Сердце Реджины колотилось так сильно, что она едва могла дышать. Счастье. И страх. Все было так замечательно — но, конечно, это не могло продолжаться долго. Ничто настолько хорошее не может длиться очень долго.

Раздвижные зеркальные двери занимали одну стену спальни, и миссис Харрисон показала Реджине шкаф за зеркалами. Самый огромный шкаф в мире. Возможно, вам нужен был шкаф такого размера, если бы вы были кинозвездой или одним из тех мужчин, о которых она читала, которым иногда нравилось наряжаться в женскую одежду, потому что тогда вам понадобился бы гардероб как для девочки, так и для мальчика. Но оно было намного больше, чем ей было нужно; в нем поместилось бы в десять раз больше одежды, чем у нее было.

С некоторым смущением она посмотрела на два картонных чемодана, которые привезла с собой из больницы Святого Томаса. В них было все, чем она владела в мире. Впервые в жизни она осознала, что бедна. На самом деле было странно, что она раньше не понимала своей бедности, поскольку была сиротой, которая ничего не унаследовала. Ну, ничего, кроме искривленной ноги и искривленной правой руки без двух пальцев.

Словно прочитав мысли Реджины, миссис Харрисон сказала: “Давай пройдемся по магазинам”.

Они пошли в торговый центр South Coast Plaza. Они накупили ей слишком много одежды, книг, всего, что она хотела. Реджина беспокоилась, что они перерасходовали деньги и им придется целый год питаться фасолью, чтобы сбалансировать свой бюджет — она не любила фасоль, — но они не поняли ее намеков о достоинствах бережливости. В конце концов ей пришлось остановить их, притворившись, что ее беспокоит слабая нога.

Из торгового центра они отправились ужинать в итальянский ресторан. До этого она дважды ужинала вне дома, но только в заведении быстрого питания, где владелец угощал всех детей из приюта бургерами и картошкой фри. Это был настоящий ресторан, и ей нужно было столько всего переварить, что она едва могла есть, поддерживать свою часть застольной беседы и одновременно наслаждаться этим местом.Стулья не были сделаны из твердого пластика, как и ножи и вилки. Тарелки не были ни бумажными, ни из пенопласта, а напитки подавались в настоящих стаканах, что должно означать, что посетители в настоящих ресторанах не были такими неуклюжими, как в заведениях быстрого питания, и им можно было доверять бьющиеся предметы. Официантки не были подростками, и они приносили вам еду, а не передавали ее через стойку у кассы. И они не заставляли тебя платить за него до тех пор, пока ты его не съел!

Позже, вернувшись в дом Харрисонов, после того, как Реджина распаковала свои вещи, почистила зубы, надела пижаму, сняла бандаж для ног и легла в постель, оба Харрисона зашли пожелать ей спокойной ночи. Мистер Харрисон сел на край ее кровати и сказал, что поначалу все может показаться странным, даже тревожным, но что достаточно скоро она почувствует себя как дома, затем поцеловал ее в лоб и сказал: “Сладких снов, принцесса”. Миссис Харрисон была следующей, и она тоже села на край кровати. Она некоторое время рассказывала обо всех вещах, которые они будут делать вместе в ближайшие дни. Затем она поцеловала Реджину в щеку, сказала: “Спокойной ночи, милая”, выключила верхний свет и вышла в коридор.

Реджину никогда раньше не целовали на ночь, поэтому она не знала, как реагировать. Некоторые монахини любили обниматься; им нравилось время от времени нежно сжимать тебя в объятиях, но ни одна из них не любила целоваться. Насколько Реджина себя помнила, мерцание света в общежитии было сигналом к тому, что через пятнадцать минут нужно ложиться спать, и когда свет гас, каждый ребенок сам отвечал за то, чтобы укрыться. Теперь ее дважды укутали одеялом и дважды поцеловали на ночь, все в один и тот же вечер, и она была слишком удивлена, чтобы поцеловать кого-то из них в ответ, что, как она теперь поняла, ей следовало сделать.

“Ты такой неудачник, Редж”, - сказала она вслух.

Лежа в своей великолепной постели, окруженная в темноте раскрашенными розами, Реджина могла представить себе разговор, который они вели прямо в эту минуту в их собственной спальне:

Она поцеловала тебя на ночь?

Нет, она поцеловала тебя?

Нет. Может быть, она холодная рыба.

Может быть, она психованное дитя демона.

Да, как тот парень из "Знамения".

Знаешь, о чем я беспокоюсь?

Она зарежет нас до смерти, пока мы будем спать.

Давайте спрячем все кухонные ножи.

Электроинструменты тоже лучше спрятать.

У тебя все еще есть пистолет в тумбочке?

Да, но пистолет ее никогда не остановит.

Слава Богу, у нас есть распятие.

Мы будем спать посменно.

Завтра отправь ее обратно в приют.

“Такой провал”, - сказала Реджина. “Черт”. Она вздохнула. “Прости, боже”. Затем она сложила руки в молитве и тихо сказала: “Дорогой Боже, если ты убедишь Харрисонов дать мне еще один шанс, я больше никогда не скажу "дерьмо" и стану лучшим человеком ”. С точки зрения Бога, это не казалось достаточно выгодной сделкой, поэтому она использовала другие стимулы: “Я продолжу получать пятерки в школе, я больше никогда не буду класть желе в купель со святой водой и серьезно подумаю о том, чтобы стать монахиней”. Все еще недостаточно хорошо. “И я буду есть фасоль”. Этого должно хватить.Бог, вероятно, гордился бобами. В конце концов, Он создал их всех видов. Ее отказ есть зеленую, или восковую, или лаймовую, или флотскую, или любую другую фасоль, без сомнения, был отмечен на Небесах, где ее занесли в Большую книгу оскорблений Бога —Регина, которой сейчас десять лет, думает, что Бог здорово потешился, когда создал фасоль. Она зевнула. Теперь она чувствовала себя лучше, думая о своих шансах с Харрисонами и о своих отношениях с Богом, хотя ей не стало лучше из-за изменения своего рациона. В любом случае, она выспалась.


2


Пока Линдси умывалась, чистила зубы и расчесывала волосы в главной ванной комнате, Хэтч сидел в постели с газетой. Сначала он прочитал научную страницу, потому что там были настоящие новости за эти дни. Затем он просмотрел раздел развлечений и прочитал свои любимые комиксы, прежде чем, наконец, перейти к разделу "А", где последние подвиги политиков были такими же ужасающими и мрачно-забавными, как обычно. На третьей странице он увидел рассказ о Билле Купере, разносчике пива, чей грузовик они нашли поперек горной дороги в ту роковую снежную мартовскую ночь.

Через пару дней после того, как его реанимировали, Хэтч услышал, что водителю грузовика было предъявлено обвинение в вождении в нетрезвом виде и что процент алкоголя в его крови был более чем в два раза выше, чем требуется для вынесения обвинительного приговора по закону. Джордж Гловер, личный адвокат Хэтча, спросил его, не хочет ли он подать гражданский иск против Купера или компании, в которой он работал, но Хэтч по натуре не был склонен к тяжбам. Кроме того, он боялся увязнуть в скучном и тернистом мире юристов и залов судебных заседаний. Он был жив. Это было все, что имело значение. Обвинение в вождении в нетрезвом виде было бы предъявлено водителю грузовика без участия Хэтча, и он был доволен тем, что позволил системе справиться с этим.

Он получил два письма от Уильяма Купера, первое всего через четыре дня после его реанимации. Это было явно искреннее, хотя и многословное и подобострастное извинение в поисках личного прощения, которое было доставлено в больницу, где Хэтч проходил курс физиотерапии. “Подайте на меня в суд, если хотите”.

Купер написал: “Я заслуживаю этого. Я бы отдал тебе все, если бы ты этого захотел, хотя у меня немного денег, я небогатый человек. Но независимо от того, подадите вы на меня в суд или нет, я искренне надеюсь, что ваше великодушное сердце найдет в себе силы простить меня так или иначе. Если бы не гений доктора Найберна и его замечательных людей, ты бы наверняка был мертв, и я бы нес это на своей совести до конца своих дней ”. Он бессвязно вещал в такой манере на протяжении четырех страниц, написанных мелким, убористым и порой неразборчивым почерком.

Хэтч ответил короткой запиской, заверяя Купера, что не намерен подавать на него в суд и что не питает к нему никакой враждебности. Он также призвал мужчину обратиться за консультацией по поводу злоупотребления алкоголем, если тот еще не сделал этого.

Несколько недель спустя, когда Хэтч снова жил дома и вернулся к работе, после того как на него обрушилась буря в СМИ, от Купера пришло второе письмо. Невероятно, но он обратился за помощью к Хэтчу, чтобы вернуть себе работу водителя грузовика, с которой его уволили после предъявления ему обвинений полицией. “Меня уже дважды преследовали за вождение в нетрезвом виде, это правда, - писал Купер, - но оба раза я был в своей машине, а не в грузовике, в свое свободное время, не в рабочее время. Теперь у меня нет работы, плюс они собираются отобрать у меня лицензию, что усложнит жизнь. Я имею в виду, с одной стороны, как я собираюсь устроиться на новую работу без лицензии? Теперь, судя по вашему любезному ответу на мое первое письмо, я полагаю, что вы показали себя прекрасным джентльменом-христианином, так что, если бы вы высказались от моего имени, это было бы большим подспорьем. В конце концов, ты не погиб, и на самом деле все это получило широкую огласку, что, должно быть, значительно помогло твоему антикварному бизнесу.”

Пораженный и нехарактерно разъяренный, Хэтч отправил письмо, не ответив на него. На самом деле он быстро выбросил это из головы, потому что был напуган тем, насколько сильно злился всякий раз, когда думал об этом.

Теперь, согласно краткой статье на третьей странице газеты, основанной на единственной технической ошибке в полицейских процедурах, адвокат Купера добился снятия с него всех обвинений. Статья включала краткое описание аварии из трех предложений и глупую ссылку на Хэтча как на “обладателя текущего рекорда по продолжительности пребывания мертвым до успешной реанимации”, как будто он организовал все это испытание в надежде завоевать место в следующем издании Книги рекордов Гиннесса.

Другие разоблачения в статье заставили Хэтча громко выругаться и выпрямиться в постели, кульминацией стали новости о том, что Купер собирается подать в суд на своего работодателя за незаконное увольнение и рассчитывает получить обратно свою старую работу или, в противном случае, существенное финансовое возмещение. “Я перенес значительное унижение от моего бывшего работодателя, после чего у меня развилось серьезное состояние здоровья, связанное со стрессом”, - сказал Купер журналистам, очевидно, выдавив из себя написанное адвокатом заявление, которое он выучил наизусть. “И все же даже мистер Харрисон написал мне, что считает меня невиновным в событиях той ночи ”.

Гнев поднял Хэтча с кровати на ноги. Его лицо покраснело, и он неудержимо дрожал.

Смешно. Пьяный ублюдок пытался вернуть себе работу, используя сочувственную записку Хэтча в качестве подтверждения, что требовало полного искажения того, что Хэтч на самом деле написал. Это было обманчиво. Это было бессовестно.

“Из всех гребаных нервов!” Яростно сказал Хэтч сквозь стиснутые зубы.

Бросив большую часть газеты к ногам, скомкав страницу с рассказом в правой руке, он поспешил из спальни и спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. В кабинете он бросил газету на стол, распахнул раздвижную дверцу шкафа и выдвинул верхний ящик картотечного шкафа с тремя выдвижными ящиками.

Он сохранил письма Купера, написанные от руки, и, хотя они были не на печатной бумаге, он знал, что водитель грузовика указал не только обратный адрес, но и номер телефона на обоих листах корреспонденции. Он был так встревожен, что пролистал нужную папку с файлами — с надписью "РАЗНОЕ" — тихо, но бегло выругался, когда не смог ее найти, затем поискал в обратном направлении и вытащил ее. Пока он рылся в содержимом, другие письма выскользнули из папки и с грохотом упали на пол к его ногам.

Вверху второго письма Купера был аккуратно выведен от руки номер телефона. Хэтч положил беспорядочно разложенную папку на шкаф и поспешил к телефону на столе. Его рука так сильно дрожала, что он не смог прочитать номер, поэтому положил письмо на промокашку, в конус света от латунной настольной лампы.

Он набрал номер Уильяма Купера, намереваясь отчитать его. Линия была занята.

Он нажал большим пальцем на кнопку отключения, услышал гудок и попробовал еще раз. Все еще занято.

“Сукин сын!” Он швырнул трубку, но тут же схватил ее снова, потому что больше ничего не мог сделать, чтобы выпустить пар. Он попробовал набрать номер в третий раз, нажав кнопку повторного набора. Телефон, конечно, все еще был занят, потому что с момента первой попытки прошло не более полминуты. Он ударил трубкой о подставку с такой силой, что мог разбить телефон.

С одной стороны, он был поражен дикостью этого поступка, его ребячеством. Но эта часть его не контролировала ситуацию, и простое осознание того, что он переборщил, не помогло ему восстановить контроль над собой.

“Люк?”

Он удивленно поднял глаза при звуке своего имени и увидел Линдси в халате, стоящую в дверном проеме между кабинетом и фойе.

Нахмурившись, она спросила: “Что случилось?”

“Что случилось?” спросил он, его ярость иррационально росла, как будто она была каким-то образом в сговоре с Купером, как будто она только притворялась, что не знает о последнем повороте событий. “Я скажу тебе, в чем дело. Они позволили этому ублюдку Куперу сорваться с крючка! Этот сукин сын убивает меня, сталкивает с чертовой дороги и убивает меня, а потом срывается с крючка и имеет наглость попытаться использовать письмо, которое я написал ему, чтобы вернуть себе работу!Он схватил скомканную газету и потряс ею перед ней почти обвиняюще, как будто она знала, что в ней было. “Верни ему работу — чтобы он мог столкнуть кого-нибудь еще с гребаной дороги и убить их!”

Выглядя взволнованной и смущенной, Линдси вошла в кабинет. “Они отпустили его с крючка? Как?”

“Формальность. Разве это не мило? Коп неправильно написал слово в цитате или что-то в этом роде, и парень уходит!”

“Милая, успокойся...”

“Успокоиться? Успокоиться?” Он снова потряс скомканной газетой. “Знаешь, что еще здесь написано? Этот придурок продал свою историю этому грязному таблоиду, тому самому, который продолжал преследовать меня, и я не захотел иметь с ними ничего общего. И теперь этот пьяный сукин сын продает им историю о ”- он брызгал слюной, он был так зол; он расправил газету, нашел статью, прочитал из нее —“о "своем эмоциональном испытании и своей роли в спасении, которое спасло жизнь мистеру Харрисону". Какую роль он сыграл в моем спасении? За исключением того, что он использовал свой CB, чтобы позвать на помощь после того, как мы съехали с дороги, чего мы бы не сделали, если бы его там с самого начала не было! Он не только сохраняет свои водительские права и, вероятно, собирается вернуться на работу, но и зарабатывает на всем этом чертовы деньги! Если бы я мог добраться до этого ублюдка, я бы убил его, клянусь, я бы это сделал! ”

“Ты же не это имел в виду”, - сказала она, выглядя потрясенной.

“Тебе лучше поверить, что да! Безответственный, жадный ублюдок. Я бы хотел ударить его несколько раз по голове, чтобы вбить в него немного здравого смысла, сбросить его в эту ледяную реку...

“Милая, говори потише...”

“Какого черта я должен понижать голос в своем собственном...”

“Ты разбудишь Реджину”.

Не упоминание о девушке вывело его из состояния слепой ярости, а вид собственного отражения в зеркальной дверце шкафа рядом с Линдси. На самом деле, он вообще себя не видел. На мгновение он увидел молодого человека с густыми черными волосами, падающими на лоб, в солнцезащитных очках, одетого во все черное. Он знал, что смотрит на убийцу, но убийцей, казалось, был он сам. В этот момент они были одним и тем же человеком. Эта странная мысль — и образ молодого человека — исчезли через секунду или две, оставив Хэтча пялиться на свое знакомое отражение.

Ошеломленный не столько галлюцинацией, сколько этим мгновенным замешательством, Хэтч посмотрел в зеркало и был потрясен не столько тем, что увидел сейчас, сколько кратким взглядом убийцы. Он выглядел так, словно его хватил удар. Его волосы были растрепаны. Его лицо было красным и искаженным от ярости, а глаза были ... дикими. Он напоминал себе своего отца, что было немыслимо, невыносимо.

Он не мог вспомнить, когда в последний раз был так зол. На самом деле он никогда не был в сравнимой ярости. До сих пор он думал, что неспособен на подобную вспышку гнева или на сильный гнев, который может к ней привести.

“Я... я не знаю, что произошло”.

Он уронил скомканную страницу газеты. Она ударилась о стол и упала на пол с хрустящим звуком, который вызвал в его сознании необъяснимо яркую картину—

сухие коричневые листья, колышущиеся на ветру по потрескавшемуся тротуару в полуразрушенном заброшенном парке развлечений

— и всего на мгновение он был там, вокруг него из трещин в асфальте пробивались сорняки, мимо кружились опавшие листья, луна светила сквозь сложные открытые балки трассы для американских горок. Затем он снова оказался в своем кабинете, безвольно прислонившись к столу.

“Люк?”

Он уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова.

“Что случилось?” - спросила она, быстро подходя к нему. Она осторожно коснулась его руки, как будто боялась, что он может расколоться от этого прикосновения — или, возможно, как будто ожидала, что он ответит на ее прикосновение ударом, нанесенным в гневе.

Он обнял ее и крепко прижал к себе. “Линдси, прости меня. Я не знаю, что произошло, что на меня нашло ”.

“Все в порядке”.

“Нет, это не так. Я был так ... в такой ярости ”.

“Ты просто разозлился, вот и все”.

“Мне очень жаль”, - с несчастным видом повторил он.

Даже если ей показалось, что это был всего лишь гнев, он знал, что это было нечто большее, что-то странное, ужасная ярость. Раскаленный добела. Психопатичный. Он почувствовал под собой край, как будто балансировал на краю пропасти, и только пятки его стояли на твердой земле.


* * *


На взгляд Вассаго, памятник Люциферу отбрасывал тень даже в абсолютной темноте, но он все равно мог видеть трупы в их позах разложения и наслаждаться ими. Он был восхищен органичным коллажем, который он создал, видом униженных форм и исходящим от них зловонием. Его слух был даже отдаленно не таким острым, как ночное зрение, но он не верил, что ему только почудились мягкие, влажные звуки разложения, под которые он раскачивался, как любитель музыки под звуки Бетховена.

Когда его внезапно охватил гнев, он не был уверен почему. Сначала это была тихая разновидность ярости, странно расфокусированная. Он открылся ей, наслаждался ею, подпитывал ее, чтобы она росла.

Видение газеты промелькнуло в его голове. Он не мог разглядеть это отчетливо, но что-то на странице было причиной его гнева. Он прищурился, как будто сужение глаз могло помочь ему разглядеть слова.

Видение прошло, но гнев остался. Он лелеял его так, как счастливый человек мог бы сознательно заставить себя смеяться сверх своей естественной силы только потому, что звук смеха поддерживал его. Из него вырвались слова: “Из всех гребаных нервов!”

Он понятия не имел, откуда взялось это восклицание, точно так же, как понятия не имел, почему произнес вслух имя “Линдси” в том баре в Ньюпорт-Бич несколько недель назад, когда начались эти странные переживания.

Гнев так внезапно наполнил его энергией, что он отвернулся от своей коллекции и прошествовал через огромный зал, вверх по пандусу, по которому когда-то спускались гондолы с горгульями, и вышел в ночь, где луна заставила его снова надеть солнечные очки. Он не мог стоять на месте. Ему нужно было двигаться, двигаться. Он шел по заброшенной аллее, не уверенный, кого или что он ищет, любопытствуя, что будет дальше.

Разрозненные образы проносились в его голове, ни один из них не задерживался достаточно надолго, чтобы позволить себе созерцание: газета, заставленный книгами кабинет, картотечный шкаф, написанное от руки письмо, телефон. … Он шел все быстрее и быстрее, внезапно сворачивая на новые проспекты или в более узкие проходы между разрушающимися зданиями, в бесплодных поисках связи, которая более четко связала бы его с источником картин, которые появлялись и быстро исчезали из его памяти.

Когда он проезжал мимо американских горок, холодный лунный свет проникал сквозь лабиринт поддерживающих перекладин и отражался от рельсов таким образом, что эти двойные стальные ленты казались ледяными рельсами. Когда он поднял взгляд, чтобы посмотреть на монолитное — и внезапно ставшее таинственным — сооружение, у него вырвался сердитый возглас: “Сбросьте его в эту ледяную реку!”

Женщина сказала: Милый, говори потише.

Хотя он знал, что ее голос зародился внутри него, как слуховое дополнение к фрагментарным видениям, Вассаго все равно повернулся в поисках нее. Она была там. В халате. Стояла по эту сторону дверного проема, который не имел права находиться там, где он был, без окружающих его стен. Слева от дверного проема, справа от него и над ним была только ночь. Тихий парк развлечений. Но за дверным проемом, за женщиной, которая стояла в нем, было нечто похожее на прихожую дома, маленький столик с вазой с цветами, лестница, изгибающаяся на второй этаж.

Это была женщина, которую он до сих пор видел только в своих снах, сначала в инвалидном кресле, а совсем недавно в красном автомобиле на залитом солнцем шоссе. Когда он сделал шаг к ней, она сказала: Ты разбудишь Реджину.

Он остановился не потому, что боялся разбудить Реджину, кем бы, черт возьми, она ни была, и не потому, что все еще не хотел дотрагиваться до этой женщины, что он и сделал — она была ему так необходима, — а потому, что заметил зеркало в полный рост слева от двери в Сумеречную зону, зеркало, немыслимо парящее в ночном воздухе. Оно было заполнено его отражением, за исключением того, что это был не он, а мужчина, которого он никогда раньше не видел, его роста, но, возможно, вдвое старше, худощавый и подтянутый, с лицом, искаженным яростью.

Выражение ярости сменилось выражением шока и отвращения, и оба, Вассаго и мужчина в видении, отвернулись от зеркала к женщине в дверном проеме. “Линдси, мне очень жаль”, - сказал Вассаго.

Линдси. Имя, которое он произнес три раза в том баре в Ньюпорт-Бич.

До сих пор он не связывал это с этой женщиной, которая, безымянная, так часто появлялась в его недавних снах.

“Линдси”, - повторил Вассаго.

На этот раз он говорил по собственной воле, а не повторял то, что говорил человек в зеркале, и это, казалось, разрушило видение.Зеркало и отражение в нем разлетелись на миллиард осколков, как и дверной проем и темноглазая женщина.

Когда тихий, залитый луной парк вновь погрузился в ночь, Вассаго протянул руку к тому месту, где только что стояла женщина. “Линдси”. Ему захотелось прикоснуться к ней. Она была такой живой. “Линдси”. Ему хотелось вскрыть ее и обхватить бьющееся сердце обеими руками, пока его ритмичное биение не замедлится ... замедлится ... замедлится до полной остановки. Он хотел держать ее сердце в своих руках, когда жизнь покинет его и смерть завладеет им.


* * *


Так же быстро, как поток ярости хлынул в Хэтча, он иссяк из него. Он скомкал страницы газеты и выбросил их в мусорное ведро рядом со столом, даже не взглянув больше на статью о водителе грузовика. Купер был жалким, склонным к саморазрушению неудачником, который рано или поздно навлек бы на себя собственное наказание; и это было бы хуже всего, что сделал бы с ним Хэтч.

Линдси собрала письма, которые были разбросаны по полу перед картотечным шкафом. Она вернула их в папку с надписью "РАЗНОЕ".

Письмо от Купера лежало на столе рядом с телефоном. Когда Хэтч взял его, он посмотрел на написанный от руки адрес вверху, над номером телефона, и призрак его гнева вернулся. Но это был бледный призрак реальности, и через мгновение он исчез, как призрак. Он отнес письмо Линдси и положил его в папку, которую она убрала обратно в шкаф.


* * *


Стоя в лунном свете и ночном бризе, в тени американских горок, Вассаго ждал дополнительных видений.

Он был заинтригован тем, что произошло, хотя и не удивлен. Он путешествовал Дальше. Он знал, что существует другой мир, отделенный от этого тончайшей занавеской. Поэтому события сверхъестественного характера его не удивляли.

Как раз в тот момент, когда он начал думать, что загадочный эпизод подошел к завершению, в его сознании промелькнуло еще одно видение. Он увидел одну страницу письма, написанного от руки. Белая разлинованная бумага. Синими чернилами. Вверху было написано имя. Уильям Х. Купер. И адрес в городе Тастин.

“Сбрось его в эту ледяную реку”, - пробормотал Вассаго и каким-то образом понял, что Уильям Купер был объектом несфокусированного гнева, который охватил его, когда он был со своей коллекцией в доме смеха, и который позже, казалось, связал его с человеком, которого он видел в зеркале. Это был гнев, который он принял и усилил, потому что хотел понять, чей это был гнев и почему он мог его чувствовать, но также и потому, что гнев был дрожжами в хлебе насилия, а насилие было основным продуктом его рациона.

С американских горок он направился прямо в подземный гараж. Там ждали две машины.

"Понтиак" Мортона Редлоу был припаркован в самом дальнем углу, в самой глубокой тени. Вассаго не пользовался им с вечера прошлого четверга, когда он убил Редлоу, а позже и блондинку. Хотя он считал, что туман обеспечил достаточное укрытие, он был обеспокоен тем, что "Понтиак" могли заметить свидетели, которые видели, как женщина выпала из него на автостраде.

Он страстно желал вернуться в страну бесконечной ночи и вечного проклятия, снова оказаться среди себе подобных, но он не хотел, чтобы полиция застрелила его, пока его коллекция не будет закончена. Если его пожертвование было неполным, когда он умирал, он верил, что его сочтут еще непригодным для Ада и вернут в мир живых, чтобы начать новую коллекцию.

Второй машиной была жемчужно-серая "Хонда", принадлежавшая женщине по имени Рената Дессе, которую он ударил дубинкой по затылку на парковке торгового центра в субботу вечером, через две ночи после фиаско с блондинкой. Она, а не нео-панкер по имени Лиза, стала последним дополнением к его коллекции.

Он снял номерные знаки с "Хонды", бросил их в багажник, а позже заменил их номерами, украденными со старого "Форда" на окраине Санта-Аны. Кроме того, "Хонды" были настолько вездесущи, что в этой он чувствовал себя в безопасности и анонимно. Он выехал с территории парка и с почти безлюдных восточных холмов округа навстречу панораме золотого света, заливавшего низменности на юге и севере, насколько он мог видеть, от холмов до океана.

Разрастание городов.

Цивилизация.

Охотничьи угодья.

Сама необъятность южной Калифорнии — тысячи квадратных миль, десятки миллионов человек, даже исключая округ Вентура на севере и округ Сан—Диего на юге, - была союзником Вассаго в его решимости приобрести предметы своей коллекции, не вызывая интереса полиции. Три его жертвы были похищены из разных общин округа Лос-Анджелес, две из Риверсайда, остальные из округа Ориндж, разбросанных на много месяцев. Среди сотен пропавших людей, о которых сообщалось за это время, его несколько приобретений не повлияли бы на статистику настолько, чтобы встревожить общественность или власти.

Ему также способствовал тот факт, что последние годы века и тысячелетия были эпохой непостоянства. Многие люди меняли работу, соседей, друзей и браки, практически не заботясь о преемственности в жизни. В результате стало меньше людей, которые заметили исчезновение какого-либо одного человека или проявили к нему интерес, меньше людей, которые требовали от властей осмысленного реагирования. И чаще всего те, кто исчезал, позже обнаруживались при изменившихся обстоятельствах их собственного изобретения. Молодой руководитель мог бы сменить рутину корпоративной жизни для работы крупье в блэкджеке в Вегасе или Рино, и молодая мать, разочаровавшаяся в требованиях младенца и инфантильного мужа, может закончить тем, что будет раздавать карты, разносить напитки или танцевать топлесс в тех же городах, уехав под влиянием момента, выбросив из головы свою прошлую жизнь, как будто стандартное существование среднего класса было таким же поводом для стыда, как и криминальное прошлое. Другие были найдены глубоко в объятиях различных пагубных привычек, живущими в дешевых отелях, кишащих крысами, которые сдавали комнаты на неделю легионам контркультуры с остекленевшими глазами.Поскольку это была Калифорния, многие пропавшие люди в конечном итоге обнаруживались в религиозных общинах округа Марин или Орегона, поклоняющихся какому-нибудь новому богу или новому проявлению старого бога или даже просто какому-нибудь проницательному человеку, который называл себя Богом.

Это был новый век, презиравший традиции. Он предусматривал любой образ жизни, который человек хотел вести. Даже такой, как у Вассаго.

Если бы он оставил тела, их связывало бы сходство в жертвах и методах убийства. Полиция поняла бы, что преступник, обладающий уникальной силой и хитростью, находится на охоте, и создала бы специальную оперативную группу для его поиска.

Но единственными телами, которые он не забрал в Ад под домом смеха, были тела блондинки и частного детектива. Только по этим двум трупам нельзя было вывести никакой закономерности, поскольку они умерли радикально разными способами. Кроме того, Мортона Редлоу могут найти только через несколько недель.

Единственными связующими звеньями между Редлоу и нео-панкером были револьвер детектива, из которого была застрелена женщина, и его машина, из которой она выпала. Машина была надежно спрятана в самом дальнем углу давно заброшенного гаража. Пистолет находился в пенопластовом холодильнике с печеньем Oreo и другими закусками, на дне шахты лифта, более чем двумя этажами ниже "дома смеха". Он не собирался использовать его снова.

Он был безоружен, когда, проехав далеко на север округа, прибыл по адресу, который видел в написанном от руки письме в видении. Уильям Х. Купер, кем бы, черт возьми, он ни был и существовал ли он на самом деле, жил в привлекательном жилом комплексе с садом под названием Палм Корт. Название заведения и номер улицы были вырезаны на декоративной деревянной вывеске, освещенной спереди и поддерживаемой обещанными пальмами.

Вассаго проехал мимо Палм-Корта, повернул направо на углу и припарковался в двух кварталах от него. Он не хотел, чтобы кто-нибудь запомнил "Хонду", стоявшую перед зданием. Он не собирался убивать этого Купера, просто поговорить с ним, задать ему несколько вопросов, особенно о темноволосой, темноглазой сучке по имени Линдси. Но он оказался в ситуации, которую не понимал, и ему нужно было принять все меры предосторожности. Кроме того, правда заключалась в том, что в эти дни он убил большинство людей, с которыми удосужился подолгу поговорить.


* * *


Закрыв ящик с документами и выключив лампу в кабинете, Хэтч и Линдси зашли в комнату Реджины, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и тихо подошли к краю ее кровати. Свет из коридора, падавший через ее дверь, показал, что девушка крепко спит. Маленькие костяшки пальцев одной руки, сжатой в кулак, были прижаты к ее подбородку. Она ровно дышала через слегка приоткрытые губы. Если она видела сны, то, должно быть, они были приятными.

У Хэтча защемило сердце, когда он посмотрел на нее, потому что она казалась такой отчаянно юной. Ему было трудно поверить, что он когда-либо был так молод, как Регина в тот момент, потому что юность была невинностью. Будучи воспитанным под ненавистной и деспотичной рукой своего отца, он в раннем возрасте отказался от невинности в обмен на интуитивное понимание аномальной психологии, которое позволило ему выжить в семье, где гнев и жестокая “дисциплина” были наградой за невинные ошибки и недопонимание. Он знал, что Реджина не могла быть такой нежной, какой казалась, потому что жизнь дала ей собственные причины обзавестись толстой кожей и бронированным сердцем.

Однако, какими бы жесткими они ни были, они оба были уязвимы, ребенок и мужчина. На самом деле, в тот момент Хэтч чувствовал себя более уязвимым, чем девушка. Если бы ему дали выбор между ее недостатками — игровой ногой, искривленной и неполной рукой — и каким бы повреждением ни была поражена какая-то глубинная область его мозга, он бы без колебаний выбрал ее физические недостатки. После недавних событий, включая необъяснимую эскалацию своего гнева в слепую ярость, Хэтч чувствовал, что не полностью контролирует себя. И с тех пор, как он был маленьким мальчиком и его страхи формировались на устрашающем примере отца, он ничего и вполовину так не боялся, как выйти из-под контроля.

Я не подведу тебя, пообещал он спящему ребенку.

Он посмотрел на Линдси, которой был обязан жизнями, им обоим, до и после смерти. Молча он дал ей то же обещание: я не подведу тебя.

Он задавался вопросом, были ли это обещания, которые он мог бы сдержать.

Позже, в их собственной комнате, с выключенным светом, когда они лежали на разных половинах кровати, Линдси сказала: “Остальные результаты анализов должны быть возвращены доктору Найберну завтра”.

Хэтч провел большую часть субботы в больнице, сдавая образцы крови и мочи, подвергаясь пыткам рентгеновских аппаратов и сонограмм. В какой-то момент к нему подключили больше электродов, чем к существу, которое доктор Франкенштейн в тех старых фильмах заряжал энергией от воздушных змеев, запущенных в небо во время грозы.

Он сказал: “Когда я разговаривал с ним сегодня, он сказал мне, что все выглядит хорошо. Я уверен, что все остальные тесты тоже окажутся отрицательными. Что бы со мной ни происходило, это не имеет ничего общего с каким-либо психическим или физическим ущербом от аварии или от того, что я ... мертв. Я здоров, со мной все в порядке ”.

“О Боже, я надеюсь на это”.

“Я просто в порядке”.

“Ты действительно так думаешь?”

“Да, я действительно так думаю, правда”. Он удивлялся, как ему удается лгать ей так гладко. Может быть, потому, что ложь была предназначена не для того, чтобы причинить боль, а просто для того, чтобы успокоить ее и дать ей немного поспать.

“Я люблю тебя”, - сказала она.

“Я тоже тебя люблю”.

Через пару минут — незадолго до полуночи, если верить цифровым часам у кровати, — она спала, тихонько похрапывая.

Хэтч не мог заснуть, беспокоясь о том, что он может узнать о своем будущем - или об отсутствии такового — завтра. Он подозревал, что доктор Найберн будет серолицым и мрачным, сообщая мрачные новости о какой-то значимой тени, обнаруженной в той или иной доле мозга Хэтча, участке мертвых клеток, повреждении, кисте или опухоли. Что-то смертельно опасное. Неоперабельное. И наверняка станет хуже.

Его уверенность постепенно возрастала с тех пор, как он пережил события ночи четверга и утра пятницы, когда ему приснилось убийство блондинки, а позже он действительно пошел по следу убийцы до съезда с шоссе 133 на автостраду Сан-Диего. Выходные прошли без происшествий. Только что прошедший день, оживленный приездом Реджины, был восхитительным. Затем он увидел газетную заметку о Купере и потерял контроль.

Он не рассказал Линдси об отражении незнакомца, которое увидел в зеркале в кабинете. На этот раз он не смог притвориться, что, возможно, ходил во сне, наполовину бодрствуя, наполовину грезя. Он был в полном сознании, что означало, что изображение в зеркале было галлюцинацией того или иного рода. Здоровый, неповрежденный мозг галлюцинаций не вызывает. Он не поделился с ней этим ужасом, потому что знал, что с получением завтра результатов теста страха будет достаточно, чтобы ходить кругами.

Не в силах заснуть, он снова начал думать о газетной статье, хотя ему больше не хотелось ее пережевывать. Он попытался отвлечь свои мысли от Уильяма Купера, но вернулся к этой теме так, как он мог бы навязчиво ощупывать языком больной зуб. Ему почти казалось, что его заставляют думать о водителе грузовика, как будто гигантский мысленный магнит неумолимо притягивал его внимание в этом направлении. Вскоре, к его ужасу, в нем снова поднялся гнев. Хуже того, почти сразу гнев перерос в ярость и жажду насилия, такую сильную, что ему пришлось упереть руки в бока, стиснуть зубы и изо всех сил сдерживаться, чтобы не издать первобытный крик ярости.


* * *


Из груды почтовых ящиков в подворотне у главного входа в "Гарден апартментс" Вассаго узнал, что Уильям Купер находится в квартире двадцать восемь. Он прошел по ветреной дорожке во внутренний двор, который был заполнен пальмами, фикусами и папоротниками, а также слишком большим количеством декоративных светильников, чтобы доставить ему удовольствие, и поднялся по внешней лестнице на крытый балкон, обслуживающий помещения второго этажа двухэтажного комплекса.

Поблизости никого не было видно. В Палм-Корте было тихо и мирно.

Хотя было уже несколько минут первого ночи, в квартире Куперов горел свет. Вассаго слышал приглушенный звук телевизора.

Окно справа от двери было закрыто жалюзи Levolor. Планки не были плотно закрыты. Вассаго мог видеть кухню, освещенную только лампочкой малой мощности в вытяжке.

Слева от двери было окно большего размера, выходящее из гостиной квартиры на балкон и во внутренний двор. Шторы были задернуты не до конца. Через щель можно было разглядеть мужчину, развалившегося в большом кресле с откидной спинкой, задрав ноги перед телевизором. Его голова была склонена набок, лицом к окну, и казалось, что он спит. На маленьком столике рядом с глубоким креслом рядом с полупустой бутылкой Jack Daniel's стоял стакан, в котором было на дюйм золотистой жидкости. Пакет с сырными слойками был сброшен со стола, и часть ярко-оранжевого содержимого рассыпалась по желчно-зеленому ковру.

Вассаго осмотрел балкон слева, справа и на другой стороне двора. По-прежнему пусто.

Он попытался открыть окно в гостиной Купера, но оно либо проржавело, либо было заперто. Он снова двинулся направо, к кухонному окну, но по пути остановился у двери и, без всякой реальной надежды, попробовал открыть ее. Дверь была не заперта. Он толкнул ее, вошел внутрь и запер за собой.

Мужчина в глубоком кресле, вероятно, Купер, не пошевелился, когда Вассаго тихонько полностью задернул шторы на большом окне гостиной. Никто другой, проходя по балкону, не смог бы заглянуть внутрь.

Уже убедившись, что кухня, столовая и гостиная пусты, Вассаго по-кошачьи прошелся по ванной и двум спальням (одна без мебели, использовалась в основном для хранения вещей), которые составляли остальную часть квартиры. Мужчина в глубоком кресле был один.

На комоде в спальне Вассаго заметил бумажник и связку ключей. В бумажнике он нашел пятьдесят восемь долларов, которые забрал, и водительские права на имя Уильяма Х. Купера. На фотографии в водительских правах был изображен мужчина в гостиной, на несколько лет моложе и, конечно, не в пьяном угаре.

Он вернулся в гостиную с намерением разбудить Купера и немного поболтать с ним. Кто такая Линдси? Где она живет?

Но когда он приблизился к креслу с откидной спинкой, его захлестнул поток гнева, слишком внезапный и беспричинный, чтобы быть его собственным, словно он был живым радиоприемником, принимающим эмоции других людей. И то, что он испытывал, было тем же гневом, который внезапно охватил его, когда он был со своей коллекцией в доме смеха всего час назад. Как и прежде, он открылся этому, усилил поток своей собственной необычной яростью, задаваясь вопросом, будут ли у него видения, как в том предыдущем случае. Но на этот раз, когда он стоял, глядя сверху вниз на Уильяма Купера, гнев слишком внезапно перерос в безумную ярость, и он потерял контроль. Он схватил со стола рядом с креслом "Джек Дэниелс" за горлышко.


* * *


Лежа неподвижно в своей постели, сжав руки в кулаки так сильно, что даже тупые ногти больно впивались в ладони, Хэтч испытывал безумное чувство, что в его разум вторглись чужаки. Вспышка его гнева была подобна приоткрытию двери, всего лишь на волосок, но достаточно широко, чтобы кто-то с другой стороны ухватился за нее и сорвал с петель. Он почувствовал, как что-то безымянное ворвалось в него, сила без формы и черт, определяемая только своей ненавистью и яростью. Его ярость была яростью урагана, тайфуна, превосходящего обычные человеческие размеры, и он знал, что он был слишком маленьким суденышком, чтобы вместить весь гнев, который бушевал в нем. Ему казалось, что он вот-вот взорвется, разобьется вдребезги, как будто он был не человеком, а хрустальной статуэткой.


* * *


Недопитая бутылка Jack Daniel's ударила спящего мужчину по голове сбоку с такой силой, что звук был почти таким же громким, как выстрел из дробовика. Виски и острые осколки стекла посыпались вверх, дождем посыпались вниз, разбрызгались и зазвенели о телевизор, другую мебель и стены. Воздух был наполнен бархатистым ароматом бурбона из кукурузного пюре, но за ним скрывался запах крови, потому что из порезанной половины лица Купера обильно текла кровь.

Мужчина больше не просто спал. Он был погружен на более глубокий уровень бессознательности.

В руке у Вассаго осталось только горлышко бутылки. Оно заканчивалось тремя острыми осколками стекла, с которых капал бурбон и которые заставляли его думать о змеиных клыках, блестящих от яда. Изменив хватку, он занес оружие над головой и опустил его, издав свирепое шипение ярости, и стеклянная змея глубоко впилась в лицо Уильяма Купера.


* * *


Вулканический гнев, вспыхнувший в Хэтче, был непохож ни на что, что он когда-либо испытывал раньше, намного превосходя любую ярость, которую когда-либо испытывал его отец. Действительно, он не мог создать ничего подобного внутри себя по той же причине, по которой невозможно изготовить серную кислоту в бумажном котле: сосуд был бы растворен веществом, которое в нем должно было содержаться. Поток лавы гнева под высоким давлением хлынул в него, такой горячий, что ему захотелось закричать, такой раскаленный добела, что у него не было времени кричать. Сознание сгорело дотла, и он провалился в милосердную темноту без сновидений, где не было ни гнева, ни ужаса.


* * *


Вассаго понял, что кричит с бессловесным, диким ликованием. После дюжины или двадцати ударов стеклянное оружие полностью распалось. Наконец он неохотно опустил короткий обломок бутылочного горлышка, который все еще сжимал так, что побелели костяшки пальцев. Рыча, он бросился на кресло Naugahyde с откидной спинкой, опрокидывая его и перекатывая мертвеца на желчно-зеленый ковер. Он поднял крайний столик и запустил им в телевизор, где Хамфри Богарт сидел в зале военного суда, перекатывая пару шарикоподшипников в своей кожистой руке и рассказывая о клубнике. Экран взорвался, и Богарт превратился в сноп желтых искр, вид которых зажег в Вассаго новые очаги разрушительного безумия. Он опрокинул кофейный столик, сорвал со стен две гравюры из магазина "Кей Март" и выбил стекло из рам, смахнул коллекцию дешевых керамических безделушек с каминной полки. Ему бы ничего так не хотелось, как пройтись из одного конца квартиры в другой, вытаскивая всю посуду из кухонных шкафчиков и разбивая ее, превращая всю стеклянную посуду в яркие осколки, хватая еду в он бил холодильник о стены, колотил одним предметом мебели о другой, пока все не разлетелось вдребезги, но его остановил звук сирены, теперь далекий, но быстро приближающийся, смысл которого проникал даже сквозь туман кровавого безумия, затуманивший его мысли. Он направился к двери, затем отпрянул от нее, осознав, что люди, возможно, вышли во двор или наблюдают за происходящим из своих окон. Он выбежал из гостиной, вернулся по короткому коридору к окну в главная спальня, где он раздвинул шторы и посмотрел на крышу над гаражом длиной во все здание. За ней находился переулок, ограниченный блочной стеной. Он повернул защелку на двойном окне, поднял нижнюю половину, протиснулся внутрь, спрыгнул на крышу длинного навеса для машины, перекатился к краю, упал на тротуар и приземлился на ноги, как кот. Он потерял свои солнцезащитные очки, подобрал их, снова надел. Он рванул налево, к задней части дома, сирена завыла громче, намного громче, совсем близко. Когда он добрался до следующей стены из бетонных блоков высотой в восемь футов, окружавшей участок, он быстро перелез через нее с проворством паука, карабкающегося по любой пористой поверхности, а затем оказался в другом переулке с навесами для автомобилей вдоль задней части другого жилого комплекса, и так он перебегал от переулка к переулку, выбирая маршрут в лабиринте чисто инстинктивно, и вышел на улицу, где припарковался, в полуквартале от жемчужно-серой "Хонды".Он сел в машину, завел двигатель и уехал оттуда так спокойно, как только мог, обливаясь потом и дыша так тяжело, что стекла запотели. Наслаждаясь ароматной смесью бурбона, крови и пота, он был чрезвычайно возбужден, настолько удовлетворен развязанным насилием, что стучал кулаками по рулю и разражался визгливым смехом.

Некоторое время он наугад переезжал с одной улицы на другую, понятия не имея, куда направляется. После того, как его смех затих, когда его сердце перестало бешено колотиться, он постепенно сориентировался и направился на юго-восток, в общем направлении своего убежища.

Если Уильям Купер и мог обеспечить какую-либо связь с женщиной по имени Линдси, то теперь эта ниточка была закрыта для Вассаго навсегда. Он не волновался. Он не знал, что с ним происходит, почему Купер, Линдси или человек в зеркале привлекли его внимание этими сверхъестественными средствами. Но он знал, что если бы он только доверял своему темному богу, все в конце концов стало бы ему ясно.

Он начал задаваться вопросом, добровольно ли Ад отпустил его, вернув в страну живых, чтобы использовать его для расправы с определенными людьми, которых бог тьмы хотел убить. Возможно, в конце концов, его не украли из Ада, а отправили обратно к жизни с миссией разрушения, которая лишь постепенно становилась понятной. Если это было так, то он был рад стать инструментом темного и могущественного божества, к обществу которого он жаждал присоединиться, и с нетерпением ждал, какое задание ему могут поручить в следующий раз.


* * *


Ближе к рассвету, после нескольких часов глубокого, почти смертельного сна, Хэтч проснулся и не знал, где находится. На мгновение он погрузился в замешательство, затем его выбросило на берег воспоминаний: спальня, Линдси, тихо дышащая во сне рядом с ним, пепельно-серый первый утренний свет, похожий на тонкую серебряную пыльцу на оконных стеклах.

Когда Хэтч вспомнил необъяснимый и нечеловеческий приступ ярости, охвативший его с парализующей силой, он застыл от страха. Он попытался вспомнить, к чему привел этот нарастающий гнев, в каком акте насилия он достиг кульминации, но в голове у него было пусто. Ему показалось, что он просто потерял сознание, как будто эта неестественно сильная ярость перегрузила цепи в его мозгу и перегорела пара предохранителей.

Потерял сознание — или потерял сознание? Между ними была роковая разница. Потеряв сознание, он, возможно, пролежал в постели всю ночь, измученный, неподвижный, как камень на дне моря. Но если бы он потерял сознание, оставаясь в сознании, но не осознавая, что делает, в состоянии психотической фуги, одному Богу известно, что бы он мог натворить.

Внезапно он почувствовал, что Линдси в серьезной опасности.

Сердце бешено колотилось о ребра, он сел в постели и посмотрел на нее. Утренний свет в окне был слишком тусклым, чтобы разглядеть ее как следует. Она была всего лишь смутной фигурой на фоне простыней.

Он потянулся к выключателю прикроватной лампы, но затем заколебался. Он боялся того, что мог увидеть.

Я бы никогда не причинил Линдси вреда, никогда, в отчаянии подумал он.

Но он слишком хорошо помнил, что на мгновение прошлой ночью он был не совсем самим собой. Его гнев на Купера, казалось, открыл дверь внутри него, впустив монстра из какой-то бескрайней тьмы.

Дрожа, он наконец щелкнул выключателем. В свете лампы он увидел, что Линдси нетронута, такая же красивая, как всегда, и спит с умиротворенной улыбкой.

Испытав огромное облегчение, он выключил лампу — и подумал о Регине. Двигатель тревоги снова заработал.

Смешно. Он скорее причинил бы вред Реджине, чем Линдси. Она была беззащитным ребенком.

Он не мог перестать дрожать, задаваясь вопросом.

Он выскользнул из постели, не потревожив жену. Он взял свой халат со спинки кресла, натянул его и тихо вышел из комнаты.

Босиком он вошел в холл, где пара мансардных окон пропускала большие куски утреннего света, и последовал за ними в комнату Реджины. Сначала он двигался быстро, затем медленнее, отягощенный страхом, тяжелым, как пара железных сапог.

У него в голове возник образ разрисованной цветами кровати из красного дерева, забрызганной кровью, с промокшими красными простынями. По какой-то причине у него возникла безумная идея, что он найдет девочку с осколками стекла на изуродованном лице. Странная специфичность этого изображения убедила его, что он действительно совершил нечто немыслимое после того, как потерял сознание.

Когда он приоткрыл дверь и заглянул в комнату девушки, она спала так же мирно, как и Линдси, в той же позе, в которой он видел ее прошлой ночью, когда они с Линдси проверяли ее перед тем, как лечь спать. Крови нет. Разбитого стекла нет.

Тяжело сглотнув, он закрыл дверь и вернулся по коридору к первому световому люку. Он стоял в падающем тусклом утреннем свете, глядя сквозь тонированное стекло на небо неопределенного оттенка, как будто на небесах внезапно должно было быть написано объяснение.

Никаких объяснений он не получил. Он оставался смущенным и встревоженным.

По крайней мере, Линдси и Реджина были в порядке, их не тронуло его присутствие прошлой ночью.

Ему вспомнился старый фильм о вампирах, который он когда-то видел, в котором высохший священник предупреждал молодую женщину, что нежить может войти в ее дом, только если она их пригласит, но что они хитры и убедительны, способные побудить даже осторожных людей сделать это смертное приглашение.

Каким-то образом между Хэтчем и психопаткой, убившей молодую светловолосую панкершу по имени Лиза, существовала связь. Не сумев подавить свой гнев на Уильяма Купера, он укрепил эту связь. Его гнев был ключом, который открыл дверь. Когда он поддавался гневу, он посылал приглашение, точно такое же, от которого священник в том фильме предостерегал молодую женщину. Он не мог объяснить, откуда ему стало известно, что это правда, но он действительно знал это, да, знал это нутром. Он просто молил Бога, чтобы он понял это.

Он чувствовал себя потерянным.

Маленькое, беспомощное и испуганное.

И хотя Линдси и Реджина пережили ночь невредимыми, он сильнее, чем когда-либо, почувствовал, что они в большой опасности. Возрастающей с каждым днем. С каждым часом.


3


Перед рассветом тридцатого апреля Вассаго принял ванну на открытом воздухе, используя бутилированную воду и жидкое мыло. С первыми лучами солнца он благополучно укрылся в самой глубокой части своего убежища. Лежа на своем матрасе и глядя в шахту лифта, он угостил себя печеньем Oreos и теплым рутбиром, а затем парой упаковок Reese's Pieces размером с закуску.

Убийство всегда приносило огромное удовлетворение. Огромное внутреннее давление высвобождалось при нанесении смертельного удара. Что еще более важно, каждое убийство было актом восстания против всего святого, против заповедей, законов и правил, а также раздражающе чопорной системы манер, используемой людьми для поддержания иллюзии о том, что жизнь драгоценна и наполнена смыслом. Жизнь была дешевой и бессмысленной. Ничто не имело значения, кроме ощущений и быстрого удовлетворения всех желаний, которые по-настоящему понимали только сильные и свободные. После каждого убийства Вассаго чувствовал себя раскрепощенным, как ветер, и могущественнее любой стальной машины.

До одной особенной, великолепной ночи на двенадцатом году жизни он был одним из порабощенных масс, тупо бредущих по жизни в соответствии с правилами так называемой цивилизации, хотя они и не имели для него никакого смысла. Он притворялся, что любит свою мать, отца, сестру и множество родственников, хотя испытывал к ним не больше чувств, чем к незнакомцам, встреченным на улице. В детстве, когда он был достаточно взрослым, чтобы начать думать о таких вещах, он задавался вопросом, не случилось ли с ним чего-то не так, не хватает ли в его макияже какого-то важного элемента. Так же, как он слушая себя за игрой в любовь, используя стратегии ложной привязанности и бесстыдной лести, он был поражен тем, насколько убедительным его находили другие, потому что слышал неискренность в своем голосе, чувствовал фальшь в каждом жесте и остро осознавал обман за каждой своей любящей улыбкой. И вот однажды он внезапно услышал обман в их голосах и увидел это на их лицах, и он понял, что ни один из них когда-либо испытывал любовь или любое из более благородных чувств, к которым, как предполагается, должен стремиться цивилизованный человек — бескорыстие, мужество, благочестие, смирение и все остальное из этого унылого катехизиса. Они тоже все играли в эту игру. Позже он пришел к выводу, что большинство из них, даже взрослые, никогда не пользовались его проницательностью и оставались в неведении о том, что другие люди точно такие же, как они. Каждый человек думал, что он уникален, что ему чего-то не хватает и что он должен хорошо играть в игру, иначе его раскроют и подвергнут остракизму как нечто нечеловеческое. Бог пытался создать мир любви, потерпел неудачу и повелел Своим творениям претендовать на совершенство, которым Он не смог их наполнить. Осознав эту ошеломляющую истину, Вассаго сделал свой первый шаг к свободе. И вот однажды летней ночью, когда ему было двенадцать, он, наконец, понял, что для того, чтобы быть действительно свободным, тотально свободным, он должен действовать в соответствии со своим пониманием, начать жить иначе, чем стадо человечества, с единственным соображением о собственном удовольствии. Он должен был быть готов использовать власть над другими, которой обладал благодаря своему пониманию истинной природы мира. Той ночью он узнал, что способность убивать без угрызений совести была чистейшей формой власти, и что применение силы было величайшим удовольствием из всех____

В те дни, прежде чем он умер, восстал из мертвых и выбрал имя принца демонов Вассаго, имя, на которое он откликался и под которым жил, было Джереми. Его лучшим другом был Тод Леддербек, сын доктора Сэма Леддербека, гинеколога, которого Джереми называл “наркоманом-шарлатаном”, когда тот хотел отшлепать Тода.

Утром того раннего июньского дня миссис Леддербек повела Джереми и Тода в "Мир фантазий", роскошный парк развлечений, который, вопреки всем ожиданиям, начал превращаться в Диснейленд за свои деньги. Оно находилось на холмах, в нескольких милях к востоку от Сан-Хуан-Капистрано, несколько в стороне — точно так же, как Волшебная гора была немного изолирована до того, как вокруг нее распространились пригороды к северу от Лос-Анджелеса, и точно так же, как Диснейленд казался у черта на куличках, когда его впервые построили на сельскохозяйственных землях близ малоизвестного городка Анахайм. Оно было построено на японские деньги, что обеспокоило некоторых людей, которые верили, что однажды японцы будут владеть всей страной, и ходили слухи о причастности денег мафии, что только делало его более загадочным и привлекательным. Но, в конце концов, что имело значение, так это то, что атмосфера заведения была классной, аттракционы радикальными, а нездоровая еда почти безумно вкусной. Мир фантазий был местом, где Тод хотел провести свой двенадцатый день рождения в компании своего лучшего друга, без родительского контроля с утра до десяти часов вечера, и Тод обычно получал то, что хотел, потому что он был хорошим ребенком; он всем нравился; он точно знал, как играть в эту игру.

Миссис Леддербек оставила их у главных ворот и крикнула им вслед, когда они убегали от машины: “Я заберу вас прямо здесь в десять часов! Прямо здесь ровно в десять часов!”

Заплатив за билеты и войдя на территорию парка, Тод спросил: “Что ты хочешь сделать в первую очередь?”

“Я не знаю. Что ты хочешь сделать в первую очередь?”

“Оседлать Скорпиона?”

“Да!”

“Да!”

Бац, они сорвались с места и поспешили в северную часть парка, где трасса для Скорпиона — “Американские горки с жалом!” — провозглашали все телевизионные объявления - поднималась в сладостном волнообразном ужасе на фоне ясного голубого неба. В парке еще было немноголюдно, и им не нужно было петлять между медленно идущими стадами людей. Их теннисные туфли громко стучали по асфальту, и каждый шлепок резины по асфальту был криком свободы. Они катались на "Скорпионе", вопя и визжа, пока он падал, взбрыкивал, переворачивался вверх тормашками и снова падал, а когда поездка закончилась, они побежали прямо к посадочному трапу и проделали это еще раз.

Тогда, как и сейчас, Джереми любил скорость. Крутые повороты и падения в парке развлечений, от которых сводило живот, были детской заменой насилию, которого он неосознанно жаждал. После двух поездок на Scorpion, когда впереди было так много приятных скоростей, пикирований, петель и скручиваний, Джереми был в потрясающем настроении.

Но Тод испортил день, когда они спускались по съезду со своей второй поездки на американских горках. Он обнял Джереми за плечи и сказал: “Чувак, это точно будет самый замечательный день рождения, который когда-либо был у кого-либо, только у нас с тобой”.

Дух товарищества, как и все остальное, был полностью фальшивым. Обман. Мошенничество. Джереми ненавидел всю эту фальшивую чушь, но Тод был полон им. Лучшие друзья. Кровные братья. Ты и я против всего мира.

Джереми не был уверен, что раздражало его больше всего: то, что Тод все время подшучивал над ним насчет того, что они хорошие друзья, и, похоже, думал, что Джереми попался на удочку — или то, что иногда Тод казался достаточно тупым, чтобы поддаться на собственную уловку. Недавно Джереми начал подозревать, что некоторые люди играют в игру жизни так хорошо, что не осознают, что это игра. Они обманывали даже самих себя всеми своими разговорами о дружбе, любви и сострадании. Тод все больше и больше походил на одного из тех безнадежных придурков.

Быть лучшими друзьями - это просто способ заставить парня сделать для тебя то, чего он не сделал бы ни для кого другого за тысячу лет. Дружба также была соглашением о взаимной обороне, способом объединения сил против толп твоих сограждан, которые с таким же успехом могли разбить тебе лицо и забрать у тебя все, что захотят. Все знали, что это и есть дружба, но никто никогда не говорил об этом честно, и меньше всего Тод.

Позже, по пути из Дома с привидениями к аттракциону под названием "Болотная тварь", они остановились у киоска, где продавались кубики мороженого, обмакнутые в шоколад и обвалянные в толченых орехах. Они сидели на пластиковых стульях за пластиковым столом, под красным зонтиком, на фоне акаций и искусственных водопадов, жевали, и поначалу все было хорошо, но потом Тоду пришлось все испортить.

“Здорово приходить в парк без взрослых, правда?” Сказал Тод с набитым ртом. “Ты можешь съесть мороженое перед обедом, вот так. Черт возьми, ты можешь съесть это и на обед, если хочешь, и после обеда, и никто не будет ныть, что ты испортил аппетит или заболел ”.

“Это здорово”, - согласился Джереми.

“Давай посидим здесь и будем есть мороженое, пока нас не вырвет”.

“Звучит неплохо для меня. Но давай не будем тратить это впустую”.

“А?”

Джереми сказал: “Давайте будем уверены, что когда нас тошнит, мы просто не блюем на землю. Давай будем уверены, что нас на кого-нибудь стошнит ”.

“Да!” Сказал Тод, сразу уловив намек: “на кого-то, кто этого заслуживает, кого действительно тошнит”.

“Как те девочки”, - сказал Джереми, указывая на пару симпатичных подростков, проходивших мимо. На них были белые шорты и яркие летние блузки, и они были так уверены, что они милые, что на них хотелось блевать, даже если ты ничего не ел и все, что ты мог сделать, это подавить сухую рвоту.

“Или эти старые пердуны”, - сказал Тод, указывая на пожилую пару, покупавшую мороженое неподалеку.

“Нет, не они”, - сказал Джереми. “Они уже выглядят так, будто на них наблевали”.

Тоду это показалось настолько забавным, что он подавился мороженым. В некотором смысле с Тодом было все в порядке.

“Забавно получилось с этим мороженым”, - сказал он, когда перестал давиться.

Джереми бит: “Что в этом смешного?”

“Я знаю, что мороженое делают из коровьего молока. А шоколад делают из какао-бобов. Но чьи орехи они толкут, чтобы посыпать все это?”

Да, конечно, старина Тод был в некотором роде прав.

Но как раз в тот момент, когда они смеялись громче всех, чувствуя себя хорошо, он перегнулся через стол, слегка шлепнул Джереми по голове и сказал: “Ты и я, Джер, мы будем дружны всегда, друзья, пока они не скормят нас червям. Верно?”

Он действительно верил в это. Он обманул себя. Он был настолько глупо искренен, что Джереми захотелось на него блевать.

Вместо этого Джереми спросил: “Что ты собираешься делать дальше, попытаться поцеловать меня в губы?”

Ухмыльнувшись, не уловив направленного на него нетерпения и враждебности, Тод сказал: “В задницу твоей бабушке”.

“В задницу твоей бабушки”.

“У моей бабушки нет задницы”.

“Да? Тогда на чем она сидит?”

“Твое лицо”.

Они продолжали дразнить друг друга всю дорогу до "Болотной твари". Аттракцион был дурацкий, не очень хорошо сделанный, но из-за этого годился для множества шуток. Какое-то время с Тодом было просто дико и весело находиться рядом.

Однако позже, после того, как они вышли из Space Battle, Тод начал называть их “двумя лучшими ракетными жокеями во вселенной”, что отчасти смутило Джереми, потому что это было так глупо и по-детски. Это также раздражало его, потому что это был просто еще один способ сказать: “мы приятели, кровные братья, приятели”. Они садились в "Скорпион", и как только он отчаливал от станции, Тод говорил: “Это ничего, это просто воскресная поездка к двум лучшим ракетным спортсменам во вселенной.” Или они были бы на пути в World of the Giants, и Тод обнял бы Джереми за плечо и сказал: “Два лучших ракетчика во вселенной справятся с гребаным гигантом, не так ли, братан?”

Джереми хотел сказать, Послушай, придурок, единственная причина, по которой мы друзья, это то, что твой старик и мой работают вроде как на одной работе, так что нас свело вместе. Я ненавижу это дерьмо с обнимашками за плечи, так что просто прекрати это, давай немного посмеемся и будем счастливы. Хорошо?

Но он не сказал ничего подобного, потому что, конечно, хорошие игроки в жизни никогда не признаются, что знали, что все это было всего лишь игрой. Если ты позволишь другим игрокам увидеть, что тебя не волнуют правила, они не позволят тебе играть. Отправься в тюрьму. Отправляйся прямо в тюрьму. Не передавай Go. Не получай никакого удовольствия.

К семи часам вечера, после того как они съели достаточно нездоровой пищи, чтобы вызвать радикально интересную рвоту, если бы они действительно решили блевать на кого-нибудь, Джереми так устал от дерьма про рокет-жокеев и так разозлился на дружеский рэп Тода, что не мог дождаться десяти часов, чтобы развернуться и миссис Леддербек подъехала к воротам в своем универсале.

Они ехали на Многоножке по одному из непроглядно черных участков трассы, когда Тод слишком часто упоминал двух лучших ракетных жокеев во вселенной, и Джереми решил убить его. В тот момент, когда эта мысль промелькнула у него в голове, он понял, что должен убить своего “лучшего друга”. Это казалось таким правильным. Если бы жизнь была игрой с книгой правил на миллион страниц, это не было бы чертовски весело — если только вы не нашли способы нарушать правила и при этом оставаться в игре. Любая игра была скучной, если ты играл по правилам — Монополия, 500 рамми, бейсбол. Но если вы украли базы, стащили карты так, чтобы вас не поймали, или изменили номера на кубиках, когда другой игрок отвлекся, скучная игра может стать настоящим ударом. А в игре жизни выйти сухим из воды за убийства было самым большим ударом из всех.

Когда многоножка с визгом остановилась у посадочной платформы, Джереми сказал: “Давай сделаем это снова”.

“Конечно”, - сказал Тод.

Они поспешили по коридору к выходу, торопясь поскорее выбраться наружу и снова встать в очередь. За день парк был заполнен, и ожидание посадки на любой аттракцион теперь составляло не менее двадцати минут.

Когда они вышли из павильона многоножек, небо на востоке было черным, над головой - темно-синим, а на западе - оранжевым. В "Мире фантазий" сумерки наступали раньше и длились дольше, чем в западной части округа, потому что между парком и далеким морем возвышались ряды высоких, проглатывающих солнце холмов. Теперь эти хребты казались черными силуэтами на фоне оранжевого неба, как несезонные украшения на Хэллоуин.

С наступлением ночи фантастический мир приобрел новое, маниакальное качество. Аттракционы и здания были украшены рождественскими огнями. Белые мерцающие огни придавали праздничный блеск всем деревьям, в то время как пара несинхронизированных прожекторов металась взад-вперед по заснеженной вершине рукотворной горы Биг Фут. Со всех сторон неон сиял всеми доступными ему оттенками, а на острове Марс вспышки ярких лазерных лучей беспорядочно стреляли в темнеющее небо, словно отражая атаку космического корабля. Пахнущее попкорном и жареным арахисом, теплый ветерок развевал над головой гирлянды вымпелов. Из павильонов лилась музыка всех эпох и типов, рок-н-ролл гремел с открытой танцплощадки в южной части парка, а откуда-то еще доносились бодрые звуки свинга биг-бэнда. Люди смеялись и возбужденно болтали, а на аттракционах с острыми ощущениями они кричали, визжали.

“На этот раз сорвиголова”, - сказал Джереми, когда они с Тодом подбежали к концу очереди на посадку в "Многоножку".

“Да, - сказал Тод, - сорвиголова!”

Многоножка была, по сути, крытыми американскими горками, как Космическая гора в Диснейленде, за исключением того, что вместо того, чтобы метаться вверх-вниз по одной огромной комнате, она проносилась через длинный ряд туннелей, некоторые из которых были освещены, а некоторые нет. Поясная перекладина, предназначенная для удержания гонщиков, была достаточно жесткой, чтобы быть безопасной, но если ребенок был стройным и проворным, он мог изогнуться таким образом, чтобы вывернуться из-под нее, перелезть через нее и хорошо стоять на ногах. Тогда он мог бы прислониться к перекладине на коленях и сцепить ее за спиной - или обхватить руками — верхом на daredevil.

Это было глупо и опасно, что понимали Джереми и Тод. Но они все равно проделывали это пару раз, не только на многоножке, но и на других аттракционах в других парках. Езда на сорвиголове повышала уровень возбуждения как минимум на тысячу процентов, особенно в кромешно-темных туннелях, где невозможно было разглядеть, что будет дальше.

“Ракетные жокеи!” Сказал Тод, когда они прошли половину очереди. Он настоял на том, чтобы дать Джереми сначала пять, а потом пять, хотя они выглядели как пара придурковатых детей. “Ни один ракетный жокей не боится сорвиголовы на Многоножке, верно?”

“Правильно”, - сказал Джереми, когда они медленно прошли через главные двери и вошли в павильон. До них донеслись пронзительные крики пассажиров машин, которые умчались в туннель впереди.

Согласно легенде (поскольку созданные детьми легенды ходили в каждом парке развлечений с подобным аттракционом), мальчик погиб, катаясь на сорвиголове на многоножке, потому что был слишком высоким. Потолок туннеля был высоким на всех освещенных участках, но они сказали, что в одном месте в затемненном проходе он опускался низко — может быть, потому, что в этом месте проходили трубы кондиционирования воздуха, может быть, потому, что инженеры заставили подрядчика установить другую опору, которая не была запланирована, может быть, потому, что архитектор был безмозглым. В любом случае, этот высокий парень, встав, ударился головой о низкую часть потолка, даже не заметив, что это произойдет. Это мгновенно превратило его лицо в пыль, обезглавило его. Все ничего не подозревающие придурки, ехавшие позади него, были забрызганы кровью, мозгами и выбитыми зубами.

Джереми не поверил в это ни на минуту. Фантастический мир был создан не парнями с лошадиным дерьмом вместо мозгов. Они, должно быть, рассчитали, что дети найдут способ выбраться из-под перекладин на коленях, потому что ничто не было полностью защищено от детей, и они бы держали потолок высоким на всем протяжении. Легенда также гласила, что низкий выступ все еще находился где-то в одной из темных секций туннеля, с пятнами крови и засохшими мозгами на нем, что было полным коровьим провалом.

Для любого, кто ехал на "сорвиголове" стоя, реальная опасность заключалась в том, что он мог выпасть из машины, когда та резко поворачивала или неожиданно набирала скорость. Джереми подсчитал, что на трассе Millipede было шесть или восемь особенно крутых поворотов, где Тод Леддербек мог легко выпасть из машины при минимальной помощи.

Очередь медленно продвигалась вперед.

Джереми не был нетерпелив или напуган. По мере приближения к выходу на посадку он становился более возбужденным, но и более уверенным. Его руки не дрожали. В животе у него не порхали бабочки. Он просто хотел сделать это.

Посадочная камера для аттракциона была построена так, чтобы напоминать пещеру с огромными сталактитами и сталагмитами. Странные светлоглазые существа плавали в темных глубинах жутких бассейнов, а крабы-мутанты-альбиносы рыскали по берегам, протягивая огромные злобные клешни к людям на посадочной платформе, хватая их, но недостаточно длиннорукие, чтобы поймать в ловушку какой-нибудь обед.

В каждом поезде было шесть вагонов, и в каждом вагоне находилось по два человека. Машины были раскрашены в виде сегментов многоножки; у первой была большая голова насекомого с подвижными челюстями и многогранными черными глазами, не мультяшная, а действительно свирепая морда монстра; у той, что сзади, было изогнутое жало, которое больше походило на часть скорпиона, чем на задницу многоножки. Два поезда заходили на посадку одновременно, второй следовал за первым, и они устремлялись в туннель с интервалом всего в несколько секунд, потому что вся операция контролировалась компьютером, что исключало любую опасность того, что один поезд врежется в заднюю часть другого.

Джереми и Тод были среди двенадцати клиентов, которых проводник отправил на первый поезд.

Тод хотел переднюю машину, но они ее не получили. Это была лучшая позиция для езды на сорвиголове, потому что все должно было случиться с ними первыми: каждое погружение в темноту, каждая струя холодного пара из вентиляционных отверстий в стене, каждый взрыв через вращающиеся двери во вращающийся свет. Кроме того, частью удовольствия от езды на daredevil было показушное поведение, и передний вагон представлял собой идеальную платформу для эксгибиционизма, а пассажиры последних пяти вагонов были пленными зрителями на освещенных участках.

Заявив о первой машине, они поборолись за шестой. Оказаться последним, испытавшим каждый прыжок и поворот трассы, было почти равносильно тому, чтобы быть первым, потому что визги гонщиков впереди повышали уровень адреналина и ожидания. Что-то в том, что ты в безопасности находишься в середине поезда, просто не вязалось с поездкой сорвиголовы.

Брусья для коленей опустились автоматически, когда все двенадцать человек оказались на борту. Служащий прошел вдоль платформы, визуально проверяя, все ли крепления зафиксированы на месте.

Джереми почувствовал облегчение от того, что они не сели в переднюю машину, где за ними было бы десять свидетелей. В кромешной тьме неосвещенных участков туннеля он не смог бы увидеть собственную руку в дюйме от своего лица, так что вряд ли кто-нибудь смог бы увидеть, как он выталкивает Тода из машины. Но это было грубое нарушение правил, и он не хотел рисковать. Теперь все потенциальные свидетели были в безопасности перед ними, глядя прямо перед собой; на самом деле они не могли легко оглянуться назад, поскольку у каждого сиденья была высокая спинка, предотвращающая удар хлыстом.

Когда дежурный закончил проверять поворотные планки, он повернулся и подал сигнал оператору, который сидел за приборной панелью на скальном массиве справа от входа в туннель.

“Поехали”, - сказал Тод.

“Поехали”, - согласился Джереми.

“Ракетные жокеи!” Крикнул Тод.

Джереми стиснул зубы.

“Ракетные жокеи!” Повторил Тод.

Что за черт. Еще один раз не повредит. Джереми крикнул: “Ракетные жокеи!”

Поезд не отъехал от станции посадки с резкой неуверенностью, свойственной большинству американских горок. Мощный порыв сжатого воздуха выбросил его вперед на высокой скорости, как пулю из ствола, с свистом! от этого чуть не заболели уши. Их прижало к сиденьям, когда они пронеслись мимо оператора в черную пасть туннеля.

Полная темнота.

Тогда ему было всего двенадцать. Он не умер. Он не был в Аду. Он не вернулся. Он был так же слеп во тьме, как и все остальные, как Тод.

Затем они проскочили через вращающиеся двери и поднялись по длинному склону хорошо освещенной трассы, двигаясь сначала быстро, но постепенно замедляясь до ползания. С обеих сторон им угрожали бледно-белые слизни размером с человека, которые вставали на дыбы и визжали на них круглыми пастями, полными зубов, которые вращались, как лезвия в мусоропроводе.Подъем был в шесть или семь этажей, под крутым углом, и другие механические монстры тараторили, улюлюкали, рычали и визжали на поезд; все они были бледными и скользкими, с горящими или слепыми черными глазами, если вы вообще не знаете никакой науки, вы могли бы подумать, что такие существа живут в нескольких милях под поверхностью земли.

Этот начальный склон был тем местом, где смельчаки должны были занять свою позицию. Хотя на пути многоножки было еще несколько подъемов, ни на одном другом участке трассы не было достаточно продолжительного периода затишья, чтобы безопасно уйти с круговой перекладины.

Джереми извивался, упираясь в спинку сиденья, медленно переваливаясь через перекладину для коленей, но поначалу Тод не двигался. “Давай, придурок, ты должен быть на позиции, прежде чем мы доберемся до вершины”.

Тод выглядел обеспокоенным. “Если они нас поймают, то вышвырнут из парка”.

“Они нас не поймают”.

В дальнем конце поездки поезд проезжал по последнему отрезку темного туннеля, давая пассажирам возможность успокоиться. В те последние несколько секунд, прежде чем они вернулись в фальшивую пещеру, из которой стартовали, ребенку оставалось только перелезть через перекладину на коленях и втиснуться на свое место. Джереми знал, что сможет это сделать; он не беспокоился о том, что его поймают. Тоду также не нужно было беспокоиться о том, чтобы снова забраться под перекладину на коленях, потому что к тому времени Тод был бы мертв; ему никогда не пришлось бы ни о чем беспокоиться.

“Я не хочу, чтобы меня выгнали за безрассудство”, - сказал Тод, когда поезд приблизился к середине долгого, очень долгого начального подъема. “Это был отличный день, и у нас еще есть пара часов, прежде чем мама придет за нами”.

Крысы-мутанты-альбиносы щебетали на них с фальшивых каменных выступов с обеих сторон, когда Джереми сказал: “Ладно, так что будьте чудом без придурков”. Он продолжал выбираться из-за перекладины на коленях.

“Я не безмозглый уандер”, - защищаясь, сказал Тод.

“Конечно, конечно”.

“Я не такой”.

“Может быть, когда в сентябре снова начнутся занятия в школе, ты сможешь записаться в Клуб юных домохозяек, научиться готовить, вязать красивые маленькие салфетки, составлять букеты цветов”.

“Ты придурок, ты это знаешь?”

“Оооооооооо, теперь ты разбил мне сердце”, - сказал Джереми, вытаскивая обе ноги из ниши под перекладиной на коленях и присаживаясь на сиденье. “Вы, девочки, наверняка знаете, как задеть чувства парня”.

“Крипазоид”.

Поезд тащился вверх по склону с резким щелчком и грохотом, столь характерными для американских горок, что один только звук мог заставить сердце биться быстрее, а желудок трепетать.

Джереми перелез через круговую перекладину и встал в колодце перед ней лицом вперед. Он оглянулся через плечо на Тода, который хмурился за ограничителем. Ему было все равно, присоединится к нему Тод или нет. Он уже решил убить мальчика, и если у него не будет возможности сделать это в "Мире фантазий" на двенадцатый день рождения Тода, он сделает это где-нибудь еще, рано или поздно. Просто думать об этом было очень весело. Как поется в песне из телерекламы, где кетчуп Heinz был таким густым, что, казалось, потребовались часы, чтобы его достали из бутылки: Ан-тик-и-пааа-аа-тион.Необходимость ждать несколько дней или даже недель, чтобы получить еще один хороший шанс убить Тода, только сделает убийство намного веселее. Поэтому он больше не дразнил Тода, а просто презрительно смотрел на него. Анти-тик-и-пааа-а-а-тион.

“Я не боюсь”, - настаивал Тод.

“Да”.

“Я просто не хочу портить день”.

“Конечно”.

“Крипазоид”, - снова сказал Тод.

Джереми сказал: “Ракетный жокей, черт возьми”.

Это оскорбление произвело мощный эффект. Тод был настолько увлечен своей дружбой, что его действительно мог уязвить намек на то, что он не знал, как должен вести себя настоящий друг. Выражение его широкого и открытого лица выражало не только боль, но и удивительное отчаяние, которое поразило Джереми. Может быть, Тод действительно понимал, что такое жизнь, что это не что иное, как жестокая игра, в которой каждый игрок сосредоточен на чисто эгоистичной цели - выйти победителем, и, возможно, старина Тод был потрясен этим, напуган этим и цеплялся за последнюю надежду, за идею дружбы. Если бы в игру можно было играть с одним или двумя партнерами, если бы против твоей маленькой команды выступали все остальные в мире, это было бы терпимо, лучше, чем все в мире против тебя одного. Тод Леддербек и его хороший приятель Джереми против остального человечества были даже в некотором роде романтичными и предприимчивыми, но один только Тод Леддербек, очевидно, заставлял его кишки трепетать.

Сидя за круговой перекладиной, Тод сначала выглядел пораженным, затем решительным. Нерешительность уступила место действию, и Тод задвигался быстро, яростно вырываясь из-под ремня безопасности.

“Давай, давай”, - убеждал Джереми. “Мы почти на вершине”.

Тод перемахнул через перекладину для коленей, угодив в подставку для ног, где стоял Джереми. Он зацепился ногой за этот удерживающий механизм и чуть не выпал из машины.

Джереми схватил его и оттащил назад. Это было неподходящим местом для падения Тода. Они двигались недостаточно быстро. В лучшем случае он отделается парой синяков.

Затем они стояли бок о бок, широко расставив ноги на полу вагона, прислонившись спиной к ограничителю, из-под которого выбрались, заложив руки за спину, сцепив ладони на перекладине на коленях, ухмыляясь друг другу, когда поезд достиг вершины склона. Он влетел через вращающиеся двери в следующий отрезок неосвещенного туннеля. Трасса оставалась ровной ровно столько, чтобы увеличить напряжение гонщиков на пару ступеней. Анти-тик-и-пааа-аа-тион. Когда Джереми больше не мог сдерживать дыхание, передний вагон перевалился через край, и люди наверху закричали в темноте. Затем в быстрой последовательности второй, и третий, и четвертый, и пятый вагоны.—

“Ракетные жокеи!” Джереми и Тод закричали в унисон.

— и последний вагон поезда последовал за остальными в крутой спуск, с каждой секундой набирая скорость. Ветер со свистом пронесся мимо них и взлохматил волосы у них на затылках. Затем последовал крутой поворот направо, когда этого меньше всего ожидали, небольшой подъем, чтобы подбросить живот, еще один поворот направо, трасса накренилась так, что машины опрокинулись на бок, быстрее, быстрее, затем прямая и еще один уклон, используя свою скорость, чтобы подняться выше, чем когда-либо, замедляясь к вершине, замедляясь, замедляясь. Ан-тик-и-пааа-а-а-ция. Они перевалили через край и покатились вниз, вниз, вниз, ваааааааааай вниз так сильно и быстро, что Джереми почувствовал, как будто его желудок выпал из него, оставив дыру в середине тела. Он знал, что его ждет, но, тем не менее, у него перехватило дыхание. Поезд сделал петлю за петлей, перевернувшись вверх дном. Он плотно прижал ноги к полу и ухватился за перекладину позади себя, как будто пытался сплавить свою плоть со сталью, потому что ему казалось, что он вот-вот упадет прямо на тот участок трассы, который привел их в петлю, и раскроет себе череп о рельсы внизу.Он знал, что центростремительная сила удержит его на месте, даже если он окажется там, где ему не место, но то, что он знал, не имело значения: то, что ты чувствовал , всегда имело гораздо больший вес, чем то, что ты знал, эмоции имели большее значение, чем интеллект. Затем они вышли из петли, проскочив через другую пару вращающихся дверей на второй освещенный склон, используя свою огромную скорость, чтобы набрать высоту для следующей серии падений и крутых поворотов.

Джереми посмотрел на Тода.

Старый ракетный жокей был немного зеленоват.

“Больше никаких петель”, - прокричал Тод, перекрывая стук колес поезда. “Худшее позади”.

Джереми взорвался смехом. Он подумал: Худшее у тебя еще впереди, придурок. А у меня лучшее еще впереди. Анти-тик-и-пааа-аа-тион.

Тод тоже рассмеялся, но, конечно, по другим причинам.

На вершине второго склона грохочущие вагоны протиснулись через третью пару вращающихся дверей, возвращаясь в мрачный мир, который привел Джереми в восторг, потому что он знал, что Тод Леддербек только что увидел последний свет в своей жизни. Поезд дернулся влево и вправо, взмыл вверх и резко упал вниз, перевернувшись на бок в серии штопорных поворотов.

Несмотря на все это, Джереми чувствовал Тода рядом с собой. Их обнаженные руки соприкоснулись, а плечи соприкоснулись, когда они покачнулись в такт движению поезда. Каждое прикосновение посылало через Джереми поток острого удовольствия, заставляло волоски вставать дыбом на его руках и на затылке, покрывало кожу мурашками. Он знал, что обладает абсолютной властью над другим мальчиком, властью над жизнью и смертью, и он отличался от других безвольных чудес света, потому что не боялся использовать эту власть.

Он дождался участка трассы ближе к концу заезда, где, как он знал, волнообразное движение обеспечит наибольшую степень нестабильности для гонщиков-сорвиголов. К тому времени Тод почувствовал бы уверенность — худшее позади — и его легче было бы застать врасплох. Приближение к месту убийства было объявлено одним из самых необычных трюков в гонке - разворотом на триста шестьдесят градусов на высокой скорости, с опрокидыванием автомобилей набок по всему периметру. Когда они завершили круг и разровнять раз больше, они бы сразу войти в серии из шести холмов, все низкие, но упакованы близко друг к другу, так что поезд будет двигаться подобно гусенице на наркотики, вытягивая себя вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз, в сторону последнего комплекта распашных дверей, что бы признать их в кавернозных посадки и высадки камеру, где они начали.

Поезд начал крениться.

Они вошли в поворот на триста шестьдесят градусов.

Поезд лежал на боку.

Тодд пытался оставаться неподвижным, но он немного осел на Джереми, который находился внутри машины, когда она поворачивала вправо. Старый ракетный жокей орал, как сирена воздушной тревоги, делая все возможное, чтобы раскрутить себя и получить максимум удовольствия от поездки, теперь, когда худшее было позади.

Анти-тик-и-паа-а-а-ция.

Джереми подсчитал, что они прошли треть круга.… половину круга ... две трети.…

Рельсы выровнялись. Поезд перестал бороться с гравитацией.

С внезапностью, от которой у Джереми чуть не перехватило дыхание, поезд достиг первого из шести холмов и рванулся вверх.

Он отпустил перекладину на коленях правой рукой, той, что была дальше всего от Тода.

Поезд устремился вниз.

Он сжал правую руку в кулак.

И почти сразу после того, как поезд остановился, он снова устремился вверх, к вершине второго холма.

Джереми замахнулся кулаком для удара с разворота, доверяя инстинкту найти лицо Тода.

Поезд остановился.

Его кулак попал точно в цель, сильно ударив Тода по лицу, и он почувствовал, как у мальчика расквасился нос.

Поезд снова рванулся вверх, и Тод закричал, хотя никто не услышал бы в этом ничего особенного среди криков всех остальных пассажиров.

На долю секунды Тод, вероятно, подумал бы, что врезался в выступ, где, по легенде, был обезглавлен мальчик. Он бы в панике отпустил перекладину на коленях. По крайней мере, Джереми на это надеялся, поэтому, как только он врезался в старого ракетчика, когда поезд начал спускаться с третьего холма, Джереми тоже отпустил перекладину на коленях и бросился на своего лучшего друга, хватая его, поднимая и толкая изо всех сил. Он почувствовал, что Тод пытается вцепиться ему в волосы, но яростно замотал головой и толкнул сильнее, получив пинок в бедро—

— поезд взбежал на четвертый холм—

— Тод перемахнул через край, в темноту, прочь от машины, как будто провалился в глубокий космос. Джереми начал падать вместе с ним, отчаянно схватился за перекладину на коленях в сплошной темноте, нашел ее, удержался —

— поезд мчался вниз с четвертого холма—

Джереми показалось, что он услышал последний крик Тода, а затем сильный удар! когда он ударился о стену туннеля и отскочил обратно на рельсы вслед за поездом, хотя это могло быть игрой воображения —

— поезд взлетел на пятый холм с такой резвостью, что Джереми захотелось съесть свое печенье—

— Тод был либо мертв там, в темноте, либо оглушен, в полубессознательном состоянии, пытаясь подняться на ноги -

— вниз с пятого холма, и Джереми мотало взад—вперед, он почти потерял хватку за перекладину, затем снова взлетел, на шестой и последний холм -

— и если он там не был мертв, Тод, возможно, только начинал понимать, что приближается другой поезд —

— вниз, вниз с шестого холма и на последнюю прямую.

Как только он понял, что находится на устойчивой почве, Джереми переполз обратно через ограничительную перекладину и поднырнул под нее, сначала левой ногой, затем правой.

В темноте к ним приближался последний ряд дверей. За ними будет свет, главная пещера и слуги, которые увидят, что он ехал верхом на сорвиголове.

Он отчаянно извивался, пытаясь просунуть бедра в щель между спинкой сиденья и перекладиной для коленей. На самом деле это было не так уж сложно. Проскользнуть под стойкой оказалось легче, чем выбраться из-под ее защитного захвата.

Они врезаются в вращающиеся двери —бам! — и на неуклонно снижающейся скорости направился к платформе высадки, расположенной в сотне футов по эту сторону от ворот, через которые они въехали на американские горки. Люди столпились на посадочной платформе, и многие из них оглядывались на поезд, когда он выезжал из устья туннеля. На мгновение Джереми ожидал, что они укажут на него и закричат: “Убийца!”

Как только поезд подкатил к выходным воротам и полностью остановился, по всей пещере замигали красные аварийные огни, указывая путь к выходам. Компьютеризированный сигнал тревоги эхом раздался из динамиков, установленных высоко в фальшивых скальных образованиях: “Многоножка остановлена в экстренном порядке. Всех пассажиров, пожалуйста, оставайтесь на своих местах —”

Когда в конце поездки автоматически отпустилась планка для коленей, Джереми встал на сиденье, ухватился за поручень и подтянулся к платформе для высадки.

“—всем пассажирам , пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пока не прибудут сопровождающие, чтобы вывести вас из туннелей — ”

Служащие в форме на платформах смотрели друг на друга в поисках указаний, гадая, что произошло.

“—всем пассажирам оставаться на своих местах — ”

С платформы Джереми оглянулся на туннель, из которого его собственный поезд только что въехал в пещеру. Он увидел, как другой поезд протискивается через вращающиеся двери.

“—всех остальных гостей, пожалуйста, упорядоченно пройдите к ближайшему выходу — ”

Приближающийся поезд больше не двигался быстро или плавно. Он вздрогнул и попытался соскочить с рельсов.

Вздрогнув, Джереми увидел, что заклинило передние колеса и заставило передний вагон сойти с рельсов. Другие люди на платформе, должно быть, тоже это увидели, потому что внезапно они начали кричать, не крики "мы-уверены-что-чертовски-хорошо проводим время", которые были слышны по всему карнавалу, а крики ужаса и отвращения.

“—всем пассажирам оставаться на своих местах — ”

Поезд тряхнуло и дернуло, пока он полностью не остановился далеко от платформы высадки. Что-то свисало из свирепой пасти насекомого, голова которого торчала из передней части первой машины, зажатая в зазубренных жвалах. Это были остатки старого rocket jockey, неплохой кусочек для чудовищного жука размером с этого.

“—всех остальных гостей, пожалуйста, упорядоченно пройдите к ближайшему выходу — ”

“Не смотри, сынок”, - сочувственно сказал служащий, отворачивая Джереми от ужасного зрелища. “Ради Бога, убирайся отсюда”.

Потрясенные служители пришли в себя достаточно, чтобы начать направлять ожидающую толпу к выходным дверям, отмеченным светящимися красными табличками. Понимая, что его распирает от возбуждения, он ухмыляется как дурак и слишком переполнен радостью, чтобы успешно разыгрывать скорбящего лучшего друга покойного, Джереми присоединился к массовому исходу, который проходил в панической спешке, с некоторыми толчками.

В ночном воздухе, где продолжали мерцать рождественские огни, лазерные лучи устремлялись в черное небо, а со всех сторон переливались неоновые радуги, где тысячи посетителей продолжали свою погоню за удовольствиями, не подозревая о том, что среди них ходит Смерть, Джереми бросился прочь от Многоножки. Пробираясь сквозь толпу, едва избегая одного столкновения за другим, он понятия не имел, куда направляется. Он просто продолжал двигаться, пока не оказался далеко от растерзанного тела Тода Леддербека.

Наконец он остановился у искусственного озера, по которому сновали несколько судов на воздушной подушке с путешественниками, направлявшимися на остров Марс и обратно. Он чувствовал себя так, словно сам находился на Марсе или какой-то другой чужой планете, где гравитация была меньше, чем на земле. Он был полон жизнерадостности, готовый плыть все выше и дальше.

Он сел на бетонную скамейку, чтобы закрепиться, спиной к озеру, лицом к обсаженной цветами набережной, по которой бесконечной вереницей проходили люди, и отдался легкомысленному смеху, который настойчиво пузырился в нем, как пепси во взбалтываемой бутылке. Это вырвалось наружу таким искрометным хихиканьем, что ему пришлось обхватить себя руками и откинуться на спинку скамейки, чтобы не упасть. Люди смотрели на него, и одна пара остановилась, чтобы спросить, не заблудился ли он. Его смех был таким сильным, что он задыхался от него, слезы текли по его лицу. Они думали, что он плачет, двенадцатилетний простак, которого разлучили с семьей, и он был слишком слабаком, чтобы справиться с этим. Их непонимание только заставило его смеяться еще сильнее.

Когда смех утих, он подался вперед на скамейке, уставившись на свои ноги в кроссовках, обдумывая, какую чушь он скажет миссис Леддербек, когда она приедет за ним и Тодом в десять часов — при условии, что сотрудники парка не опознают тело и не свяжутся с ней до этого. Было восемь часов. “Он хотел прокатиться на daredevil”, - пробормотал Джереми в свои кроссовки, - “и я пытался отговорить его от этого, но он не слушал, он назвал меня придурком, когда я не поехал с ним. Простите, миссис Леддербек, доктор Леддербек, но иногда он так говорил. Он думал, что это заставляет его звучать круто.” Пока достаточно хорошо, но ему нужно было больше дрожи в голосе: “Я бы не стал ездить на сорвиголове, поэтому он поехал на Многоножке один. Я ждал у выхода, и когда все эти люди выбежали, рассказывая о разорванном и окровавленном теле, я понял, кто это мог быть, и я ... и я... просто, знаете, как-то сорвался. Я просто сорвался. ” Обслуживающий персонал на посадке не помнил, сел ли Тод в самолет один или с другим мальчиком; они имели дело с тысячами пассажиров в день, поэтому они не собирались вспоминать, кто был один или кто с кем. “Мне очень жаль, миссис Леддербек, я должна была отговорить его от этого. Я должна была остаться с ним и как-то остановить его. Я чувствую себя такой глупой, такой ... такой беспомощной. Как я мог позволить ему сесть на многоножку? Что я за лучший друг?”

Неплохо. Над этим нужно было немного поработать, и он должен был быть осторожен, чтобы не переоценивать это. Слезы, срывающийся голос. Но никаких диких рыданий, никакой метания.

Он был уверен, что справится с этим.

Теперь он был Мастером Игры.

Как только он почувствовал уверенность в своей истории, он понял, что проголодался. Умирал с голоду. Его буквально трясло от голода. Он подошел к киоску с закусками и купил хот-дог с добавлением лука, приправ, чили, горчицы, кетчупа - и проглотил его с аппетитом. Он запил его апельсиновым соусом. Все еще дрожит. В качестве “хлеба” он съел сэндвич с мороженым и овсяным печеньем с шоколадной крошкой.

Его видимая дрожь прекратилась, но внутри он все еще дрожал. Не от страха. Это была восхитительная дрожь, похожая на трепет в животе, который он испытывал в течение прошлого года всякий раз, когда смотрел на девушку и думал о том, чтобы быть с ней, но неописуемо лучше этого. И это было немного похоже на волнующую дрожь, пробежавшую по его спине, когда он проскользнул мимо защитного ограждения и встал на самом краю песчаного утеса в парке Лагуна Бич, глядя вниз на волны, разбивающиеся о скалы, и чувствуя, как земля медленно осыпается под носками его ботинок, пробираясь обратно к середине подошвы … ждет, ждет, гадая, не подвернется ли предательская почва и не уронит ли его далеко внизу на камни, прежде чем он успеет отпрыгнуть назад и ухватиться за страховочные перила, но все еще ждет ... ждет.

Но это возбуждение было лучше, чем все они вместе взятые. Оно росло с каждой минутой, а не угасало, чувственный внутренний жар, который убийство Тода не погасило, а подогрело.

Его темное желание превратилось в насущную необходимость.

Он бродил по парку в поисках удовлетворения.

Он был немного удивлен, что Мир фантазий продолжал вращаться, как будто в Многоножке ничего не произошло. Он ожидал, что вся операция закроется, а не только эта поездка. Теперь он понял, что деньги важнее, чем оплакивание одного мертвого клиента. И если те, кто видел изуродованное тело Тода, рассказали эту историю другим, ее, вероятно, не приняли за пересказ легенды. Уровень легкомыслия в парке заметно не снизился.

Однажды он осмелился пройти мимо Многоножки, хотя и держался на расстоянии, потому что все еще не был уверен, что сможет скрыть свое волнение по поводу своего достижения и восторг от нового статуса, которого он достиг. Мастер игры. Перед павильоном от стойки к стойке были натянуты цепи, чтобы заблокировать доступ любому, кто попытается проникнуть внутрь. На входной двери висела табличка "ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ". Не для ремонта старого Тода. Ракетный жокей не подлежал ремонту. Поблизости не было видно ни машины скорой помощи, в которой, по их мнению они могли нуждаться, ни катафалка, которого нигде не было видно. Полиции тоже нет. Странно.

Затем он вспомнил телевизионный сюжет о мире under Fantasy World: катакомбы со служебными туннелями, складскими помещениями, службами безопасности и центрами управления аттракционами, точь-в-точь как в Диснейленде. Чтобы не беспокоить платежеспособных клиентов и не привлекать внимания болезненно любопытных, они, вероятно, использовали туннели сейчас, чтобы вызвать копов и трупоедов из офиса коронера.

Дрожь внутри Джереми усилилась. Желание. Потребность.

Он был Мастером игры. Никто не мог его тронуть.

С таким же успехом можно было бы дать копам и охотникам за трупами больше работы, развлечь их.

Он продолжал двигаться, выискивая, насторожившись в поисках удобного случая. Он нашел его там, где меньше всего ожидал, когда зашел в мужской туалет отлить.

Парень лет тридцати стоял у одной из раковин, разглядывая себя в зеркале и расчесывая свои густые светлые волосы, которые блестели от Виталиса. Он разложил на полочке под зеркалом множество личных вещей: бумажник, ключи от машины, крошечный аэрозольный баллончик освежителя дыхания Binaca, полупустую упаковку Dentyne (у этого парня была навязчивая идея о неприятном запахе изо рта) и зажигалку.

Зажигалка была тем, что сразу привлекло внимание Джереми. Это был не просто одноразовый пластиковый Бик-бутан, а одна из тех стальных моделей, по форме напоминающая миниатюрный ломтик хлеба, с откидывающейся крышкой, открывающей отбойное колесо и фитиль. То, как верхний флуоресцентный свет отражался от плавных изгибов этой зажигалки, казалось сверхъестественным предметом, полным собственного жуткого сияния, маяком только для глаз Джереми.

Он мгновение поколебался, затем подошел к одному из писсуаров. Когда он закончил и застегнул молнию, блондин все еще стоял у раковины, прихорашиваясь.

Джереми всегда мыл руки после посещения туалета, потому что так поступали вежливые люди. Это было одно из правил, которому следовал хороший игрок.

Он подошел к раковине рядом с примой. Намыливая руки жидким мылом из дозатора, он не мог оторвать глаз от зажигалки, стоявшей на полке в нескольких дюймах от него. Он сказал себе, что должен отвести взгляд. Парень понял бы, что он думает о том, чтобы схватить эту чертову штуковину. Но ее гладкие серебристые контуры привели его в восторг. Глядя на него, когда он смывал пену с рук, ему показалось, что он слышит хрустящий треск всепоглощающего пламени.

Убрав бумажник в задний карман, но оставив остальные предметы на выступе, парень отвернулся от раковины и подошел к одному из писсуаров. Когда Джереми собирался потянуться за зажигалкой, вошли отец и его сын-подросток. Они могли бы все испортить, но они зашли в две кабинки и закрыли двери. Джереми знал, что это знак. Сделай это, гласил знак. Возьми это, иди, сделай это, сделай это. Джереми взглянул на мужчину у писсуара, взял зажигалку с полки, повернулся и вышел, не вытирая рук. Никто не побежал за ним.

Крепко сжимая зажигалку в правой руке, он бродил по парку в поисках идеальной растопки. Желание в нем было настолько сильным, что дрожь распространилась от промежности, живота и позвоночника наружу, снова появившись в руках, а также в ногах, которые иногда становились резиновыми от возбуждения.

Потребность …

Доедая последние кусочки Риза, Вассаго аккуратно свернул пустой пакет в тугую трубочку, завязал трубочку узлом, чтобы получился как можно меньший предмет, и бросил его в пластиковый пакет для мусора, который лежал слева от холодильника из пенополистирола без льда. Опрятность была одним из правил в мире живых.

Ему нравилось погружаться в воспоминания о той особенной ночи восемь лет назад, когда ему было двенадцать и он изменился навсегда, но сейчас он устал и хотел спать. Может быть, ему приснилась бы женщина по имени Линдси. Возможно, у него было бы другое видение, которое привело бы его к кому-то, связанному с ней, потому что каким-то образом она казалась частью его судьбы; его влекли к ней силы, которые он не мог полностью понять, но которые уважал. В следующий раз он не совершит ошибку, которую совершил с Купером. Он не позволит потребности овладеть им. Сначала он задаст вопросы. Когда он получит все ответы, и только тогда, он освободит прекрасную кровь, а вместе с ней и еще одну душу, чтобы присоединиться к бесконечным толпам за пределами этого ненавистного мира.


4


Во вторник утром Линдси осталась дома, чтобы поработать в своей студии, в то время как Хэтч отвез Реджину в школу по пути на встречу с душеприказчиком поместья в Северном Тастине, который искал предложения о продаже коллекции старинных веджвудских урн и ваз. После обеда у него была назначена встреча с доктором Найберном, чтобы узнать результаты анализов, которые он прошел в субботу. К тому времени, когда он забрал Реджину и вернулся домой ближе к вечеру, Линдси полагала, что закончила полотно, над которым работала в течение последнего месяца.

В любом случае, таков был план, но все судьбы и злые эльфы — и ее собственная психология - сговорились помешать его осуществлению. Сначала сломалась кофеварка. Линдси пришлось целый час возиться с машиной, чтобы найти и устранить неисправность. Она была хорошим мастером, и, к счастью, пивовар был исправим. Она не могла прожить и дня без дозы кофеина, чтобы взбодрить свое сердце. Она знала, что кофе вреден для нее, но так же вредны кислота из аккумуляторных батарей и цианид, и она не пила ни того, ни другого, что свидетельствовало о том, что у нее было больше, чем у нее, самообладания, когда дело доходило до разрушительных привычек в питании; черт возьми, она была абсолютной скалой!

К тому времени, когда она поднялась в свою студию на втором этаже с кружкой и полным термосом, свет, проникающий через окна, выходящие на север, идеально подходил для ее целей. У нее было все, что ей было нужно. У нее были свои краски, кисти и мастихины. У нее был свой шкафчик для принадлежностей. У нее был регулируемый табурет, мольберт и стереосистема со стопками компакт-дисков Гарта Брукса, Гленна Миллера и Ван Халена, которые почему-то казались подходящим музыкальным сопровождением для художницы, чей стиль представлял собой сочетание неоклассицизма и сюрреализма. Единственными вещами, которых у нее не было, были интерес к текущей работе и способность концентрироваться.

Ее постоянно отвлекал блестящий черный паук, который исследовал верхний правый угол ближайшего к ней окна. Она не любила пауков, но все равно не хотела их убивать. Позже ей придется поместить его в банку, чтобы выпустить наружу. Он переполз вниз головой по верхней части окна в левый угол, сразу же потерял интерес к этой территории и вернулся в правый угол, где задрожал и согнул свои длинные ноги и, казалось, получал удовольствие от какого-то качества этой конкретной ниши, которое было доступно только паукам.

Линдси снова взялась за свою картину. Почти законченная, она была одной из ее лучших, не хватало лишь нескольких изысканных штрихов.

Но она не решалась открыть "Краски" и взять кисть, потому что была таким же преданным человеком, как и художником. Конечно, она беспокоилась о здоровье Хэтча — как о его физическом, так и о психическом здоровье. Она тоже опасалась странного человека, убившего блондинку, и жуткой связи между этим свирепым хищником и ее Детенышем.

Паук пополз вниз по оконной раме к правому углу подоконника. После использования всех своих паукообразных чувств, которыми оно обладало, оно также отвергло этот уголок и снова вернулось в верхний правый угол.

Как и большинство людей, Линдси считала экстрасенсов хорошими героями для фильмов о привидениях, но шарлатанами в реальной жизни. И все же она поспешила предложить ясновидение в качестве объяснения того, что происходило с Хэтчем. Она настаивала на своей теории более настойчиво, когда он заявил, что не является экстрасенсом.

Теперь, отвернувшись от паука и разочарованно уставившись на лежащий перед ней незаконченный холст, она поняла, почему стала таким ревностным сторонником реальности психической силы в машине в пятницу, когда они шли по следу убийцы до начала Лагуна-Каньон-роуд. Если бы Хэтч стал экстрасенсом, со временем он начал бы получать впечатления от самых разных людей, и его связь с этим убийцей не была бы уникальной. Но если бы он был не экстрасенс, но если связь между ним и этим монстром была более глубокой и бесконечно странной, чем случайное ясновидение, как он настаивал, то они были по уши погружены в неизвестность. И неизвестность была намного страшнее, чем то, что вы могли бы описать и определить.

Кроме того, если бы связь между ними была более таинственной и интимной, чем экстрасенсорное восприятие, последствия для Хэтча могли бы быть психологически катастрофическими. К какой психической травме могло привести даже кратковременное пребывание в сознании безжалостного убийцы? Была ли связь между ними источником заражения, как и любая другая такая интимная биологическая связь? Если это так, возможно, вирус безумия может распространиться по эфиру и заразить Хэтча.

Нет. Смешно. Не ее муж. Он был надежным, уравновешенным, мягким, таким же здравомыслящим человеком, как и любой другой, кто ходил по земле.

Паук завладел верхним правым углом окна. Он начал плести паутину.

Линдси вспомнила гнев Хэтча прошлой ночью, когда он увидел статью о Купере в газете. Выражение ярости на его лице. Тревожный лихорадочный взгляд. Она никогда не видела Хэтча таким. Его отец - да, но не он сам. Хотя она знала, что он беспокоился, что в нем может быть что-то от отца, она никогда раньше не видела доказательств этого. И, возможно, она тоже не видела доказательств этого прошлой ночью. То, что она видела, могло быть частью ярости убийцы, просачивающейся обратно в Хэтча по связи, которая существовала между ними—

Нет. Ей нечего было бояться Хэтча. Он был хорошим человеком, лучшим из всех, кого она когда-либо встречала. Он был таким глубоким кладезем доброты, что в него можно было впустить все безумие убийцы белокурой девушки, и он разбавлял его до тех пор, пока оно не оказывало никакого эффекта.

Блестящая шелковистая нить высунулась из брюшка паука, когда паукообразный усердно занял угол окна в качестве своего логова. Линдси открыла ящик в своем шкафу с оборудованием и достала маленькую лупу, с помощью которой она более внимательно наблюдала за спиннером. Его тонкие ножки были покрыты сотнями тонких волосков, которые невозможно было разглядеть без помощи объектива. Его ужасные, многогранные глаза смотрели сразу куда угодно, а рваная пасть непрерывно работала, словно в ожидании первой живой мухи, которая застрянет в ловушке, которую оно сплело.

Хотя она понимала, что это такая же часть природы, как и она сама, и, следовательно, не зло, эта вещь, тем не менее, возмутила Линдси. Это была часть природы, на которой она предпочитала не зацикливаться: та часть, которая имела отношение к охоте и убийству, к существам, которые жадно питались живыми. Она положила увеличительное стекло на подоконник и спустилась вниз, чтобы взять банку из кухонного буфета. Она хотела поймать паука и убрать его из своего дома, пока он не поселился более надежно.

Спустившись по лестнице, она взглянула в окно рядом с входной дверью и увидела машину почтальона. Она забрала почту из ящика на обочине: несколько счетов, обычный минимум из двух каталогов для заказов по почте и последний номер журнала "Arts American".

Она была в настроении ухватиться за любой предлог, чтобы не работать, что было для нее необычно, потому что она любила свою работу. Совершенно забыв, что спустилась вниз в первую очередь за банкой, в которой можно было бы перевезти паука, она отнесла почту обратно в свою студию и устроилась в старом кресле в углу со свежей кружкой кофе и Arts American.

Она заметила статью о себе, как только взглянула на оглавление. Она была удивлена. Журнал и раньше освещал ее работу, но она всегда заранее знала, что появятся статьи. Обычно у писателя было к ней по крайней мере несколько вопросов, даже если он не брал прямого интервью.

Затем она увидела подпись и поморщилась. С. Стивен Хонелл. Еще до того, как она прочитала первое слово, она знала, что стала мишенью для нападения с ножом.

Хонелл был известным автором художественной литературы, который время от времени писал и об искусстве. Ему было за шестьдесят, и он никогда не был женат. Будучи флегматичным парнем, в молодости он решил отказаться от удобств жены и семьи в интересах своей писательской деятельности. Чтобы хорошо писать, сказал он, нужно обладать монашеским пристрастием к уединению. В изоляции человек был вынужден противостоять самому себе более прямо и честно, чем это возможно в суете населенного мира, и через себя также противостоять природе каждого человеческого сердца. Он жил в гордом одиночестве сначала в северной Калифорнии, затем в Нью-Мексико. Совсем недавно он поселился на восточной окраине развитой части округа Ориндж в конце каньона Сильверадо, который был частью серии поросших кустарником холмов и оврагов, усеянных многочисленными калифорнийскими дубами и менее многочисленными деревенскими домиками.

В сентябре прошлого года Линдси и Хэтч отправились в ресторан в цивилизованном конце каньона Сильверадо, где подавали крепкие напитки и хорошие стейки. Они ели за одним из столов в пивной, которая была обшита панелями из сучковатой сосны с известняковыми колоннами, поддерживающими крышу. Нетрезвый седовласый мужчина, сидевший за стойкой бара, рассуждал о литературе, искусстве и политике. Его мнения были твердыми и выражались едким языком. По ласковой терпимости, с которой скряга относился к бармену и посетителям на других барных стульях, Линдси догадалась, что он постоянный клиент и местный персонаж, который рассказал лишь половину того количества историй, которое о нем рассказывали.

Затем Линдси узнала его. С. Стивен Хонелл. Она прочитала кое-что из его произведений, и ей понравилось. Она восхищалась его беззаветной преданностью своему искусству; потому что она не смогла бы пожертвовать любовью, браком и детьми ради своей живописи, хотя раскрытие своего творческого таланта было для нее так же важно, как наличие достаточного количества еды и воды для питья. Слушая Хонелла, она пожалела, что они с Хэтчем не пошли ужинать куда-нибудь в другое место, потому что она больше никогда не сможет читать работу автора, не вспоминая некоторые злобные высказывания, которые он сделал. писал о трудах и личностях своих современников в письмах. С каждой выпивкой он становился все ожесточеннее, язвительнее, все больше потакал своим самым темным инстинктам и заметно болтливее. Алкоголь раскрыл болтливого дурачка, спрятанного в легенде о неразговорчивости; любому, кто хотел заставить его замолчать, понадобился бы шприц ветеринара, полный демерола, или "Магнум"357 калибра. Линдси ела быстрее, решив пропустить десерт и как можно быстрее покинуть компанию Хонелла.

Затем он узнал ее. Он продолжал оглядываться на нее через плечо, моргая слезящимися глазами. Наконец он нетвердой походкой подошел к их столику. “Простите, вы Линдси Спарлинг, художница?” Она знала, что он иногда пишет об американском искусстве, но не предполагала, что ему знакомы ее работы или ее лицо. “Да, это я”, - сказала она, надеясь, что он не скажет, что ему нравятся ее работы, и что он не скажет ей, кто он такой. “Мне очень нравятся ваши работы”, - сказал он. “Я не буду мешать тебе говорить больше”. Но как только она расслабилась и поблагодарила его, он назвал ей свое имя, и она была обязан сказать, что ей тоже понравилась его работа, что она и сделала, хотя теперь она увидела ее в ином свете, чем тот, в котором она представлялась ей раньше. Он казался не столько человеком, пожертвовавшим семейной любовью ради своего искусства, сколько человеком, неспособным дарить эту любовь. В изоляции он, возможно, обрел бы большую силу творить; но он также нашел больше времени, чтобы восхищаться собой и размышлять о бесконечном количестве способов, которыми он превосходит своих собратьев. Она старалась не показывать своего отвращения, о его романах говорила только с раздражением, но он, казалось, чувствовал ее неодобрение. Он быстро прекратил стычку и вернулся в бар.

Он больше никогда не смотрел в ее сторону в течение ночи. И он больше ни о чем не разговаривал с собравшимися выпивохами, его внимание было сосредоточено в основном на содержимом своего стакана.

Сейчас, сидя в кресле в своей студии, держа в руках номер журнала "Arts American" и глядя на подпись Хонелла, она почувствовала, как у нее скрутило живот. Она видела великого человека в его расцвете сил, когда он раскрыл больше своего истинного "я", чем было ему свойственно раскрывать. Хуже того, она была человеком с определенными достижениями, вращавшимся в кругах, которые могли привести ее к контакту с людьми, которых Хонелл также знал. Он видел в ней угрозу. Одним из способов нейтрализовать ее было опубликовать хорошо написанную, хотя и несправедливую статью с критикой ее работы; после этого он мог заявить, что любые истории, которые она рассказывала о нем, были продиктованы злобой и сомнительной правдивостью.Она знала, чего ожидать от него в произведении "Arts American", и Хонелл ее не удивил. Никогда раньше она не читала критики, столь злобной и в то же время столь искусно составленной, чтобы избавить критика от обвинений в личной неприязни.

Закончив, она закрыла журнал и аккуратно положила его на маленький столик рядом со своим креслом. Она не хотела разбрасывать это по комнате, потому что знала, что Хонеллу понравилась бы такая реакция, если бы он присутствовал и видел это.

Затем она сказала: “К черту все это”, - схватила журнал и швырнула его через комнату со всей силой, на которую была способна. Он сильно ударился о стену и со звоном упал на пол.

Ее работа была важна для нее. В нем были задействованы интеллект, эмоции, талант и мастерство, и даже в тех случаях, когда картина получалась не так хороша, как она надеялась, ни одно творение не давалось легко. Страдание всегда было частью этого. И больше самораскрытия, чем казалось разумным. Восторг и отчаяние в равной мере. Критик имел полное право не любить художника, если его суждение основывалось на вдумчивом рассмотрении и понимании того, чего художник пытался достичь. Но это не было подлинной критикой. Это была отвратительная брань. Bile. Ее работа была важна для нее, а у него на нее было полное дерьмо.

Наполненная энергией гнева, она встала и принялась расхаживать по комнате. Она знала, что, поддавшись гневу, она позволила Хонеллу победить; это был ответ, который он надеялся добиться от нее своей критикой в адрес клещей. Но она ничего не могла с собой поделать.

Ей хотелось, чтобы Хэтч был рядом, чтобы она могла разделить с ним свою ярость. Он оказывал успокаивающее действие, большее, чем пятая часть бурбона.

Сердитые расхаживания привели ее в конце концов к окну, где к этому времени толстый черный паук сплел сложную паутину в правом верхнем углу. Осознав, что забыла взять банку из кладовки, Линдси взяла увеличительное стекло и рассмотрела шелковистую филигрань восьминогой рыбацкой сети, которая мерцала пастельными перламутровыми переливами. Ловушка была такой изящной, такой заманчивой. Но живой ткацкий станок, который ее ткал, был самой сущностью всех хищников, сильных для своих размеров, изящных и быстрых. Его выпуклое тело блестело, как капля густой черной крови, а раздирающие челюсти рассекали воздух в ожидании плоти еще не пойманной добычи.

Паук и Стивен Хонелл были своего рода существами, совершенно чуждыми ей и недоступными пониманию, независимо от того, как долго она наблюдала за ними. Оба плели свою паутину в тишине и изоляции. Оба принесли свою злобу в ее дом без приглашения, один через слова в журнале, а другой через крошечную трещину в оконной раме или дверном косяке. Оба были ядовитыми, мерзкими.

Она отложила увеличительное стекло. Она ничего не могла поделать с Хонеллом, но, по крайней мере, могла справиться с пауком. Она схватила две бумажные салфетки из коробки, стоявшей на ее шкафчике с припасами, и одним быстрым движением смела спиннер и его паутину, раздавив и то, и другое.

Она выбросила комок салфеток в мусорное ведро.

Хотя она обычно ловила паука, когда это было возможно, и любезно возвращала его на улицу, она не испытывала угрызений совести по поводу того, как поступила с этим. Действительно, если бы Хонелл присутствовал в тот момент, когда его ненавистная атака была еще так свежа в ее памяти, у нее могло бы возникнуть искушение расправиться с ним каким-нибудь быстрым и жестоким способом, подобным тому, как она обошлась с пауком.

Она вернулась к своему табурету, посмотрела на незаконченный холст и внезапно поняла, каких доработок он требует. Она открыла тюбики с красками и разложила кисти. Это был не первый раз, когда ее мотивировали несправедливым ударом или ребяческим оскорблением, и она задавалась вопросом, сколько художников всех мастей создали свои лучшие работы с решимостью ткнуть этим в лицо скептикам, которые пытались подорвать их авторитет или принизить их значение.

Когда Линдси проработала над картиной десять или пятнадцать минут, ее поразила тревожная мысль, которая вернула ее к заботам, которые занимали ее до прибытия "мейл энд Артс Америкен".Arts American. Хонелл и паук были не единственными существами, которые вторглись в ее дом без приглашения. Неизвестный убийца в солнцезащитных очках также вторгся в него, в некотором смысле, с помощью обратной связи через таинственную связь между ним и Хэтчем. А что, если он знал о Хэтче так же хорошо, как Хэтч знал о нем? Он может найти способ выследить Хэтча и вторгнуться в их дом по-настоящему, с намерением причинить гораздо больше вреда, чем когда-либо могли бы причинить паук или Хонелл.


5


Ранее Хэтч посещал Джонаса Найберна в его офисе в Главном управлении округа Ориндж, но в тот вторник его встреча была назначена в медицинском корпусе на Джамбори-роуд, где врач вел частную практику.

Зал ожидания был примечателен не серым ковром с коротким ворсом и стандартной мебелью, а произведениями искусства на стенах. Хэтч был удивлен и впечатлен коллекцией высококачественных старинных картин маслом, изображающих религиозные сцены католического характера: страсти святого Иуды, Распятие, Пресвятая Богородица, Благовещение, Воскресение и многое другое.

Самым любопытным было не то, что коллекция стоила значительных денег. В конце концов, Найберн был чрезвычайно успешным сердечно-сосудистым хирургом, происходившим из семьи с достатком выше среднего. Но было странно, что представитель медицинской профессии, который на протяжении последних нескольких десятилетий занимал все более агностическую публичную позицию, выбрал для стен своего офиса религиозное искусство любого рода, не говоря уже о таком очевидном конфессиональном искусстве, которое могло оскорбить некатоликов или неверующих.

Когда медсестра вывела Хэтча из комнаты ожидания, он обнаружил, что сбор продолжается по коридорам, обслуживающим весь номер. Ему показалось странным увидеть прекрасное масло "Агония Иисуса в Гефсимании", висящее слева от весов из нержавеющей стали и белой эмали, рядом с таблицей, в которой указан идеальный вес в зависимости от роста, возраста и пола.

После взвешивания и измерения кровяного давления и пульса он ждал Найберна в маленькой отдельной палате, сидя на краю смотрового стола, который был покрыт сплошным рулоном гигиенической бумаги. На одной из стен висели глазомер и изысканное изображение Вознесения, в котором мастерство художника в обращении со светом было настолько велико, что сцена стала трехмерной, а фигуры на ней казались почти живыми.

Найберн заставил его ждать всего минуту или две и вошел с широкой улыбкой. Когда они пожимали друг другу руки, врач сказал: “Я не буду затягивать ожидание, Хэтч. Все тесты оказались отрицательными. У вас все в порядке со здоровьем. ”

Эти слова были не так желанны, как следовало бы. Хэтч надеялся на какое-нибудь открытие, которое укажет путь к пониманию его ночных кошмаров и его мистической связи с человеком, убившим светловолосого панкера. Но приговор ни в малейшей степени не удивил его. Он подозревал, что ответы, которые он искал, будет не так-то просто найти.

“Значит, твои кошмары — это всего лишь это, - сказал Найберн, - и ничего больше - просто кошмары”.

Хэтч не рассказал ему о видении застреленной блондинки, которую позже действительно нашли мертвой на автостраде. Как он ясно дал понять Линдси, он не собирался снова попадать в заголовки газет, по крайней мере, до тех пор, пока не увидит убийцу достаточно, чтобы опознать его полиции, больше, чем он увидел в зеркале прошлой ночью, и в этом случае у него не будет другого выбора, кроме как оказаться в центре внимания СМИ.

“Никакого черепного давления, - сказал Найберн, - никакого химико-электрического дисбаланса, никаких признаков изменения расположения шишковидной железы, что иногда может приводить к тяжелым ночным кошмарам и даже галлюцинациям наяву ...” Он прошел тесты один за другим, как обычно, методично.

Слушая, Хэтч понял, что всегда помнил врача старше, чем он был на самом деле. В Йонасе Найберне были какая-то серость и серьезность, которые создавали впечатление преклонного возраста. Высокий и долговязый, он ссутулил плечи и слегка сутулился, чтобы не подчеркивать свой рост, в результате чего поза больше походила на осанку пожилого мужчины, чем на человека его истинного возраста, которому было пятьдесят. Временами в нем тоже чувствовалась печаль, как будто он пережил большую трагедию.

Закончив просмотр тестов, Найберн поднял глаза и снова улыбнулся. Это была теплая улыбка, но, несмотря на это, в нем чувствовалась грусть. “Проблема не в физическом плане, Хэтч”.

“Возможно ли, что вы что-то пропустили?”

“Возможно, я полагаю, но очень маловероятно. Мы...”

“Крайне незначительное повреждение головного мозга, несколько сотен клеток, может не проявиться в ваших тестах, но иметь серьезный эффект”.

Как я уже сказал, очень маловероятно. Я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что это чисто эмоциональная проблема, вполне понятное следствие перенесенной вами травмы. Давайте попробуем небольшую стандартную терапию ”

“Психотерапия?”

“У тебя с этим какие-то проблемы?”

“Нет”

Вот только, подумал Хэтч, это не сработает. Это не эмоциональная проблема. Это реально.

“Я знаю хорошего человека, первоклассного, он вам понравится”, - сказал Найберн, доставая ручку из нагрудного кармана своего белого халата и записывая имя психотерапевта на чистом верхнем листе рецептурного блокнота. “Я обсудлю с ним твое дело и скажу, что ты позвонишь. Все в порядке?”

“Да. Конечно. Все в порядке”.

Он хотел бы рассказать Найберну всю историю. Но тогда он определенно говорил бы так, как будто ему нужна терапия. Неохотно он столкнулся с осознанием того, что ни врач, ни психотерапевт не могли ему помочь. Его болезнь была слишком странной, чтобы поддаваться какому-либо стандартному лечению. Возможно, ему нужен был знахарь. Или экзорцист. Ему действительно казалось, что убийца в черном и солнцезащитных очках - демон, проверяющий его защиту, чтобы решить, стоит ли пытаться овладеть им.

Они пару минут поболтали о вещах немедицинского характера.

Затем, когда Хэтч собирался уходить, он указал на картину с изображением Вознесения. “Прекрасное произведение”.

“Спасибо. Это исключительное событие, не так ли?

- Итальянец.

“Это верно”.

- Начало восемнадцатого века?

“Снова верно”, - сказал Найберн. - Вы знакомы с религиозным искусством?

-Не все так хорошо. Но я думаю, что вся коллекция итальянская того же периода ”.

“Вот и все. Еще кусочек, может быть, два, и я буду считать его законченным ”.

“Странно видеть это здесь”, - сказал Хэтч, подходя ближе к картине рядом с таблицей глаз.

“Да, я понимаю, что вы имеете в виду, - сказал Найберн, - но у меня дома недостаточно места на стене для всего этого. Там я собираю коллекцию современного религиозного искусства ”.

“А оно там есть?”

“Немного. Религиозная тематика в наши дни не в моде среди по-настоящему талантливых художников. В основном это делается писаками. Но то тут, то там ... кто-то с подлинным талантом ищет просветления старыми путями, рисуя эти предметы современным взглядом. Я перевезу современную коллекцию сюда, когда закончу эту, и избавлюсь от нее ”.

Хэтч отвернулся от картины и посмотрел на доктора с профессиональным интересом. “Вы планируете продать?”

“О нет”, - сказал врач, убирая ручку в нагрудный карман. Его рука с длинными изящными пальцами, которых можно ожидать от хирурга, задержалась на кармане, как будто он заверял в правдивости того, что говорил. “Я пожертвую это. Это будет шестая коллекция религиозного искусства, которую я собрал за последние двадцать лет, а затем раздал ”.

Поскольку Хэтч мог примерно оценить ценность произведений искусства, которые он видел на стенах медицинского отделения, он был поражен степенью филантропии, о которой говорило простое заявление Найберна. “Кто счастливый получатель?”

“Ну, обычно это католический университет, но в двух случаях другое церковное учреждение”, - сказал Найберн.

Хирург смотрел на изображение Вознесения Господня отстраненным взглядом, как будто он видел что-то за картиной, за стеной, на которой она висела, и за самым дальним горизонтом. Его рука все еще лежала на нагрудном кармане.

“Очень великодушно с вашей стороны”, - сказал Хэтч.

“Это не акт великодушия”. Далекий голос Найберна теперь соответствовал выражению его глаз. “Это акт искупления”.

Это заявление напрашивало на ответный вопрос, хотя Хэтч чувствовал, что задавать его было вторжением в частную жизнь врача. “Искупление за что?”

Все еще глядя на картину, Найберн сказал: “Я никогда не говорю об этом”.

“Я не хотел совать нос не в свое дело. Я просто подумал...”

“Может быть, мне было бы полезно поговорить об этом. Ты думаешь, это возможно?”

Хэтч не ответил — отчасти потому, что все равно не верил, что доктор действительно его слушает.

“Искупление”, - снова сказал Найберн. “Сначала ... искупление за то, что я сын своего отца. Позже ... за то, что я отец своего сына”.

Хэтч не понимал, как это может быть грехом, но он ждал, уверенный, что врач объяснит. Он начинал чувствовать себя тем завсегдатаем вечеринок из старой поэмы Кольриджа, которого подстерегает обезумевший Старый моряк, у которого была ужасная история, которой он был вынужден поделиться с другими, чтобы, держа ее при себе, не потерять то немногое здравомыслия, которое у него еще оставалось.

Не мигая глядя на картину, Найберн сказал: “Когда мне было всего семь, у моего отца случился психотический срыв. Он застрелил мою мать и моего брата. Он ранил меня и мою сестру, оставил нас умирать, а потом покончил с собой.”

“Господи, мне очень жаль”, - сказал Хэтч и подумал о бездонном колодце гнева своего собственного отца. “Мне очень жаль, доктор”. Но он все еще не понимал неудачи или греха, который Найберн чувствовал необходимость искупить.

“Некоторые психозы иногда могут иметь генетическую причину. Когда я увидела признаки социопатического поведения у своего сына, даже в раннем возрасте, я должна была знать, что надвигается, должна была как-то предотвратить это. Но я не мог посмотреть правде в глаза. Слишком больно. Затем два года назад, когда ему было восемнадцать, он зарезал свою сестру до смерти...”

Хэтч вздрогнул.

“...потом его мать”, — сказал Найберн.

Хэтч начал было класть руку на плечо доктора, затем отдернул ее, когда почувствовал, что боль Найберна невозможно облегчить и что его рану не залечить никакими лекарствами, такими простыми, как утешение. Хотя он говорил о глубоко личной трагедии, врач явно не искал сочувствия или близости дружбы у Хэтча. Внезапно он показался почти пугающе замкнутым. Он говорил о трагедии, потому что пришло время вытащить ее из его личной тьмы, чтобы изучить еще раз, и он рассказал бы об этом любому, кто был в том месте в то время, а не Хэтчу — или, возможно, самому пустому воздуху, если бы вообще никого не было рядом.

“И когда они были мертвы”, - сказал Найберн, - “Джереми взял тот же самый нож в гараж, мясницкий нож, закрепил его за рукоятку в тисках на моем рабочем столе, встал на табурет и упал вперед, напоровшись на лезвие. Он истек кровью и умер ”.

Правая рука врача все еще была на уровне нагрудного кармана, но он больше не был похож на человека, подтверждающего правдивость своих слов. Вместо этого он напомнил Хэтчу картину с изображением Христа с раскрытым Святым Сердцем, тонкой рукой божественной благодати, указывающей на этот символ жертвы и обещания вечности.

Наконец Найберн оторвал взгляд от "Вознесения" и встретился взглядом с Хэтчем. “Некоторые говорят, что зло - это всего лишь последствия наших действий, не более чем результат нашей воли. Но я верю, что это так — и многое другое. Я верю, что зло - это вполне реальная сила, энергия, совершенно отличная от нас, присутствующая в мире. Ты в это веришь, Хэтч? ”

“Да”, - сразу же ответил Хэтч, к некоторому его удивлению.

Найберн опустил взгляд на блокнот с рецептами, который держал в левой руке.

Он вынул правую руку из нагрудного кармана, вырвал верхний лист из блокнота и отдал его Хэтчу. “Его зовут Фостер. Доктор Габриэль Фостер. Я уверен, что он сможет тебе помочь. ”

-Спасибо, - тупо сказал Хэтч.

Найберн открыл дверь смотровой и жестом пригласил Хэтча следовать за ним.

В коридоре врач спросил: “Хэтч?”

Хэтч остановился и оглянулся на него.

“Извини”, - сказал Найберн.

“Для чего?”

“За то, что объяснил, почему я жертвую картины”.

Хэтч кивнул. “Ну, я же спросил, не так ли?”

“Но я мог бы быть гораздо короче”.

“О?”

“Я мог бы просто сказать — возможно, я думаю, что единственный способ попасть на Небеса для меня - это купить свой путь ”.

Снаружи, на залитой солнцем парковке, Хэтч долго сидел в своей машине, наблюдая за осой, которая парила над красным капотом, как будто думала, что нашла огромную розу.

Разговор в кабинете Найберна странно походил на сон, и Хэтчу казалось, что он все еще пробуждается ото сна. Он чувствовал, что трагедия полной смертей жизни Йонаса Найберна имеет прямое отношение к его собственным текущим проблемам, но, хотя он пытался найти связь, не мог ее уловить.

Оса раскачивалась влево, вправо, но упорно смотрела в лобовое стекло, как будто могла видеть его в машине и ее таинственным образом тянуло к нему. Несколько раз она бросалась на стекло, отскакивала и возобновляла свое парение. Постукивай, пари, постукивай, пари, постукивай-постукивай, пари. Это была очень решительная оса. Он подумал, что это был один из тех видов, у которых было единственное жало, которое отламывалось у цели, что приводило к последующей гибели осы. Постукивай, наведи, постукивай, наведи, постукивай-постукивай-постукивай. Если бы это был один из тех видов, полностью ли понимал ли он, какую награду получит за свою настойчивость? Нажимай, наводи курсор, нажимай-нажимай-нажимай.


* * *


После осмотра последней пациентки дня, контрольного визита к привлекательной тридцатилетней женщине, которой он проводил операцию по пересадке аорты в марте прошлого года, Йонас Найберн вошел в свой личный кабинет в задней части медицинского корпуса и закрыл дверь. Он зашел за письменный стол, сел и поискал в бумажнике листок бумаги, на котором был написан номер телефона, который он предпочел не включать в свою картотеку. Он нашел его, пододвинул телефон поближе и набрал семь цифр.

После третьего звонка, как и во время его предыдущих звонков вчера и ранее этим утром, сработал автоответчик: “Это Мортон Редлоу. Меня сейчас нет в офисе. После звукового сигнала, пожалуйста, оставьте сообщение и номер, по которому с вами можно связаться, и я перезвоню вам как можно скорее ”.

Джонас подождал сигнала, затем тихо заговорил: “ Мистер Редлоу, это доктор Найберн. Я знаю, что оставлял другие сообщения, но у меня создалось впечатление, что я получу от вас отчет в прошлую пятницу. Конечно, самое позднее к выходным. Пожалуйста, позвоните мне как можно скорее. Спасибо. ”

Он повесил трубку.

Он задавался вопросом, есть ли у него причины для беспокойства.

Он задавался вопросом, есть ли у него какие-либо причины не беспокоиться.


6


Реджина сидела за своей партой на уроке французского у сестры Мэри Маргарет, устав от запаха меловой пыли и раздраженная твердостью пластикового сиденья под задницей, и училась говорить: Здравствуйте, я американка. Не могли бы вы указать мне дорогу к ближайшей церкви, где я мог бы посетить воскресную мессу?

Это скучно.

Она все еще была ученицей пятого класса начальной школы Сент-Томас, потому что продолжение учебы было строгим условием ее удочерения. (Пробное удочерение. Пока ничего окончательного. Могло взорваться. Харрисоны могли решить, что они предпочитают разводить попугаев детям, вернуть ее, завести птицу. Пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы они поняли, что в Своей божественной мудрости Ты создал птиц так, чтобы они много какали. Убедитесь, что они знают, какой беспорядок будет, если содержать клетку в чистоте.) Когда она закончит начальную школу Сент-Томаса, она перейдет в среднюю школу Сент-Томаса, потому что Св. Thomas's приложил руку ко всему. В дополнение к детскому дому и двум школам, в нем были детский сад и комиссионный магазин. Приход был похож на конгломерат, и отец Джиминез был чем-то вроде крупного руководителя, как Дональд Трамп, за исключением того, что отец Джиминез не водился с девицами и не владел игорными казино. Зал для игры в бинго вряд ли был в счет. (Боже милостивый, эта чушь о том, что птицы часто какают — это ни в коем случае не было критикой. Я уверен, у вас были свои причины заставлять птиц какать много и повсюду, и, подобно тайне Святой Троицы, это просто одна из тех вещей, которые мы, обычные люди, никогда не сможем до конца понять. Без обид.) В любом случае, она была не против ходить в школу Святого Фомы, потому что и монахини, и учителя-миряне давили на тебя изо всех сил, и в итоге ты многому научился, а ей нравилось учиться.

Однако к последнему занятию в тот вторник днем она была полностью поглощена учебой, и если бы сестра Мэри Маргарет попросила ее сказать что-нибудь по-французски, она, вероятно, перепутала бы слово "церковь" со словом "канализация", что она уже делала однажды, к большому удовольствию других детей и к своему собственному огорчению. (Дорогой Боже, пожалуйста, помни, что я заставил себя прочитать Молитву по Четкам в качестве покаяния за тот стояк, просто чтобы доказать, что я ничего такого не имел в виду, это была всего лишь ошибка.) Когда прозвенел звонок об увольнении, она первой поднялась со своего места и первой вышла из классной комнаты, хотя большинство детей в школе Святого Томаса не были воспитанниками Дома Святого Томаса и никоим образом не были инвалидами.

Всю дорогу до своего шкафчика и от шкафчика до главного выхода она гадала, действительно ли мистер Харрисон будет ждать ее, как обещал. Она представила, как стоит на тротуаре в окружении детей, роящихся вокруг нее, не в силах заметить его машину, толпа постепенно уменьшается, пока она не остается одна, и по-прежнему никаких признаков его машины, и как она ждет, когда солнце сядет и взойдет луна, а ее наручные часы покажут полночь, а утром, когда дети вернутся на очередной учебный день, она просто вернется в дом вместе с ними и никому не скажет, что Харрисоны больше не хотят ее видеть.

Он был там. В красной машине. В веренице машин, которыми управляли родители других детей. Он перегнулся через сиденье, чтобы открыть ей дверцу, когда она подошла.

Когда она вошла со своей сумкой с книгами и закрыла дверь, он спросил: “Тяжелый день?”

“Да”, - сказала она, внезапно смутившись, хотя застенчивость никогда не была одной из ее главных проблем. У нее были проблемы с освоением этого семейного дела. Она боялась, что, возможно, никогда этого не получит.

Он сказал: “Эти монахини”.

“Да”, - согласилась она.

“Они крутые”.

“Крепкое”.

“Крепкие, как гвозди, эти монахини”.

“Гвозди”, - сказала она, кивая в знак согласия, задаваясь вопросом, сможет ли она когда-нибудь снова говорить более чем односложными предложениями.

Отъезжая от тротуара, он сказал: “Держу пари, вы могли бы вывести любую монахиню на ринг с любым чемпионом в супертяжелом весе за всю историю бокса - мне все равно, будь это даже Мохаммед Али, — и она нокаутировала бы его в первом раунде”.

Реджина не смогла удержаться от ухмылки, глядя на него.

“Конечно”, - сказал он. “Только Супермен мог выжить в схватке с настоящей монахиней. Бэтмен? Фуи! Даже среднестатистическая монахиня могла бы вымыть пол вместе с Бэтменом или сварить суп из целой банды черепашек—ниндзя-подростков-мутантов ”.

“У них добрые намерения”, - сказала она, что состояло, по крайней мере, из трех слов, но звучало глупо. Возможно, ей было бы лучше вообще ничего не говорить; у нее просто не было никакого опыта в отношениях отца и ребенка.

“Монахини?” сказал он. “Ну, конечно, у них добрые намерения. Если бы они не имели добрых намерений, они не были бы монахинями. Возможно, это были бы наемные убийцы мафии, международные террористы, конгрессмены Соединенных Штатов ”.

Он мчался домой не как занятой человек, у которого много дел, а как человек, отправившийся на неспешную прогулку. Она недостаточно долго сидела с ним в машине, чтобы знать, всегда ли он так водит машину, но подозревала, что, возможно, он двигался немного медленнее, чем обычно, чтобы они могли проводить больше времени вместе, только вдвоем. Это было мило. У нее немного сжалось горло и слезились глаза. О, потрясающе. Куча коровьего помета могла бы поддержать беседу лучше, чем у нее получалось, так что теперь она собиралась разрыдаться, что действительно укрепило бы отношения. Наверняка каждый приемный родитель отчаянно надеялся получить немую, эмоционально нестабильную девочку с физическими проблемами - верно?Это было в моде, разве ты не знаешь. Что ж, если бы она заплакала, ее предательские носовые пазухи открылись бы, и из старого крана потекли бы сопли, что, несомненно, сделало бы ее еще сильнее привлекательно. Он отказался бы от идеи неспешной езды и направился бы домой на такой огромной скорости, что ему пришлось бы нажать на тормоза в миле от дома, чтобы не врезаться прямо в заднюю часть гаража. (Пожалуйста, Боже, помоги мне здесь. Ты заметишь, я подумал “коровий провал”, а не “коровье дерьмо", так что я заслуживаю немного милосердия.)

Они поболтали о том о сем. На самом деле, какое-то время он болтал, а она в основном просто хрюкала, как недочеловек, которого выгнали из зоопарка. Но в конце концов она, к своему удивлению, поняла, что говорит полными предложениями, делала это на протяжении пары миль и чувствовала себя с ним непринужденно.

Он спросил ее, кем она хочет стать, когда вырастет, и она едва не лишила его дара речи, объяснив, что некоторые люди на самом деле зарабатывают на жизнь написанием книг, которые ей нравится читать, и что она сочиняла свои собственные истории в течение года или двух. Отстой, признала она, но у нее это получалось бы лучше. Для своих десяти лет она была очень сообразительной, старше своих лет, но она не могла рассчитывать на то, что у нее действительно будет карьера, пока ей не исполнится восемнадцать, может быть, шестнадцать, если повезет. Когда мистер Кристофер Пайк начал публиковаться? В семнадцать? Восемнадцать? Может быть, ему было столько же, сколько двадцати, но уж точно не больше, так что это то, ради чего она снималась — стать следующим мистером Кристофером Пайком к тому времени, когда ей исполнится двадцать. У нее была целая записная книжка, полная идей для рассказов. Многие из этих идей были хороши, даже если вычеркнуть смущающе ребяческие, вроде истории о разумной свинье из космоса, от которой она какое-то время была в восторге, но теперь увидела, что она безнадежно глупа. Она все еще говорила о написании книг, когда они свернули на подъездную дорожку к дому в Лагуна Нигуэль, и он действительно казался заинтересованным.

Она решила, что, возможно, все же освоится с этими семейными делами.


* * *


Вассаго снился огонь. Щелчок открывающейся в темноте крышки прикуривателя. Сухой скрежет ударника по кремню. Искра. Белое летнее платье молодой девушки охвачено пламенем. Дом с привидениями в огне. Раздаются крики, когда расчетливо жуткая темнота растворяется в лижущих языках оранжевого света. Тод Леддербек был мертв в пещере Многоножки, и теперь дом пластиковых скелетов и резиновых упырей внезапно наполнился настоящим ужасом и едким запахом смерти.

Этот огонь снился ему и раньше, бесчисленное количество раз, начиная с ночи двенадцатилетия Тода. Он всегда был самой прекрасной из всех химер и фантазий, которые проносились перед его глазами во сне.

Но в этот раз в пламени появились странные лица и образы. Снова красная машина. Торжественно красивый ребенок с каштановыми волосами и большими серыми глазами, которые казались слишком старыми для ее лица. Маленькая рука, жестоко согнутая, без пальцев. Имя, которое однажды пришло к нему раньше, эхом отозвалось в прыгающем пламени и тающих тенях в Доме с привидениями. Регина … Регина … Регина.


* * *


Визит в кабинет доктора Найберна поверг Хэтча в депрессию, как потому, что тесты не выявили ничего, что пролило бы свет на его странные переживания, так и из-за того, что он заглянул в беспокойную жизнь самого врача. Но Реджина была лекарством от меланхолии, если оно когда-либо существовало. В ней был весь энтузиазм ребенка ее возраста; жизнь не сломила ее ни на дюйм.

По пути от машины к входной двери дома она двигалась быстрее и непринужденнее, чем когда входила в кабинет Сальваторе Гуджилио, но ножной бандаж придавал ей размеренную и торжественную походку. Яркая желто-голубая бабочка сопровождала каждый ее шаг, весело порхая в нескольких дюймах от ее головы, как будто знала, что ее дух очень похож на нее саму, красив и жизнерадостен.

Она торжественно сказала: “Спасибо, что забрали меня, мистер Харрисон”.

“Не за что, я уверен”, - сказал он так же серьезно.

Им придется что-то делать с этим “мистером Харрисоном" до конца дня. Он чувствовал, что ее формальность отчасти была вызвана страхом сблизиться слишком сильно, а затем быть отвергнутой, как это было на пробном этапе ее первого удочерения. Но это был также страх сказать или сделать что-то не то и невольно разрушить ее собственные перспективы на счастье.

У входной двери он сказал: “Либо Линдси, либо я будем встречать тебя в школе каждый день — если только у тебя нет водительских прав и ты не предпочитаешь приходить и уходить самостоятельно”.

Она посмотрела на Хэтча. Бабочка описывала круги в воздухе над ее головой, как будто это была живая корона или нимб. Она сказала: “Ты дразнишь меня, не так ли?”

“Ну, боюсь, что да”.

Она покраснела и отвернулась от него, как будто не была уверена, хорошо это или плохо - поддразнивать. Он почти мог слышать ее внутренние мысли: Дразнит ли он меня, потому что считает милой, или потому что считает безнадежно глупой, или что-то очень близкое к этому.

По дороге домой из школы Хэтч видел, что Реджина страдает от своей доли неуверенности в себе, которую, как она думала, она скрывала, но которая, когда проявилась, проявилась на ее прекрасном, удивительно выразительном лице. Каждый раз, когда он чувствовал трещину в уверенности девочки в себе, ему хотелось обнять ее, крепко прижать к себе и успокоить — что было бы совершенно неправильным поступком, потому что она была бы потрясена, осознав, что моменты ее внутреннего смятения были так очевидны для него. Она гордилась тем, что была жесткой, жизнерадостной и самодостаточной. Она спроецировала этот образ как броню против всего мира.

“Надеюсь, ты не возражаешь немного подразнить”, - сказал он, вставляя ключ в дверь. “Такой я есть. Я мог бы зарегистрироваться в анонимной программе Teasers, избавиться от этой привычки, но это жесткая организация. Они бьют тебя резиновыми шлангами и заставляют есть лимскую фасоль ”.

Когда пройдет достаточно времени, когда она почувствует, что ее любят и она часть семьи, ее уверенность в себе будет такой же непоколебимой, какой она хотела бы видеть ее сейчас. В то же время лучшее, что он мог для нее сделать, — это притвориться, что видит ее именно такой, какой она хотела, чтобы ее видели, и тихо, терпеливо помочь ей окончательно стать уравновешенным и уверенным человеком, которым она надеялась быть.

Когда он открыл дверь и они вошли внутрь, Реджина сказала: “Раньше я ненавидела лимскую фасоль, все виды фасоли, но я заключила сделку с Богом. Если он даст мне ... что-нибудь, чего я особенно захочу, я буду есть все виды бобов до конца своей жизни, никогда не жалуясь ”.

В фойе, закрывая за ними дверь, Хэтч сказал: “Это отличное предложение. Бог должен быть впечатлен”.

“Я очень надеюсь на это”, - сказала она.


* * *


И во сне Вассаго Регина двигалась в солнечном свете, одна нога обтянута сталью, бабочка сопровождала ее, как цветок. Дом, окруженный пальмами. Дверь. Она посмотрела на Вассаго, и в ее глазах отразилась душа огромной жизненной силы и сердце, такое ранимое, что биение его собственного сердца учащалось даже во сне.


* * *


Они нашли Линдси наверху, в дополнительной спальне, которая служила ей домашней студией. Мольберт стоял под углом к двери, поэтому Хэтч не мог видеть картину. Блузка Линдси была наполовину заправлена в джинсы, волосы растрепаны, на левой щеке красовался мазок ржаво-красной краски, и у нее был вид, который, как Хэтч знал по опыту, означал, что она в самом разгаре работы над произведением, которое оказалось именно таким, на что она надеялась.

“Привет, милая”, - сказала Линдси Реджине. “Как дела в школе?”

Реджина была взволнована, как, казалось, всегда, любым ласковым словом. “Ну, школа есть школа, ты же знаешь”.

“Ну, тебе должно это нравиться. Я знаю, что ты получаешь хорошие оценки ”.

Реджина отмахнулась от комплимента и выглядела смущенной.

Подавив желание обнять девочку, Хэтч сказал Линдси: “Она собирается стать писательницей, когда вырастет”.

“Правда?” Спросила Линдси. “Это захватывающе. Я знала, что ты любишь книги, но не представляла, что ты хочешь их писать”.

“Я тоже, - сказала девушка, и внезапно она включилась, ее первоначальная неловкость с Линдси прошла, слова лились из нее потоком, когда она пересекла комнату и подошла к мольберту, чтобы взглянуть на незавершенную работу, “ до самого прошлого Рождества, когда моим подарком под елкой в приюте были шесть книг в мягких обложках. И не книги для десятилетнего ребенка, а настоящие книги, потому что я читал на уровне десятого класса, которому пятнадцать лет. Я, что называется, не по годам развита. В любом случае, эти книги стали лучшим подарком на свете, и я подумала, что было бы здорово, если бы когда-нибудь такая девочка, как я, в приюте получиламои книги лежали под деревом, и я чувствовал то, что чувствовал я, не то чтобы я когда-нибудь был таким хорошим писателем, как мистер Дэниел Пинкуотер или мистер Кристофер Пайк. Боже, я имею в виду, они стоят в одном ряду с Шекспиром и Джуди Блюм. Но у меня есть хорошие истории, которые можно рассказать, и они не все то дерьмо типа "умная свинья из космоса". Извините. Я имею в виду какашки. Я имею в виду мусор. Разумные свиньи из космического мусора. Они не все такие ”.

Линдси никогда не показывала Хэтчу - или кому-либо еще — холст в процессе работы, не давая даже мельком взглянуть на него, пока не был нанесен последний мазок кистью. Хотя она, очевидно, была близка к завершению текущей картины, она все еще работала над ней, и Хэтч был удивлен, что она даже не дернулась, когда Реджина обошла мольберт, чтобы взглянуть. Он решил, что ни один ребенок не получит привилегии, в которой ему было отказано, только потому, что у него симпатичный носик и немного веснушек, поэтому он также смело обошел мольберт, чтобы взглянуть.

Это была потрясающая работа. Фоном служило звездное поле, а поверх него было наложено прозрачное лицо неземно прекрасного мальчика. Не просто любого мальчика. Их Джимми. Когда он был жив, она рисовала его несколько раз, но никогда после его смерти — до сих пор. Это был идеализированный Джимми такого совершенства, что его лицо могло бы быть лицом ангела. Его любящие глаза были обращены вверх, к теплому свету, который лился на него дождем из-за верха холста, и выражение его лица было более глубоким, чем радость. Восторг. На переднем плане, в центре внимания работы, парила черная роза, не прозрачная, как лицо, выполненная с такой чувственной детализацией, что Хэтч почти ощущал бархатистую текстуру каждого плюшевого лепестка. Зеленая кожица стебля была влажной от прохладной росы, а шипы были изображены с такими пронзительно острыми концами, что он почти поверил, что они будут колоть, как настоящие шипы, если к ним прикоснуться. На одном из черных лепестков блестела одинокая капля крови. Каким-то образом Линдси придала парящей розе ауру сверхъестественной силы, так что она притягивала взгляд, требовала внимания, почти гипнотизируя своим эффектом. И все же мальчик не смотрел вниз на розу; он смотрел на сияющий объект, который мог видеть только он, подразумевая, что, какой бы мощной ни была роза, она не представляла никакого интереса по сравнению с источником света наверху.

Со дня смерти Джимми и до возвращения Хэтча к жизни Линдси отказывалась искать утешения у какого-либо бога, который создал бы мир, в котором царила бы смерть. Он вспомнил священника, предлагавшего молитву как путь к принятию и психологическому исцелению, и ответ Линдси был холодным и пренебрежительным: Молитва никогда не работает. Не ждите чудес, отец. Мертвые остаются мертвыми, а живые только и ждут, чтобы присоединиться к ним. Теперь в ней что-то изменилось. Черная роза на картине была смертью. Но она не имела власти над Джимми. Он вышел за пределы смерти, и она ничего для него не значила. Он возвышался над ней. И, сумев задумать картину и воплотить ее в жизнь так безупречно, Линдси нашла способ наконец попрощаться с мальчиком, попрощаться без сожалений, попрощаться без горечи, попрощаться с любовью и с поразительным новым принятием необходимости верить во что-то большее, чем жизнь, которая всегда заканчивалась в холодной черной дыре в земле.

“Это так красиво”, - сказала Реджина с неподдельным благоговением. “В каком-то смысле страшно, не знаю почему ... Страшно ... но так красиво”.

Хэтч оторвал взгляд от картины, встретился взглядом с Линдси, попытался что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. После его возвращения к жизни сердце Линдси возродилось так же, как и его собственное, и они осознали ошибку, которую совершили, потеряв пять лет из-за горя. Но на каком-то фундаментальном уровне они не смирились с тем, что жизнь когда-либо может быть такой же сладкой, какой она была до той маленькой смерти; на самом деле они не отпустили Джимми. Теперь, встретившись взглядом с Линдси, он понял, что она наконец-то снова безоговорочно приняла надежду. Вся тяжесть смерти его маленького мальчика обрушилась на Хэтча так, как не обрушивалась годами, потому что, если Линдси смогла примириться с Богом, он должен сделать то же самое. Он снова попытался заговорить, не смог, снова посмотрел на картину, понял, что сейчас заплачет, и вышел из комнаты.

Он не знал, куда идет. Не совсем помня, что делал что-либо по пути, он спустился вниз, в кабинет, который они предложили Реджине в качестве спальни, открыл французские двери и ступил в розовый сад сбоку от дома.

В лучах теплого послеполуденного солнца розы были красными, белыми, желтыми, розовыми и оттенка кожицы персика, у некоторых были только бутоны, а некоторые размером с блюдце, но ни одна из них не была черной. Воздух был наполнен их чарующим ароматом.

Чувствуя привкус соли в уголках рта, он протянул обе руки к ближайшему кусту роз, намереваясь дотронуться до цветов, но его руки остановились, не дотянувшись до них. Когда его руки, таким образом, образовали колыбель, он внезапно почувствовал на себе чей-то вес. На самом деле в его руках ничего не было, но тяжесть, которую он ощущал, не была тайной; он помнил, как будто это было час назад, как ощущалось тело его измученного раком сына.

В последние мгновения перед ненавистным посещением смерти он вытащил провода и трубки из Джима, поднял его с пропитанной потом больничной койки и усадил в кресло у окна, прижимая его к себе и что-то шепча ему, пока бледные, приоткрытые губы Джима не перестали дышать. До самой своей смерти Хэтч точно помнил вес истощенного мальчика у себя на руках, остроту костей, на которых осталось так мало плоти, ужасный сухой жар, исходящий от просвечивающей от болезни кожи, душераздирающую хрупкость.

Он чувствовал все это сейчас, в своих пустых объятиях, там, в розовом саду.

Когда он посмотрел на летнее небо, он спросил: “Почему?”, как будто там был кто-то, кто мог ответить. “Он был таким маленьким”, - сказал Хэтч. “Он был таким чертовски маленьким”.

Пока он говорил, бремя было тяжелее, чем когда-либо в той больничной палате, тысяча тонн в его пустых руках, возможно, потому, что он все еще не хотел освободиться от него так сильно, как думал. Но затем произошла странная вещь — вес в его руках медленно уменьшился, и невидимое тело его сына, казалось, выплыло из его объятий, как будто плоть наконец полностью превратилась в дух, как будто Джиму больше не нужно было утешать.

Хэтч опустил руки.

Может быть, отныне горько-сладкие воспоминания о потерянном ребенке будут только сладкими воспоминаниями о любимом ребенке. И, может быть, отныне это воспоминание не было бы таким тяжелым, чтобы давить на сердце.

Он стоял среди роз.

День был теплым. Послеполуденный свет был золотистым.

Небо было совершенно ясным - и совершенно таинственным.


* * *


Реджина спросила, можно ли ей взять несколько картин Линдси в свою комнату, и это прозвучало искренне. Они выбрали три. Вместе они вбили крючки для картин и повесили картины там, где она хотела, — вместе с распятием высотой в фут, которое она принесла из своей комнаты в приюте.

Пока они работали, Линдси сказала: “Как насчет поужинать в действительно отличной пиццерии, которую я знаю?”

“Да!” - с энтузиазмом воскликнула девушка. “Я люблю пиццу”.

“Они готовят его с красивой толстой корочкой и большим количеством сыра”.

- Пепперони?

-Режь тонко, но побольше.

“Сосиска?”

“Конечно, почему бы и нет. Хотя ты уверен, что для такого вегетарианца, как ты, это будет не слишком отвратительная пицца?”

Реджина покраснела. “О, это. Я была таким маленьким засранцем в тот день. О, боже, прости. Я имею в виду, такой умник. Я имею в виду, такой придурок ”.

“Все в порядке”, - сказала Линдси. “Время от времени мы все ведем себя как придурки”.

“Ты не понимаешь. мистер Харрисон не понимает”.

“О, просто подожди”. Стоя на стремянке перед стеной напротив кровати, Линдси вбивала гвоздь для крючка для картины. Реджина держала картину для нее. Когда Линдси взяла его у девушки, чтобы повесить, она сказала: “Послушай, ты не окажешь мне услугу сегодня за ужином?”

“Услуга? Уверен?”

“Я знаю, что тебе все еще неловко из-за этого нового соглашения. Ты на самом деле не чувствуешь себя как дома и, вероятно, не будешь чувствовать еще долгое время ...”

“О, здесь очень мило”, - запротестовала девушка.

Линдси накинула проволоку на крючок для картин и отрегулировала картину так, чтобы она висела ровно. Затем она села на скамеечку-стремянку, что почти сблизило их взгляды с девушкой. Она взяла обе руки Реджины, обычную и другую. “Ты права — здесь очень мило. Но мы с тобой оба знаем, что это не то же самое, что дом. Я не собирался подталкивать тебя к этому. Я собирался позволить тебе не торопиться, но … Даже если это кажется вам немного преждевременным, как вы думаете, не могли бы вы сегодня за ужином перестать называть нас мистером и миссис Харрисон? Особенно Хэтч. Для него было бы очень важно, прямо сейчас, если бы ты мог хотя бы называть его Хэтч.”

Девушка опустила глаза на их переплетенные руки. “Ну, я думаю ... конечно ... это было бы нормально”.

“И знаешь что? Я понимаю, что прошу о большем, чем это справедливо спрашивать, пока ты еще не знаешь его так хорошо. Но знаешь ли ты, что было бы для него сейчас лучше всего на свете?”

Девушка все еще смотрела на их руки. “Что?”

“Если бы ты мог каким-то образом найти в своем сердце желание называть его папой. Не говори сейчас "да" или "нет ". Подумай об этом. Но для тебя было бы замечательно сделать что-то для него, по причинам, которые у меня нет времени объяснять прямо здесь. И я обещаю тебе вот что, Реджина — он хороший человек. Он сделает для тебя все, рискнет своей жизнью ради тебя, если до этого дойдет, и никогда ни о чем не попросит. Он был бы расстроен, если бы узнал, что я прошу тебя даже об этом. Но все, о чем я прошу, на самом деле, это чтобы ты подумал об этом ”.

После долгого молчания девушка оторвала взгляд от их сцепленных рук и кивнула. “Хорошо. Я подумаю об этом”.

“Спасибо тебе, Реджина”. Она встала со стремянки. “Теперь давай повесим последнюю картину”.

Линдси измерила, нарисовала карандашом место на стене и прибила крючок для картин.

Когда Реджина передавала картину, она сказала: “Просто за всю мою жизнь ... никогда не было никого, кого я называла мамой или папой. Это очень новая вещь”.

Линдси улыбнулась. “Я понимаю, милый. Правда понимаю. И тоже вылуплюсь, если потребуется время”.


* * *


В пылающем доме с привидениями, когда крики о помощи и агонии становились все громче, в свете костра появился странный предмет. Одинокая роза. Черная роза. Оно парило, как будто невидимый волшебник левитировал его. Вассаго никогда не встречал ничего более прекрасного ни в мире живых, ни в мире мертвых, ни в царстве грез. Оно мерцало перед ним, его лепестки были такими гладкими и мягкими, что, казалось, были вырезаны из кусочков ночного неба, не испорченного звездами. Шипы были изысканно острыми, иглы из стекла. Зеленый стебель имел маслянистый блеск змеиной кожи. На одном лепестке была единственная капля крови. Роза исчезла из его сна, но позже она вернулась — а вместе с ней женщина по имени Линдси и девушка с каштановыми волосами и нежно-серыми глазами. Вассаго жаждал обладать всеми тремя: черной розой, женщиной и девушкой с серыми глазами.


* * *


После того, как Хэтч привел себя в порядок к ужину, а Линдси закончила собираться в ванной, он сел один на край их кровати и прочитал статью С. Стивена Хонелла в журнале Arts American. Он мог отмахнуться практически от любого оскорбления в свой адрес, но если кто-то ударял Линдси, он всегда реагировал гневом. Он не мог хорошо относиться даже к рецензиям на ее работы, в которых, по ее , содержалась обоснованная критика. Прочитав злобную, ехидную и в конечном счете глупую обличительную речь Хонелл, в которой вся ее карьера была названа “напрасной тратой энергии”, Хэтч разозлился еще больше от этого предложения.

Как и прошлой ночью, его гнев с вулканической внезапностью перерос в огненную ярость. Мышцы его челюстей сжались так сильно, что заболели зубы. Журнал начал трястись, потому что его руки дрожали от ярости. Его зрение слегка затуманилось, как будто он смотрел на все сквозь мерцающие волны тепла, и ему пришлось моргать и щуриться, чтобы слова с нечеткими краями на странице превратились в читаемый шрифт.

Как и прошлой ночью, когда он лежал в постели, ему показалось, что его гнев открыл дверь и что-то вошло в него через нее, нечистый дух, знающий только ярость и ненависть. Или, может быть, оно было с ним все это время, но спало, и его гнев разбудил его. Он был не один в своей голове. Он ощущал чужое присутствие, похожее на паука, ползущего по узкому пространству между внутренней частью его черепа и поверхностью мозга.

Он попытался отложить журнал в сторону и успокоиться. Но продолжал читать, потому что не полностью владел собой.


* * *


Вассаго бродил по Дому с Привидениями, не потревоженный голодным огнем, потому что он спланировал маршрут побега. Иногда ему было двенадцать лет, а иногда двадцать. Но всегда его путь был освещен человеческими факелами, некоторые из которых рухнули бесшумными тающими кучами на дымящийся пол, другие вспыхнули пламенем, когда он проходил мимо них.

Во сне он нес журнал, раскрытый на статье, которая разозлила его и казалась обязательной к прочтению. Края страниц скрутились от жары и грозили загореться. Имена сыпались на него со страниц. Линдси. Линдси Спарлинг. Теперь у него была для нее фамилия. Ему захотелось отбросить журнал в сторону, замедлить дыхание, успокоиться. Вместо этого он разжег свой гнев, позволил сладкому потоку ярости захлестнуть его, и сказал себе, что должен знать больше. Края журнальных страниц загнулись от жары. Хонелл. Другое имя. Стивен Хонелл. Кусочки горящих обломков упали на статью. Стивен С. Хонелл. Нет. Первый. С. Стивен Хонелл. Бумага загорелась. Хонелл. Писатель. Зал бара. Каньон Сильверадо. Журнал в его руках вспыхнул пламенем, которое ударило ему в лицо—

Он сбросил сон, как выпущенная пуля сбрасывает свою медную оболочку, и сел в своем темном убежище. Бодрствующий. Взволнованный. Теперь он знал достаточно, чтобы найти эту женщину.


* * *


В одно мгновение ярость, подобно огню, захлестнула Хэтча, а в следующее мгновение она была потушена. Его челюсти расслабились, напряженные плечи поникли, а руки разжались так внезапно, что он уронил журнал на пол между ног.

Какое-то время он продолжал сидеть на краю кровати, ошеломленный и сбитый с толку. Он посмотрел в сторону двери ванной, испытывая облегчение от того, что Линдси не вошла к нему, пока он был … Был кем? В своем трансе? Одержимый?

Он почувствовал какой-то странный, неуместный запах. Дым.

Он посмотрел на номер журнала "Arts American", лежавший на полу у его ног. Нерешительно он поднял его. Он все еще был раскрыт на статье Хонелла о Линдси. Хотя от журнала не поднималось видимых испарений, бумага источала сильный запах дыма. Запахи горящего дерева, бумаги, смолы, пластика ... и кое-чего похуже. Края бумаги были желто-коричневыми и хрустящими, как будто они подвергались воздействию почти достаточного количества тепла, чтобы вызвать самовозгорание.


7


Когда раздался стук в дверь, Хонелл сидел в кресле-качалке у камина. Он пил "Чивас Регал" и читал один из своих романов "Мисс Калверт", который он написал двадцать пять лет назад, когда ему было всего тридцать.

Он перечитывал каждую из своих девяти книг раз в год, потому что находился в постоянном соревновании с самим собой, стремясь совершенствоваться по мере взросления, вместо того чтобы тихо дряхлеть, как это делало большинство писателей. Постоянное совершенствование было серьезной проблемой, потому что в раннем возрасте он был ужасно хорош. Каждый раз, перечитывая себя, он с удивлением обнаруживал, что объем его работ был значительно более впечатляющим, чем он помнил.

Мисс Калверт была вымышленным описанием эгоцентрической жизни его матери в респектабельном обществе высшего среднего класса городка на юге штата Иллинойс, обвинительным актом самодовольной и удушающе пресной ”культуре" Среднего Запада. Он действительно уловил суть этой стервы. О, как он ее уловил. Чтение "Мисс Калверт" напомнило ему о боли и ужасе, с которыми его мать встретила роман при первой публикации, и он решил, что, как только закончит книгу, напишет продолжение, миссис Тауэрс, в котором рассказывалось о ее браке с его отцом, ее вдовстве и ее втором браке. Он оставался убежден, что ее убило продолжение. Официально это был сердечный приступ. Но инфаркт сердца должен был быть чем-то спровоцирован, и время, к счастью, совпало с выпуском Mrs. Башни и внимание средств массовой информации, которое они привлекли.

Когда неожиданный посетитель постучал, укол негодования пронзил Хонелла. Его лицо кисло сморщилось. Он предпочитал компанию своих персонажей компании любого, кто, предположительно, мог прийти в гости без приглашения. Или приглашенный, если уж на то пошло. Все люди в его книгах были тщательно доработаны, прояснены, в то время как люди в реальной жизни неизменно были ... ну, расплывчатыми, мутными, бессмысленно сложными.

Он взглянул на часы на каминной полке. Десять минут десятого.

Стук раздался снова. На этот раз более настойчиво. Вероятно, это был сосед, и это была тревожная мысль, потому что все его соседи были дураками.

Он подумал, не ответить ли. Но в этих сельских каньонах местные жители считали себя “добрососедами”, а не вредителями, которыми они были на самом деле, и если он не отвечал на стук, они обходили дом кругом, заглядывая в окна, из-за деревенской заботы о его благополучии. Боже, как он их ненавидел. Он терпел их только потому, что еще больше ненавидел людей в городах и ненавидел жителей пригородов.

Он поставил свой "Чивас" и книгу, поднялся с кресла-качалки и направился к двери с намерением устроить жестокую взбучку тому, кто был там, на крыльце. С его знанием языка он мог унизить кого угодно примерно за одну минуту и заставить их бежать в укрытие через две минуты. Удовольствие от того, что их подвергнут унижению, почти компенсировало бы перерыв.

Когда он отодвинул занавеску со стеклянных панелей входной двери, он был удивлен, увидев, что его посетитель не был одним из соседей — фактически, никого из тех, кого он знал. Парню было не больше двадцати, бледный, как крылышки снежинок-мотыльков, бьющихся в свете фонаря на крыльце. Он был одет во все черное и носил солнцезащитные очки.

Хонелл не был обеспокоен намерениями звонившего. Каньон находился менее чем в часе езды от наиболее густонаселенных районов округа Ориндж, но, тем не менее, был удален в силу своей неприступной географии и плохого состояния дорог. Преступность не была проблемой, потому что преступников обычно привлекали более густонаселенные районы, где добыча была более обильной. Кроме того, у большинства людей, живущих в хижинах поблизости, не было ничего, что стоило бы украсть.

Он нашел бледного молодого человека заинтригованным.

“Чего ты хочешь?” спросил он, не открывая дверь.

“Мистер Хонелл?”

“Это верно”.

“С. Стивен Хонелл?”

“Ты собираешься превратить это в пытку?”

“Сэр, извините, но вы автор сценария?”

Студент колледжа. Таким он и должен был быть.

Десять лет назад — ну, почти два — Хонелл был осажден студентами английского колледжа, которые хотели учиться у него или просто поклоняться ему в ноги. Однако они были непостоянной публикой, следившей за последними тенденциями, без подлинного понимания высокого литературного искусства.

Черт возьми, в наши дни большинство из них даже не умели читать; они были студентами колледжа только номинально. Учреждения, в которые они поступали, были немногим больше, чем центры дневного ухода за неизлечимо незрелыми, и учиться у них было не больше шансов, чем слетать на Марс, взмахнув руками.

“Да, я писатель. Что из этого?”

“Сэр, я большой поклонник ваших книг”.

“Ты слушал их на аудиокассете, не так ли?”

“Сэр? Нет, я их прочитал, все до единого”.

Аудиокассеты, лицензированные его издателем без его согласия, были сокращены на две трети. Пародии.

“Ах, ты читал их в формате комиксов, не так ли?” Кисло сказал Хонелл, хотя, насколько ему было известно, святотатство с адаптацией комиксов еще не было совершено.

“Сэр, извините, что вторгаюсь подобным образом. Мне действительно потребовалось много времени, чтобы набраться смелости и прийти к вам. Сегодня вечером у меня наконец-то набралось мужества, и я знал, что если буду медлить, то больше никогда не наберусь смелости. Я в восторге от вашего письма, сэр, и если бы вы могли уделить мне время, совсем немного времени, чтобы ответить на несколько вопросов, я был бы вам очень признателен ”.

Небольшая беседа с умным молодым человеком на самом деле может иметь больше очарования, чем перечитывание мисс Калверт. Прошло много времени с тех пор, как последний такой посетитель приходил в орлиное гнездо, в котором тогда жил Хонелл, над Санта-Фе. После недолгого колебания он открыл дверь.

“Тогда заходите, и мы посмотрим, действительно ли вы понимаете всю сложность прочитанного”.

Молодой человек переступил порог, и Хонелл отвернулся, направляясь обратно к креслу-качалке и Чивасу.

“Это очень любезно с вашей стороны, сэр”, - сказал посетитель, закрывая дверь.

“Доброта - качество слабых и глупых, молодой человек. У меня другие мотивы ”. Подойдя к своему креслу, он повернулся и сказал: “Сними эти солнечные очки. Солнцезащитные очки ночью - худший вид голливудского жеманства, а не признак серьезного человека ”.

“Извините, сэр, но это не притворство. Просто этот мир гораздо более болезненно яркий, чем Ад, и я уверен, что в конце концов ты это поймешь ”.


* * *


У Хэтча не было аппетита ужинать. Он всего лишь хотел посидеть наедине с необъяснимо горячим номером "Arts American" и пялиться в него до тех пор, пока, клянусь Богом, он не заставит себя точно понять, что с ним происходит. Он был человеком разума. Ему было нелегко принять сверхъестественные объяснения. Он пришел в антикварный бизнес не случайно; у него была потребность окружить себя вещами, которые способствовали созданию атмосферы порядка и стабильности.

Но дети также жаждали стабильности, которая включала регулярное питание, поэтому они отправились поужинать в пиццерию, после чего сходили в кино в кинотеатре по соседству. Это была комедия. Хотя фильм не смог заставить Хэтча забыть о странных проблемах, преследующих его, частые звуки музыкального хихиканья Реджины несколько успокоили его расшатанные нервы.

Позже, дома, после того, как он уложил девочку в постель, поцеловал ее в лоб, пожелал сладких снов и выключил свет, она сказала: “Спокойной ночи ... Папа”.

Он был в дверях ее дома, выходя в коридор, когда слово “папа” остановило его. Он обернулся и посмотрел на нее.

“Спокойной ночи”, - сказал он, решив принять ее подарок так же небрежно, как она его подарила, опасаясь, что, если он поднимет шумиху по этому поводу, она будет вечно называть его мистером Харрисоном. Но его сердце воспарило.

В спальне, где Линдси раздевалась, он сказал: “Она назвала меня папой”.

“Кто это сделал?”

“Будь серьезен, как ты думаешь?”

“Сколько ты ей заплатил?”

“Ты просто завидуешь, потому что она еще не назвала тебя мамой”.

“Так и будет. Она больше не так боится ”.

“От тебя?”

“От того, что нужно рискнуть”.

Прежде чем лечь спать, Хэтч спустился вниз, чтобы проверить телефонный автоответчик на кухне. Забавно, но после всего, что с ним случилось, и учитывая проблемы, с которыми ему все еще предстояло разобраться, одного факта, что девушка назвала его папой, было достаточно, чтобы ускорить шаг и поднять настроение. Он спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Автоответчик находился на стойке слева от холодильника, под пробковой доской для заметок. Он надеялся получить ответ от душеприказчика, которому он сделал ставку на коллекцию Веджвуда тем утром. В окне автоответчика высветились три сообщения. Первое было от Гленды Док-Ридж, его правой руки в антикварном магазине. Второе - от Симпсона Смита, друга и антиквара с Мелроуз-плейс в Лос-Анджелесе. Третье было от Дженис Даймс, подруги Линдси.Все трое сообщали одни и те же новости: Хэтч, Линдси, Хэтч и Линдси, вы видели газету, вы читали газету, вы слышали новости о Купере, о том парне, который сбил вас с дороги, о Билле Купере, он мертв, его убили, его убили прошлой ночью.

Хэтчу казалось, что по его венам течет не кровь, а хладагент.

Прошлым вечером он был в ярости из-за того, что Купер остался безнаказанным, и желал ему смерти. Нет, подожди. Он сказал, что хотел причинить ему боль, заставить заплатить, сбросить его в ту ледяную реку, но на самом деле он не хотел смерти Купера. И что с того, что он хотел его смерти? На самом деле он не убивал этого человека. Он не был виноват в том, что произошло.

Нажимая кнопку, чтобы стереть сообщения, он подумал: Рано или поздно копы захотят поговорить со мной.

Затем он задался вопросом, почему он беспокоится о полиции. Возможно, убийца уже был под стражей, и в этом случае на него не пало бы никаких подозрений. Но почему он вообще должен попасть под подозрение? Он ничего не сделал. Ничего. Почему чувство вины ползет по нему, как многоножка, медленно ползущая по длинному туннелю?

Многоножка?

Совершенно загадочная природа этого образа охладила его. Он не мог сослаться на его источник. Как будто это была не его собственная мысль, а нечто, что он ... получил.

Он поспешил наверх.

Линдси лежала на спине в постели, поправляя на себе одеяло.

Газета лежала на его прикроватной тумбочке, куда она всегда ее клала. Он схватил ее и быстро просмотрел первую страницу.

“Хэтч?” - спросила она. “Что случилось?”

“Купер мертв”.

“Что?”

“Парень за рулем грузовика с пивом. Уильям Купер. Убит”.

Она откинула одеяло и села на край кровати.

Он нашел статью на третьей странице. Он сел рядом с Линдси, и они вместе прочитали статью.

По данным газеты, полиция заинтересовалась разговором с молодым человеком лет двадцати с небольшим, с бледной кожей и темными волосами. Сосед видел, как он убегал по переулку позади апартаментов "Палм Корт". Возможно, на нем были солнцезащитные очки. Ночью.

“Это тот самый проклятый, который убил блондинку”, - испуганно сказал Хэтч. “Солнечные очки в зеркале заднего вида. И теперь он угадывает мои мысли. Он разыгрывает мой гнев, убивая людей, которых я хотел бы видеть наказанными ”.

“В этом нет смысла. Этого не может быть”.

“Так и есть”. Его затошнило. Он посмотрел на свои руки, как будто действительно мог найти на них кровь водителя грузовика. “Боже мой, я послала его за Купером”.

Он был так потрясен, так психологически подавлен чувством ответственности за случившееся, что ему отчаянно захотелось вымыть руки, отскрести их до тех пор, пока они не станут сырыми. Когда он попытался встать, его ноги были слишком слабы, чтобы поддерживать его, и ему пришлось снова сесть.

Линдси была сбита с толку и напугана, но она отреагировала на новость не так бурно, как Хэтч.

Затем он рассказал ей об отражении одетого в черное молодого человека в солнцезащитных очках, которое он видел в зеркальной двери вместо своего собственного изображения прошлой ночью в кабинете, когда тот разглагольствовал о Купере. Он также рассказал ей, как лежал в постели после того, как она уснула, размышляя о Купере, и как его гнев внезапно перерос в ярость, от которой разрывались артерии. Он рассказал о том чувстве, которое у него было, когда на него напали и подавили, закончившись отключением. И в качестве шутки он рассказал, как его гнев необоснованно усилился, когда он прочитал статью в Arts American ранее этим вечером, и он достал журнал со своего прикроватного столика, чтобы показать ей необъяснимо обгоревшие страницы.

К тому времени, как Хэтч закончил, беспокойство Линдси было таким же, как и у него, но смятение от его скрытности, казалось, было сильнее всего, что она чувствовала. “Почему ты скрывал все это от меня?”

“Я не хотел тебя беспокоить”, - сказал он, зная, как слабо это звучит.

“Мы никогда раньше ничего не скрывали друг от друга. Мы всегда всем делились. Всем ”.

“Мне очень жаль, Линдси. Я просто... просто ... эти последние пару месяцев ... кошмары с гниющими телами, насилием, огнем ... и последние несколько дней, все эти странности. …”

“С этого момента, - сказала она, - у нас не будет секретов”.

“Я только хотел пощадить тебя...”

“Никаких секретов”, - настаивала она.

“Хорошо. Никаких секретов”.

“И ты не несешь ответственности за то, что случилось с Купером. Даже если есть какая-то связь между тобой и этим убийцей, и даже если именно поэтому Купер стал мишенью, это не твоя вина. Ты не знал, что злость на Купера была равносильна смертному приговору. Ты ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это ”.

Хэтч посмотрел на обожженный журнал в ее руках, и дрожь страха прошла по его телу. “Но это будет моя вина, если я не попытаюсь спасти Хонелл”.

Нахмурившись, она спросила: “Что ты имеешь в виду?”, “Если мой гнев каким-то образом сфокусировал этого парня на Купере, почему бы ему также не сфокусировать его на Хонелле?”


* * *


Хонелл очнулся в мире боли. Разница была в том, что на этот раз он сам испытывал боль — и это была физическая, а не эмоциональная боль. Его промежность болела от полученного удара. После удара по горлу в пищеводе появилось ощущение битого стекла. У него была невыносимая головная боль. Его запястья и лодыжки горели, и сначала он не мог понять почему; потом он понял, что был привязан к чему-то, вероятно, к своей кровати, и веревки натирали ему кожу.

Он мало что мог видеть, отчасти потому, что его зрение было затуманено слезами, но также и потому, что его контактные линзы были выбиты во время нападения. Он знал, что на него напали, но какое-то мгновение не мог вспомнить личность нападавшего.

Затем над ним нависло лицо молодого человека, поначалу размытое, как поверхность Луны в неотрегулированный телескоп. Мальчик наклонялся все ближе, и в фокусе оказалось его лицо, красивое и бледное, обрамленное густыми черными волосами. Он не улыбался в традициях киношных психотиков, как ожидал Хонелл. Он тоже не хмурился и даже не хмурился. Его лицо ничего не выражало — за исключением, возможно, тонкого намека на то серьезное профессиональное любопытство, с которым энтомолог мог бы изучать какую-нибудь новую мутантную разновидность знакомого вида насекомых.

“Я прошу прощения за столь невежливое обращение, сэр, после того, как вы были достаточно любезны, чтобы принять меня в своем доме. Но я довольно спешу и не смог найти время, чтобы выяснить то, что мне нужно знать, в обычной беседе ”.

“Все, что ты захочешь”, - умиротворяюще сказал Хонелл. Он был потрясен, услышав, как резко изменился его сладкозвучный голос, всегда надежный инструмент обольщения и выразительный инструмент презрения. Оно было хриплым, сопровождалось влажным бульканьем, совершенно отвратительным.

“Я хотел бы знать, кто такая Линдси Спарлинг, - бесстрастно сказал молодой человек, - и где я могу ее найти”.


* * *


Хэтч был удивлен, обнаружив номер Хонелла в телефонной книге. Конечно, имя автора не было так знакомо обычному гражданину, как в годы его короткой славы, когда он опубликовал "мисс Калверт и миссис Башни. В эти дни Хонеллу не нужно было беспокоиться о личной жизни; очевидно, публика предоставляла ему ее больше, чем он желал.

Пока Хэтч набирал номер, Линдси мерила шагами спальню и обратно. Она четко обозначила свою позицию: она не думала, что Хонелл истолкует предупреждение Хэтча как что-то иное, кроме дешевой угрозы.

Хэтч согласился с ней. Но он должен был попытаться.

Однако он был избавлен от унижения и разочарования, выслушивая реакцию Хонелла, потому что там, в далеких каньонах ночной пустыни, никто не брал трубку. Он позволил телефону прозвонить двадцать раз.

Он уже собирался повесить трубку, когда в его голове пронеслась череда образов со звуком, похожим на короткое замыкание электрических проводов: смятое одеяло на кровати; кровоточащее запястье, обмотанное веревкой; пара испуганных, налитых кровью близоруких глаз ... и в этих глазах маячили два отражения смуглого лица, различимого только парой солнцезащитных очков.

Хэтч швырнул трубку и попятился от нее, как будто трубка в его руке превратилась в гремучую змею. “Это происходит сейчас”.


* * *


Звонящий телефон замолчал.

Вассаго уставился на него, но звонок не возобновился. Он снова обратил свое внимание на человека, который был привязан распростертым орлом к медным столбикам кровати. “Значит, Линдси Харрисон - это фамилия по мужу?”

“Да”, - прохрипел старик.

“Теперь, что мне больше всего срочно нужно, сэр, так это адрес”.


* * *


Телефон-автомат находился за пределами круглосуточного магазина в торговом центре всего в двух милях от дома Харрисонов. Он был защищен от непогоды колпаком из оргстекла и окружен изогнутым звуковым щитком. Хэтч предпочел бы уединение в настоящей кабинке, но в наши дни это было трудно найти, роскошь менее затратных времен.

Он припарковался в конце центра, на слишком большом расстоянии, чтобы кто-нибудь в круглосуточном магазине со стеклянным фасадом мог заметить — и, возможно, запомнить — номер его машины.

Он прошел сквозь прохладный порывистый ветер к телефону. Индийские лавры в центре были заражены трипсами, и сугробы мертвых, плотно скрученных листьев валялись на тротуаре у ног Хэтча. Они издавали сухой, шуршащий звук. В мочисто-желтом свете огней автостоянки они выглядели почти как полчища насекомых, возможно, странно мутировавшая саранча, роящаяся в своем подземном улье.

В круглосуточном магазине было немноголюдно, а все остальное в торговом центре было закрыто. Он втянул плечи и голову в звуковую панель телефона-автомата, убежденный, что его не подслушают.

Он не хотел звонить в полицию из дома, потому что знал, что на их конце есть оборудование, которое распечатывает номер каждого звонившего. Если они найдут Хонелла мертвым, Хэтч не хотел становиться их главным подозреваемым. И если его беспокойство о безопасности Хонелла окажется необоснованным, он не хотел, чтобы в полиции его записали как какого-то психа или истеричку.

Даже когда он набирал номер согнутым пальцем и придерживал трубку салфеткой "Клинекс", чтобы не оставлять отпечатков, он не был уверен, что сказать. Он знал, чего не мог сказать: Привет, я был мертв восемьдесят минут, затем возвращен к жизни, и теперь у меня есть грубая, но временами эффективная телепатическая связь с психопатом-убийцей, и я думаю, что должен предупредить вас, что он собирается нанести новый удар. Он не мог представить, чтобы власти относились к нему более серьезно, чем к парню, который носил шляпу из алюминиевой фольги в форме пирамиды, чтобы защитить свой мозг от зловещего излучения, и который докучал им жалобами на злобных, искажающих сознание инопланетян по соседству.

Он решил позвонить в Департамент шерифа округа Ориндж, а не в какое-либо конкретное городское полицейское управление, потому что преступления, совершенные человеком в солнцезащитных очках, подпадали под несколько юрисдикций.

Когда оператор шерифа ответила, Хэтч говорил быстро, перебивая ее, когда она начинала перебивать, потому что знал, что они смогут отследить его до телефона-автомата, если у них будет достаточно времени. “Человек, который убил блондинку и выбросил ее на автостраде на прошлой неделе, - это тот же самый парень, который прошлой ночью убил Уильяма Купера, и сегодня вечером он собирается убить Стивена Хонелла, писателя, если вы быстро не обеспечите ему защиту, я имею в виду, прямо сейчас. Хонелл живет в каньоне Сильверадо, я не знаю адреса, но он, вероятно, находится в вашей юрисдикции, и он покойник, если вы сейчас же не переедете.”

Он повесил трубку, отвернулся от телефона и направился к своей машине, засовывая бумажные салфетки в карман брюк. Он почувствовал меньшее облегчение, чем ожидал, и был большим дураком, чем казалось разумным.

Возвращаясь к машине, он шел навстречу ветру. Все лавровые листья, обсушенные трипсами, теперь несло в его сторону, а не вместе с ним. Они шипели на асфальте и хрустели под его ботинками.

Он знал, что поездка была напрасной и что его усилия помочь Хонеллу оказались неэффективными. Департамент шерифа, вероятно, отнесся бы к этому как к очередному дурацкому звонку.

Когда он вернулся домой, то припарковался на подъездной дорожке, боясь, что стук гаражной двери разбудит Реджину. У него покалывало кожу головы, когда он выходил из машины. Он постоял с минуту, разглядывая тени вдоль дома, вокруг кустарника, под деревьями. Ничего.

Линдси наливала ему чашку кофе, когда он вошел на кухню.

Он взял его и с благодарностью отхлебнул горячего напитка. Внезапно ему стало холоднее, чем когда он стоял на ночной прохладе.

“Что ты думаешь?” - обеспокоенно спросила она. “Они восприняли тебя всерьез?”

“Мочусь на ветру”, - сказал он.


* * *


Вассаго все еще был за рулем жемчужно-серой Honda, принадлежащей Ренате Дессе, женщине, которую он сбил с ног на парковке торгового центра в субботу вечером, а позже пополнил свою коллекцию. Это была отличная машина, которая хорошо управлялась на извилистых дорогах, когда он ехал вниз по каньону от дома Хонелла, направляясь в более населенные районы округа Ориндж.

Когда он поворачивал особенно резко, мимо него пронеслась патрульная машина из управления шерифа, направляясь вверх по каньону. Его сирена не ревела, но аварийные маяки отбрасывали красный и синий свет на глинистые берега и на корявые ветви нависающих деревьев.

Он переключал свое внимание между извилистой дорогой впереди и уменьшающимися задними фарами патрульной машины в зеркале заднего вида, пока она не обогнула очередной поворот и не исчезла из виду. Он был уверен, что полицейский мчится к Хонеллу. Неотвечающий, нескончаемо звонящий телефон, прервавший его допрос автора, стал спусковым крючком, приведшим в действие департамент шерифа, но он не мог понять, как и почему.

Вассаго не поехал быстрее. В конце каньона Сильверадо он повернул на юг по дороге Сантьяго-Каньон-роуд и соблюдал установленный законом предел скорости, как и полагается любому добропорядочному гражданину.


8


Лежа в постели в темноте, Хэтч чувствовал, как его мир рушится вокруг него. От него должен был остаться прах.

Счастье с Линдси и Реджиной было в пределах его досягаемости. Или это была иллюзия? Были ли они бесконечно недосягаемы для него?

Он желал озарения, которое дало бы ему новый взгляд на эти явно сверхъестественные события. Пока он не сможет понять природу зла, вошедшего в его жизнь, он не сможет бороться с ним.

Голос доктора Найберна мягко прозвучал в его сознании: Я верю, что зло - это вполне реальная сила, энергия, совершенно не связанная с нами, присутствующая в мире.

Ему показалось, что он чувствует запах дыма от потемневших от жара страниц "Артс Американ". Он положил журнал в стол в кабинете внизу, в ящик с замком. Он добавил маленький ключ к кольцу, которое носил с собой.

Он никогда раньше ничего не запирал в столе. Он не был уверен, почему сделал это на этот раз. Защищая улики, сказал он себе. Но доказательства чего? Опаленные страницы журнала никому ничего не доказывали.

Нет. Это было не совсем так. Существование журнала доказало ему, если не кому-либо другому, что он не просто воображал и галлюцинировал обо всем, что с ним происходило. То, что он запер для собственного спокойствия, действительно было уликой. Доказательством его вменяемости.

Рядом с ним Линдси тоже не спала, либо не интересовалась сном, либо не могла найти способ погрузиться в него. Она сказала: “Что, если этот убийца ...”

Хэтч ждал. Ему не нужно было просить ее закончить мысль, потому что он знал, что она собирается сказать. Через мгновение она сказала именно то, что он ожидал:

“Что, если этот убийца знает о тебе столько же, сколько ты знаешь о нем? Что, если он придет за тобой ... за нами … Реджина?”

“Завтра мы начнем принимать меры предосторожности”.

“Какие меры предосторожности?”

“Во-первых, оружие”.

“Возможно, это не то, с чем мы можем справиться сами”.

“У нас нет выбора”.

“Может быть, нам нужна защита полиции”.

“Почему-то я не думаю, что они выделят много сил для защиты парня только потому, что он утверждает, что у него сверхъестественная связь с психопатом-убийцей ”.

Ветер, который гонял лавровые листья по парковке торгового центра, теперь обнаружил незакрепленную скобу на секции водосточного желоба и потревожил ее. Металл тихо заскрипел о металл.

Хэтч сказал: “Я куда-то отправился, когда умер, верно?”

“Что ты имеешь в виду?”

“Чистилище, Рай, Ад — вот основные возможности для католика, если то, во что мы верим, окажется правдой”.

“Ну ... ты всегда говорил, что у тебя не было предсмертного опыта”.

“Я этого не делал. Я ничего не помню с ... Другой стороны. Но это не значит, что меня там не было ”.

“К чему ты клонишь?”

“Возможно, этот убийца не обычный человек”.

“Ты меня теряешь, Хэтч”.

“Может быть, я что-нибудь привез с собой”.

“Снова с тобой?”

“Оттуда, где я был, пока был мертв”.

“Что-нибудь?”

Темнота имела свои преимущества. Суеверный примитив внутри мог говорить о вещах, которые казались бы слишком глупыми, чтобы озвучивать их в хорошо освещенном месте.

Он сказал: “Дух. Сущность”.

Она ничего не сказала.

“Мой переход в смерть и обратно, возможно, каким-то образом открыл дверь, - сказал он, - и что-то пропустил”.

“Что-то”, - снова сказала она, но без вопросительной нотки в голосе, как это было раньше. Он почувствовал, что она поняла, что он имел в виду, — и ей не понравилась эта теория.

“И теперь оно свободно разгуливает по миру. Это объясняет его связь со мной — и почему оно может убивать людей, которые меня злят ”.

Она немного помолчала. Затем: “Если что-то вернулось, это, очевидно, чистое зло. Ты хочешь сказать, что, когда ты умер, ты попал в Ад, и этот убийца последовал за тобой оттуда?”

“Может быть. Я не святой, что бы ты ни думал. В конце концов, на моих руках, по крайней мере, кровь Купера ”.

“Это произошло после того, как ты умер и был возвращен обратно. Кроме того, ты не разделяешь вины за это ”.

“Это был мой гнев, который был нацелен на него, мой гнев ...”

“Чушь собачья”, - резко сказала Линдси. “Ты лучший мужчина, которого я когда-либо знала. Если жилье в загробной жизни включает в себя Рай и Ад, вы заслужили квартиру с лучшим видом ”.

Его мысли были такими мрачными, что он был удивлен, что может улыбаться. Он просунул руку под простыни, нашел ее руку и с благодарностью сжал. “Я тоже тебя люблю”.

“Придумай другую теорию, если хочешь, чтобы я не спал и был заинтересован”.

Давайте просто внесем небольшую поправку в теорию, которая у нас уже есть. Что, если загробная жизнь существует, но она не упорядочена так, как когда-либо описывали теологи. То, из чего я вернулся, не обязательно должно было быть ни Раем, ни Адом. Просто другое место, более странное, чем здесь, другое, с неизвестными опасностями ”.

“Это мне нравится не намного больше”.

“Если я собираюсь разобраться с этим, я должен найти способ объяснить это. Я не могу сопротивляться, если даже не знаю, куда наносить удары ”.

“Должно быть более логичное объяснение”, - сказала она.

“Это то, что я говорю себе. Но когда я пытаюсь найти это, я продолжаю возвращаться к нелогичному ”.

Скрипел водосточный желоб. Ветер шумел под карнизом и свистел в дымоходе камина в хозяйской спальне.

Он задавался вопросом, способен ли Хонелл слышать ветер, где бы он ни находился, и был ли это ветер этого мира или следующего.


* * *


Вассаго припарковался прямо перед магазином Harrison's Antiques в южной части Лагуна-Бич. Магазин занимал целое здание в стиле ар-деко. Большие витрины были неосвещены, когда вторник перевалил за полночь, превратившись в среду.

Стивен Хонелл не смог сказать ему, где живут Харрисоны, и быстрая проверка телефонной книги не обнаружила их номера в списке. Автору было известно только название их фирмы и ее приблизительное расположение на шоссе Пасифик Кост.

Их домашний адрес наверняка был записан где-нибудь в офисе магазина. Получить его может быть непросто. Наклейка на каждом из больших окон из оргстекла и еще одна на входной двери предупреждали о том, что помещение оборудовано охранной сигнализацией и охраняется охранной компанией.

Он вернулся из Ада со способностью видеть в темноте, быстрыми, как у животного, рефлексами, отсутствием запретов, которые делали его способным на любое действие или зверство, и бесстрашием, которое делало его таким же грозным противником, каким мог бы быть робот. Но он не мог проходить сквозь стены, или превращаться из плоти в пар, и снова в плоть, или летать, или совершать какие-либо другие подвиги, которые были под силу настоящему демону. Пока он не заслужил возвращение в Ад, либо собрав прекрасную коллекцию в своем музее мертвых, либо убив тех, кого его послали сюда уничтожить, он обладал лишь незначительными способностями демона полусвета, которых было недостаточно, чтобы отключить охранную сигнализацию.

Он уехал из магазина.

В центре города он нашел телефонную будку рядом со станцией технического обслуживания. Несмотря на поздний час, на станции все еще перекачивали бензин, а наружное освещение было таким ярким, что Вассаго был вынужден щуриться за солнцезащитными очками.

Кружащие вокруг фонарей мотыльки с крыльями длиной в дюйм отбрасывают на тротуар тени величиной с ворона.

Пол телефонной будки был усеян окурками. Муравьи объединились над трупом жука.

Кто-то приклеил к копилке написанное от руки уведомление о нерабочем ЗАКАЗЕ, но Вассаго было все равно, потому что он не собирался никому звонить. Его интересовала только телефонная книга, которая была прикреплена к раме будки прочной цепью.

Он проверил “Антиквариат” в "Желтых страницах". В Лагуна-Бич было много магазинов с этой рубрикой; это был настоящий рай для покупателей. Он изучил их объявления о продаже. Некоторые из них носили институциональные названия, такие как International Antiques, но другие были названы в честь своих владельцев, как, например, Harrison's Antiques.

Некоторые использовали как имена , так и фамилии, а в некоторых рекламных объявлениях также указывались полные имена владельцев, поскольку в этом бизнесе личная репутация может быть разыгрывающей картой. "Антиквариат Роберта О. Лоффмана" на "Желтых страницах" аккуратно переписан с "Робертом О. Лоффманом" на "белых страницах", предоставив Вассаго адрес, который он запомнил.

Возвращаясь к "Хонде", он увидел летучую мышь, вылетевшую из ночи. Он описал дугу в сине-белом сиянии огней станции техобслуживания, подхватив в воздухе жирного мотылька в середине полета, а затем снова исчез в темноте, из которой появился. Ни хищник, ни жертва не издавали ни звука.


* * *


Лоффману было семьдесят лет, но в его лучших мечтах ему снова было восемнадцать, он был подвижным, сильным и счастливым. Это никогда не были сексуальные мечты, никаких пышногрудых молодых женщин, приветственно раздвигающих свои гладкие бедра. Это также не были мечты о власти, ни о беге, ни о прыжках, ни о прыжках со скал в дикие приключения. Действие всегда было обыденным: неспешная прогулка по пляжу в сумерках босиком, ощущение влажного песка между пальцами ног, пена на набегающих волнах, искрящаяся отблесками ослепительного пурпурно-красного заката; или просто посиделки на траве в тени финиковой пальмы летним днем, наблюдая, как колибри потягивает нектар из ярких соцветий на клумбе с цветами. Сам факт того, что он снова был молод, казался достаточным чудом, чтобы поддерживать мечту и делать ее интересной.

На данный момент ему было восемнадцать, и он лежал на большой скамейке-качелях на переднем крыльце дома в Санта-Ане, в котором родился и вырос. Он просто мягко раскачивался и чистил яблоко, которое намеревался съесть, не более того, но это был чудесный сон, насыщенный ароматами и текстурой, более эротичный, чем если бы он представил себя в гареме раздетых красавиц.

“Просыпайтесь, мистер Лоффман”.

Он пытался не обращать внимания на голос, потому что хотел побыть на крыльце один. Он не сводил глаз с загнутой кожуры, которую снимал с яблока.

“Давай, ты, старая соня”.

Он пытался содрать с яблока одну сплошную ленту кожуры.

“Ты принял снотворное или что?”

К сожалению Лоффмана, крыльцо, качели, яблоко и нож для чистки овощей растворились в темноте. Его спальня.

Он с трудом проснулся и понял, что рядом находится незваный гость. Рядом с кроватью стояла едва различимая призрачная фигура.

Хотя он никогда не был жертвой преступления и жил в самом безопасном районе, какой существовал в наши дни, возраст наделил Лоффмана чувством уязвимости. Он начал держать заряженный пистолет рядом с лампой у своей кровати. Теперь он потянулся за ним, и его сердце сильно забилось, когда он нащупал прохладную мраморную поверхность французского комода 18-го века ormolu, который служил ему тумбочкой. Пистолет исчез.

“Извините, сэр”, - сказал незваный гость. “Я не хотел вас напугать. Пожалуйста, успокойтесь. Если вы ищете пистолет, я увидел его, как только вошел. Теперь он у меня ”.

Незнакомец не мог увидеть пистолет, не включив свет, а свет разбудил бы Лоффмана раньше. Он был уверен в этом, поэтому продолжал нащупывать оружие.

Из темноты что-то холодное и тупое коснулось его горла. Он отпрянул от него, но холод преследовал его, настойчиво давя, как будто мучивший его призрак мог ясно видеть его во мраке. Он замер, когда понял, что это за холод. Дуло пистолета. Уперлось ему в кадык. Оно медленно скользнуло вверх, под подбородок.

“Если бы я нажал на курок, сэр, ваши мозги разлетелись бы по всей спинке кровати. Но мне не нужно причинять вам боль, сэр. В боли нет необходимости, пока вы сотрудничаете. Я только хочу, чтобы ты ответил на один важный для меня вопрос ”.

Если бы Роберту Лоффману на самом деле было восемнадцать, как в его лучших мечтах, он не смог бы ценить остаток своего времени на земле более высоко, чем в семьдесят, несмотря на то, что теперь ему было гораздо меньше его терять. Он был готов цепляться за жизнь со всем упорством роющего клеща. Он ответил бы на любой вопрос, совершил бы любой поступок, чтобы спасти себя, чего бы это ни стоило его гордости и достоинству. Он попытался донести все это до призрака, который держал пистолет у его подбородка, но ему показалось, что тот издает невнятный набор слов и звуков, которые, в сумме, не имели никакого значения.

“Да, сэр, ” сказал незваный гость, “ я понимаю и ценю ваше отношение. Теперь поправьте меня, если я ошибаюсь, но я полагаю, что антикварный бизнес, будучи относительно небольшим по сравнению с другими, представляет собой сплоченное сообщество здесь, в Лагуне. Вы все знаете друг друга, общаетесь, вы друзья ”.

Антикварный бизнес? Лоффману хотелось поверить, что он все еще спит и что его сон превратился в абсурдный кошмар. Зачем кому-то врываться в его дом глубокой ночью, чтобы говорить об антикварном бизнесе под дулом пистолета?

“Мы знаем друг друга, некоторые из нас, конечно, хорошие друзья, но некоторые ублюдки в этом бизнесе - воры”, - сказал Лоффман. Он что-то бормотал, не в силах остановиться, надеясь, что его очевидный страх подтвердит его правдивость, было ли это кошмаром или реальностью. “Они не более чем мошенники с кассовыми аппаратами, и ты не дружишь с такими людьми, если у тебя вообще есть хоть капля самоуважения”.

“Вы знаете мистера Харрисона из ”Антиквариата Харрисона"?"

“О, да, очень хорошо, я его довольно хорошо знаю, он уважаемый дилер, ему можно полностью доверять, приятный человек”.

“Вы были у него дома?”

“В его доме? Да, конечно, три или четыре раза, и он бывал здесь, у меня ”.

“Тогда у вас должен быть ответ на тот важный вопрос, который я упомянул, сэр. Не могли бы вы дать мне адрес мистера Харрисона и четкие указания, как к нему добраться?”

Лоффман вздохнул с облегчением, осознав, что сможет предоставить злоумышленнику желаемую информацию. Лишь на мгновение он подумал, что, возможно, подвергает Харрисона большой опасности. Но, возможно, в конце концов, это был кошмарный сон, и раскрытие информации не имело бы значения. По просьбе злоумышленника он несколько раз повторил адрес и указания.

“Спасибо вам, сэр. Вы были очень полезны. Как я уже сказал, причинять вам боль совершенно необязательно. Но я все равно причиню тебе боль, потому что мне это так нравится ”.

Значит, это все-таки был кошмар.


* * *


Вассаго проехал мимо дома Харрисонов в Лагуна Мигель. Затем он объехал квартал и снова проехал мимо него.

Дом был мощным аттрактантом, похожим по стилю на все другие дома на улице, но настолько отличающимся от них каким-то неописуемым, но фундаментальным образом, что с таким же успехом это могло быть изолированное строение, возвышающееся на безликой равнине. Его окна были темными, а ландшафтное освещение, очевидно, было отключено таймером, но это не могло бы быть большим маяком для Вассаго, даже если бы свет горел из каждого окна.

Когда он медленно проезжал мимо дома во второй раз, он почувствовал, как его притягивает огромная тяжесть. Его неизменная судьба была связана с этим местом и жизнерадостной женщиной, которая жила в нем.

Ничто из увиденного им не указывало на ловушку. Красная машина была припаркована на подъездной дорожке, а не в гараже, но он не увидел в этом ничего зловещего. Тем не менее, он решил в третий раз объехать квартал, чтобы еще раз тщательно осмотреть дом.

Когда он поворачивал за угол, одинокий серебристый мотылек промелькнул в лучах его фар, преломив их и на мгновение вспыхнув, как уголек в большом костре. Он вспомнил летучую мышь, которая влетела в огни станции техобслуживания, чтобы схватить несчастного мотылька прямо в воздухе и съесть его живьем.


* * *


Далеко за полночь Хэтч, наконец, задремал. Его сон был глубокой шахтой, где жилы снов струились, как яркие ленты минералов, сквозь темные стены. Ни один из снов не был приятным, но ни один из них не был настолько гротескным, чтобы разбудить его.

В данный момент он видел себя стоящим на дне оврага с такими крутыми валами, что на них невозможно было взобраться. Даже если бы склоны поднимались под углом, допускающим подъем, их нельзя было бы масштабировать, потому что они состояли из любопытного рыхлого белого сланца, который предательски крошился и смещался. Сланец излучал мягкое кальцинированное свечение, которое было единственным источником света, потому что небо далеко вверху было черным и безлунным, глубоким, но беззвездным. Хэтч беспокойно передвигался от одного конца длинного узкого ущелья к другому, затем обратно, полный дурных предчувствий, но неуверенный в их причине.

Затем он осознал две вещи, от которых тонкие волоски у него на затылке встали дыбом. Белый сланец состоял не из камня и раковин миллионов древних морских существ; он был сделан из человеческих скелетов, расколотых и спрессованных, но узнаваемых кое-где, где суставчатые кости двух пальцев пережили сжатие или где то, что казалось норой маленького животного, оказалось пустой глазницей в черепе. Он также осознал, что небо не было пустым, что в нем кружило нечто такое черное, что сливалось с небом, его кожистые крылья работали бесшумно. Он не мог видеть его, но чувствовал его взгляд, и он ощущал в нем голод, который никогда не мог быть утолен.

В своем беспокойном сне Хэтч повернулся и пробормотал в подушку тревожные, бессловесные звуки.


* * *


Вассаго взглянул на часы в машине. Даже без подтверждающих цифр он инстинктивно знал, что до рассвета осталось меньше часа.

Он больше не был уверен, что у него достаточно времени, чтобы проникнуть в дом, убить мужа и увести женщину обратно в свое убежище до восхода солнца. Он не мог рисковать, что его поймают на открытом месте при дневном свете. Хотя он не сморщивался и не превращался в пыль, как живые мертвецы в фильмах, ничего столь драматичного, как это, его глаза были настолько чувствительны, что очки не обеспечивали достаточной защиты от яркого солнечного света. Рассвет сделал бы его почти слепым, что резко повлияло бы на его способность управлять автомобилем и привлекло бы к нему внимание любого полицейского, который случайно заметил бы его шатание, остановив продвижение. В таком ослабленном состоянии ему может быть трудно общаться с полицейским.

Что более важно, он может потерять эту женщину. После того, как она так часто появлялась в его снах, она стала объектом сильного желания. Раньше он видел приобретения такого качества, что был убежден, что они пополнят его коллекцию и принесут ему немедленное возвращение в дикий мир вечной тьмы и ненависти, к которому он принадлежал, — и он ошибался. Но ни одна из тех, других, не являлась ему во сне. Эта женщина была истинной жемчужиной в короне, которую он искал. Он не должен овладеть ею преждевременно, иначе потеряет ее прежде, чем сможет вытянуть из нее жизнь у подножия гигантского Люцифера и придать ее остывающему трупу любую конфигурацию, которая покажется наиболее символичной для ее грехов и слабостей.

Проезжая мимо дома в третий раз, он подумал о том, чтобы немедленно отправиться в свое убежище и вернуться сюда следующим вечером, как только сядет солнце. Но этот план не имел привлекательности. Быть так близко к ней возбуждало его, и он не хотел снова разлучаться с ней. Он чувствовал ее приливное притяжение в своей крови.

Ему нужно было место, чтобы спрятаться рядом с ней. Возможно, укромный уголок в ее собственном доме. Ниша, в которую она вряд ли станет заглядывать в долгие, яркие, враждебные часы дня.

Он припарковал "Хонду" в двух кварталах от их дома и вернулся пешком по тротуару, обсаженному деревьями. Высокие, покрытые зеленым патинированием уличные фонари имели наверху изогнутые кронштейны, которые направляли их свет на проезжую часть, и лишь призрачный отблеск их свечения проникал за тротуар на лужайки перед безмолвными домами. Уверенный, что соседи все еще спят и вряд ли увидят, как он крадется сквозь тенистый кустарник по периметру дома, он тихо поискал незапертую дверь, незапертое окно. Ему не везло, пока он не подошел к окну на задней стене гаража.


* * *


Реджину разбудил скребущий звук, глухой тук-тук и тихий протяжный писк. Все еще непривычная к своему новому дому, она всегда просыпалась в замешательстве, не уверенная, где находится, уверенная только в том, что ее нет в ее комнате в приюте. Она нащупала прикроватную лампу, включила ее и на секунду прищурилась от яркого света, прежде чем сориентироваться и понять, что звуки, которые разбудили ее ото сна, были подлыми звуками. Они остановились, когда она включила свет. Что показалось еще более подлым.

Она выключила свет и прислушалась в темноте, которая теперь была заполнена цветными ореолами, потому что лампа воздействовала на ее глаза как вспышка фотоаппарата, временно лишая ее ночного зрения. Хотя звуки не возобновились, она решила, что они доносились с заднего двора.

Ее кровать была удобной. Казалось, комната почти наполнилась ароматом нарисованных цветов. В окружении этих роз она чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде.

Хотя ей не хотелось вставать, она также знала, что у Харрисонов какие-то проблемы, и ей стало интересно, могут ли эти вкрадчивые звуки посреди ночи как-то быть связаны с этим. Вчера по дороге из школы, а также вчера вечером за ужином и после кино она почувствовала в них напряжение, которое они пытались скрыть от нее. Несмотря на то, что она знала, что была неудачницей, рядом с которой любой имел бы право нервничать, она была уверена, что не она была причиной их нервозности. Перед отходом ко сну она помолилась, чтобы их проблемы, если таковые у них были, оказались незначительными и были решены в ближайшее время, и она напомнила Богу о своем бескорыстном обещании есть бобы всех сортов.

Если существовала хоть какая-то возможность, что вкрадчивые звуки были связаны с беспокойным состоянием Харрисонов, Реджина считала, что обязана это проверить. Она подняла глаза и снова посмотрела на распятие над своей кроватью и вздохнула. Нельзя было во всем полагаться на Иисуса и Марию. Они были занятыми людьми. Им нужно было управлять Вселенной. Бог помогал тем, кто помогал себе сам.

Она выскользнула из-под одеяла, встала и подошла к окну, опираясь на мебель, а затем на стену. На ней не было бандажа для ног, и она нуждалась в поддержке.

Окно выходило на небольшой задний двор за гаражом, откуда, казалось, доносились подозрительные звуки. Ночные тени от дома, деревьев и кустарников не разгонялись лунным светом. Чем дольше Реджина смотрела, тем меньше могла разглядеть, как будто темнота была губкой, впитывающей ее способность видеть. Стало легко поверить, что каждый непроницаемый уголок мрака был живым и бдительным.


* * *


Окно гаража было не заперто, но его было трудно открыть. Петли наверху проржавели, а рама местами была приклеена краской к косяку. Вассаго произвел больше шума, чем намеревался, но он не думал, что был достаточно громким, чтобы привлечь внимание кого-либо в доме. Затем, как раз в тот момент, когда краска потрескалась и петли сдвинулись, открывая ему доступ, в другом окне на втором этаже появился свет.

Он сразу же попятился от гаража, хотя свет снова погас, как только он двинулся с места. Он укрылся за шестифутовыми кустами евгении возле забора участка.

Оттуда он увидел, как она появилась в обсидиановом окне, возможно, более заметная для него, чем была бы, если бы оставила лампу включенной. Это была девушка, которую он видел во снах пару раз, совсем недавно с Линдси Харрисон. Они смотрели друг на друга поверх парящей черной розы с одной каплей крови, блестящей на бархатном лепестке.

Регина.

Он уставился на нее с недоверием, затем с растущим возбуждением. Ранее вечером он спросил Стивена Хонелла, была ли у Харрисонов дочь, но автор ответил ему, что знает только о сыне, который умер много лет назад.

Отделенная от Вассаго только ночным воздухом и одним оконным стеклом, девушка, казалось, парила над ним, как видение. На самом деле она была, во всяком случае, красивее, чем в его мечтах. Она была такой исключительно жизнерадостной, такой полной жизни, что он не удивился бы, если бы она могла идти по ночи так же уверенно, как и он, хотя и по причине, отличной от его; казалось, внутри нее был весь необходимый свет, чтобы осветить свой путь в любой темноте. Он еще глубже углубился в евгению, убежденный, что она обладает способностью видеть его так же ясно, как он видел ее.

Шпалера покрывала стену прямо под ее окном. Пышная виноградная лоза с фиолетовыми цветами поднималась по прочной решетке до подоконника, а затем огибала одну сторону почти до карниза. Она была похожа на принцессу, запертую в башне, тоскующую по принцу, который взобрался бы по виноградной лозе и спас ее. Башня, которая служила ей тюрьмой, была самой жизнью, а принц, которого она ждала, был Смертью, и то, от чего она жаждала спасения, было проклятием существования.

Вассаго тихо сказал: “Я здесь ради тебя”, - но не двинулся с места.

Через пару минут она отвернулась от окна. Исчезла. За стеклом, там, где она стояла, была пустота.

Он страстно желал ее возвращения, еще одного короткого взгляда на нее.

Регина.

Он подождал пять минут, потом еще пять. Но она больше не подошла к окну.

Наконец, осознав, что рассвет близок как никогда, он снова прокрался к задней стене гаража. Поскольку он уже освободил ее, окно на этот раз открылось бесшумно. Отверстие было узким, но он проскользнул внутрь, лишь слегка скрипнув одеждой по дереву.


* * *


Линдси дремала по полчаса в течение всей ночи, но ее сон не был спокойным. Каждый раз, когда она просыпалась, она была липкой от пота, хотя в доме было прохладно. Рядом с ней Хэтч что-то невнятно протестовал во сне.

Ближе к рассвету она услышала шум в холле и приподнялась со своих подушек, чтобы прислушаться. Через мгновение она узнала звук спускаемой воды в туалете для гостей. Реджина.

Она откинулась на подушки, странно успокоенная затихающим звуком туалета. Это казалось такой обыденной — чтобы не сказать нелепой — вещью, в которой можно найти утешение. Но прошло много времени без ребенка под ее крышей. Было приятно и правильно слышать, как девочка занимается обычными домашними делами; это заставляло ночь казаться менее враждебной. Несмотря на их текущие проблемы, обещание счастья может оказаться более реальным, чем это было годами.


* * *


Снова лежа в постели, Реджина задавалась вопросом, зачем Бог дал людям кишечник и мочевой пузырь. Это действительно был наилучший из возможных дизайнов, или Он был немного комиком?

Она вспомнила, как встала в три часа ночи в приюте, захотела пописать, встретила монахиню по дороге в ванную дальше по коридору и задала доброй сестре тот самый вопрос. Монахиня, сестра Сарафина, совсем не испугалась. Регина была тогда слишком молода, чтобы знать, как напугать монахиню; на это ушли годы размышлений и практики. Сестра Сарафина ответила без паузы, предположив, что, возможно, Бог хотел дать людям повод вставать посреди ночи, чтобы у них была еще одна возможность подумать о Нем и быть благодарными за ту жизнь, которую Он им даровал. Реджина улыбнулась и кивнула, но решила, что сестра Сарафина либо слишком устала, чтобы мыслить здраво, либо немного туповата. У Бога было слишком много класса, чтобы хотеть, чтобы Его дети думали о Нем все время, пока они сидели на горшке.

Удовлетворенная своим посещением ванной, она уютно устроилась под одеялом на своей раскрашенной кровати из красного дерева и попыталась придумать объяснение получше того, которое монахиня дала ей много лет назад. С заднего двора больше не доносилось никаких странных звуков, и еще до того, как смутный свет зари коснулся оконных стекол, она снова заснула.


* * *


В больших секционных воротах были установлены высокие декоративные окна, пропускавшие ровно столько света от уличных фонарей перед входом, чтобы Вассаго без солнцезащитных очков увидел, что в гараже на три машины припаркована только одна машина - черный "Шевроле". Быстрый осмотр этого помещения не выявил никакого тайника, где он мог бы спрятаться от Харрисонов и быть вне досягаемости солнечного света до следующего наступления темноты.

Затем он увидел шнур, свисающий с потолка над одной из пустых стоянок на парковке. Он просунул руку в петлю и потянул вниз осторожно, менее осторожно, затем еще менее осторожно, но всегда уверенно и плавно, пока люк не распахнулся. Он был хорошо смазан и бесшумен.

Когда дверь была полностью открыта, Вассаго медленно развернул три секции деревянной лестницы, которые были прикреплены к задней стенке. Ему потребовалось много времени, больше заботясь о тишине, чем о скорости.

Он забрался на чердак гаража. Без сомнения, в карнизе были вентиляционные отверстия, но в данный момент место, похоже, было плотно заделано.

Своими чувствительными глазами он мог разглядеть готовый пол, множество картонных коробок и несколько мелких предметов мебели, хранящихся под простынями. Окон нет. Над ним, между открытыми стропилами, виднелась нижняя сторона грубых кровельных досок. В двух местах длинной прямоугольной камеры с остроконечного потолка свисали светильники; он не включил ни один из них.

Осторожно, тихо, словно он был актером в замедленном кино, он растянулся на животе на полу чердака, просунул руку в дыру и подтянул складную лестницу, секцию за секцией. Медленно, бесшумно он прикрепил его к задней стенке люка. Он снова поставил дверь на место без единого звука, кроме мягкого шлепка большой пружины, которая удерживала ее закрытой, отгородив себя от гаража на три машины внизу.

Он снял несколько салфеток с мебели. На них не было пыли. Он свернул их, устроив гнездо среди коробок, а затем устроился поудобнее, ожидая окончания дня.

Реджина. Линдси. Я с тобой.


ШЕСТЬ


1


Линдси отвезла Реджину в школу в среду утром. Когда она вернулась в дом в Лагуна Нигуэль, Хэтч сидел за кухонным столом, чистил и смазывал пару пистолетов Браунинг калибра 9 мм, которые он приобрел для домашней безопасности.

Он купил пистолеты пять лет назад, вскоре после того, как у Джимми диагностировали неизлечимый рак. Он признался, что внезапно забеспокоился об уровне преступности, хотя он никогда не был — и тогда не был — особенно высоким в их части округа Ориндж. Линдси знал, но никогда не говорил, что боится не грабителей, а болезни, которая крала у него сына; и поскольку он был бессилен побороть рак, он втайне мечтал о враге, которого можно было бы прикончить с помощью пистолета.

Браунинги никогда не использовались нигде, кроме как на стрельбище. Он настоял, чтобы Линдси училась стрелять вместе с ним. Но ни один из них даже не практиковался в стрельбе по мишеням в течение года или двух.

“Ты действительно думаешь, что это разумно?” - спросила она, указывая на пистолеты.

Он был немногословен. “Да”.

“Может быть, нам стоит позвонить в полицию”.

“Мы уже обсуждали, почему мы не можем”.

“И все же, возможно, стоит попробовать”.

“Они нам не помогут. Не могут”.

Она знала, что он был прав. У них не было доказательств, что они в опасности.

Кроме того, ” сказал он, не сводя глаз с пистолета и вводя в ствол трубчатую щетку, “ когда я впервые начал чистить это, я включил телевизор, чтобы составить компанию. Утренние новости ”.

Маленький сервиз, стоявший на выдвижной поворотной полке в конце большинства кухонных шкафчиков, сейчас был выключен.

Линдси не спросила его, что было в новостях. Она боялась, что ей будет жаль это услышать, и была убеждена, что уже знает, что он ей скажет.

Наконец, оторвав взгляд от пистолета, Хэтч сказал: “Прошлой ночью они нашли Стивена Хонелла. Привязанного к четырем углам кровати и забитого до смерти каминной кочергой”.

Сначала Линдси была слишком потрясена, чтобы двигаться. Затем она была слишком слаба, чтобы продолжать стоять. Она выдвинула стул из-за стола и уселась на него.

Вчера какое-то время она ненавидела Стивена Хонелла так сильно, как никогда никого в своей жизни. Еще. Теперь она не испытывала к нему никакой враждебности. Только жалость. Он был неуверенным в себе человеком, скрывавшим свою неуверенность от самого себя за маской презрительного превосходства. Он был мелочным и порочным, возможно, хуже, но теперь он был мертв; и смерть была слишком суровым наказанием за его ошибки.

Она сложила руки на столе и опустила на них голову. Она не могла плакать из—за Хонелла, потому что ей ничего в нем не нравилось - кроме его таланта. Если угасания его таланта было недостаточно, чтобы вызвать слезы, это, по крайней мере, навеяло на нее пелену отчаяния.

“Рано или поздно, - сказал Хэтч, - этот сукин сын придет за мной”.

Линдси подняла голову, хотя казалось, что она весит тысячу фунтов. “Но почему?”

“Я не знаю. Может быть, мы никогда не узнаем почему, никогда не поймем этого. Но каким-то образом мы с ним связаны, и в конце концов он придет ”.

“Пусть с ним разбираются копы”, - сказала она, с болью осознавая, что власти им не помогут, но упрямо не желая расставаться с этой надеждой.

“Копы не могут его найти”, - мрачно сказал Хэтч. “Он смок”.

“Он не придет”, - сказала она, желая, чтобы это было правдой.

“Может быть, не завтра. Может быть, не на следующей неделе и даже не в следующем месяце. Но так же верно, как то, что солнце встает каждое утро, он придет. И мы будем готовы к нему ”.

“Сможем ли мы?” - удивилась она.

“Очень готово”.

“Помни, что ты сказал прошлой ночью”.

Он снова оторвал взгляд от пистолета и встретился с ней взглядом. “Что?”

“Что, возможно, он не просто обычный человек, что он, возможно, вернулся с тобой автостопом ... откуда-то еще”.

“Я думал, ты отвергла эту теорию”.

“Я это сделал. Я не могу в это поверить. Но ты? Правда?”

Вместо ответа он продолжил чистить Браунинг.

Она сказала: “Если ты веришь в это, хотя бы наполовину веришь в это, вообще хоть сколько—нибудь веришь в это - тогда какая польза от пистолета?”

Он не ответил.

“Как пули могут остановить злого духа?” - настаивала она, чувствуя, что ее воспоминание о том, как она проснулась и отвела Реджину в школу, было всего лишь частью продолжающегося сна, как будто она оказалась перед дилеммой не в реальной жизни, а в кошмарном сне. “Как можно остановить нечто из загробного мира одним оружием?”

“Это все, что у меня есть”, - сказал он.


* * *


Как и многие врачи, Йонас Найберн не работал в приемные часы и не проводил операцию в среду. Однако он никогда не проводил вторую половину дня за гольфом, парусным спортом или игрой в карты в загородном клубе. Он использовал среду, чтобы разобраться с бумажной работой или написать исследовательские работы и тематические исследования, связанные с проектом реанимационной медицины в Главном управлении округа Ориндж.

В ту первую среду мая он планировал провести восемь или десять напряженных часов в кабинете своего дома на Спайгласс-Хилл, где он прожил почти два года после потери семьи. Он надеялся закончить написание статьи, с которой собирался выступить на конференции в Сан-Франциско восьмого мая.

Большие окна в комнате, обшитой тиковыми панелями, выходили на Корона-дель-Мар и Ньюпорт-Бич внизу. Через двадцать шесть миль серой воды с зелеными и голубыми прожилками на фоне неба высились темные частоколы острова Санта-Каталина, но они не могли заставить бескрайний Тихий океан казаться менее огромным или менее уничижительным, чем если бы их там не было.

Он не потрудился задернуть шторы, потому что панорама никогда его не отвлекала. Он купил эту недвижимость, потому что надеялся, что роскошь дома и великолепный вид из окон сделают жизнь красивой и достойной того, чтобы ею жить, несмотря на великую трагедию. Но только его работа могла сделать это за него, и поэтому он всегда направлялся прямо туда, едва взглянув в окно.

В то утро он не мог сосредоточиться на белых словах на синем фоне экрана своего компьютера. Однако его мысли были устремлены не к тихоокеанским пейзажам, а к его сыну Джереми.

В тот пасмурный весенний день два года назад, когда он вернулся домой и обнаружил, что Марион и Стефани избивали ножом так часто и так жестоко, что их невозможно было оживить, когда он обнаружил в гараже потерявшего сознание Джереми, насаженного на зажатый в тисках нож и быстро истекающего кровью, Джонас не винил неизвестного сумасшедшего или грабителей, застигнутых врасплох на месте преступления. Он сразу понял, что убийцей был подросток, прислонившийся к рабочему столу, и его жизнь капала на бетонный пол. Что—то было не так с Джереми-отсутствующее в нем — всю его жизнь, отличие, которое с годами становилось все более заметным и пугающим, хотя Джонас так долго пытался убедить себя, что отношение и действия мальчика были проявлениями обычного бунтарства. Но безумие отца Джонаса, перескочившее через одно поколение, снова проявилось в испорченных генах Джереми.

Мальчик выжил после извлечения ножа и бешеной поездки на машине скорой помощи в больницу округа Ориндж, которая находилась всего в нескольких минутах езды. Но он умер на носилках, когда его везли по больничному коридору.

Джонас недавно убедил больницу создать специальную реанимационную бригаду. Вместо того, чтобы использовать байпасный аппарат для подогрева крови мертвого мальчика, они использовали его для рециркуляции охлажденной крови в его тело, поспешив резко снизить температуру его тела, чтобы отсрочить разрушение клеток и повреждение мозга до проведения операции. Кондиционер был полностью выключен на пятьдесят, по бокам от пациента были разложены пакеты с колотым льдом, и Джонас лично вскрыл ножевую рану, чтобы найти — и устранить — повреждения, которые помешали бы реанимации.

Возможно, в то время он знал, почему так отчаянно хотел спасти Джереми, но впоследствии он так и не смог полностью и ясно понять свои мотивы.

"Потому что он был моим сыном, - иногда думал Джонас, - и, следовательно, я нес за него ответственность".

Но какой родительской ответственностью он был обязан убийце своей дочери и жены?

Я спас его, чтобы спросить почему, вырвать у него объяснение, говорил себе Джонас в другие моменты.

Но он знал, что нет ответа, который имел бы смысл. Ни философы, ни психологи — даже сами убийцы — никогда за всю историю не были в состоянии дать адекватного объяснения ни одному акту чудовищного социопатического насилия.

На самом деле единственным убедительным ответом было то, что человеческий вид был несовершенен, запятнан и носил в себе семена собственного разрушения. Церковь назвала бы это наследием Змея, восходящим ко временам Сада и Грехопадения. Ученые ссылались бы на тайны генетики, биохимии, фундаментальных действий нуклеотидов. Возможно, они оба говорили об одном и том же пятне, просто описывая его в разных терминах. Джонасу казалось, что этот ответ, будь то от ученых или богословов, всегда был неудовлетворительным точно таким же образом и в той же степени, поскольку он не предлагал никакого решения, не предписывал никаких профилактических мер. Кроме веры в Бога или в потенциал науки.

Независимо от причин, побудивших его совершить тот поступок, который он совершил, Джонас спас Джереми. Мальчик был мертв тридцать одну минуту, что не является абсолютным рекордом даже в те дни, потому что молодая девушка из Юты уже была реанимирована после шестидесяти шести минут пребывания в объятиях Смерти. Но у нее было сильное переохлаждение, в то время как Джереми умер теплым, что, в любом случае, сделало этот подвиг своеобразным рекордом. На самом деле, пробуждение после тридцати одной минуты теплой смерти было таким же чудесным, как и пробуждение после восьмидесяти минут холодной смерти. Его собственный сын и Хэтч Харрисон были самыми удивительными успехами Джонаса на сегодняшний день — если первый можно назвать успехом.

Десять месяцев Джереми лежал в коме, его кормили внутривенно, но он мог дышать самостоятельно и в остальном не нуждался в аппаратах жизнеобеспечения. В начале этого периода его перевели из больницы в высококачественный дом престарелых.

В течение этих месяцев Джонас мог подать прошение в суд, чтобы мальчика перестали кормить внутривенно. Но Джереми погиб бы от голода или обезвоживания, и иногда даже пациент в коматозном состоянии может испытывать боль от такой жестокой смерти, в зависимости от глубины его ступора. Джонас не был готов стать причиной этой боли. Что еще более коварно, на таком глубоком уровне, что даже он сам осознал это гораздо позже, он страдал от эгоистичного представления о том, что он все еще может извлечь из мальчика — если мальчик когда—нибудь проснется - объяснение социопатического поведения, которое ускользало от всех других искателей в истории человечества. Возможно, он думал, что обретет большее понимание благодаря своему уникальному опыту общения с безумием своего отца и его сына, осиротевшего и раненого первым, овдовевшего вторым. В любом случае, он оплачивал счета в доме престарелых. И каждое воскресенье днем он сидел у постели своего сына, глядя на бледное, безмятежное лицо, в котором он мог видеть так много от себя.

Через десять месяцев Джереми пришел в сознание. Из-за повреждения головного мозга у него была афазия, он не мог говорить или читать. Он не знал своего имени и как оказался там, где оказался. Он отреагировал на свое отражение в зеркале так, как будто это было лицо незнакомого человека, и он не узнал своего отца. Когда полиция пришла допрашивать его, он не проявил ни вины, ни понимания. Он проснулся тупицей, его интеллектуальные способности были сильно снижены по сравнению с тем, какими они были раньше, он был невнимателен, легко сбивался с толку.

Он энергично жаловался жестами на сильную боль в глазах и чувствительность к яркому свету. Офтальмологическое обследование выявило любопытную — действительно, необъяснимую — дегенерацию радужной оболочки. Сократительная мембрана, по-видимому, была частично разъедена. Сфинктер зрачка — мышца, заставляющая радужку сокращаться, тем самым сужая зрачок и пропуская в глаз меньше света, — практически атрофировался. Кроме того, расширяющие зрачки сузились, широко открыв радужную оболочку. А соединение между мышцей-расширителем и глазодвигательным нервом было сращено, что практически лишило глаз возможности уменьшать количество поступающего света. Это заболевание было беспрецедентным и имело дегенеративный характер, что делало хирургическую коррекцию невозможной. Мальчику были предоставлены солнцезащитные очки с сильно затемненными стеклами. Даже тогда он предпочитал проводить дневные часы только в комнатах, где металлические жалюзи или тяжелые портьеры могли закрыть окна.

Невероятно, но Джереми стал любимцем персонала реабилитационной больницы, в которую его перевели через несколько дней после пробуждения в доме престарелых. Они были склонны жалеть его из-за болезни глаз и из-за того, что он был таким красивым мальчиком, который так низко пал. Кроме того, теперь у него был милый темперамент застенчивого ребенка, результат потери его IQ, и не было никаких признаков его былого высокомерия, холодного расчета и тлеющей враждебности.

Более четырех месяцев он ходил по коридорам, помогал медсестрам с простыми заданиями, безрезультатно боролся с логопедом, часами смотрел в ночное окно, ел достаточно хорошо, чтобы покрыться плотью на костях, и занимался в тренажерном зале по вечерам почти при выключенном свете. Его истощенное тело восстановилось, а соломенно-сухие волосы вновь обрели свой блеск.

Почти десять месяцев назад, когда Джонас начал задаваться вопросом, куда можно поместить Джереми, когда он больше не сможет получать пользу от физической или трудотерапии, мальчик исчез. Хотя ранее он не проявлял желания выходить за пределы реабилитационной больницы, однажды ночью он вышел незамеченным и больше не возвращался.

Джонас предполагал, что полиция быстро разыщет мальчика. Но они интересовались им только как пропавшим человеком, а не как подозреваемым в убийстве. Если бы к нему вернулись все его способности, они сочли бы его одновременно угрозой и скрывающимся от правосудия, но его продолжающиеся — и, по-видимому, постоянные - психические отклонения были своего рода иммунитетом. Джереми уже не был тем человеком, каким был, когда были совершены преступления; с его ограниченными интеллектуальными способностями, неспособностью говорить и соблазнительно простой личностью ни одно жюри присяжных никогда не вынесло бы обвинительного приговора.

Расследование исчезновения человека вообще не было расследованием. Силы полиции должны были быть направлены на немедленные и серьезные преступления.

Хотя копы полагали, что мальчик, вероятно, заблудился, попал в руки не тех людей и его уже эксплуатировали и убили, Джонас знал, что его сын жив. И в глубине души он знал, что в мире разгуливает не улыбающийся тупица, а хитрый, опасный и чрезвычайно больной молодой человек.

Они все были обмануты.

Он не мог доказать, что заторможенность Джереми была притворством, но в глубине души он знал, что позволил себя одурачить. Он принял нового Джереми, потому что, когда дошло до дела, он не смог вынести мучений от необходимости противостоять тому Джереми, который убил Мэрион и Стефани. Самым неопровержимым доказательством его собственного соучастия в мошенничестве Джереми был тот факт, что он не попросил сделать компьютерную томографию, чтобы определить точный характер повреждения мозга. В то время он сказал себе, что значение имеет только сам факт повреждения, а не его точная этиология. Невероятная реакция для любого врача, но не такая уж невероятная для отца, который не желал встречаться лицом к лицу с монстром внутри своего сына.

И теперь монстр был выпущен на свободу. У него не было доказательств, но он знал. Джереми был где-то там. Прежний Джереми.

В течение десяти месяцев он разыскивал своего сына через три детективных агентства, потому что разделял моральную, хотя и не юридическую ответственность за любые преступления, совершенные мальчиком. Первые два агентства ни к чему не пришли, в конце концов придя к выводу, что их неспособность напасть на след означает, что никакого следа не существует. Мальчик, как они сообщили, скорее всего, был мертв.

Третье, Morton Redlow, было магазином для одного человека. Хотя Редлоу и не был таким блестящим, как более крупные агентства, он обладал бульдожьей решимостью, которая вселяла в Джонаса веру в то, что прогресс будет достигнут. А на прошлой неделе Редлоу намекнул, что он кое-что нащупал, что к выходным у него будут конкретные новости.

С тех пор о детективе ничего не было слышно. Он не отвечал на сообщения, оставленные на его автоответчике.

Теперь, отвернувшись от компьютера и документа конференции, над которым он был не в состоянии работать, Джонас поднял телефонную трубку и снова набрал номер детектива. Он достал запись. Но он больше не мог оставлять свое имя и номер телефона, потому что входящая лента на автоответчике Редлоу уже была полна сообщений. Это прервало его связь.

У Джонаса было нехорошее предчувствие насчет детектива.

Он положил трубку, встал из-за стола и подошел к окну. Его настроение было настолько подавленным, что он сомневался, что его можно поднять чем-то таким простым, как великолепный вид, но он был готов попробовать. Каждый новый день был наполнен гораздо большим страхом, чем предыдущий, он нуждался во всей возможной помощи, чтобы просто выспаться ночью и встать утром.

Отражения утреннего солнца серебристыми нитями переливались на набегающих волнах, как будто море было огромным куском колышущейся серо-голубой ткани с переплетенными металлическими нитями.

Он сказал себе, что Редлоу опоздал со своим отчетом всего на несколько дней, меньше чем на неделю, беспокоиться не о чем. Отказ отвечать на сообщения автоответчика может означать только то, что детектив был болен или озабочен личным кризисом.

Но он знал. Редлоу нашел Джереми и, несмотря на все предупреждения Джонаса, недооценил мальчика.

Яхта с белыми парусами направлялась вдоль побережья на юг. Большие белые птицы кружили в небе позади корабля, ныряя в море и снова выныривая, без сомнения, ловя рыбу при каждом погружении. Грациозные и свободные, птицы представляли собой прекрасное зрелище, хотя, конечно, не для рыб. Не для рыб.


* * *


Линдси отправилась в свою студию, расположенную между хозяйской спальней и комнатой рядом с комнатой Реджины. Она передвинула свой высокий табурет от мольберта к доске для рисования, открыла альбом для рисования и начала планировать свою следующую картину.

Она чувствовала, что важно сосредоточиться на своей работе, не только потому, что создание произведений искусства могло успокоить душу так же верно, как и их оценка, но и потому, что соблюдение повседневной рутины было единственным способом, которым она могла попытаться отодвинуть силы иррациональности, которые, казалось, нахлынули, как черные потоки, в их жизнь. На самом деле ничто не может зайти слишком далеко — не так ли? — если бы она просто продолжала рисовать, пить свой обычный черный кофе, есть три раза в день, мыть посуду, когда ее нужно мыть, чистить зубы на ночь, принимать душ и пользоваться дезодорантом по утрам.Как могло какое-то смертоносное существо из Потустороннего мира вторгнуться в упорядоченную жизнь? Конечно, упыри и призраки, гоблины и монстры не имели власти над теми, кто был должным образом ухожен, дезодорирован, фторирован, одет, накормлен, трудоустроен и мотивирован.

Это было то, во что она хотела верить. Но когда она попыталась сделать набросок, то не смогла унять дрожь в руках.

Хонелл был мертв.

Купер был мертв.

Она продолжала смотреть на окно, ожидая увидеть, что паук вернулся. Но там не было ни снующей черной фигуры, ни кружева новой паутины. Только стекло. Верхушки деревьев и голубое небо за ними.

Через некоторое время зашел Хэтч. Он обнял ее сзади и поцеловал в щеку.

Но он был в торжественном, а не романтическом настроении. У него был с собой один из браунингов. Он положил пистолет на крышку ее шкафчика с припасами. “Возьми это с собой, если выйдешь из комнаты. Он не собирается приходить днем. Я знаю это. Я чувствую это. Как будто он вампир или что-то в этом роде, ради Бога. Но все равно быть осторожным не помешает, особенно когда ты здесь один. ”

Она сомневалась, но сказала: “Хорошо”.

“Я ненадолго ухожу. Пройтись по магазинам”.

“Для чего?” Она повернулась на своем табурете лицом к нему.

“У нас недостаточно боеприпасов для пушек”.

“У обоих полные обоймы”.

“Кроме того, я хочу раздобыть дробовик”.

“Люк! Даже если он придет, а он, вероятно, этого не сделает, это не будет войной. Если мужчина врывается в ваш дом, это вопрос одного-двух выстрелов, а не решающего сражения.

Стоя перед ней, он был непреклонен с каменным лицом. “Правильный дробовик - лучшее из всех видов оружия для домашней обороны. Тебе не обязательно быть хорошим стрелком. Его заводит размах. Я точно знаю, какой мне нужен. Это короткоствольный пистолет с пистолетной рукояткой и ...

Она положила одну руку ему на грудь в жесте “остановись”. “Ты пугаешь меня до чертиков”.

“Хорошо. Если нам страшно, мы, скорее всего, будем более бдительными, менее беспечными ”.

“Если ты действительно думаешь, что здесь опасно, то нам не следует приводить сюда Реджину”.

“Мы не можем отправить ее обратно в больницу Святого Томаса”, - сразу же сказал он, как будто уже обдумал это.

“Только до тех пор, пока это не будет решено”.

“Нет.” Он покачал головой. “Реджина слишком чувствительна, ты это знаешь, слишком хрупка, слишком быстро воспринимает все как отказ. Возможно, мы не сможем заставить ее понять — и тогда она может не дать нам второго шанса ”.

“Я уверен, что она...”

Кроме того, нам пришлось бы что-то сказать приюту. Если бы мы состряпали какую—нибудь ложь - а я не могу представить, какую именно, — они бы поняли, что мы их обманываем. Они бы задались вопросом, почему. Довольно скоро они начали бы сомневаться в своем одобрении нас. И если бы мы сказали им правду, начали болтать об экстрасенсорных видениях и телепатической связи с психопатами-убийцами, они бы списали нас со счетов как парочку чокнутых и никогда бы нам ее не вернули ”.

Он все продумал.

Линдси знала, что то, что он сказал, было правдой.

Он снова легонько поцеловал ее. “Я вернусь через час. Максимум через два”.

Когда он ушел, она некоторое время смотрела на пистолет.

Затем она сердито отвернулась от него и взяла карандаш. Она вырвала страницу из большого планшета для рисования. Новая страница была пустой. Белой и чистой. Такой она и осталась.

Нервно прикусив губу, она посмотрела на окно. Никакой паутины. Никакого паука. Только стеклянное стекло. Верхушки деревьев и голубое небо за ними.

До этого момента она никогда не осознавала, что девственно голубое небо может быть зловещим.


* * *


Для вентиляции были предусмотрены два экранированных вентиляционных отверстия на чердаке гаража. Нависающая крыша и плотная сетчатая сетка не позволяли солнцу проникать внутрь, но какой-то тусклый свет проникал вместе со слабыми потоками прохладного утреннего воздуха.

Свет не беспокоил Вассаго, отчасти потому, что его гнездо было образовано грудами коробок и мебели, которые не позволяли ему видеть вентиляционные отверстия. В воздухе пахло сухим деревом и старым картоном.

Ему было трудно заснуть, поэтому он попытался расслабиться, представив, какой прекрасный огонь могло бы разжечь содержимое чердака гаража. Его богатое воображение позволяло легко представить языки красного пламени, спирали оранжевого и желтого цветов и резкий хлопок пузырьков сока, взрывающихся на горящих стропилах. Картон, упаковочная бумага и горючие памятные вещи исчезли в бесшумно поднимающейся завесе дыма с бумажным потрескиванием, похожим на маниакальные аплодисменты миллионов в каком-то темном и далеком театре. Хотя пожар был у него в голове, ему пришлось прищурить глаза от призрачного света.

Однако фантазия о пожаре его не развлекала — возможно, потому, что чердак был бы заполнен просто горящими вещами, простыми безжизненными предметами. Что в этом было интересного?

Восемнадцать человек сгорели заживо - или были затоптаны — в Доме с Привидениями в ночь, когда Тод Леддербек погиб в пещере Многоножки. Там был пожар.

Он избежал всех подозрений в смерти ракетного жокея и катастрофе в Доме с привидениями, но он был потрясен последствиями своей ночи игр. Смерти в Fantasy World были на первых полосах новостей по меньшей мере две недели и были основной темой разговоров в школе примерно месяц. Парк временно закрылся, вновь открылся из-за плохой работы, снова закрылся на реконструкцию, вновь открылся из-за продолжающейся низкой посещаемости и, в конце концов, два года спустя стал жертвой дурной рекламы и череды судебных исков. Несколько тысяч человек потеряли работу. И миссис У Леддербек случился нервный срыв, хотя Джереми полагал, что это было частью ее игры, притворяться, что она действительно любила Тода, то же самое дерьмовое лицемерие, которое он видел в каждом.

Но Джереми потрясло другое, более личное. Сразу после долгой бессонной ночи, последовавшей за его приключениями в Fantasy World, ближе к утру он понял, что потерял контроль. Не тогда, когда он убил Тода. Он знал, что это правильно и хорошо, Мастер Игры доказывает свое мастерство. Но с того момента, как он вытащил Тода из "Многоножки", он был пьян властью, носясь по парку в состоянии, похожем на то, каким, по его представлениям, он был бы после того, как выпил пару банок пива. Его прихлопнули, облепленный, измученный, совершенно опустошенный, оскверненный, вонючий от власти, ибо он взял на себя роль Смерти и стал тем, кого боялись все люди. Этот опыт был не только опьяняющим: он вызывал привыкание; он хотел повторить его на следующий день, и еще через день, и каждый день до конца своей жизни. Он хотел снова поджечь кого-нибудь, и он хотел узнать, каково это - отнимать жизнь острым лезвием, пистолетом, молотком, голыми руками.В ту ночь он рано достиг половой зрелости, возбужденный фантазиями о смерти, испытывающий оргазм при мысли об убийствах, которые еще не были совершены. Потрясенный тем первым сексуальным спазмом и вытекшей из него жидкостью, он, наконец, понял к рассвету, что Мастер Игры не только должен уметь убивать без страха, но и контролировать мощное желание убивать снова, которое возникло после того, как он убил однажды.

То, что убийство сошло ему с рук, доказало его превосходство над всеми остальными игроками, но он не смог бы продолжать выходить сухим из воды, если бы вышел из-под контроля, обезумел, как один из тех парней, которых вы видели в новостях, который открыл огонь из полуавтоматического оружия по толпе в торговом центре. Это был не Мастер. Это был дурак и неудачник. Мастер должен выбирать, с большой осторожностью выбирать свои цели и уничтожать их со стилем.

Теперь, лежа на чердаке гаража на куче сложенных тряпок, он думал о том, что Мастер должен быть подобен пауку. Выбирай место для убийства. Плети свою паутину. Успокоиться, поджать свои длинные ноги, сделать из себя маленькую и незначительную вещицу ... и ждать.

Множество пауков делило с ним чердак. Даже в полумраке они были видны его чрезвычайно чувствительным глазам. Некоторые из них были удивительно трудолюбивы. Другие были живы, но коварно неподвижны, как смерть. Он чувствовал родство с ними. Его младшие братья.


* * *


Оружейный магазин был настоящей крепостью. Табличка возле входной двери предупреждала, что помещение охраняется мультисистемной бесшумной сигнализацией, а ночью - служебными собаками. На окнах были приварены стальные решетки. Хэтч заметил, что дверь была толщиной не менее трех дюймов, деревянная, но, вероятно, со стальным сердечником, и что три петли с внутренней стороны, по-видимому, были рассчитаны на использование в батисфере, чтобы выдерживать давление в тысячи тонн глубоко под водой. Хотя на открытых полках было много товаров, связанных с оружием, винтовки, дробовики и пистолеты находились в запертых стеклянных витринах или надежно закреплены цепями на открытых настенных стеллажах. Видеокамеры были установлены под потолком в каждом из четырех углов длинной главной комнаты, все за толстыми листами пуленепробиваемого стекла.

Магазин был защищен лучше, чем банк. Хэтч задумался, не жил ли он во времена, когда оружие привлекало воров больше, чем сами деньги.

Четверо продавцов были приятными людьми с непринужденным товариществом между собой и простыми манерами общения с клиентами. Они носили рубашки с прямым подолом поверх брюк. Возможно, они ценили комфорт. Или, может быть, у каждого был пистолет в кобуре под рубашкой, заткнутой за поясницу.

Хэтч купил короткоствольное помповое ружье Mossberg 12-го калибра с пистолетной рукояткой.

“Идеальное оружие для самообороны”, - сказал ему продавец. “У вас есть это, вам больше ничего не нужно”.

Хэтч предположил, что он должен быть благодарен, что живет в эпоху, когда правительство обещало защищать своих граждан даже от таких незначительных угроз, как радон в подвале и конечные экологические последствия вымирания одноглазой синехвостой мошки. В менее цивилизованную эпоху — скажем, на рубеже веков — ему, без сомнения, потребовался бы склад с сотнями единиц оружия, тонна взрывчатки и кольчужный жилет, чтобы открывать дверь.

Он решил, что ирония - это горькая форма юмора и не в его вкусе. По крайней мере, не в его нынешнем настроении.

Он заполнил необходимые федеральные формы и формы штата, расплатился кредитной картой и ушел с "Моссбергом", набором для чистки и коробками патронов к браунингам, а также дробовиком. Дверь магазина за его спиной захлопнулась с тяжелым стуком, как будто он выходил из хранилища.

Положив покупки в багажник "Мицубиси", он сел за руль, завел двигатель — и замер, держа руку на рычаге переключения передач. За лобовым стеклом маленькая автостоянка исчезла. Оружейного магазина там больше не было.

Словно могущественный колдун наложил злое заклятие, солнечный день исчез. Хэтч оказался в длинном, жутко освещенном туннеле. Он выглянул в боковое окно, повернулся, чтобы проверить заднее, но иллюзия или галлюцинация — что бы это ни было, черт возьми, — окутала его, такая же реалистичная в деталях, как и парковка.

Когда он посмотрел вперед, перед ним был длинный склон, в центре которого проходила узкоколейная железнодорожная колея. Внезапно машина начала двигаться, как будто это был поезд, поднимающийся на этот холм.

Хэтч нажал ногой на педаль тормоза. Никакого эффекта.

Он закрыл глаза, сосчитал до десяти, слушая, как с каждой секундой сильнее бьется его сердце, и безуспешно пытаясь заставить себя расслабиться. Когда он открыл глаза, туннель все еще был там.

Он выключил двигатель машины. Он услышал, как он заглох. Машина продолжала двигаться.

Тишина, последовавшая за прекращением шума двигателя, была краткой. Раздался новый звук: клац-клац, клац-клац, клац-клац.

Слева раздался нечеловеческий вопль, и краем глаза Хэтч уловил угрожающее движение. Он резко повернул голову в его сторону. К своему изумлению, он увидел совершенно чужеродную фигуру, бледно-белого слизняка размером с человека. Оно встало на дыбы и завизжало на него круглой пастью, полной зубов, которые вращались, как острые лезвия в мусоропроводе. Точно такой же зверь завизжал из ниши в стене туннеля справа от него, и еще больше их впереди, а за ними другие монстры других форм, бормочущие, улюлюкающие, рычащие, визжащие, когда он проходил мимо них.

Несмотря на свою дезориентацию и ужас, он понял, что гротескные предметы вдоль стен туннеля были механическими животными, а не реальными. И когда это понимание дошло до него, он, наконец, узнал знакомый звук. Клац-клац, клац-клац. Он катался на крытых американских горках, но в своей машине, двигаясь со снижающейся скоростью к высшей точке, а впереди было стремительное падение.

Он не спорил с самим собой о том, что этого не могло быть, не пытался встряхнуться или прийти в себя. Он уже не мог отрицать. Он понял, что ему не нужно верить в этот опыт, чтобы гарантировать его продолжение; он будет прогрессировать независимо от того, верит он в это или нет, поэтому он мог с таким же успехом стиснуть зубы и пройти через это.

То, что он перестал отрицать, не означало, однако, что он перестал бояться. Он был напуган до смерти.

На мгновение он подумал о том, чтобы открыть дверцу машины и выйти. Возможно, это разрушило бы чары. Но он не стал этого делать, потому что боялся, что, выйдя из машины, окажется не на парковке перед оружейным магазином, а в туннеле, и что машина продолжит подъем без него. Потерять контакт со своим маленьким красным Mitsubishi может быть все равно что захлопнуть дверь перед реальностью, навсегда погрузившись в видение, из которого нет выхода, нет пути назад.

Машина миновала последнего механического монстра. Она достигла вершины наклонной дорожки. Протиснулась сквозь пару вращающихся дверей. В темноту. Двери за ней закрылись. Машина поползла вперед.

Вперед. Вперед. Внезапно оно упало, как будто в бездонную яму.

Хэтч закричал, и с его криком темнота рассеялась. Снова появился желанный солнечный весенний день. Автостоянка. Оружейный магазин.

Его руки были так крепко сжаты на руле, что заболели.


* * *


Все утро Вассаго скорее бодрствовал, чем спал. Но когда он задремал, он снова оказался в Многоножке, в ту славную ночь.

В дни и недели, последовавшие за смертями в Fantasy World, он, без сомнения, показал себя Мастером, проявляя железный контроль над своим навязчивым желанием убивать. Одного воспоминания об убитом было достаточно, чтобы ослабить периодическое давление, которое нарастало в нем. Сотни раз он заново переживал чувственные подробности каждой смерти, временно утоляя свою горячую потребность. И знание того, что он убьет снова, в любой момент, когда сможет сделать это, не вызывая подозрений, было дополнительным ограничением потакания своим желаниям.

Он больше никого не убивал в течение двух лет. Затем, когда ему было четырнадцать, он утопил другого мальчика в летнем лагере. Парень был меньше и слабее, но он хорошо дрался. Когда его нашли плавающим лицом вниз в пруду, об этом говорили в лагере до конца того месяца. Вода могла быть такой же захватывающей, как огонь.

Когда ему было шестнадцать и у него были водительские права, он потерял двух транзитных пассажиров, оба путешествовали автостопом, один в октябре, другой за пару дней до Дня Благодарения. Парень в ноябре был обычным студентом колледжа, который ехал домой на каникулы. Но тот, другой, был кем-то другим, хищником, который думал, что наткнулся на глупого и наивного старшеклассника, который доставит ему немного острых ощущений. Джереми пустил в ход ножи против них обоих.

В семнадцать лет, когда он открыл для себя сатанизм, он не мог вдоволь наслушаться о нем, с удивлением обнаружив, что его тайная философия была кодифицирована и принята подпольными культами. О, были относительно безобидные формы, распространяемые безвольными слабаками, которые просто искали способ поиграть на пороке, оправдание гедонизма. Но существовали и настоящие верующие, приверженные истине о том, что Богу не удалось создать людей по Своему образу и подобию, что большая часть человечества эквивалентна стаду крупного рогатого скота, что эгоизм достоин восхищения, что удовольствие является единственной стоящей целью и что величайшим удовольствием является жестокое проявление власти над другими.

Как уверял его один частный том, высшее проявление власти - уничтожить тех, кто тебя породил, тем самым разорвав узы семейной “любви”. В книге говорилось, что человек должен как можно яростнее отвергнуть все лицемерие правил, законов и благородных чувств, по которым другие люди притворялись, что живут. Принятие этого совета близко к сердцу было тем, что принесло ему место в Аду, из которого его вытащил отец.

Но вскоре он снова окажется там. Еще несколько смертей, особенно две, принесут ему репатриацию в страну тьмы и проклятых.

С течением дня на чердаке становилось все теплее.

Несколько жирных мух жужжали взад и вперед по его тенистому убежищу, и некоторые из них навсегда уселись на ту или иную заманчивую, но липкую паутину, которая покрывала стыки стропил. Затем пауки зашевелились.

В теплом замкнутом пространстве дремота Вассаго превратилась в более глубокий сон с более яркими сновидениями. Огонь и вода, клинок и пуля.


* * *


Присев на корточки в углу гаража, Хэтч просунул руку между двумя азалиями и открыл крышку блока управления ландшафтным освещением. Он настроил таймер так, чтобы огни на дорожке и кустарниках не гасли в полночь. Теперь они будут гореть до восхода солнца.

Он закрыл металлическую коробку, встал и оглядел тихую, ухоженную улицу. Все было гармонично. У каждого дома была черепичная крыша коричневых, песочных и персиковых тонов, а не более яркая оранжево-красная черепица, как во многих старых калифорнийских домах. Оштукатуренные стены были кремового цвета или в узком диапазоне согласованных пастельных тонов, указанных в “Соглашениях, конвенциях и ограничениях”, прилагаемых к договору дарения и закладной. Газоны были зелеными и недавно подстриженными, цветочные клумбы ухоженными, а деревья аккуратно подстриженными.Было трудно поверить, что неописуемое насилие могло когда-либо вторгнуться из внешнего мира в такое упорядоченное, высокомобильное сообщество, и немыслимо, чтобы что-то сверхъестественное могло бродить по этим улицам. Обычная обстановка района была настолько прочной, что казалось, будто его окружают каменные валы, увенчанные зубцами.

Не в первый раз он подумал, что Линдси и Реджина могли бы быть там в полной безопасности — если бы не он. Если безумие вторглось в эту крепость нормальности, он открыл ей дверь. Возможно, он сам был сумасшедшим; возможно, его странные переживания были не чем иным, как экстрасенсорными видениями, просто галлюцинациями безумного разума. Он поставил бы все, что у него было, на свое здравомыслие - хотя также не мог отрицать ничтожную вероятность того, что проиграет пари. В любом случае, был он сумасшедшим или нет, он был каналом для любого насилия, которое могло обрушиться на них, и, возможно, им было бы лучше , если бы они на время ушли, держались на некотором расстоянии от него, пока это безумное дело не будет улажено.

Отослать их прочь казалось мудрым и ответственным — за исключением того, что тихий голос глубоко внутри него говорил против такого варианта. У него было ужасное предчувствие — или это было больше, чем предчувствие? — что убийца придет не за ним, а за Линдси и Реджиной. Если они куда-нибудь уйдут, только Линдси и девушка, этот монстр-убийца последует за ними, оставив Хэтча в одиночестве ждать развязки, которой никогда не будет.

Хорошо, тогда они должны были держаться вместе. Как семья. Подниматься или падать как одно целое.

Прежде чем уйти, чтобы забрать Реджину из школы, он медленно обошел дом, выискивая бреши в их обороне. Единственное, что он нашел, было незапертое окно в задней части гаража. Защелка долгое время болталась, и он собирался ее починить. Он достал кое-какие инструменты из одного из гаражных шкафов и работал с механизмом, пока засов не встал надежно в защелку.

Как он сказал Линдси ранее, он не думал, что человек из его видений придет так скоро, как сегодня вечером, возможно, даже не на этой неделе, возможно, не в течение месяца или дольше, но он придет в конце концов. Даже если до этого нежелательного визита оставались дни или недели, было приятно подготовиться.


2


Вассаго проснулся.

Даже не открывая глаз, он знал, что наступает ночь. Он чувствовал, как гнетущее солнце покидает мир и скрывается за краем горизонта. Когда он все-таки открыл глаза, последний угасающий свет, проникавший через вентиляционные отверстия на чердаке, подтвердил, что ночные воды поднимаются.


* * *


Хэтч обнаружил, что вести нормальную домашнюю жизнь, ожидая, что на него обрушится ужасающее, возможно, даже кровавое видение, настолько сильное, что на время затмит реальность, не совсем просто. Было трудно сидеть в уютной столовой, улыбаться, наслаждаться макаронами и хлебом с пармезаном, готовить с легким подтруниванием и вызывать хихиканье юной леди с серьезными серыми глазами - когда ты постоянно думал о заряженном дробовике, спрятанном в углу за ширмой для коромандели, или о пистолете на смежной кухне, на холодильнике, вне поля зрения глаз маленькой девочки.

Он задавался вопросом, как человек в черном войдет, когда он придет. Во-первых, ночью. Он выходил только ночью. Им не нужно было беспокоиться о том, что он будет преследовать Реджину в школе. Но стал бы он смело звонить в звонок или энергично стучать в дверь, когда они еще не спали и повсюду горел свет, надеясь застать их врасплох в цивилизованный час, когда они могли бы подумать, что это пришел на зов сосед? Или он подождет, пока они уснут, выключит свет и попытается проскользнуть сквозь их защиту, чтобы застать их врасплох?

Хэтч пожалел, что у них нет сигнализации, как в магазине. Когда они продали старый дом и переехали в новое место после смерти Джимми, им следовало сразу же позвонить Бринксу. Ценный антиквариат украшал каждую комнату. Но долгое время после того, как у них забрали Джимми, казалось, не имело значения, забрали ли что—нибудь — или вообще все - остальное.

На протяжении всего ужина Линдси была настоящим солдатом. Она съела горку ригатони так, словно у нее был аппетит, с которым Хэтч никак не мог справиться, и она заполняла его частые тревожные паузы естественной скороговоркой, делая все возможное, чтобы сохранить ощущение обычного вечера дома.

Регина была достаточно наблюдательна, чтобы понять, что что-то не так. И хотя она была достаточно жесткой, чтобы справиться практически с чем угодно, она также была заражена, по-видимому, хронической неуверенностью в себе, которая, вероятно, заставляла ее интерпретировать их беспокойство как неудовлетворенность ею.

Ранее Хэтч и Линдси обсудили, что они могли бы рассказать девушке о ситуации, с которой столкнулись, не тревожа ее больше, чем это было необходимо. Ответ, казалось, был: ничего. Она была с ними всего два дня. Она не знала их достаточно хорошо, чтобы устраивать такие безумства. Она услышит о кошмарах Хэтча, его галлюцинациях наяву, подрумяненном журнале, убийствах, обо всем этом и решит, что ее доверили паре сумасшедших.

В любом случае, на данном этапе ребенка не нужно было предупреждать. Они могли присматривать за ней; это было то, что они поклялись делать.

Хэтчу было трудно поверить, что всего три дня назад проблема с его повторяющимися кошмарами не казалась достаточно серьезной, чтобы отложить пробное усыновление. Но Хонелл и Купер тогда еще не были мертвы, и сверхъестественные силы казались лишь материалом для попкорновых фильмов и рассказов в National Enquirer.

В середине ужина он услышал шум на кухне. Щелчок и царапанье. Линдси и Реджина были вовлечены в напряженный разговор о том, была ли Нэнси Дрю, девушка-детектив из бесчисленных книг, “придурковатой девчонкой”, как считала Реджина, или же она была умной и сообразительной девушкой для своего времени, но просто старомодной, если посмотреть на нее с более современной точки зрения. Либо они были слишком поглощены своим спором, чтобы услышать шум на кухне, либо никакого шума не было, и ему это померещилось.

“Извините меня, - сказал он, вставая из-за стола, - я сейчас вернусь”.

Он толкнул вращающуюся дверь в большую кухню и подозрительно огляделся. Единственным движением в опустевшей комнате была слабая струйка пара, все еще поднимавшаяся из щели между откинутой крышкой и кастрюлей с острым соусом для спагетти, которая стояла на керамической подставке на стойке рядом с плитой.

Что-то тихо стукнуло в Г-образной гостиной, которая выходила на кухню. С того места, где он стоял, ему была видна часть этой комнаты, но не вся. Он бесшумно пересек кухню и прошел под аркой, на ходу снимая Браунинг калибра 9 мм с крышки холодильника.

В гостиной тоже было пусто. Но он был уверен, что второй шум ему не почудился. Он постоял мгновение, озираясь в замешательстве.

Его кожу покалывало, и он резко повернулся к короткому коридору, который вел из гостиной в фойе за входной дверью. Ничего. Он был один. Так почему же ему показалось, что кто-то прижал кубик льда к его затылку?

Он осторожно двинулся по коридору, пока не подошел к платяному шкафу. Дверь была закрыта. Прямо через холл находилась дамская комната. Эта дверь тоже была закрыта. Его тянуло в фойе, и ему хотелось довериться своей интуиции и двигаться дальше, но он не хотел оставлять за спиной ни одну из этих закрытых дверей.

Когда он рывком открыл дверцу шкафа, то сразу увидел, что там никого нет. Он чувствовал себя глупо с пистолетом, выставленным перед ним и направленным ни на что, кроме пары пальто на вешалках, изображая полицейского из фильма или что-то в этом роде. Лучше надеяться, что это был не последний ролик. Иногда, когда этого требовала история, они в конце концов убивали хорошего парня.

Он проверил дамскую комнату, обнаружил, что она тоже пуста, и прошел в фойе. Жуткое чувство все еще было с ним, но не так сильно, как раньше. Фойе было пустынно. Он взглянул на лестницу, но на ней никого не было.

Он заглянул в гостиную. Никого. Он мог видеть угол обеденного стола через арку в конце гостиной. Хотя он слышал, как Линдси и Реджина все еще обсуждали Нэнси Дрю, он не мог их видеть.

Он проверил кабинет, который также находился рядом со входом в фойе. И шкаф в кабинете. И дырочку для колен под столом.

Вернувшись в фойе, он попробовал открыть входную дверь. Она была заперта, как и должна была быть.

Ничего хорошего. Если он уже был таким нервным, каким, во имя Всего Святого, он будет через день или неделю? Линдси пришлось бы отрывать его от потолка только для того, чтобы каждый день поить утренним кофе.

Тем не менее, изменив маршрут, которым он только что прошел по дому, он остановился в гостиной, чтобы попробовать раздвижные стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик и на задний двор. Они были заперты, а защитная планка от взлома надлежащим образом вставлена в направляющую пола.

На кухне он еще раз попробовал открыть дверь в гараж. Она была не заперта, и снова ему показалось, что по его голове ползают пауки.

Он осторожно открыл дверь. В гараже было темно. Он нащупал выключатель, включил свет. Ряды больших люминесцентных ламп отбрасывали поток резкого света прямо по всей ширине комнаты, практически устраняя тени, не обнаруживая ничего необычного.

Переступив порог, он позволил двери легко закрыться за ним. Он осторожно прошел вдоль помещения, справа от него были большие раздвижные секционные ворота, слева - задние части двух автомобилей. Средняя кабинка была пуста.

Его рокпорты на резиновой подошве не издавали ни звука. Он ожидал застать врасплох кого-нибудь, притаившегося с дальней стороны одной из машин, но никто не прятался ни за одной из них.

В конце гаража, когда он миновал "Шевроле", он резко спрыгнул на пол и заглянул под машину. Он мог видеть всю комнату, а также под "Мицубиси". Никто не прятался ни под одним из автомобилей. Насколько он мог судить, учитывая, что шины создавали слепые зоны, никто, казалось, не обходил машины, чтобы не попадаться ему на глаза.

Он встал и повернулся к обычной двери в торцевой стене. Она выходила на боковой двор и была заперта на ригель, который поворачивался большим пальцем. Никто не мог войти этим путем.

Вернувшись к кухонной двери, он остановился в задней части гаража. Он проверил только два шкафа для хранения, которые имели высокие дверцы и были достаточно большими, чтобы обеспечить укрытие для взрослого мужчины. Ни один из них не был занят.

Он проверил оконную задвижку, которую починил ранее днем. Она была надежной, засов плотно сидел в вертикально установленной задвижке.

Он снова почувствовал себя глупо. Как взрослый мужчина, вовлеченный в мальчишескую игру, воображающий себя киногероем.

Как быстро бы он отреагировал, если бы кто-то прятался в одном из этих высоких шкафов и выскочил наружу, когда открылась дверь? Или что, если бы он опустился на пол, чтобы заглянуть под "Шевроле", и прямо там оказался человек в черном, лицом к лицу с ним, в нескольких дюймах от него?

Он был рад, что ему не пришлось узнавать ответ ни на один из этих нервирующих вопросов. Но, по крайней мере, задав их, он больше не чувствовал себя глупо, потому что человек в черном действительно мог быть там.

Рано или поздно ублюдок бы оказался там. Хэтч был не менее уверен, чем когда-либо, в неизбежности конфронтации. Называйте это предчувствием, называйте рождественской индейкой, если хотите, но он знал, что может доверять тихому предостерегающему голосу внутри себя.

Проезжая мимо передней части Mitsubishi, он увидел нечто похожее на вмятину на капоте. Он остановился, уверенный, что это, должно быть, игра света, тень от шнура, который свисал с потолочного люка. Он был прямо над капотом. Он похлопал по свисающему шнуру, но отметина на машине не прыгала и не танцевала, как это было бы, если бы это была просто тень от шнура.

Перегнувшись через решетку, он коснулся гладкого металлического листа и почувствовал углубление, неглубокое, но размером с его ладонь. Он тяжело вздохнул. Машина все еще была новой, и ей уже требовался осмотр в автомастерской. Поезжайте в торговый центр на новенькой машине, и через час после того, как она выехала из демонстрационного зала, какой-нибудь чертов дурак припаркуется рядом с ней и распахнет свою дверцу напротив вашей. Это никогда не подводило.

Он не заметил вмятины ни когда возвращался домой сегодня днем из оружейного магазина, ни когда привозил Реджину из школы. Возможно, это было не так заметно изнутри машины, из-за руля; возможно, вам нужно было находиться впереди, чтобы смотреть на это под правильным углом. Это действительно казалось достаточно большим, чтобы его можно было увидеть откуда угодно.

Он пытался понять, как это могло произойти — должно быть, кто-то проходил мимо и уронил что—то на машину, - когда увидел отпечаток ноги. Оно было покрыто тончайшим слоем бежевой пыли на красной краске, подошва и часть каблука прогулочной обуви, вероятно, не сильно отличались от тех, что были на нем. Кто-то стоял на капоте "Мицубиси" или прошел по нему.

Должно быть, это произошло за пределами школы Святого Томаса, потому что это было похоже на то, что мог бы сделать ребенок, выпендриваясь перед друзьями. Потратив слишком много времени на пробки, Хэтч прибыл в Сент-Томс за двадцать минут до окончания занятий. Вместо того чтобы ждать в машине, он отправился прогуляться, чтобы сбросить лишнюю нервную энергию. Вероятно, какой—нибудь умник и его приятели из соседней средней школы — след был слишком большим, чтобы принадлежать ребенку поменьше - выскользнули немного раньше последнего звонка и, показушничая друг перед другом, помчались прочь из школы, возможно, прыгая и перелезая через препятствия вместо того, чтобы их обходить, как будто они сбежали из тюрьмы, а за ними гнались ищейки.—

“Люк?”

Вырванный из хода своих мыслей как раз в тот момент, когда казалось, что они * куда-то ведут, он резко обернулся в сторону голоса, как будто он не показался ему знакомым, что, конечно же, так и было.

Линдси стояла в дверном проеме между гаражом и кухней. Она посмотрела на пистолет в его руке, встретилась с ним взглядом. “Что случилось?”

“Мне показалось, я что-то слышал”.

“И?”

“Ничего”. Она так сильно напугала его, что он забыл о следе и вмятине на капоте машины. Следуя за ней на кухню, он сказал: “Эта дверь была открыта. Я запер его раньше ”.

“О, Реджина забыла одну из своих книг в машине, когда возвращалась домой из школы. Она вышла за ней перед ужином ”.

“Тебе следовало убедиться, что она заперлась”.

“Это всего лишь дверь в гараж”, - сказала Линдси, направляясь в столовую.

Он положил руку ей на плечо, чтобы остановить, развернул ее. “Это уязвимая точка”, - сказал он, возможно, с большей тревогой, чем требовало такое незначительное нарушение безопасности.

“Разве наружные двери гаража не заперты?”

“Да, и это тоже должно быть заперто”.

“Но столько раз, сколько мы ходим туда-сюда с кухни” — у них был второй холодильник в гараже, — “просто удобно оставлять дверцу незапертой. Мы всегда оставляли его незапертым ”.

“Мы больше не делаем этого”, - твердо сказал он.

Они стояли лицом к лицу, и она с беспокойством изучала его. Он знал, что она думает, что он балансирует на тонкой грани между благоразумными предосторожностями и чем-то вроде тихой истерики, иногда даже переходя эту грань неверным путем. С другой стороны, она не пользовалась его кошмарами и видениями.

Возможно, та же мысль пришла в голову Линдси, потому что она кивнула и сказала: “Хорошо. Мне жаль. Ты прав”.

Он вернулся в гараж и выключил свет. Он закрыл дверь, задвинул засов — и на самом деле не почувствовал себя в безопасности.

Она снова направилась в столовую. Она оглянулась, когда он последовал за ней, указывая на пистолет в его руке. “Собираешься подать это на стол?”

Решив, что он немного перегнул палку, он покачал головой и выпучил глаза, пытаясь изобразить лицо Кристофера Ллойда и разрядить обстановку: “Я думаю, что некоторые из моих ригатони еще живы. Я не люблю есть их, пока они не умрут. ”

“Ну, для этого у тебя есть дробовик за коромандельской ширмой”, - напомнила она ему.

“Ты прав!” Он снова положил пистолет на холодильник. “А если это не сработает, я всегда могу вытащить их на подъездную дорожку и переехать машиной!”

Она толкнула вращающуюся дверь, и Хэтч последовал за ней в столовую.

Реджина подняла глаза и сказала: “Твоя еда остывает”.

Все еще изображая Кристофера Ллойда, Хэтч сказал: “Тогда мы купим для них свитера и варежки!”

Реджина хихикнула. Хэтчу нравилось, как она хихикала.


* * *


После того, как с ужином было покончено, Реджина пошла в свою комнату заниматься. “Завтра важный тест по истории”, - сказала она.

Линдси вернулась в свою студию, чтобы попытаться закончить кое-какую работу. Когда она села за чертежную доску, то увидела второй Браунинг калибра 9 мм. Оно все еще лежало на низком шкафу для предметов искусства, куда Хэтч положил его ранее днем.

Она нахмурилась, глядя на это. Она не обязательно одобряла само оружие, но это было нечто большее, чем просто ручной пистолет. Это был символ их бессилия перед лицом аморфной угрозы, нависшей над ними. Держать оружие всегда в пределах досягаемости казалось признанием того, что они были в отчаянии и не могли контролировать свою судьбу. Вид змеи, свернувшейся на шкафчике, не смог бы вызвать на ее лице еще более хмурого выражения.

Она не хотела, чтобы Реджина вошла и увидела это.

Она выдвинула первый ящик шкафа и отодвинула в сторону несколько резинок и карандашей, чтобы освободить место для оружия. Браунинг едва уместился в этом неглубоком пространстве. Закрыв ящик, она почувствовала себя лучше.

В течение долгого утра и второй половины дня она ничего не добилась. Она сделала множество фальстартов с набросками, которые ни к чему не привели. Она даже близко не была готова подготовить холст.

На самом деле, масонит. Она работала с масонитом, как и большинство художников в наши дни, но по-прежнему думала о каждом прямоугольнике как о холсте, как будто была реинкарнацией художника из другой эпохи и не могла избавиться от своего старого образа мышления. Кроме того, она рисовала акрилом, а не маслом. Мазонит не разрушался со временем, как холст, и акрил сохранял свои истинные цвета гораздо лучше, чем краски на масляной основе.

Конечно, если она не сделает что-нибудь в ближайшее время, не будет иметь значения, использовала ли она акрил или кошачью мочу. Она вообще не могла бы называть себя художницей, если бы не смогла придумать идею, которая ее взволновала, и композицию, которая соответствовала бы этой идее. Взяв толстый угольный карандаш, она склонилась над альбомом для рисования, который был открыт на чертежной доске перед ней. Она попыталась сбить вдохновение с насеста и снова запустить его ленивую задницу в полет.

Не прошло и минуты, как ее взгляд оторвался от страницы, все выше и выше, пока она не уставилась в окно. Сегодня вечером ее не ждало ничего интересного, чтобы отвлечь: ни верхушек деревьев, грациозно покачивающихся на ветру, ни даже клочка лазурного неба. Ночь за окном была невыразительной.

Черный фон превратил оконное стекло в зеркало, в котором она увидела себя, смотрящую поверх чертежной доски. Поскольку это было не настоящее зеркало, ее отражение было прозрачным, призрачным, как будто она умерла и вернулась, чтобы посещать последнее место, которое она когда-либо знала на земле.

Это была тревожная мысль, поэтому она вернула свое внимание к чистой странице планшета для рисования, лежащего перед ней.


* * *


После того, как Линдси и Реджина поднялись наверх, Хэтч обошел комнату за комнатой на первом этаже, проверяя окна и двери, чтобы убедиться, что они надежно заперты. Он уже проверял замки раньше. Повторять это было бессмысленно. Он все равно это сделал.

Дойдя до пары раздвижных стеклянных дверей в гостиной, он включил наружное освещение во внутреннем дворике, чтобы усилить слабое ландшафтное освещение. Теперь на заднем дворе было достаточно светло, чтобы он мог видеть большую его часть, хотя кто—то мог притаиться среди кустов вдоль заднего забора. Он стоял у дверей, ожидая, когда одна из теней по периметру участка сдвинется с места.

Возможно, он ошибался. Возможно, парень никогда бы не пришел за ними. В этом случае, через месяц, два или три, Хэтч, скорее всего, окончательно сошел бы с ума от напряжения ожидания. Он почти подумал, что было бы лучше, если бы этот подонок пришел сейчас и покончил со всем этим.

Он перешел в уголок для завтрака и осмотрел эти окна. Они все еще были заперты.


* * *


Реджина вернулась в свою спальню и приготовила свой угловой письменный стол для домашней работы. Она положила свои книги с одной стороны промокашки, ручки и фломастеры Hi-Liter - с другой, а блокнот - посередине, все аккуратно разложив.

Приводя в порядок свой стол, она беспокоилась о Харрисонах. С ними было что-то не так.

Ну, не в том смысле, что они были ворами, или вражескими шпионами, или фальшивомонетчиками, или убийцами, или людоедами, поедающими детей. Какое-то время у нее была идея для романа, в котором эту абсолютную неудачницу удочеряет пара, которые являются каннибалами, поедающими детей, и она находит в подвале груду детских костей, а на кухне файл рецептов с карточками, на которых написано “КЕБАБ для МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ" и "СУП для ДЕВОЧЕК", с инструкциями вроде "ИНГРЕДИЕНТЫ: одна нежная девочка, несоленая; одна луковица, нарезанная; один фунт моркови, нарезанной кубиками....” По сюжету девушка обращается к властям, но они ей не поверят, потому что она широко известна как неудачница и рассказчица небылиц. Что ж, это была выдумка, а это была реальная жизнь, и Харрисоны казались совершенно счастливыми, поедая пиццу, пасту и гамбургеры.

Она включила настольную лампу дневного света.

Хотя с самими Харрисонами не было ничего плохого, у них определенно были проблемы, потому что они были напряжены и изо всех сил пытались это скрыть. Возможно, они не смогли выплатить ипотеку, и банк собирался забрать дом, и им всем троим пришлось бы вернуться в ее старую комнату в приюте. Возможно, они обнаружили, что у миссис Харрисон была сестра, о которой она никогда раньше не слышала, злая близняшка, о существовании которой постоянно узнавали все те люди в телевизионных шоу. Или, может быть, они были должны денег мафии, но не могли их выплатить, и им собирались переломать ноги.

Реджина достала словарь с книжных полок и положила его на письменный стол.

Если бы у них была серьезная проблема, Реджина надеялась, что это из-за мафии, потому что она вполне могла с этим справиться. Со временем ноги Харрисонов поправились бы, и они усвоили бы важный урок о том, что нельзя занимать деньги у loanshark. Тем временем она могла бы позаботиться о них, убедиться, что они получили свои лекарства, время от времени проверять у них температуру, приносить им тарелочки с мороженым, в каждую из которых воткнуто маленькое печенье с животными, и даже опорожнять их посудины (отвратительно!), если бы до этого дошло.Она много знала об уходе за больными, поскольку в разное время на протяжении многих лет ей приходилось получать от этого очень многое. (Боже милостивый, если их большая проблема во мне, могу ли я сотворить здесь чудо и перевести проблему на Мафию, чтобы они оставили меня, и мы были счастливы? В обмен на чудо я бы даже хотел, чтобы мне переломали ноги. По крайней мере, обсудите это с ребятами из мафии и посмотрите, что они скажут.)

Когда стол был полностью подготовлен для выполнения домашнего задания, Реджина решила, что ей нужно одеться поудобнее, чтобы заниматься. Вернувшись домой, она сменила форму приходской школы и была одета в серые вельветовые брюки и светло-зеленый хлопчатобумажный свитер с длинным рукавом. Пижама и халат были гораздо лучше для занятий. Кроме того, у нее чесался бандаж на ногах в нескольких местах, и она хотела снять его на весь день.

Когда она открыла зеркальную дверцу шкафа, то оказалась лицом к лицу с присевшим на корточки мужчиной, одетым во все черное и в солнцезащитных очках.


3


Во время очередной экскурсии по нижнему этажу Хэтч решил по пути выключить лампы и канделябры. Поскольку ландшафт и внешние огни дома горят, а внутри темно, он сможет увидеть бродягу, не будучи замеченным сам.

Он завершил патрулирование в неосвещенной берлоге, которую решил сделать своим основным постом охраны. Сидя за большим письменным столом в полумраке, он мог заглядывать через двойные двери в вестибюль и видеть подножие лестницы, ведущей на второй этаж. Если бы кто-нибудь попытался проникнуть через окно кабинета или французские двери в розовый сад, он бы сразу узнал. Если злоумышленник нарушит их безопасность в другой комнате, Хэтч прибьет парня, когда тот попытается подняться наверх, потому что свет из холла второго этажа освещал ступеньки. Он не мог быть везде одновременно, и логово казалось наиболее стратегически подходящим местом.

Он положил дробовик и пистолет на стол, в пределах легкой досягаемости. Он не мог хорошо видеть их без включенного света, но мог мгновенно схватить любой из них, если что-нибудь случится. Он несколько раз практиковался, сидя в своем вращающемся кресле лицом к фойе, затем резко протянул руку, чтобы схватить Браунинг, на этот раз Моссберг 12-го калибра, Браунинг, Браунинг, Моссберг, Браунинг, Моссберг, Моссберг. Каждый раз, возможно, потому, что его реакции были усилены адреналином, его правая рука проносилась сквозь темноту и с точностью ложилась на рукоятку Браунинга или приклада "Моссберга", в зависимости от того, что требовалось.

Он не был удовлетворен своей подготовленностью, потому что знал, что не сможет оставаться бдительным двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Ему нужно было спать и есть. Сегодня он не ходил в магазин и мог взять отпуск еще на несколько дней, но он не мог бесконечно все оставлять Гленде и Лью; рано или поздно ему придется идти на работу.

На самом деле, даже с перерывами на еду и сон, он перестал бы быть эффективным сторожем задолго до того, как ему понадобилось бы вернуться к работе. Поддержание высокой степени умственной и физической активности было изматывающим занятием. Со временем ему придется подумать о найме одного-двух охранников из частной охранной фирмы, а он не знал, сколько это будет стоить. Что еще важнее, он не знал, насколько надежным будет нанятый охранник.

Он сомневался, что ему когда-нибудь придется принимать такое решение, потому что ублюдок собирался скоро кончить, может быть, сегодня вечером. На примитивном уровне смутное представление о намерениях этого человека сформировалось благодаря какой-то мистической связи, которую они разделяли. Это было похоже на слова ребенка, произнесенные в жестяную банку и переданные по веревочке в другую жестяную банку, где они воспроизводились в виде приглушенных нечетких звуков, большая часть которых была утрачена из-за плохого качества проводящего материала, но основной тон все еще был уловим.Текущее сообщение по экстрасенсорной связи нельзя было расслышать в деталях, но основной смысл был ясен: Иду … Я иду … Я иду...

Вероятно, после полуночи. Хэтч почувствовал, что их встреча произойдет между этим мертвым часом и рассветом. Сейчас на его часах было ровно 7:46.

Он достал из кармана связку ключей от машины и дома, нашел ключ от письменного стола, который добавил ранее, открыл запертый ящик и достал потемневший от жары, пропахший дымом номер "Arts American", позволив ключам болтаться в замке. Он держал журнал обеими руками в темноте, надеясь, что прикосновение к нему, подобно талисману, усилит его магическое зрение и позволит точно увидеть, когда, где и как появится убийца.

Смешанные запахи огня и разрушения — некоторые настолько горькие, что вызывали тошноту, другие просто пепельные — поднимались от хрустящих страниц.


* * *


Вассаго выключил настольную лампу дневного света. Он пересек комнату девушки к двери, где также выключил потолочный светильник.

Он положил руку на дверную ручку, но заколебался, не желая оставлять ребенка у себя за спиной. Она была такой изысканной, такой жизнерадостной. В тот момент, когда он заключил ее в свои объятия, он понял, что она была приобретением того уровня, который пополнит его коллекцию и принесет ему вечную награду, к которой он стремился.

Заглушая ее крик и перекрывая дыхание рукой в перчатке, он затащил ее в чулан и прижал к себе своими сильными руками. Он держал ее так яростно, что она едва могла извиваться и ни во что не могла ударить ногой, чтобы привлечь внимание к своему положению.

Когда она потеряла сознание в его объятиях, он был почти в обмороке и был охвачен желанием убить ее прямо там. В ее шкафу. Среди мягких стопок одежды, свалившейся с вешалок над ними. Запах свежевыстиранного хлопка и крахмала. Теплый аромат шерсти. И девушки. Ему хотелось свернуть ей шею и почувствовать, как ее жизненная энергия проходит через его сильные руки в него, а через него - в страну мертвых.

Ему потребовалось так много времени, чтобы избавиться от этого всепоглощающего желания, что он чуть не убил ее. Она замолчала и замерла. К тому времени, как он убрал руку от ее носа и рта, он подумал, что задушил ее. Но когда он приложил ухо к ее приоткрытым губам, он услышал и почувствовал слабые выдохи. Прикосновение руки к ее груди вознаградило его уверенным стуком ее медленного, сильного сердцебиения.

Теперь, оглядываясь на ребенка, Вассаго подавил потребность убивать, пообещав себе, что получит удовлетворение задолго до рассвета. А пока он должен быть Хозяином. Упражняйся в контроле.

Контроль.

Он открыл дверь и осмотрел коридор второго этажа за комнатой девушки. Пусто. В дальнем конце, на верхней площадке лестницы, перед входом в главную спальню, горела люстра, которая давала слишком много света для его комфорта, если бы у него не было солнцезащитных очков. Ему все еще приходилось прищуриваться.

Он не должен убивать ни ребенка, ни мать, пока они оба не окажутся в музее мертвых, где он убил всех остальных, кто был частью его коллекции. Теперь он знал, почему его тянуло к Линдси и Реджине. Мать и дочь. Стерва и мини-сучка. Чтобы вернуть себе место в Аду, он должен был совершить то же самое деяние, которое принесло ему проклятие в первую очередь: убийство матери и ее дочери. Поскольку его собственные мать и сестра были недоступны для повторного убийства, были выбраны Линдси и Реджина.

Стоя в открытом дверном проеме, он прислушивался к дому. Там было тихо.

Он знал, что художница не была биологической матерью девочки. Ранее, когда Харрисоны были в столовой, а он проскользнул в дом из гаража, у него было время пошарить в комнате Реджины. Он нашел сувениры с названием приюта, по большей части дешевые печатные драматические программки, которые раздавали на праздничных спектаклях, в которых девочка играла второстепенные роли. Тем не менее, его тянуло к ней и Линдси, и его собственный хозяин, очевидно, счел их подходящими жертвами.

В доме было так тихо, что ему пришлось бы двигаться бесшумно, как кошке. С этим он мог справиться.

Он оглянулся на девушку на кровати, способную разглядеть ее лучше в темноте, чем он мог разглядеть большинство деталей в слишком ярком коридоре. Она все еще была без сознания, один из ее собственных шарфов был засунут ей в рот, а другой обвязан вокруг головы, чтобы удерживать кляп на месте. Крепкие веревки, которые он отвязал от ящиков для хранения на чердаке гаража, туго связали ее запястья и лодыжки.

Контроль.

Оставив дверь в комнату Реджины открытой, он осторожно двинулся по коридору, держась поближе к стене, где фанерный пол под толстым ковром с наименьшей вероятностью скрипел.

Он знал планировку. Он осторожно исследовал второй этаж, пока Харрисоны заканчивали ужин.

Рядом с комнатой девушки была спальня для гостей. Уже стемнело. Он прокрался к студии Линдси.

Поскольку люстра в главном коридоре находилась прямо перед ним, его тень падала ему вслед, и это было удачно. В противном случае, если бы женщина случайно смотрела в сторону холла, ее бы предупредили о его приближении.

Он медленно подошел к двери студии и остановился.

Стоя спиной к стене и глядя прямо перед собой, он мог видеть между балясинами под перилами открытой лестницы фойе внизу. Насколько он мог судить, внизу не горел свет.

Он гадал, куда подевался муж. Высокие двери в хозяйскую спальню были открыты, но там не горел свет. Он мог слышать негромкие звуки, доносящиеся из студии женщины, поэтому решил, что она на работе. Если бы муж был с ней, они наверняка обменялись бы, по крайней мере, несколькими словами за то время, пока Вассаго шел по коридору.

Он надеялся, что муж ушел по поручению. У него не было особой необходимости убивать этого человека. И любая конфронтация была бы опасной.

Из кармана пиджака он достал мягкий кожаный пистолет, начиненный свинцовой дробью, который он позаимствовал на прошлой неделе у детектива Мортона Редлоу. Это был чрезвычайно эффектный блэкджек. Ему было приятно держать его в руке. В жемчужно-серой "Хонде", в двух кварталах отсюда, под водительским сиденьем лежал пистолет, и Вассаго почти пожалел, что не захватил его с собой. Он забрал его у антиквара Роберта Лоффмана в Лагуна-Бич тем утром за пару часов до рассвета.

Но он не хотел стрелять в женщину и девочку. Даже если он просто ранил и вывел их из строя, они могли истечь кровью до смерти, прежде чем он доставит их обратно в свое убежище и спустит в музей смерти, к алтарю, где были разложены его подношения. И если бы он использовал пистолет, чтобы убрать мужа, он мог бы рискнуть сделать только один выстрел, может быть, два. Соседи наверняка услышали бы слишком сильную стрельбу и определили источник. В этом тихом районе, как только будет обнаружена стрельба, копы обыщут это место через две минуты.

Сок был лучше. Он взвесил его в правой руке, пытаясь ощутить.

С большой осторожностью он прислонился к дверному косяку. Наклонил голову. Заглянул в студию.

Она сидела на табурете спиной к двери. Он узнал ее даже со спины. Его сердце забилось почти так же быстро, как тогда, когда девушка боролась и потеряла сознание у него на руках. Линдси сидела за чертежной доской с угольным карандашом в правой руке. Занята, занята, занята. Карандаш издавал мягкое змеиное шипение, скользя по бумаге.


* * *


Независимо от того, насколько решительно она была настроена сосредоточить свое внимание на проблеме чистого листа бумаги для рисования, Линдси то и дело поглядывала в окно. Ее творческий блок рухнул только тогда, когда она сдалась и начала рисовать окно. Незанавешенную раму. Темноту за стеклом. Ее лицо было похоже на лицо призрака, участвующего в преследовании. Когда она добавила паутину в правом верхнем углу, концепция прояснилась, и внезапно она пришла в восторг. Она подумала, что могла бы назвать это Паутина жизни и смерти, и используйте сюрреалистическую серию символических предметов, чтобы вплести тему в каждый уголок холста. Не холст, масонит. На самом деле, сейчас это просто бумага, только набросок, но им стоит заняться.

Она переместила планшет для рисования на доске, установив его повыше. Теперь она могла просто слегка поднять глаза от страницы, чтобы посмотреть поверх доски на окно, и ей не нужно было постоянно поднимать и опускать голову.

Для придания картине глубины и интереса потребовалось бы больше элементов, чем просто ее лицо, окно и паутина. В процессе работы она рассмотрела и отвергла множество дополнительных изображений.

Затем в стекле над ее собственным отражением почти волшебным образом появилось изображение: лицо, которое Хэтч описал в "Ночных кошмарах". Бледное. Копна темных волос. Солнцезащитные очки.

На мгновение она подумала, что это сверхъестественное событие, видение в зеркале. Однако, даже когда у нее перехватило дыхание, она поняла, что видит отражение, похожее на ее собственное, и что убийца из снов Хэтча был в их доме, высунувшись из-за двери, чтобы посмотреть на нее. Она подавила желание закричать. Как только он поймет, что она увидела его, она потеряет то небольшое преимущество, которое у нее было, и он набросится на нее со всех сторон, будет рубить ее, колотить, прикончит еще до того, как Хэтч поднимется наверх. Вместо этого она громко вздохнула и покачала головой, как будто была недовольна тем, что записывала на бумаге для рисования.

Возможно, Хэтч уже мертв.

Она медленно отложила свой угольный карандаш, положив на него пальцы, как будто могла решить снова взять его и продолжить.

Если Хэтч не был мертв, как еще этот ублюдок мог попасть на второй этаж? Нет. Она не могла думать о том, что Хэтч мертв, иначе она была бы мертва сама, а потом и Реджина. Боже милостивый, Реджина.

Она потянулась к верхнему ящику стоявшего сбоку от нее шкафа с припасами, и дрожь пробежала по ее телу, когда она коснулась холодной хромированной ручки.

Отражая дверь позади нее, окно показывало, что убийца теперь не просто прислонился к косяку, а смело шагнул в открытый дверной проем. Он остановился и высокомерно уставился на нее, очевидно, наслаждаясь моментом. Он был неестественно спокоен. Если бы она не увидела его отражение в зеркале, она бы вообще не осознавала его присутствия.

Она выдвинула ящик стола и почувствовала под рукой пистолет.

Он переступил порог вслед за ней.

Она вытащила пистолет из ящика стола и одним движением развернулась на своем табурете, подняв тяжелое оружие, сжимая его обеими руками и направляя на него. Она бы не очень удивилась, если бы его там не было, и если бы ее первое впечатление о нем только как о призраке в оконном стекле оказалось верным. Но он был там, все в порядке, в одном шаге от двери, когда она направила на него Браунинг.

Она сказала: “Не двигайся, сукин ты сын”.

То ли ему показалось, что он увидел в ней слабость, то ли ему просто было наплевать, выстрелит она в него или нет, но он попятился от двери в коридор, даже когда она повернулась к нему и велела не двигаться.

“Остановись, черт возьми!”

Он исчез. Линдси застрелила бы его без колебаний, без угрызений совести, но он двигался так невероятно быстро, как кошка, прыгающая в поисках безопасности, что все, что она получила бы, - это кусок дверного косяка.

Позвав Хэтча, она соскочила с высокого табурета и бросилась к двери как раз в тот момент, когда последнее, что осталось от убийцы — черный ботинок на левой ноге — исчезло в дверном проеме. Но она быстро одернула себя, осознав, что он, возможно, никуда не уходил, возможно, ждал сбоку от двери, ожидая, что она войдет головой или столкнет ее на лестничные перила, а потом перелетит через них и упадет на пол фойе. Реджина. Она не могла медлить. Возможно, он охотится за Реджиной. Колебание длилось всего секунду, затем она преодолела свой страх и ворвалась в открытую дверь, все это время выкрикивая имя Хэтча.

Посмотрев направо, когда она вошла в холл, она увидела парня, направляющегося к двери Реджины, тоже открытой, в дальнем конце. В комнате было темно, хотя там должен был быть свет, Реджина занималась. У нее не было времени остановиться и прицелиться. Она почти нажала на спусковой крючок. Хотела выпустить пули в надежде, что одна из них пристрелит ублюдка. Но в комнате Реджины было так темно, а девушка могла быть где угодно. Линдси боялась, что промахнется мимо убийцы и убьет девушку, пули влетят в открытый дверной проем. Поэтому она не стала стрелять и пошла за парнем, выкрикивая теперь имя Реджины, а не Хэтча.

Он исчез в комнате девушки и захлопнул за собой дверь с такой силой, что дом содрогнулся. Секунду спустя Линдси ударилась о преграду и отскочила от нее. Заперто. Она услышала, как Хэтч выкрикивает ее имя — слава Богу, он жив, он был жив, — но она не остановилась и не обернулась, чтобы посмотреть, где он. Она отступила назад и сильно пнула дверь, потом еще раз. Это была всего лишь защелка для уединения, хлипкая, она должна была легко открыться, но не открылась.

Она собиралась ударить его еще раз, но убийца заговорил с ней через дверь. Его голос был повышен, но не до крика, угрожающий, но холодный, в нем не было ни паники, ни страха, просто деловой и немного громкий, пугающе ровный и спокойный: “Отойди от двери, или я убью эту маленькую сучку”.


* * *


Как раз перед тем, как Линдси начала выкрикивать его имя, Хэтч сидел за столом в кабинете с выключенным светом, держа "Артс Американ" обеими руками. Видение поразило его электрическим звуком, потрескиванием тока, скачущего по дуге, как будто магазин был проводом питания под напряжением, который он сжимал голыми руками.

Он увидел Линдси сзади, сидящей на высоком табурете в своем кабинете, за чертежной доской, работающей над эскизом. Тогда она больше не была Линдси. Внезапно она превратилась в другую женщину, более высокую, тоже видимую сзади, но не на табурете, а в кресле в другой комнате в незнакомом доме. Она вязала. Яркий моток пряжи медленно выпал из миски для хранения, стоявшей на маленьком столике рядом с ее креслом. Хэтч думал о ней как о “маме”, хотя она была совсем не похожа на его мать. Он посмотрел вниз на свою правую руку, в которой держал нож, огромный, уже мокрый от крови. Он подошел к ее креслу. Она не заметила его. Как Хэтч, он хотел закричать и предупредить ее. Но как пользователь ножа, глазами которого он видел все, он хотел только растерзать ее, вырвать из нее жизнь и тем самым выполнить задачу, которая освободила бы его. Он шагнул к спинке ее кресла. Она еще не слышала его. Он высоко занес нож. Он нанес удар. Она закричала. Он нанес удар. Она попыталась встать со стула. Он обошел ее, и с его точки зрения это было похоже на пикирующий кадр в кино, призванный передать полет, плавное скольжение птицы или летучей мыши. Он толкнул ее обратно на стул, нанес удар. Она подняла руки, чтобы защититься. Он нанес удар. Он нанес удар. И теперь, как будто все это было кадром из фильма, он снова был у нее за спиной, стоял в дверном проеме, только она больше не была “мамой”, она снова была Линдси, сидящей за чертежной доской в своей студии наверху, тянущейся к верхнему ящику своего шкафа с принадлежностями и открывающей его. Его взгляд переместился с нее на окно. Он увидел себя — бледное лицо, темные волосы, солнцезащитные очки — и понял, что она его заметила. Она развернулась на табурете, поднимая пистолет, дуло которого было нацелено прямо ему в грудь—

“Вылупляйся!”

Его имя, эхом разнесшееся по дому, разрушило связь. Он вскочил со стула, вздрогнув, и журнал выпал у него из рук.

“Вылупляйся!”

Протянув руку в темноте, он безошибочно нащупал рукоятку Браунинга и выбежал из логова. Когда он пересек фойе и поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, оглядываясь по пути наверх, пытаясь разглядеть, что происходит, он услышал, как Линдси перестала выкрикивать его имя и начала кричать “Реджина!” Только не девушка, Господи, пожалуйста, только не девушка. Достигнув верха лестницы, он на мгновение подумал, что хлопнувшая дверь была выстрелом. Но звук был слишком отчетливым, чтобы принять его за стрельбу, и когда он оглянулся в коридор, то увидел, как Линдси с еще одним грохотом отскочила от двери в комнату Реджины. Когда он подбежал, чтобы присоединиться к ней, она ударила ногой в дверь, пнула еще раз, а затем отшатнулась, когда он подошел к ней.

“Дай мне попробовать”, - сказал он, протискиваясь мимо нее.

“Нет! Он сказал, отойди, или он убьет ее ”.

Пару секунд Хэтч смотрел на дверь, буквально дрожа от разочарования. Затем он взялся за ручку, попытался медленно повернуть ее. Но оно было заперто, поэтому он приставил дуло пистолета к основанию набалдашника.

“Хэтч, - жалобно сказала Линдси, - он убьет ее”.

Он подумал о молодой блондинке, получившей две пули в грудь, вылетевшей задом из машины на автостраду, кувыркающейся, кувыркающейся по тротуару в туман. И мать, пострадавшая от массивного лезвия мясницкого ножа, когда она уронила вязание и отчаянно боролась за свою жизнь.

Он сказал: “Он все равно убьет ее, отвернись”, - и нажал на спусковой крючок.

Дерево и тонкий металл разлетелись в щепки. Он схватился за латунную ручку, она оторвалась у него в руке, и он отбросил ее в сторону. Когда он толкнул дверь, она приоткрылась на дюйм, но не дальше. Дешевый замок развалился. Но стержень, на котором была насажена ручка, все еще торчал из дерева, и, должно быть, что-то было зажато под другой ручкой с внутренней стороны. Он надавил на черенок ладонью, но это не придало достаточной силы, чтобы сдвинуть его; что бы ни было прижато с другой стороны — скорее всего, стул девушки за письменным столом — оказывало давление вверх, таким образом удерживая черенок на месте.

Хэтч схватил Браунинг за ствол и использовал приклад как молоток. Чертыхаясь, он колотил по цевью, дюйм за дюймом загоняя его обратно в дверь.

Как только нож вылетел на свободу и с грохотом упал на пол внутри, в голове Хэтча пронеслась череда ярких образов, на время смыв холл наверху. Все они были сделаны глазами убийцы: под странным углом, с видом на стену дома, этого дома, стену за спальней Реджины. Открытое окно. Под подоконником переплетение побегов трубчатой лозы. Цветок, похожий на рог, у него перед лицом. Решетка под руками, осколки впиваются в кожу. Цепляется одной рукой, другой ищет новое место для захвата, одна нога болтается в пространстве, на плечо тяжело наваливается груз. Затем скрип, раскалывающийся звук. Внезапное ощущение опасной слабости в геометрической паутине, за которую он цеплялся—

Хэтча вернул к реальности короткий, громкий шум из-за двери: грохот и раскалывание дерева, с мучительным визгом выламываются гвозди, царапанье, грохот.

Затем новая волна психических образов и ощущений захлестнула его. Падение. Навзничь и наружу, в ночь. Недалеко, удар о землю, короткая вспышка боли. Перекатывание по траве. Рядом с ним неподвижно лежит маленькая скорчившаяся фигурка. Подбегаю к ней, вижу лицо. Реджина. Глаза закрыты. Рот повязан шарфом—

“Реджина!” Линдси закричала.

Когда реальность снова встала на свои места, Хэтч уже колотил плечом по двери спальни. Скоба с другой стороны отошла. Дверь с треском распахнулась. Он вошел внутрь, шлепая по стене одной рукой, пока не нащупал выключатель. Во внезапном ярком свете он перешагнул через упавший стул и взмахнул браунингом вправо, затем влево. Комната была пуста, о чем он уже знал из своего видения.

У открытого окна он посмотрел на поваленную решетку и спутанные виноградные лозы на лужайке внизу. Ни мужчины в солнцезащитных очках, ни Регины нигде не было видно.

“Черт!” Хэтч поспешил обратно через комнату, схватил Линдси, развернул ее, втолкнул в дверь, в холл, к началу лестницы. “Ты иди спереди, я пойду сзади, он схватил ее, останови его, уходи, уходи ”. Она не сопротивлялась, сразу поняла, что он говорит, и сбежала по ступенькам, он следовал за ней по пятам. “Стреляй в него, повали его на землю, целься в ноги, можешь не беспокоиться о том, что попадешь в Реджину, он убегает!”

В фойе Линдси добралась до входной двери как раз в тот момент, когда Хэтч спускался с нижней ступеньки и поворачивал к короткому коридору.

Он бросился в гостиную, затем на кухню, пробегая мимо них, выглянул в задние окна дома. Лужайка и патио были хорошо освещены, но он никого там не увидел.

Он распахнул дверь между кухней и гаражом, шагнул внутрь и включил свет. Он промчался через три стойла, за машинами, к наружной двери в дальнем конце еще до того, как последняя из флуоресцентных ламп перестала мигать и полностью включилась.

Он отомкнул засов, вышел в узкий боковой дворик и посмотрел направо. Убийцы нет. Регины нет. Фасад дома находился в том направлении, на улицу, другие дома выходили на них с другой стороны. Это была часть территории, которую Линдси уже осматривала.

Его сердце стучало так сильно, что, казалось, выбивало каждый вдох из легких, прежде чем он успевал полностью вдохнуть.

Ей всего десять, всего десять.

Он повернул налево и побежал вдоль дома, за угол гаража, на задний двор, где грудой лежали упавшие шпалеры и трубчатые лозы.

Такое маленькое, ничтожество. Боже, пожалуйста.

Боясь наступить на гвоздь и покалечить себя, он обошел обломки и лихорадочно обыскал территорию по периметру, опрометчиво ныряя в кустарник, заглядывая за высокие евгении.

На заднем дворе никого не было.

Он добрался до самой дальней от гаража стороны участка, чуть не поскользнулся и упал, когда сворачивал за угол, но удержал равновесие. Он выставил Браунинг перед собой обеими руками, прикрывая проход между домом и забором. Там тоже никого.

Он ничего не слышал снаружи, и уж точно никакой стрельбы, а это означало, что Линдси повезло не больше, чем ему. Если бы убийца не пошел этим путем, единственное, что он мог бы сделать, это перелезть через забор с той или иной стороны и проникнуть на чужую территорию.

Отвернувшись от фасада дома, Хэтч окинул взглядом семифутовый забор, окружавший задний двор и отделявший его от примыкающих дворов домов с востока, запада и юга. Застройщики и риэлторы называли это забором в южной Калифорнии, хотя на самом деле это была стена из бетонных блоков, армированных сталью и покрытых штукатуркой, увенчанных кирпичами, выкрашенных в тон домам. Они были в большинстве районов, гарантируя уединение у плавательных бассейнов или на барбекю. Из хороших заборов получаются хорошие соседи, из соседей получаются незнакомцы — и злоумышленнику чертовски легко перелезть через один барьер и исчезнуть из одной части лабиринта в другую.

Хэтч находился на эмоциональном подъеме через пропасть отчаяния, его равновесие поддерживалось только надеждой, что убийца не сможет двигаться быстро с Реджиной на руках или перекинутой через плечо. Он посмотрел на восток, запад, юг, застыв в нерешительности.

Наконец он направился к задней стене, которая находилась на их южном фланге. Он остановился, задыхаясь и наклоняясь вперед, когда таинственная связь между ним и человеком в солнцезащитных очках восстановилась.

Хэтч снова смотрел глазами другого человека, и, несмотря на темные очки, ночь больше походила на поздние сумерки. Он был в машине, за рулем, перегнувшись через консоль, чтобы переложить девушку без сознания на пассажирское сиденье, как будто она была манекеном. Ее запястья были связаны вместе на коленях, и она удерживалась на месте с помощью ремней безопасности. Уложив ее каштановые волосы так, чтобы прикрыть шарф, перекинутый через затылок, он толкнул ее к двери, так что она упала, отвернувшись лицом от бокового окна. люди в проезжающих машинах не смогли бы разглядеть кляп у нее во рту. Казалось, что она спит. Действительно, она была такой бледной и неподвижной, что он вдруг подумал, не умерла ли она. Не было смысла везти ее в его убежище, если она уже была мертва. С таким же успехом можно было бы открыть дверь и вытолкать ее, выбросив маленькую сучку прямо там. Он коснулся рукой ее щеки. Ее кожа была удивительно гладкой, но казалась прохладной. Прижав кончики пальцев к ее горлу, он уловил биение ее сердца в сонной артерии, сильное, очень сильное. Она была такой живые даже более важная, чем она казалась в видении с бабочкой, порхающей вокруг ее головы. Он никогда прежде не делал приобретения такой ценности и был благодарен всем силам Ада за то, что они дали ему ее. Он трепетал от перспективы проникнуть глубоко внутрь и сжать это сильное молодое сердце, пока оно дергалось и с глухим стуком замирало в окончательной тишине, все это время глядя в ее прекрасные серые глаза и наблюдая, как жизнь покидает ее и входит смерть—

Крик Хэтча, полный ярости, муки и ужаса, разорвал психическую связь. Он снова был на своем заднем дворе, держа правую руку перед лицом и в ужасе глядя на нее, как будто кровь Реджины уже запачкала его дрожащие пальцы.

Он отвернулся от задней ограды и побежал вдоль восточной стороны дома, к фасаду.

Если бы не его собственное тяжелое дыхание, все было тихо. Очевидно, кого-то из соседей не было дома. Другие ничего не слышали, или, по крайней мере, недостаточно, чтобы выйти на улицу.

Безмятежность сообщества вызывала у него желание кричать от разочарования. Однако, даже когда его собственный мир разваливался на части, он понимал, что видимость нормальности была именно такой — всего лишь видимостью, а не реальностью. Одному богу известно, что могло происходить за стенами некоторых из этих домов, ужасы, равные тому, что охватил его, Линдси и Реджину, совершенные не злоумышленником, а одним членом семьи по отношению к другому. Человеческий род обладал талантом создавать монстров, а сами звери часто обладали талантом прятаться за убедительными масками здравомыслия.

Когда Хэтч добрался до лужайки перед домом, Линдси нигде не было видно. Он поспешил к проходу, через открытую дверь — и обнаружил ее в кабинете, где она стояла у письменного стола и звонила по телефону.

“Ты нашел ее?” - спросила она.

“Нет. Что ты делаешь?”

“Вызываю полицию”.

Взяв трубку у нее из рук, бросив ее на телефон, он сказал: “К тому времени, как они доберутся сюда, выслушают нашу историю и начнут что—то делать, его уже не будет, Реджина будет у него так далеко, что они никогда ее не найдут - пока однажды не наткнутся на ее тело”.

“Но нам нужна помощь...”

Схватив дробовик со стола и сунув его ей в руки, он сказал: “Мы собираемся последовать за этим ублюдком. Он посадил ее в машину. Кажется, в ”Хонду"".

“У вас есть номер лицензии?”

“Нет”

“Ты видел, если...”

“На самом деле я ничего не видел”, - сказал он, рывком выдвигая ящик стола, вытаскивая коробку с патронами 12-го калибра и вручая ее ей, отчаянно осознавая, что секунды уходят. “Я поддерживаю с ним связь, она то вспыхивает, то гаснет, но я думаю, что связь достаточно хорошая, достаточно сильная”. Он вытащил связку ключей из замка письменного стола, в котором оставил их болтаться, когда доставал журнал из ящика. “Мы можем надавить на его задницу, если не позволим ему слишком далеко опередить нас”. Торопясь в фойе, он сказал: “Но мы должны двигаться”.

“Хэтч, подожди!”

Он остановился и повернулся к ней лицом, когда она последовала за ним из кабинета.

Она сказала: “Ты иди, следуй за ними, если думаешь, что сможешь, а я останусь здесь, чтобы поговорить с копами, заставить их начать —”

Покачав головой, он сказал: “Нет. Мне нужно, чтобы ты вел машину. Эти ... эти видения похожи на удары, я как бы теряю сознание, я дезориентирован, пока это происходит. Я ни за что не съеду на машине с этой чертовой дороги. Положи дробовик и патроны в ”Мицубиси". " Поднимаясь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, он крикнул ей в ответ: “И принеси фонарики”.

“Почему?”

“Я не знаю, но они нам понадобятся”.

Он лгал. Он был несколько удивлен, услышав, как сам просит фонарики, но он знал, что в данный момент им движет подсознание, и у него было предчувствие, почему фонарики будут необходимы. В своих кошмарах за последние пару месяцев он часто перемещался по похожим на пещеры комнатам и лабиринту бетонных коридоров, которые каким-то образом были видны, несмотря на отсутствие окон или искусственного освещения. В частности, один туннель, уходящий вниз, в абсолютную черноту, во что-то неизвестное, наполнил его таким ужасом, что его сердце набухло и заколотилось так, словно вот-вот разорвется. Вот почему им понадобились фонарики — потому что они направлялись туда, где он раньше бывал только во снах или в видениях, в самое сердце кошмара.

Он поднялся по лестнице и вошел в комнату Реджины, прежде чем понял, что не знает, зачем он туда пошел. Остановившись на пороге, он посмотрел вниз на сломанную дверную ручку и перевернутый стул, затем на шкаф, где одежда свалилась с вешалок и лежала кучей, затем на открытое окно, где ночной ветерок начал шевелить шторы.

Что-то ... что-то важное. Прямо здесь, прямо сейчас, в этой комнате, что-то, в чем он нуждался.

Но что?

Он переложил браунинг в левую руку, вытер влажную ладонь правой руки о джинсы. К этому времени сукин сын в солнцезащитных очках завел машину и выезжал из района вместе с Реджиной, вероятно, уже на Краун-Вэлли-Паркуэй. Дорога была каждая секунда.

Хотя Хэтч уже начал сомневаться, не взлетел ли он наверх в панике, а не потому, что там было что-то, в чем он действительно нуждался, он решил еще немного довериться внушению. Он подошел к угловому письменному столу и окинул взглядом книги, карандаши и блокнот. Книжный шкаф рядом со столом. Одна из картин Линдси на стене рядом с ним.

Давай, давай. Что-то, в чем он нуждался ... нуждался так же сильно, как в фонариках, так же сильно, как в дробовике и коробке с патронами. Что-то.

Он обернулся, увидел распятие и направился прямо к нему. Он вскарабкался на кровать Реджины и сорвал крест со стены позади него.

Он встал с кровати и снова опустился на пол, направляясь из комнаты и по коридору к лестнице, он крепко сжал икону, обхватив ее правой рукой в кулак. Он осознал, что держит его так, словно это не предмет религиозной символики и почитания, а оружие, топор или тесак.

К тому времени, как он добрался до гаража, большая секционная дверь уже поднималась. Линдси завела машину.

Когда Хэтч сел на пассажирское сиденье, Линдси посмотрела на распятие. “Для чего это?”

“Оно нам понадобится”.

Пятясь из гаража, она спросила: “Для чего это нужно?”

“Я не знаю”.

Когда машина выехала на улицу, она с любопытством посмотрела на Хэтча. “Распятие?”

“Я не знаю, но, возможно, это будет полезно. Когда я связался с ним, он был ... он чувствовал благодарность всем силам Ада, вот как это пронеслось в его голове, благодарность всем силам Ада за то, что они отдали ему Реджину ”. Он указал налево. “Туда”.

За последние десять минут страх состарил Линдси на несколько лет. Теперь морщины на ее лице стали еще глубже, когда она включила передачу и повернула налево. “Хэтч, с кем мы здесь имеем дело, с одним из тех сатанистов, тех сумасшедших, парней из этих культов, о которых ты читал в газетах, когда они ловят одного из них, они находят отрезанные головы в холодильнике, кости зарыты под крыльцом?”

“Да, может быть, что-то в этом роде”. На перекрестке он сказал: “Здесь налево. Может быть, что-то в этом роде ... но, я думаю, хуже”.

“Мы не справимся с этим, Хэтч”.

“Черт возьми, мы не можем”, - резко сказал он. “У кого-то другого нет времени разбираться с этим. Если мы этого не сделаем, Реджина умрет”.

Они дошли до пересечения с Краун-Вэлли-Паркуэй, которая представляла собой широкий бульвар с четырьмя-шестью полосами движения, с садовой полосой и посаженными по центру деревьями. Час был еще не поздний, и бульвар был оживленным, хотя и немноголюдным.

“В какую сторону?” Спросила Линдси.

Хэтч положил свой Браунинг на пол. Он не выпускал из рук распятие. Он держал его обеими руками. Он посмотрел налево и направо, налево и направо, ожидая ощущения, знака, чего-то еще. Фары проезжающих машин освещали их, но не приносили откровений.

“Хэтч?” Обеспокоенно спросила Линдси.

Налево и направо, налево и направо. Ничего. Иисус.

Хэтч подумал о Реджине. Каштановые волосы. Серые глаза. Ее правая рука скручивалась, как коготь, дар Божий. Нет, не от Бога. Не в этот раз. Нельзя винить во всем Бога. Возможно, она была права: подарок от ее родителей, наследие наркоманов.

Позади них остановилась машина, ожидающая возможности выехать на главную улицу.

Она шла, полная решимости свести хромоту к минимуму. То, как она никогда не скрывала свою деформированную руку, не стыдясь и не гордясь этим, просто принимая. Собирается стать писательницей. Умные свиньи из космоса.

Водитель, ожидавший их позади, нажал на клаксон.

“Люк?”

Регина, такая маленькая под тяжестью мира, но всегда стоящая прямо, ее голова никогда не склонялась. Заключила сделку с Богом. В обмен на кое-что ценное для нее, обещание есть бобы. И Хэтч знала, что это за драгоценность, хотя она никогда этого не говорила, знала, что это семья, шанс сбежать из приюта.

Другой водитель снова нажал на клаксон.

Линдси трясло. Она начала плакать.

Шанс. Просто шанс. Все, чего хотела девушка. Больше не быть одной. Шанс поспать в кровати, расписанной цветами. Шанс любить, быть любимым, повзрослеть. Маленькая изогнутая рука. Маленькая милая улыбка. Спокойной ночи… Папа.

Водитель позади них настойчиво посигналил.

“Направо”, - резко сказал Хэтч. “Иди направо”.

Со всхлипом облегчения Линдси повернула направо, на бульвар. Она ехала быстрее, чем обычно, меняя полосы движения по мере необходимости, пересекая равнины южного округа в направлении далеких предгорий и окутанных ночью гор на востоке.

Сначала Хэтч не был уверен, что сделал нечто большее, чем просто предположил, в каком направлении двигаться. Но вскоре к нему пришло убеждение. Бульвар вел на восток между бесконечными рядами домов, которые усеивали холмы огнями, как будто это были тысячи мемориальных огоньков на ярусах огромных подставок для подсвечников, и с каждой милей он все сильнее ощущал, что они с Линдси идут по следу зверя.

Поскольку он согласился, что между ними больше не будет секретов, потому что он думал, что она должна знать — и могла бы справиться - с полным пониманием чрезвычайности положения Реджины, Хэтч сказал: “Что он хочет сделать, так это подержать ее бьющееся сердце в своей голой руке в течение последних нескольких ударов, почувствовать, как жизнь покидает его”.

“О, боже”.

“Она все еще жива. У нее есть шанс. Есть надежда ”. Он верил, что то, что он сказал, было правдой, должен был поверить в это или сойти с ума. Но его беспокоило воспоминание о том, что он так часто говорил то же самое в те недели, когда рак окончательно доконал Джимми.


Часть III

ВНИЗУ, СРЕДИ МЕРТВЫХ


Смерть - это не страшная тайна.

Он хорошо известен тебе и мне.

У него нет секретов, которые он мог бы сохранить

чтобы нарушить сон любого порядочного человека.

не отворачивай лица своего от Смерти.

Не обращайте внимания на то, что от него у нас перехватывает дыхание.

Не бойся его, он не твой хозяин,

мчусь к тебе быстрее, быстрее.

Не твой господин, а слуга для

Творец тебя, что или Кто

создало Смерть, создало тебя

— и это единственная тайна.

— КНИГА ПОДСЧИТАННЫХ ПЕЧАЛЕЙ


СЕМЬ


1


Джонас Найберн и Кари Довелл сидели в креслах перед большими окнами в затемненной гостиной своего дома на Спайгласс Хилл, глядя на миллионы огней, мерцавших в округах Ориндж и Лос-Анджелес. Ночь была относительно ясной, и они могли видеть до гавани Лонг-Бич на севере. Цивилизация разрасталась, как люминесцентный гриб, пожирая все.

Бутылка Robert Mondavi chenin blanc стояла в ведерке со льдом на полу между их стульями. Это была их вторая бутылка. Они еще не ужинали. Он слишком много болтал.

Они встречались в обществе один или два раза в неделю больше месяца. Они не ложились вместе в постель, и он не думал, что они когда-нибудь будут. Она все еще была желанна, с тем странным сочетанием грации и неуклюжести, которое иногда напоминало ему экзотического длинноногого журавля, даже если та ее сторона, которая была серьезным и преданным своему делу врачом, никогда не могла полностью подчинить женщину в себе. Однако он сомневался, что она вообще ожидала физической близости. В любом случае, он не верил, что способен на это. Он был человеком с привидениями; слишком много призраков поджидало его, чтобы растерзать, если счастье окажется в пределах его досягаемости. То, что каждый из них получил от этих отношений, было дружеским вниманием, терпением и искренним сочувствием без излишеств сентиментальности.

В тот вечер он говорил о Джереми, что не было темой, способствующей романтическим отношениям, даже если бы на это была какая-то надежда. Больше всего его беспокоили признаки врожденного безумия Джереми, которые он не смог осознать — или признать - были признаками.

Даже в детстве Джереми был необычайно тихим, неизменно предпочитая одиночество чьей-либо компании. Это объяснялось простой застенчивостью. С самого раннего возраста он, казалось, не проявлял интереса к игрушкам, что списывалось на его бесспорно высокий интеллект и слишком серьезную натуру. Но теперь все эти нетронутые модели самолетов, игры, мячи и сложные конструкторы были тревожными признаками того, что его внутренняя фантастическая жизнь была богаче, чем любые развлечения, которые могли предоставить Tonka, Mattel или Лайонел.

“Он никогда не мог принять объятия без того, чтобы немного не напрячься”, - вспоминал Джонас. “Когда он отвечал поцелуем на поцелуй, он всегда касался губами воздуха, а не твоей щеки”.

“Многим детям трудно проявлять демонстративность”, - настаивала Кари. Она подняла бутылку вина со льда, наклонилась и снова наполнила бокал, который он держал. “Казалось бы, это просто еще один аспект его застенчивости. Застенчивость и самоуничижение не являются недостатками, и вы не могли ожидать, что увидите их такими”.

“Но это не было самоуничижением”, - сказал он несчастным голосом. “Это была неспособность чувствовать, заботиться”.

“Ты не можешь продолжать так изводить себя, Джонас”.

“Что, если Мэрион и Стефани даже не были первыми?”

“Должно быть, так оно и было”.

“Но что, если бы это было не так?”

“Подросток может быть убийцей, но у него не хватит изощренности, чтобы убийство сходило с рук какое-то время”.

“Что, если он убил кого-то с тех пор, как сбежал из реабилитационной больницы?”

“Он, вероятно, сам стал жертвой, Джонас”.

“Нет. Он не из тех, кто любит жертв”.

“Он, вероятно, мертв”.

“Он где-то там. Из-за меня”.

Джонас уставился на обширную панораму огней. Цивилизация предстала во всем своем мерцающем чуде, во всей своей сверкающей славе, во всем своем ослепительном ужасе.


* * *


Когда они подъехали к автостраде Сан-Диего, межштатной автомагистрали 405, Хэтч сказал: “На юг. Он поехал на юг”.

Линдси включила поворотник и как раз вовремя вырулила на въездной пандус.

Сначала она поглядывала на Хэтча всякий раз, когда могла оторвать взгляд от дороги, ожидая, что он расскажет ей, что он видел или получал от человека, за которым они следили. Но через некоторое время она сосредоточилась на шоссе, нужно ей было это или нет, потому что он ничем с ней не делился. Она подозревала, что его молчание просто означало, что он видел очень мало, что связь между ним и убийцей была либо слабой, либо вспыхивала и гасла. Она не настаивала на том, чтобы он включил ее, потому что боялась, что если она отвлечет его, связь может быть полностью разорвана — и Реджина проиграет.

Хэтч продолжал держать распятие. Даже краем глаза Линдси могла видеть, как кончики пальцев его левой руки непрерывно обводят контуры литой металлической фигуры, страдающей на кресте из искусственного кизила. Его взгляд, казалось, был обращен внутрь себя, как будто он практически не замечал ночи и машины, в которой он ехал.

Линдси поняла, что ее жизнь стала такой же сюрреалистичной, как любая из ее картин. Сверхъестественные переживания сочетались со знакомым обыденным миром. Композицию наполняли разрозненные элементы: распятия и пистолеты, экстрасенсорные видения и фонарики.

В своих картинах она использовала сюрреализм, чтобы прояснить тему, дать представление. В реальной жизни каждое вторжение сюрреалистического только еще больше запутывало и мистифицировало ее.

Хэтч вздрогнул и наклонился вперед, насколько позволяли ремни безопасности, как будто увидел что-то фантастическое и пугающее, пересекающее шоссе, хотя она знала, что на самом деле он не смотрел на асфальт впереди. Он откинулся на спинку сиденья. “Он выехал на съезд с шоссе Ортега. На восток. Такой же съезд ждет нас через пару миль. На восток по шоссе Ортега”.


* * *


Иногда фары встречных машин заставляли его щуриться, несмотря на защиту, обеспечиваемую сильно затемненными стеклами.

Пока он вел машину, Вассаго периодически поглядывал на девушку без сознания на сиденье рядом с ним, лицом к нему. Ее подбородок покоился на груди. Хотя ее голова была опущена, а каштановые волосы свисали на одну сторону лица, он мог видеть ее губы, оттянутые шарфом, в котором был зажат кляп, изгиб ее эльфийского носа, все одно закрытое веко и большую часть другого — такие длинные ресницы — и часть гладкого лба. Его воображение перебирало все возможные способы, которыми он мог бы изуродовать ее, чтобы сделать наиболее эффективное предложение.

Она идеально подходила для его целей. С ее красотой, скомпрометированной ногой и деформированной рукой, она уже была символом того, что Бог подвержен ошибкам. Действительно, трофей для его коллекции.

Он был разочарован тем, что ему не удалось заполучить мать, но он не оставил надежды заполучить ее. Он тешил себя мыслью не убивать ребенка сегодня вечером. Если он сохранит ей жизнь всего на несколько дней, у него может появиться возможность сделать еще одну ставку на Линдси. Если бы он собрал их вместе и мог работать над ними одновременно, он мог бы представить их трупы как пародийную версию Пьеты Микеланджело или расчленить их и сшить вместе в очень образный непристойный коллаж.

Он ждал указаний, другого видения, прежде чем решить, что делать.

Съезжая с шоссе Ортега и поворачивая на восток, он вспомнил, как Линдси, сидя за чертежной доской в своей студии, напомнила ему его мать за вязанием в тот день, когда он убил ее. Избавившись от своей сестры и матери тем же ножом в тот же час, он в глубине души знал, что проложил дорогу в Ад, был настолько убежден, что сделал последний шаг и проткнул себя.

В частной книге был описан этот путь к проклятию. Под названием The Hidden, это была работа осужденного убийцы по имени Томас Никен, который убил свою собственную мать и брата, а затем покончил с собой. Его тщательно спланированный спуск в Яму был сорван бригадой парамедиков, проявивших слишком большую самоотдачу и немного везения. Никен был воскрешен, исцелен, заключен в тюрьму, предстал перед судом, признан виновным в убийстве и приговорен к смертной казни. Общество, играющее по правилам, ясно дало понять, что власть над смертью, даже право выбирать свою собственную, никогда не должно быть предоставлено отдельному человеку.

Ожидая казни, Томас Никен записал на бумаге видения Ада, которые он испытывал в то время, когда был на грани этой жизни, прежде чем парамедики отказали ему в вечности. Его труды были тайно вывезены из тюрьмы для единоверцев, которые могли их напечатать и распространить. Книга Никен была наполнена мощными, убедительными образами тьмы и холода, не жара классического ада, а видения царства бескрайних пространств, леденящей пустоты. Заглядывающий через дверь Смерти и дверь Ада за ее пределами, Томас видел титанические силы, действующие на таинственные сооружения. Демоны колоссальных размеров и силы шагали сквозь ночные туманы по неосвещенным континентам с неизвестными заданиями, каждый из них был одет в черное с развевающимся плащом, а на голове у него был блестящий черный шлем с расклешенным ободком. Он видел темные моря, разбивающиеся о черные берега под беззвездным и безлунным небом, которое создавало ощущение подземного мира. Огромные корабли, без окон и таинственные, рассекали темные волны с помощью мощных двигателей, которые производили шум, подобный мучительным крикам множества людей.

Когда Джереми прочитал слова Никен, он понял, что они правдивее, чем все, когда-либо написанное чернилами на странице, и он решил последовать примеру великого человека. Марион и Стефани стали его билетами в экзотический и невероятно привлекательный нижний мир, которому он принадлежал. Он пробил эти билеты мясницким ножом и отправился в это темное царство, столкнувшись именно с тем, что обещал Никен. Он и представить себе не мог, что его собственный побег из ненавистного мира живых будет пресечен не парамедиками, а его собственным отцом.

Вскоре он заслужит репатриацию к проклятым.

Снова взглянув на девушку, Вассаго вспомнил, что она чувствовала, когда вздрогнула и безвольно рухнула в его яростных объятиях. Дрожь восхитительного предвкушения пробежала по его телу.

Он подумывал о том, чтобы убить своего отца, чтобы узнать, вернет ли ему это гражданство в Аиде. Но он опасался своего старика. Джонас Найберн был дарителем жизни и, казалось, сиял внутренним светом, который Вассаго находил отталкивающим. Его самые ранние воспоминания об отце были связаны с изображениями Христа, ангелов, Пресвятой Богородицы и чудес, сценами из картин, которые Джонас коллекционировал и которыми всегда был украшен их дом. И всего два года назад его отец воскресил его таким же образом, как Иисус воскресил холодного Лазаря.Следовательно, он думал о Джонасе не просто как о враге, но и как о фигуре власти, воплощении тех светлых сил, которые противостояли воле Ада. Его отец, без сомнения, был защищен, неприкасаем, живя в отвратительной милости того другого божества.

Его надежды, таким образом, были возложены на женщину и девочку. Одно приобретение сделано, другое в ожидании.

Он ехал на восток мимо бесконечных кварталов домов, которые выросли за шесть лет, прошедших с тех пор, как "Мир фантазий" был покинут, и он был благодарен судьбе за то, что множащиеся толпы жизнелюбивых лицемеров не прижались к самому периметру его особого убежища, которое все еще находилось в нескольких милях от последнего из новых сообществ. По мере того как мимо проплывали населенные холмы, по мере того как местность становилась все менее гостеприимной, хотя все еще населенной, Вассаго ехал медленнее, чем в любую другую ночь.

Он ждал видения, которое подсказало бы ему, должен ли он убить ребенка по прибытии в парк или подождать, пока его мать тоже не станет его матерью.

Повернув голову, чтобы посмотреть на нее еще раз, он обнаружил, что она наблюдает за ним. Ее глаза блестели в отраженном свете приборной панели. Он видел, что она очень напугана.

“Бедная крошка”, - сказал он. “Не бойся. Хорошо? Не бойся. Мы просто идем в парк развлечений, вот и все. Ну, знаешь, как Диснейленд, как Волшебная гора?”

Если он не смог заполучить мать, возможно, ему следует поискать другого ребенка примерно того же размера, что и Регина, особенно красивого с четырьмя сильными, здоровыми конечностями. Затем он мог бы переделать эту девушку с помощью другой руки и ноги, как бы говоря, что он, простой двадцатилетний изгнанник из Ада, мог бы сделать работу лучше, чем Создатель. Это было бы прекрасным дополнением к его коллекции, уникальным произведением искусства.

Он прислушивался к сдержанному рокоту двигателя. Шуршание шин по асфальту. Тихий свист ветра в окнах.

Ожидание прозрения. Ожидание руководства. Ожидание, когда ему скажут, что он должен делать. Ожидание, ожидание видения, которое он должен узреть.


* * *


Еще до того, как они добрались до съезда с шоссе Ортега, Хэтч получил шквал изображений, более странных, чем все, что он видел раньше. Ни одно из них не длилось дольше нескольких секунд, как будто он смотрел фильм без повествовательной структуры. Темные моря разбиваются о черные берега под беззвездным и безлунным небом. Огромные корабли, без окон и таинственные, движимые по темным волнам мощными двигателями, которые производили шум, подобный мучительным крикам множества людей. Колоссальные демонические фигуры высотой в сто футов шагают по инопланетным пейзажам, за ними развеваются черные плащи, головы заключены в черные шлемы, блестящие, как стекло. Титанические, едва различимые машины работают над монументальными сооружениями такой странной конструкции, что о назначении и функциях невозможно даже догадаться.

Иногда Хэтч видел этот отвратительный пейзаж в пугающе ярких деталях, но иногда он видел только его словесные описания на печатных страницах книги. Если оно и существовало, то, должно быть, в каком-то далеком мире, поскольку не принадлежало этой земле. Но он никогда не был уверен, получал ли он изображения реального места или того, которое ему просто померещилось. Временами казалось, что оно изображено так же ярко, как любая улица в Лагуне, но в другое время казалось тонким, как папиросная бумага.


* * *


Джонас вернулся в гостиную с коробкой вещей, которую он спас из комнаты Джереми, и поставил ее рядом со своим креслом. Он достал из коробки маленький, неряшливо напечатанный томик под названием "Спрятанное" и отдал его Кари, которая осмотрела его так, словно он вручил ей предмет, покрытый коркой грязи.

“Ты правильно делаешь, что морщишь нос от этого”, - сказал он, беря свой бокал вина и подходя к большому окну. “Это нонсенс. Больной и извращенный, но нонсенс. Автор был осужденным убийцей, который утверждал, что видел Ад. Его описание не похоже ни на что у Данте, позвольте мне сказать вам. О, в нем есть определенная романтика, неоспоримая сила. На самом деле, если бы вы были молодым психопатом с манией величия и склонностью к насилию, с неестественно высоким уровнем тестостерона, который обычно сопровождает подобное психическое состояние, то Ад, который он описывает, был бы вашей последней влажной мечтой о власти.Ты бы упала от этого в обморок. Возможно, ты не сможешь выбросить это из головы. Ты можешь стремиться к этому, сделать что угодно, чтобы стать частью этого, достичь проклятия ”.

Кари отложила книгу и вытерла кончики пальцев о рукав блузки. “Этот автор, Томас Никен, вы сказали, что он убил свою мать”.

“Да. Мать и брат. Подавайте пример ”. Джонас знал, что уже выпил слишком много. Он все равно сделал еще один большой глоток вина. Отвернувшись от ночного обзора, он сказал: “И ты знаешь, что делает все это таким абсурдным, трогательно абсурдным? Если вы прочтете эту чертову книгу, которую я написал позже, пытаясь понять, и если вы не психопат и склонны в это верить, вы сразу увидите, что Никен не рассказывает о том, что он видел в Аду. Он черпает вдохновение из источника, столь же тупо очевидного, сколь и глупо нелепого. Кари, его Ад - это не что иное, как Империя Зла в Фильмы о Звездных войнах, несколько измененные, расширенные, снятые через призму религиозного мифа, но все же Звездные войны ”. У него вырвался горький смешок. Он запил это большим количеством вина. “Ради бога, его демоны - не более чем стофутовые версии Дарта Вейдера. Прочтите его описание сатаны, а затем пойдите и посмотрите, в каком фильме снимался Джабба Хижина. Старина Джабба Хат - приспешник сатаны, если верить этому сумасшедшему ”. Еще один бокал шенен блан, еще один бокал. “Мэрион и Стефани умерли”. Глоток. Слишком большой глоток. Половина стакана выпита. “— умер, чтобы Джереми мог попасть в Ад и пережить великие, мрачные, антигероические приключения в гребаном костюме Дарта Вейдера”.

Он обидел или выбил ее из колеи, возможно, и то, и другое. Это не входило в его намерения, и он сожалел об этом. Он не был уверен, каковы были его намерения. Возможно, просто чтобы облегчить душу. Он никогда не делал этого раньше и не знал, почему решил сделать это сегодня вечером — за исключением того, что исчезновение Мортона Редлоу напугало его больше всего на свете с того дня, как он обнаружил тела своей жены и дочери.

Вместо того, чтобы налить себе еще вина, Кари поднялась со своего кресла. “Я думаю, нам следует что-нибудь перекусить”.

“Не голоден”, - сказал он и услышал в своем голосе невнятные нотки пьяницы. “Ну, может быть, нам стоит чего-нибудь выпить”.

“Мы могли бы куда-нибудь сходить”, - сказала она, забирая бокал с вином из его рук и ставя его на ближайший столик. Ее лицо было довольно красивым в рассеянном свете, который проникал через обзорные окна, в золотистом сиянии паутины городов внизу. “Или закажи пиццу”.

“Как насчет стейков? У меня в морозилке есть немного филе”.

“Это займет слишком много времени”.

“Конечно, не буду. Просто разморозьте их в микроволновке и бросьте на гриль. На кухне есть большой гриль Гаггенау ”.

“Ну, если это то, чего ты хочешь”.

Он встретился с ней взглядом. Ее взгляд был таким же ясным, проницательным и откровенным, как всегда, но Джонас увидел в ее глазах больше нежности, чем раньше. Он предположил, что это была та же самая забота, которую она испытывала о своих маленьких пациентах, часть того, что сделало ее первоклассным педиатром. Возможно, эта нежность всегда была и с ним, и он просто не замечал ее до сих пор. Или, возможно, это был первый раз, когда она поняла, как отчаянно он нуждался в заботе.

“Спасибо тебе, Кари”.

“Для чего?”

“За то, что ты такая, какая есть”, - сказал он. Он обнял ее за плечи и повел на кухню.


* * *


В сочетании с видениями гигантских машин, темных морей и колоссальных фигур Хэтч получил множество изображений других типов. Хор ангелов. Пресвятая Богородица в молитве. Христос с апостолами на Тайной вечере, Христос в Гефсимании, Христос в агонии на кресте, Христос возносящийся.

Он узнал в них картины, которые Йонас Найберн, возможно, собирал в то или иное время. Они отличались от тех периодов и стилей, которые он видел в кабинете врача, но были выдержаны в том же духе. В его подсознании установилась связь, переплетение проводов, но он еще не понимал, что это значит.

И еще видения: шоссе Ортега. Проблески ночных пейзажей, разворачивающихся по обе стороны автомобиля, направляющегося на восток. Приборы на приборной панели. Встречные фары, которые иногда заставляли его щуриться. И вдруг Регина. Регина на фоне желтого света от той же приборной панели. Глаза закрыты. Голова наклонена вперед. У нее во рту было что-то скомканное и удерживаемое на месте шарфом.

Она открывает глаза.

Глядя в полные ужаса глаза Реджины, Хэтч вырвался из видений, как подводный пловец, хватающий ртом воздух. “Она жива!”

Он посмотрел на Линдси, которая перевела взгляд с шоссе на него. “Но ты никогда не говорил, что это не так”.

До этого момента он не осознавал, как мало верил в продолжение существования девушки.

Прежде чем он смог воспрянуть духом от вида ее серых глаз, поблескивающих в желтом свете приборной панели автомобиля убийцы, Хэтча поразили новые видения ясновидения, которые обрушились на него так же сильно, как серия ударов настоящих кулаков:

Искаженные фигуры вырисовывались из темных теней. Человеческие фигуры в причудливых позах. Он увидел женщину, высохшую, как перекати-поле, другую в отвратительном состоянии разложения, мумифицированное лицо неопределенного пола, раздутую зелено-черную руку, поднятую в ужасной мольбе. Коллекция. Его коллекция. Он снова увидел лицо Реджины, открытые глаза, освещенные светом приборной панели. Так много способов обезобразить, искалечить, высмеять Божью работу. Реджина. Бедный малыш. Не бойся. Хорошо? Не бойся. Мы всего лишь идем в парк развлечений. Знаете, как Диснейленд, как Волшебная гора? Как хорошо она впишется в мою коллекцию. Трупы как искусство перформанса, удерживаемые на месте проволоками, арматурой, деревянными блоками. Он видел застывшие крики, умолкшие навсегда. Челюсти скелета раскрыты в вечных мольбах о пощаде. Драгоценная коллекция. Регина, милая крошка, прелестная крошка, такое изысканное приобретение.

Хэтч вышел из своего транса, яростно цепляясь за ремни безопасности, потому что это было похоже на переплетение проводов, канатов и веревок. Он рванул за ремни, как паникующая жертва преждевременных похорон могла бы разорвать свои саваны. Он понял, что тоже кричит, и втянул воздух, как будто боясь задохнуться, сразу же выпуская его большими взрывными выдохами. Он услышал, как Линдси произносит его имя, понял, что пугает ее, но долгие секунды не мог перестать метаться и кричать, пока не нашел застежку на ремне безопасности и не сбросил его.

С этими словами он полностью вернулся в "Мицубиси", контакт с сумасшедшим на мгновение прервался, ужас перед коллекцией уменьшился, хотя и не был забыт, ни в малейшей степени забыт. Он повернулся к Линдси, вспоминая ее стойкость в ледяных водах той горной реки в ночь, когда она спасла его. Сегодня ночью ей понадобится вся эта сила и даже больше.

“Мир фантазий”, - настойчиво сказал он, - “где много лет назад был пожар, а теперь заброшенный, вот куда он направляется. Господи Иисусе, Линдси, веди машину так, как ты никогда в жизни не водила, вдави педаль в пол, сукин сын, сумасшедший сукин сын уносит ее к мертвецам! ”

И они летели. Хотя она понятия не имела, что он имел в виду, они внезапно полетели на восток быстрее, чем это было безопасно на этом шоссе, сквозь последние скопления близко расположенных огней, прочь от цивилизации во все более темные царства.


* * *


Пока Кари рылась в холодильнике на кухне в поисках ингредиентов для салата, Джонас отправился в гараж, чтобы достать пару стейков из морозилки, похожей на ларь. Вентиляционные отверстия гаража приносили прохладный ночной воздух, который он находил освежающим. Он немного постоял в дверях, ведущих из дома, делая медленные глубокие вдохи, чтобы немного прояснить голову.

У него не было аппетита ни к чему, кроме, возможно, еще вина, но он не хотел, чтобы Кари видела его пьяным. Кроме того, хотя на следующий день у него не было запланировано операции, он никогда не знал, какая чрезвычайная ситуация может потребовать навыков команды реаниматологов, и он чувствовал ответственность перед этими потенциальными пациентами.

В самые тяжелые для него часы он иногда подумывал о том, чтобы оставить сферу реаниматологии и сосредоточиться на сердечно-сосудистой хирургии. Когда он видел, как оживший пациент возвращается к полезной жизни, полной работы, семьи и служения, он знал, что награда слаще, чем большинство других людей когда-либо могли себе представить. Но в критический момент, когда кандидат на реанимацию лежал на столе, Джонас редко что-либо знал о нем, а это означало, что иногда он мог вернуть зло в мир, как только мир избавлялся от него. Для него это было больше, чем моральная дилемма; это было сокрушительным грузом на его совести. До сих пор, будучи религиозным человеком, хотя и с долей сомнений, он верил в то, что Бог направит его. Он решил, что Бог дал ему его мозг и навыки для использования, и не его дело перехитрить Бога и отказать в его услугах какому-либо пациенту.

Джереми, конечно, был новым тревожащим фактором в уравнении. Если бы он вернул Джереми, и если бы Джереми убил невинных людей … Об этом невыносимо было думать.

Прохладный воздух больше не казался освежающим. Он просачивался во впадины его позвоночника.

Итак, ужин. Два стейка. Филе-миньон. Слегка обжаренное на гриле, с небольшим количеством вустерширского соуса. Салаты без заправки, но с лимоном и черным перцем. Возможно, у него действительно был аппетит. Он ел мало красного мяса; это было редкое лакомство. В конце концов, он был кардиохирургом и воочию видел ужасные последствия диеты с высоким содержанием жиров.

Он подошел к морозильной камере в углу. Он нажал на защелку и поднял крышку.

Внутри лежал Мортон Редлоу, бывший сотрудник Детективного агентства Редлоу, бледный и серый, словно высеченный из мрамора, но еще не покрытый слоем инея. Пятно крови застыло хрупкой коркой на его лице, а на месте носа зияла ужасная пустота. Его глаза были открыты. Навсегда.

Джонас не отшатнулся. Как хирург, он был в равной степени знаком с ужасами и чудесами биологии, и его нелегко было оттолкнуть. Что-то в нем увяло, когда он увидел Редлоу. Что-то в нем умерло. Его сердце стало таким же холодным, как у детектива до него. Каким-то фундаментальным образом он понял, что с ним покончено как с человеком. Он больше не доверял Богу. Больше нет. Какого Бога? Но его не тошнило и он не был вынужден с отвращением отвернуться.

Он увидел сложенную записку, зажатую в негнущейся правой руке Редлоу. Мертвец легко отпустил его, потому что его пальцы сжались в процессе замораживания, отпрянув от бумаги, к которой убийца прижимал их.

Он в оцепенении развернул письмо и сразу узнал аккуратный почерк своего сына. Афазия после комы была притворной. Его задержка развития была чрезвычайно умной уловкой.

В записке говорилось: Дорогой папочка: Для надлежащего захоронения им нужно знать, где найти его нос. Посмотрите на его заднюю часть. Он совал нос в мои дела, поэтому я совал нос в его. Если бы у него были хоть какие-то манеры, я бы обращался с ним лучше. Извините, сэр, если такое поведение вас огорчает.


* * *


Линдси вела машину с предельной срочностью, доводя Mitsubishi до предела, находя все недостатки в планировке шоссе, не всегда рассчитанного на скорость. По мере того, как они продвигались все дальше на восток, движение было небольшим, что увеличило шансы в их пользу, когда однажды она пересекла центральную линию в середине слишком крутого поворота.

Снова застегнув ремни безопасности, Хэтч воспользовался автомобильным телефоном, чтобы узнать номер офиса Джонаса Найберна из справочной, а затем позвонить по самому номеру, на который сразу же ответил оператор медицинской службы. Она приняла его сообщение, которое сбило ее с толку. Хотя оператор казалась искренней в своем обещании передать его доктору, Хэтч не был уверен, что его определение “немедленно” и ее определение существенно совпадают.

Теперь он так ясно видел все связи, но знал, что не мог разглядеть их раньше. Вопрос Джонаса в офисе в понедельник приобрел новое значение: верил ли Хэтч, спросил он, что зло - это только результат действий людей, или он думал, что зло - это реальная сила, присутствие, которое бродит по миру? История, рассказанная Джонасом о потере жены и дочери из-за сына-маньяка-психопата, а сам сын покончил с собой, теперь связана с видением женщины, которая вяжет. Коллекции отца. И сына. Сатанинские аспекты видений были тем, чего можно было ожидать от плохого сына, совершившего бессмысленный бунт против отца, для которого религия была центром жизни. И, наконец, его и Джереми Найберна связывала одна очевидная связь — чудесное воскрешение от рук одного и того же человека.

“Но как это что-то объясняет?” Спросила Линдси, когда он рассказал ей лишь немногим больше, чем сообщил оператору медицинской службы.

“Я не знаю”.

Он не мог думать ни о чем, кроме того, что видел в тех последних видениях, меньше половины из которых он понял. Та часть, которую он постиг, природа коллекции Джереми, наполнила его страхом за Реджину.

Не видя коллекцию так, как ее видел Хэтч, Линдси вместо этого была зациклена на тайне связи, которая была отчасти объяснена — но не объяснена вовсе — благодаря выяснению личности убийцы в солнцезащитных очках. “А как же видения? Как они вписываются в эту проклятую композицию?” она настаивала, пытаясь придать смысл сверхъестественному, возможно, не слишком отличаясь от того, каким она придавала смысл миру, сводя его к упорядоченным изображениям на масоните.

“Я не знаю”, - сказал он.

“Ссылка, по которой ты можешь перейти на него ...”

“Я не знаю”.

Она слишком широко развернулась. Машина съехала с тротуара на гравийную обочину. Задняя часть машины заскользила, гравий брызнул из-под шин и застучал по ходовой части. Ограждение мелькнуло близко, слишком близко, и машину тряхнуло от сильного удара листового металла. Она, казалось, вернула себе контроль одним лишь усилием воли, прикусив нижнюю губу так сильно, что казалось, вот-вот пойдет кровь.

Хотя Хэтч знал о Линдси, машине и безрассудном темпе, который они поддерживали на этом иногда опасно изгибающемся шоссе, он не мог отвлечься от возмущения, которое увидел в видении. Чем дольше он думал о том, что Регина пополнила эту ужасную коллекцию, тем больше его страх усиливался гневом. Это был горячий, неудержимый гнев, который он так часто видел в своем отце, но направленный сейчас против чего-то заслуживающего ненависти, против цели, достойной такого кипящего гнева.


* * *


Подъезжая к въездной дороге в заброшенный парк, Вассаго перевел взгляд с пустынного шоссе на девушку, которая была связана и с кляпом во рту сидела на другом сиденье. Даже при таком слабом освещении он мог видеть, что она натягивала свои путы. Ее запястья были натерты и начинали кровоточить. Маленькая Регина надеялась вырваться на свободу, нанести удар или сбежать, хотя ее положение было совершенно безнадежным. Такая жизнерадостность. Она приводила его в восторг.

Ребенок был настолько особенным, что ему, возможно, вообще не нужна была бы мать, если бы он мог придумать способ поместить ее в свою коллекцию, в результате чего получилось бы произведение искусства со всей мощью различных картин матери и дочери, которые он уже задумал.

Его не заботила скорость. Теперь, после того как он свернул с шоссе на длинную подъездную дорогу к парку, он прибавил скорость, горя желанием вернуться в музей мертвых в надежде, что тамошняя атмосфера вдохновит его.

Много лет назад четырехполосный вход был окаймлен пышными цветами, кустарником и группами пальм. Деревья и более крупные кустарники были выкопаны, расставлены в горшках и вывезены давным-давно агентами кредиторов. Цветы погибли и превратились в пыль, когда отключили систему полива ландшафта.

Южная Калифорния была пустыней, преобразованной рукой человека, и когда рука человека двинулась дальше, пустыня вернула себе свою законную территорию. Вот и все для гения человечества, несовершенных созданий Бога. Тротуар потрескался и покосился от многолетнего невнимания, а местами начал исчезать под наносами песчаной почвы. Его фары высветили перекати-поле и обрывки другого пустынного кустарника, уже побуревшие всего через шесть недель после окончания сезона дождей, которые ночной ветер, налетевший с выжженных холмов, гнал на запад.

Добравшись до контрольно-пропускных пунктов, он сбавил скорость. Они тянулись по всем четырем полосам движения. Они были оставлены стоять как препятствие для беспрепятственного осмотра закрытого парка, связанные и отгороженные цепями, такими тяжелыми, что простые болторезы не могли их разорвать. Теперь отсеки, за которыми когда-то присматривали служители, были заполнены спутанным кустарником, занесенным туда ветром, и мусором, оставленным вандалами. Он объезжал киоски, перепрыгивая через низкий бордюр и проезжая по затвердевшей на солнце почве клумб, где пышный тропический ландшафт когда-то преграждал путь, а затем возвращался на тротуар, когда обходил барьер.

В конце подъездной дороги он выключил фары. Они ему были не нужны, и, наконец, он был вне поля зрения дорожных патрульных, которые могли остановить его за езду без фар. Его глазам сразу стало спокойнее, и теперь, если его преследователи подойдут слишком близко, они не смогут следить за ним только взглядом.

Он пересек огромную и устрашающе пустую парковку. Он направлялся к служебной дороге у юго-западного угла внутреннего забора, который ограничивал территорию собственно парка.

Пока "Хонду" трясло на изрытом выбоинами асфальте, Вассаго рылся в своем воображении, которое представляло собой оживленную скотобойню психотической индустрии, в поисках решений художественных проблем, с которыми столкнулся ребенок. Он придумывал и отвергал концепцию за концепцией. Изображение должно волновать его. Будоражить. Если бы это было действительно искусство, он бы знал это; он был бы тронут.

Пока Вассаго с любовью представлял себе пытки для Регины, он осознал другое странное присутствие в ночи и его необычайную ярость. Внезапно он погрузился в другое экстрасенсорное видение, поток знакомых элементов, с одним важным новым дополнением: он мельком увидел Линдси за рулем автомобиля … автомобильный телефон в дрожащей руке мужчины ... а затем предмет, который мгновенно разрешил его художественную дилемму ... Распятие. Пригвожденное и замученное тело Христа в его знаменитой позе благородного самопожертвования.

Он отогнал этот образ, взглянул на окаменевшую девушку в машине рядом с ним, тоже отогнал ее и в своем воображении увидел их обоих вместе — девушку и крестоформ. Он использовал бы Реджину, чтобы поиздеваться над Распятием. Да, прекрасная, совершенная. Но не воздвигнутая на кизиловом кресте. Вместо этого она должна быть казнена на рассеченном брюхе Змеи, под грудью тридцатифутового Люцифера, в самых глубоких помещениях дома смеха, распятая и с обнаженным священным сердцем, как фон для остальной части его коллекции. Такое жестокое и ошеломляющее использование ее тела сводило на нет необходимость включать в него ее мать, поскольку в такой позе она одна была бы его главным достижением.


* * *


Хэтч отчаянно пытался связаться с Департаментом шерифа округа Ориндж по сотовому автомобильному телефону, у которого были проблемы с передачей, когда почувствовал вторжение другого разума. Он “увидел” изображения Регины, изуродованной множеством способов, и его начало трясти от ярости. Затем его поразило видение распятия; оно было таким мощным, ярким и чудовищным, что едва не лишило его сознания так же эффективно, как сокрушительный удар молотком по черепу.

Он призвал Линдси ехать быстрее, не объясняя, что он видел. Он не мог говорить об этом.

Ужас усилился из-за того, что Хэтч прекрасно понял заявление, которое Джереми намеревался сделать, совершив это безобразие. Был ли Бог по ошибке сотворен Своим Единственным Ребенком мужчиной? Должен ли был Христос быть женщиной? Разве женщины не были теми, кто пострадал больше всех и поэтому служил величайшим символом самопожертвования, благодати и трансцендентности? Бог даровал женщинам особую чувствительность, талант к пониманию и нежности, к заботе и воспитанию, а затем бросил их в мир дикого насилия, в котором их исключительные качества делали их легкой мишенью для жестоких и развращенных людей.

В этой правде было достаточно ужаса, но еще больший ужас для Хэтча заключался в открытии того, что такой сумасшедший, как Джереми Найберн, мог иметь такое сложное представление. Если склонный к убийству социопат мог воспринять такую истину и осознать ее теологический подтекст, то само творение должно быть убежищем. Ибо, несомненно, если бы Вселенная была рациональным местом, ни один безумец не смог бы понять ни одной ее части.

Линдси добралась до подъездной дороги к "Миру фантазий" и сделала поворот так быстро и резко, что "Мицубиси" заскользил вбок и на мгновение показалось, что он вот-вот перевернется. Но он остался стоять вертикально. Она изо всех сил вывернула руль, развернула его и нажала на акселератор.

Не Реджина. Джереми ни за что не позволил бы реализовать свое декадентское видение с этим невинным агнцем. Хэтч был готов умереть, чтобы предотвратить это.

Страх и ярость захлестнули его равными потоками. Пластиковый корпус трубки сотового телефона заскрипел в его правом кулаке, как будто от силы его хватки он мог расколоть ее так же легко, как яичную скорлупу.

Впереди показались контрольно-пропускные пункты. Линдси нерешительно затормозила, затем, казалось, заметила следы шин на занесенной песком земле в тот же момент, когда их увидел Хэтч. Она резко повернула машину вправо, и она налетела на бетонный бордюр того, что когда-то было цветочной клумбой.

Он должен был обуздать свой гнев, а не поддаваться ему, как всегда делал его отец, потому что, если бы он не контролировал себя, Реджина была бы все равно что мертва. Он снова попытался позвонить в службу экстренной помощи 911. Попытался вцепиться в свой разум. Он не должен опускаться до уровня ходячей грязи, глазами которой он видел связанные запястья и испуганные глаза своего ребенка.


* * *


Волна ярости, хлынувшая обратно по телепатическому проводу, взволновала Вассаго, усилила его собственную ненависть и убедила его, что он не должен ждать, пока женщина и ребенок окажутся в пределах его досягаемости. Даже перспектива одиночного распятия вызвала у него такую бурю отвращения, что он понял, что его художественная концепция обладает достаточной силой. Однажды воплотившись во плоти сероглазой девушки, его искусство вновь откроет перед ним двери Ада. Ему пришлось остановить "Хонду" у въезда на служебную дорогу, которая, как оказалось, была перекрыта воротами с висячим замком. Он давным-давно сломал массивный висячий замок. Он висел на засове только с виду эффективно. Он вышел из машины, открыл ворота, проехал, снова вышел и закрыл их.

Снова оказавшись за рулем, он решил не оставлять "Хонду" в подземном гараже и не ходить в музей мертвых через катакомбы. Нет времени. Медленные, но настойчивые паладины Бога приближались к нему. Ему нужно было так много сделать, так много всего за несколько драгоценных минут. Это было несправедливо. Ему нужно было время. Каждому художнику требовалось время. Чтобы сэкономить несколько минут, ему предстояло проехать по широким пешеходным дорожкам между гниющими и пустыми павильонами, припарковаться перед домом смеха, провести девушку через высохшую лагуну и войти внутрь через двери гондолы, через туннель, в бетонном полу которого все еще сохранилась направляющая с цепным приводом, и спуститься в Ад более прямым путем.


* * *


Пока Хэтч разговаривал по телефону с департаментом шерифа, Линдси заехала на парковку. Высокие фонарные столбы не давали света. Во всех направлениях простиралась пустая асфальтовая дорога. Прямо впереди, в нескольких сотнях ярдов, возвышался некогда сверкающий, но теперь темный и разрушающийся замок, через который платящие клиенты попадали в Мир Фантазий. Она не увидела никаких признаков машины Джереми Найберна, и на акрах незащищенного, продуваемого всеми ветрами тротуара было недостаточно пыли, чтобы выследить его по отпечаткам шин.

Она подъехала как можно ближе к замку, остановившись у длинного ряда билетных касс и бетонных опор для контроля толпы. Они выглядели как массивные баррикады, возведенные на хорошо защищенном пляже, чтобы предотвратить высадку вражеских танков на берег.

Когда Хэтч швырнул трубку, Линдси не была уверена, что и думать о его конце разговора, который чередовался между мольбой и сердитой настойчивостью. Она не знала, приедут копы или нет, но ее чувство срочности было настолько велико, что она не хотела тратить время на расспросы об этом. Она просто хотела двигаться, двигаться. Она припарковала машину в тот момент, когда та затормозила до полной остановки, даже не потрудившись выключить двигатель или фары. Ей нравятся фары, что-то особенное на фоне приторной ночи. Она распахнула свою дверь, готовая войти пешком. Но он отрицательно покачал головой и поднял свой браунинг с пола у своих ног.

“Что?” - требовательно спросила она.

Он каким-то образом проник в дом на машине. Думаю, я быстрее найду этого подонка, если мы пойдем по его следу, войдем тем же путем, каким вошел он, позволим себе открыться этой связи между нами. Кроме того, это место чертовски огромное, на машине мы обойдем его быстрее ”.

Она снова села за руль, включила передачу на “Мицубиси” и спросила: "Куда?"

Он колебался всего секунду, возможно, долю секунды, но казалось, что любое количество маленьких беспомощных девочек могло быть убито в этой интерлюдии, прежде чем он сказал: “Налево, иди налево, вдоль забора”.


2


Вассаго припарковал машину у лагуны, заглушил двигатель, вышел и обошел ее со стороны девушки. Открыв ее дверцу, он сказал: “Вот мы и на месте, ангел. Парк развлечений, как я тебе и обещал. Разве это не весело? Разве тебе не весело? ”

Он развернул ее на сиденье, чтобы вытащить ноги из машины. Он достал из кармана куртки складной нож, вынул хорошо заточенный нож из рукоятки и показал его ей.

Даже при самом тонком полумесяце, и хотя ее глаза были не такими чувствительными, как у него, она увидела лезвие. Он видел, что она это заметила, и был взволнован появлением ужаса на ее лице и в глазах.

“Я собираюсь освободить твои ноги, чтобы ты могла ходить”, - сказал он ей, медленно поворачивая лезвие, так что по режущей кромке потекла жидкость, похожая на ртуть. “Если ты настолько глуп, чтобы ударить меня, если ты думаешь, что сможешь схватить меня за голову и, может быть, поколотить достаточно долго, чтобы я смог убежать, то ты глуп, ангел. Это не сработает, и тогда мне придется порезать тебя, чтобы преподать урок. Ты слышишь меня, драгоценная? Ты понимаешь?”

Она издала приглушенный звук из-за скомканного шарфа во рту, и тон этого звука был признанием его власти.

“Хорошо”, - сказал он. “Хорошая девочка. Такая мудрая. Из тебя получится прекрасный Иисус, не так ли? Действительно прекрасный маленький Иисус”.

Он перерезал веревки, связывающие ее лодыжки, затем помог ей выйти из машины. Она пошатывалась, вероятно, потому, что ее мышцы свело судорогой во время поездки, но он не собирался позволять ей бездельничать. Схватив ее за одну руку, оставив запястья связанными перед ней, а кляп на месте, он потащил ее вокруг передней части машины к подпорной стенке лагуны "Дом смеха".


* * *


Подпорная стенка была высотой в два фута снаружи, вдвое больше внутри, где когда-то была вода. Он помог Реджине перелезть через нее на сухое бетонное дно широкой лагуны. Она ненавидела позволять ему прикасаться к себе, даже несмотря на то, что он все еще был в перчатках, потому что чувствовала его холодность через перчатки, или думала, что чувствует, его холодную и влажную кожу, отчего ей хотелось кричать. Она уже знала, что не сможет кричать, по крайней мере, с кляпом во рту. Если она пыталась кричать, то только захлебывалась и ей было трудно дышать, поэтому ей пришлось позволить ему помочь ей перелезть через стену. Даже когда он не коснулся ее голой руки своей, затянутой в перчатку, даже когда он схватил ее за руку, а между ними был еще и ее свитер, от этого прикосновения ее живот затрепетал так сильно, что она подумала, что ее сейчас вырвет, но она боролась с этим позывом, потому что с кляпом во рту она бы задохнулась от собственной отрыжки.

За десять лет невзгод Реджина изобрела множество уловок, помогающих ей пережить трудные времена. Был трюк "придумай что-нибудь похуже", когда она терпела, представляя, какие более ужасные обстоятельства могут с ней приключиться, чем те, в которых она действительно оказалась. Например, думать о поедании дохлых мышей, обмакнутых в шоколад, когда она жалела себя из-за того, что ей приходится есть лаймовое желе с персиками. Например, думать о том, что вдобавок к другим своим недостаткам она еще и слепая.После ужасного шока от того, что ее отвергли во время первого пробного усыновления Доттерфилдами, она часто проводила часы с закрытыми глазами, чтобы показать себе, что она могла выстрадать, если бы ее глаза были такими же дефектными, как правая рука. Но трюк "придумай что-нибудь похуже" сейчас не сработал, потому что она не могла придумать ничего хуже, чем оказаться там, где она была, с этим незнакомцем, одетым во все черное и в солнцезащитных очках по ночам, называющим ее “малышка“ и ”прелесть". Ни один из ее других трюков тоже не сработал.

Когда он нетерпеливо тащил ее через лагуну, она волочила правую ногу, как будто не могла двигаться быстро. Ей нужно было замедлить его, чтобы выиграть время на обдумывание, найти какой-нибудь новый трюк.

Но она была всего лишь ребенком, и фокусы давались не так-то легко, даже такому умному ребенку, как она, даже ребенку, который потратил десять лет на изобретение стольких хитроумных трюков, чтобы заставить всех думать, что она может сама о себе позаботиться, что она сильная, что она никогда не заплачет. Но ее сумка для трюков наконец опустела, и она испугалась больше, чем когда-либо.

Он потащил ее мимо больших лодок, похожих на венецианские гондолы, которые она видела на картинках, но у них были драконьи носы с кораблей викингов. Незнакомец нетерпеливо тянул ее за руку, и она, прихрамывая, прошла мимо страшной рычащей змеи, голова которой была больше ее самой.

Сухие листья и гниющие бумаги сдуло ветром в пустой бассейн. На ночном бризе, который время от времени налетал сильными порывами, этот мусор кружился вокруг них с шипением-плеском призрачного моря.

“Давай, драгоценная, ” сказал он своим медоточивым, но недобрым голосом, - я хочу, чтобы ты пошла на свою Голгофу так же, как Он. Тебе не кажется, что это уместно? Неужели я прошу так много? Хммм? Я же не настаиваю на том, чтобы ты сам нес свой крест, не так ли? Что скажешь, прелесть, пошевелишь ли ты своей задницей?”

Она была напугана, и у нее не осталось никаких тонких уловок, чтобы скрыть этот факт, как не осталось и уловок, чтобы сдержать слезы. Она начала дрожать и плакать, а ее правая нога ослабла по-настоящему, так что она едва могла стоять, не говоря уже о том, чтобы двигаться так быстро, как он требовал.

В прошлом она обратилась бы к Богу в такой момент, как этот, поговорила бы с Ним, говорила и говорила, потому что никто не разговаривал с Богом чаще и откровеннее, чем она, с тех пор как была совсем маленькой. Но она разговаривала с Богом в машине и не слышала, чтобы Он слушал. На протяжении многих лет все их разговоры были односторонними, да, но она всегда слышала, как Он прислушивается, по крайней мере, намек на Его глубокое, медленное, ровное дыхание. Но теперь она знала, что Он не мог подслушивать, потому что, если бы Он был там и слышал, в каком отчаянии она была, Он бы не преминул ответить ей на этот раз. Он ушел, и она не знала, куда, и она была одинока, как никогда.

Когда ее настолько одолели слезы и слабость, что она вообще не могла ходить, незнакомец подхватил ее на руки. Он был очень сильным. Она была не в состоянии сопротивляться, но и не держалась за него. Она просто прижала руки к груди, сжала кулаки и ушла в себя.

“Позволь мне понести моего маленького Иисуса, - сказал он, - мой милый маленький ягненок, для меня будет привилегией понести тебя”. В его голосе не было теплоты, несмотря на то, как он говорил. Только ненависть и презрение. Она знала этот тон, слышала его раньше. Как бы сильно ты ни старался вписаться в общество и быть всеобщим другом, некоторые дети ненавидели тебя, если ты был слишком непохожим, и в их голосах ты слышал то же самое и отшатывался от этого.

Он пронес ее через открытые, сломанные, прогнившие двери в темноту, которая заставляла ее чувствовать себя такой маленькой.


* * *


Линдси даже не потрудилась выйти из машины, чтобы посмотреть, можно ли открыть ворота. Когда Хэтч указал дорогу, она вдавила акселератор в пол. Машина дернулась и рванулась вперед. Они врезались в территорию парка, снесли ворота и нанесли еще больший ущерб своей и без того потрепанной машине, включая одну разбитую фару.

По указанию Хэтча она обошла по служебной петле половину парка. Слева был высокий забор, покрытый искривленными и ощетинившимися остатками виноградной лозы, которая когда-то, возможно, полностью скрывала звено цепи, но погибла, когда отключили ирригационную систему. Справа были задние части аттракционов, которые были построены слишком давно, чтобы их можно было легко демонтировать. Были также здания с фантастическими фасадами, поддерживаемыми наклонными опорами, которые можно было увидеть сзади.

Съехав со служебной дороги, они проехали между двумя строениями и оказались на том, что когда-то было извилистой набережной, по которой толпы людей двигались по всему парку. Самое большое колесо обозрения, которое она когда-либо видела, потрепанное ветром, солнцем и годами забвения, возвышалось ночью, как кости левиафана, дочиста обглоданные неизвестными пожирателями падали.

Машина была припаркована рядом с чем-то похожим на осушенный бассейн перед огромным сооружением.

“Дом смеха”, - сказал Хэтч, потому что раньше видел его другими глазами.

У него была крыша с множеством выступов, похожая на цирковой шатер с тремя кольцами, и разрушающиеся оштукатуренные стены. Она могла видеть только один узкий аспект строения одновременно, когда свет фар скользил по нему, но ей не понравилась ни одна часть того, что она увидела. Она не была по натуре суеверным человеком — хотя быстро стала им в ответ на недавний опыт, — но она чувствовала ауру смерти вокруг дома смеха так же верно, как могла бы почувствовать холодный воздух, поднимающийся от глыбы льда.

Она припарковалась за другой машиной. Honda. Ее пассажиры уехали в такой спешке, что обе передние двери были открыты, а в салоне горел свет.

Схватив Браунинг и фонарик, она вышла из "Мицубиси" и, подбежав к "Хонде", заглянула внутрь. Никаких признаков Реджины.

Она обнаружила, что есть точка, в которой страх не может вырасти сильнее. Каждый нерв был напряжен. Мозг не мог обрабатывать больше информации, поэтому он просто поддерживал пик ужаса, однажды достигнутый. Каждое новое потрясение, каждая новая ужасная мысль не усиливали бремя страха, потому что мозг просто сбрасывал старые данные, освобождая место для новых. Она почти ничего не помнила из того, что произошло в доме, или из сюрреалистической поездки в парк; большая часть событий исчезла, осталось лишь несколько обрывков воспоминаний, заставляющих ее сосредоточиться на настоящем моменте.

На земле у ее ног, видимый в проливе света из открытой дверцы машины, а затем в луче ее фонарика, лежал моток прочного шнура длиной в четыре фута. Она подняла его и увидела, что когда-то он был завязан в петлю, а позже разрезан на узел.

Хэтч забрал веревку у нее из рук. “Она была вокруг лодыжек Реджины. Он хотел, чтобы она ходила”.

“Где они сейчас?”

Он указал фонариком через осушенную лагуну, мимо трех больших серых наклонных гондол с огромными мачтами, на пару деревянных дверей в основании дома смеха. Одна из них провисла на сломанных петлях, а другая была широко открыта. Фонарик был четырехзарядным, достаточно мощным, чтобы отбрасывать немного тусклого света на дальние двери, но не проникать в ужасную темноту за ними.

Линдси обошла машину и перелезла через стену лагуны. Хотя Хэтч крикнул: “Линдси, подожди”, она не могла больше медлить ни секунды — да и как он мог? — с мыслью о Регине в руках воскресшего сына Найберна-психопата.

Когда Линдси пересекала лагуну, страх за Реджину все еще намного перевешивал любое беспокойство, которое она могла испытывать за свою собственную безопасность. Однако, понимая, что она сама должна выжить, если у девушки вообще есть хоть какой-то шанс, она поводила лучом фонарика из стороны в сторону, из стороны в сторону, опасаясь нападения из-за одной из огромных гондол.

Старые листья и бумажный мусор танцевали на ветру, по большей части вальсируя по дну высохшей лагуны, но иногда поднимаясь столбиками и взбиваясь в более быстром ритме. Больше ничего не двигалось.

Хэтч догнал ее к тому времени, как она достигла входа в дом смеха. Он задержался только для того, чтобы с помощью шнура, который она нашла, привязать свой фонарик к обратной стороне распятия. Теперь он мог носить и то, и другое в одной руке, направляя голову Христа на все, на что он направлял свет. Это оставляло его правую руку свободной для Браунинга калибра 9 мм. Он оставил "Моссберг" позади. Если бы он привязал фонарик к пистолету 12-го калибра, он мог бы взять с собой и пистолет, и дробовик. Очевидно, он чувствовал, что распятие было лучшим оружием, чем "Моссберг".

Она не знала, почему он снял икону со стены в комнате Реджины. Она думала, что он тоже не знал. Они бредут по пояс в большой мутной реке неизвестности, и в дополнение к кресту она была бы рада ожерелью из чеснока, пузырьку со святой водой, нескольким серебряным пулям и всему остальному, что могло бы помочь.

Как художник, она всегда знала, что мир пяти чувств, прочный и надежный, не является всем существованием, и она включила это понимание в свою работу. Теперь она просто включала это в свою оставшуюся жизнь, удивляясь, что не сделала этого давным-давно.

С обоими фонариками, прорезавшими темноту перед ними, они вошли в дом смеха.


* * *


В конце концов, все уловки Реджины по преодолению трудностей не были исчерпаны. Она изобрела еще одну.

Она нашла комнату глубоко в своем сознании, куда могла пойти, закрыть дверь и быть в безопасности, место, о котором знала только она, где ее никогда не могли найти. Это была красивая комната со стенами персикового цвета, мягким освещением и кроватью, покрытой нарисованными цветами. Как только она вошла, дверь можно было снова открыть только с ее стороны. Окон не было. Как только она оказалась в этом самом секретном из всех убежищ, не имело значения, что сделали с другой ней, физической Реджиной в ненавистном мире снаружи. настоящая Реджина была в безопасности в своем убежище, за пределами страха и боли, за пределами слез, сомнений и печали. Она ничего не могла слышать за пределами комнаты, особенно порочно мягкий голос человека в черном. Она ничего не могла видеть за пределами комнаты, только персиковые стены, свою разрисованную кровать и мягкий свет, никогда темноту. Ничто за пределами комнаты не могло по-настоящему коснуться ее, и уж точно не его бледные быстрые руки, недавно сбросившие перчатки.

Самое главное, единственным запахом в ее убежище был аромат роз, похожих на те, что нарисованы на кровати, чистый сладкий аромат. Никогда не было запаха мертвечины. Никогда не испытывай ужасного удушающего запаха разложения, который может вызвать кислый ком в горле и почти задушить тебя, когда твой рот набит смятым, влажным от слюны шарфом. Ничего подобного, нет, никогда, только не в ее тайной комнате, ее благословенной комнате, ее глубоком и священном, безопасном и уединенном убежище.


* * *


С девушкой что-то случилось. Необыкновенная жизнерадостность, которая делала ее такой привлекательной, исчезла.

Когда он положил ее на пол Ада, прислонив спиной к подножию возвышающегося Люцифера, он подумал, что она потеряла сознание. Но это было не так. Во-первых, когда он присел перед ней на корточки и положил руку ей на грудь, он почувствовал, как ее сердце подпрыгнуло, как у кролика, задняя часть которого уже оказалась в пасти лисы. Никто не может быть без сознания с таким бешеным сердцебиением.

Кроме того, ее глаза были открыты. Они смотрели вслепую, как будто она не могла найти ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Конечно, она не могла видеть его в темноте так, как он мог видеть ее, не могла видеть ничего другого, если уж на то пошло, но это не было причиной, по которой она смотрела сквозь него. Когда он провел кончиком пальца по реснице над ее правым глазом, она не вздрогнула, даже не моргнула. Слезы высыхали на ее щеках, но новых не появилось.

В кататонии. Маленькая сучка отключилась от него, закрыла свой разум, превратилась в овощ. Это совсем не соответствовало его целям. Ценность подношения заключалась в жизнеспособности объекта. Искусство было связано с энергией, живостью, болью и ужасом. Что он мог сказать своей маленькой сероглазой Христе, если она не могла пережить и выразить свою агонию?

Он был так зол на нее, просто невероятно зол, что больше не хотел с ней играть. Держа одну руку у нее на груди, над кроличьим сердечком, он достал из кармана куртки складной нож и раскрыл его.

Контроль.

Он бы открыл ее тогда и испытал огромное удовольствие, почувствовав, как ее сердце замерло в его объятиях, если бы не то, что он был Мастером Игры, который знал значение контроля. Он мог отказать себе в таких мимолетных удовольствиях в погоне за более значимыми и долговечными наградами. Он колебался всего мгновение, прежде чем убрать нож.

Он был лучше этого.

Его оплошность удивила его.

Возможно, она выйдет из своего транса к тому времени, когда он будет готов включить ее в свою коллекцию. Если нет, то он был уверен, что первый вбитый гвоздь приведет ее в чувство и превратит в сияющее произведение искусства, которым, как он знал, у нее есть потенциал стать.

Он отвернулся от нее к инструментам, которые были сложены в том месте, где заканчивалась дуга его коллекции. У него были молотки и отвертки, гаечные ключи и плоскогубцы, пилы и торцовочная коробка, дрель на батарейках с набором насадок, шурупов и гвоздей, веревка и провод, всевозможные кронштейны и все остальное, что может понадобиться мастеру на все руки, и все это он купил в Sears, когда понял, что для правильного размещения и демонстрации каждого предмета в его коллекции потребуется соорудить несколько хитроумных подставок и, в паре случаев, тематические задники. С выбранной им средой было работать не так просто, как с масляными красками, акварелью, глиной или скульптурным гранитом, поскольку гравитация имела тенденцию быстро искажать каждый достигнутый им эффект.

Он знал, что у него мало времени, что за ним по пятам следуют те, кто не понимает его искусства и к утру сделает посещение парка развлечений невозможным. Но это не имело бы значения, если бы он сделал еще одно дополнение к коллекции, которое дополнило бы ее и принесло ему одобрение, которого он добивался.

Тогда поторопись.

Первое, что нужно было сделать, прежде чем поднять девушку на ноги и зафиксировать ее в стоячем положении, это посмотреть, выдержит ли материал, из которого сделаны сегментированные брюхо и грудь рептилии из "дома смеха Люцифера", гвоздь. Похоже, это была твердая резина, возможно, мягкий пластик. В зависимости от толщины, хрупкости и упругости материала гвоздь может либо входить в него так же плавно, как в дерево, либо отскакивать, либо гнуться. Если фальшивая шкура дьявола окажется слишком прочной, ему придется использовать дрель на батарейках вместо молотка, двухдюймовые шурупы вместо гвоздей, но это не должно умалять художественной целостности изделия и придавать современный оттенок воссозданию этого древнего ритуала.

Он поднял молоток. Он поместил гвоздь. Первый удар на четверть вогнал его в живот Люцифера. Второй удар пришиб его на полпути к цели.

Таким образом, гвозди подойдут просто отлично.

Он посмотрел вниз на девушку, которая все еще сидела на полу, прислонившись спиной к основанию статуи. Она никак не отреагировала ни на один из ударов молотком.

Он был разочарован, но еще не отчаялся.

Прежде чем поставить ее на место, он быстро собрал все, что ему понадобится. Пара планок два на четыре дюйма, которые будут служить скобами, пока приобретение не будет прочно закреплено на месте. Два гвоздя. Плюс один более длинный и злобно заостренный номер, который вполне можно назвать шипом. Молоток, конечно. Поторопись. Гвозди поменьше, чуть больше гвоздиков, десяток которых можно было бы воткнуть прямо ей в лоб, чтобы изобразить терновый венец. Складной нож, с помощью которого можно воссоздать рану от копья, нанесенную Центуриону-насмешнику. Что-нибудь еще? Подумайте. Теперь быстро. У него не было ни уксуса, ни губки, чтобы смочить его, поэтому он не мог предложить этот традиционный напиток умирающим губам, но он не думал, что отсутствие этой детали каким-либо образом повлияет на композицию.

Он был готов.


* * *


Хэтч и Линдси были глубоко в туннеле гондолы, двигаясь так быстро, как только осмеливались, но их замедляла необходимость светить фонариками в самые глубокие уголки каждой ниши и выставочной зоны размером с комнату, которые открывались по бокам от стен. Движущиеся лучи заставляли черные тени летать и танцевать на бетонных сталактитах, сталагмитах и других искусственных скальных образованиях, но все эти опасные места были пусты.

Два глухих удара, похожих на удары молотка, донеслись до них из дальних уголков дома смеха, один сразу после другого. Затем тишина.

“Он где-то впереди нас, - прошептала Линдси, - не очень близко. Мы можем двигаться быстрее”.

Хэтч согласился.

Они продолжили путь по туннелю, не осматривая все глубокие ниши, в которых когда-то содержались заводные монстры. По пути между Хэтчем и Джереми Найберном снова установилась связь. Он чувствовал возбуждение безумца, непристойную и трепещущую потребность. Он также получал разрозненные изображения: гвозди, шип, молоток, два отрезка размером два на четыре, россыпь гвоздей, тонкое стальное лезвие ножа, торчащее из подпружиненной рукоятки.…

Его гнев усиливался вместе со страхом, он был полон решимости не позволить дезориентирующим видениям помешать его продвижению, он достиг конца горизонтального туннеля и, спотыкаясь, сделал несколько шагов вниз по склону, прежде чем понял, что угол наклона пола радикально изменился у него под ногами.

До него донесся первый запах. Поднимающийся вверх на естественном сквозняке. Он подавился, услышал, как Линдси сделала то же самое, затем сжал горло и с трудом сглотнул.

Он знал, что находится внизу. По крайней мере, часть из этого. Проблески коллекции были среди видений, посетивших его, когда он был в машине на шоссе. Если он сейчас не возьмет себя в руки и не подавит свое отвращение, он никогда не доберется до глубин этой адской дыры, а он должен был отправиться туда, чтобы спасти Реджину.

Очевидно, Линдси поняла, потому что нашла в себе силы подавить рвоту и последовала за ним вниз по крутому склону.


* * *


Первое, что привлекло внимание Вассаго, было свечение высоко в конце пещеры, далеко в туннеле, который вел к водосбросу. Быстрая скорость, с которой свет становился ярче, убедила его, что у него не будет времени добавить девушку в свою коллекцию, прежде чем злоумышленники нападут на него.

Он знал, кто они такие. Он видел их в видениях, как они, очевидно, видели его. Линдси и ее муж следовали за ним всю дорогу от Лагуна Нигуэль. Он только начинал осознавать, что в этом деле задействовано больше сил, чем казалось на первый взгляд.

Он подумывал о том, чтобы позволить им спуститься по водосбросу в Ад, проскользнуть за ними, убить мужчину, искалечить женщину, а затем провести двойное распятие. Но в муже было что-то, что выбивало его из колеи. Он не мог понять, что именно.

Но теперь он понял, что, несмотря на свою браваду, избегал конфронтации с мужем. В их доме ранее ночью, когда элемент неожиданности все еще был на его стороне, он должен был обойти мужа сзади и сначала избавиться от него, прежде чем нападать на Реджину или Линдси. Если бы он сделал это, то, возможно, смог бы завладеть и женщиной, и ребенком в то время. К настоящему моменту он, возможно, был бы счастливо поглощен их увечьем.

Далеко вверху жемчужное сияние света превратилось в пару лучей фонарика на краю водосброса. После недолгого колебания они начали спускаться. Поскольку он положил солнцезащитные очки в карман рубашки, Вассаго был вынужден щуриться от режущих лучей света.

Как и прежде, он решил не выступать против мужчины, решив вместо этого отступить с ребенком. Однако на этот раз он удивился своему благоразумию.

Мастер Игры, считал он, должен проявлять железный контроль и выбирать правильные моменты, чтобы доказать свою силу и превосходство.

Верно. Но на этот раз эта мысль показалась ему бесхребетным оправданием для того, чтобы избежать конфронтации.

Чушь. Он ничего не боялся в этом мире.

Фонарики были все еще на значительном расстоянии, сфокусированные на дне водосброса, еще не дойдя до середины длинного склона. Он мог слышать их шаги, которые становились все громче и отдавались эхом по мере того, как пара продвигалась в огромную комнату.

Он схватил кататоническую девушку, поднял ее так, словно она весила не больше подушки, перекинул через плечо и беззвучно двинулся по полу Ада к тем скальным образованиям, где, как он знал, была спрятана дверь в служебное помещение.


* * *


“О, боже мой”.

“Не смотри”, - сказал он Линдси, проводя лучом фонарика по жуткой коллекции. “Не смотри, Иисус, прикрой меня со спины, убедись, что он не приближается к нам”.

Она с благодарностью сделала, как он сказал, отвернувшись от множества позирующих трупов на разных стадиях разложения. Она была уверена, что ее сон, даже если она доживет до ста лет, каждую ночь будут преследовать эти фигуры и лица. Но кого она обманывала — она никогда не доживет до ста. Она начала думать, что даже не переживет эту ночь.

Самой мысли о том, чтобы вдыхать этот воздух, вонючий и нечистый, через рот, было почти достаточно, чтобы вызвать у нее сильную тошноту. Она все равно это сделала, потому что так было меньше вони.

Темнота была такой глубокой. Казалось, фонарик едва способен проникать сквозь нее. Она была похожа на сироп, стекающий обратно в короткий канал, который размешивал луч.

Она слышала, как Хэтч движется вдоль груды тел, и знала, что он, должно быть, делает — бросает быстрый взгляд на каждое из них, просто чтобы убедиться, что среди них нет Джереми Найберна, живого чудовища среди тех, кого пожирает гниль, ожидающего, чтобы наброситься на них, как только они пройдут мимо него.

Где была Регина?

Линдси безостановочно водила фонариком взад-вперед, взад-вперед, по широкой дуге, не давая кровожадному ублюдку шанса подкрасться к ней, прежде чем снова направить луч. Но, о, он был быстр. Она видела, насколько быстр. Пролетел по коридору в комнату Реджины, захлопнув за собой дверь, быстро, как будто у него были крылья, крылья летучей мыши. И проворный. Спускается по увитой виноградом решетке с девушкой через плечо, ничуть не смущенный падением, поднимается и уходит с ней в ночь.

Где была Регина?

Она услышала, как Хэтч удаляется, и поняла, куда он направляется, не просто следуя за линией тел, но и обходя возвышающуюся фигуру сатаны, чтобы убедиться, что Джереми Найберна нет по другую сторону от нее. Он просто делал то, что должен был делать. Она знала это, но ей все равно это не нравилось, ни капельки, потому что теперь она была одна со всеми этими мертвецами за спиной. Некоторые из них были увядшими и издавали бумажные звуки, если каким-то образом оживали и приближались к ней, в то время как другие находились на более ужасных стадиях разложения и наверняка выдавали свое приближение густыми, влажными звуками.... И что это были за безумные мысли? Все они были мертвы. Их нечего бояться. Мертвые оставались мертвыми. Вот только они не всегда были мертвыми, не так ли? Нет, по ее личному опыту, не были. Но она продолжала водить фонариком взад-вперед, взад-вперед, сопротивляясь желанию обернуться и осветить гниющие трупы позади себя. Она знала, что должна оплакивать их, а не бояться, злиться из-за жестокого обращения и потери достоинства, которым они подверглись, но в данный момент у нее было место только для страха. И теперь она услышала, как Хэтч приближается, обходя статую с другой стороны, завершая, слава Богу, свой кругосветный обход. Но в следующем вдохе, ужасно металлическом, когда он прошел через ее рот, она подумала, кто это был - Хэтч или одно из движущихся тел. Или Джереми. Она обернулась, глядя скорее мимо ряда трупов, чем на них, и ее свет показал ей, что это действительно возвращался Хэтч.

Где была Регина?

Словно в ответ, характерный скрип прорезал тяжелый воздух. Двери во всем мире издавали идентичный звук, когда их петли подвергались коррозии и не смазывались маслом.

Они с Хэтчем направили свои фонарики в одном направлении. Перекрывающиеся концы их лучей показали, что они оба пришли к выводу, что источник звука исходил из скального образования на дальнем берегу того, что при наличии воды было бы озером, большим, чем лагуна снаружи.

Она начала двигаться, прежде чем осознала это. Хэтч прошептал ее имя настойчивым тоном, который означал: отойди в сторону, дай мне, я пойду первым. Но она не могла сдерживаться, как не могла струсить и отступить вверх по водосбросу. Ее Регина была среди мертвых, возможно, избегала их прямого взгляда из-за отвращения ее странной хранительницы к свету, но, тем не менее, была среди них и наверняка знала о них. Линдси не могла выносить мысль о том, что невинного ребенка продержат на этой бойне еще хоть минуту. Собственная безопасность Линдси не имела значения, только безопасность Реджины.

Когда она добралась до скал и нырнула между ними, направляя луч фонаря сюда, потом туда, потом вон туда, тени прыгали, она услышала далекий вой сирен. Люди шерифа. Телефонный звонок Хэтча был воспринят всерьез. Но Регина была в руках Смерти. Если бы девушка была все еще жива, она не протянула бы столько времени, сколько потребовалось бы копам, чтобы найти дом смеха и добраться до логова Люцифера. Итак, Линдси глубже вжалась в скалы с браунингом в одной руке и фонариком в другой, безрассудно сворачивая за углы, рискуя, а Хэтч шел за ней по пятам.

Она резко наткнулась на дверь. Металлическая, с прожилками ржавчины, управляется скорее кнопкой, чем ручкой. Приоткрыта.

Она толкнула дверь и вошла внутрь даже без той утонченности, которой ей следовало бы научиться из фильмов о полиции и телевизионных шоу. Она ворвалась через порог, как львица-мать в погоне за хищником, который посмел утащить ее детеныша. Глупо, она знала, что это глупо, что она может дать себя убить, но львицы в лихорадке матриархальной агрессии не были особенно разумными существами. Теперь она действовала инстинктивно, и инстинкт подсказывал ей, что они поймали ублюдка в бегах, должны держать его на бегу, чтобы помешать ему поступить с девушкой так, как он хочет, и должны давить на него все сильнее и сильнее, пока они не загонят его в угол.

За дверью в скалах, за стенами Ада, находилось пространство шириной в двадцать футов, которое когда-то было заставлено механизмами. Теперь оно было завалено болтами и стальными пластинами, на которых были установлены эти машины. Сложные строительные леса, увешанные паутиной, возвышались на сорок или пятьдесят футов; они обеспечивали доступ к другим дверям, проходам и панелям, через которые обслуживалось сложное оборудование для освещения и спецэффектов — генераторы холодного пара, лазеры. Теперь все это исчезло, разобранное и увезенное на телеге.

Сколько времени ему понадобилось, чтобы вскрыть тело девушки, завладеть ее бьющимся сердцем и получить удовлетворение от ее смерти? Одна минута? Две? Возможно, не больше. Чтобы обеспечить ее безопасность, им приходилось дышать ему в затылок.

Линдси провела лучом фонарика по кишащему пауками нагромождению стальных труб, локтевых суставов и пластин протектора. Она быстро решила, что их добыча не поднималась ни в какое укрытие наверху.

Хэтч был рядом с ней и немного позади, держась поближе.

Они тяжело дышали, но не потому, что напряглись, а потому, что их грудь сдавило от страха, сдавливавшего легкие.

Повернув налево, Линдси направилась прямо к темному отверстию в бетонной стене на дальней стороне этого помещения шириной в двадцать футов. Ее привлекло это место, потому что, похоже, когда-то оно было заколочено, не прочно, но с достаточным количеством досок, чтобы никто не смог без усилий проникнуть в запретное пространство за его пределами. Несколько гвоздей все еще торчали из брусчатых стен по обе стороны от проема, но все доски были оторваны и сдвинуты в сторону на полу.

Хотя Хэтч прошептал ее имя, предупреждая, чтобы она держалась подальше, она подошла прямо к краю этой комнаты, посветила в нее фонариком и обнаружила, что это вовсе не комната, а шахта лифта. Двери, кабина, кабели и механизм были спасены, оставив дыру в здании с такой же уверенностью, с какой удаленный зуб оставляет дыру в челюсти.

Она направила луч фонаря вверх. Шахта поднималась на три этажа, когда-то доставив механиков и других ремонтников на самый верх дома смеха. Она медленно провела лучом вниз по бетонной стене сверху, заметив железные перекладины служебной лестницы.

Хэтч шагнул следом за ней, когда свет добрался до дна шахты, всего двумя этажами ниже, где увидел какой-то мусор, пенопластовый ящик для льда, несколько пустых банок рутбира и пластиковый мешок для мусора, почти полный мусора, - все это было разложено вокруг испачканного и потрепанного матраса.

На матрасе, съежившись в углу шахты, лежал Джереми Найберн. Реджина сидела у него на коленях, прижавшись к его груди, чтобы защитить его от выстрелов. У него в руке был пистолет, и он успел сделать два выстрела, как раз когда Линдси заметила его внизу.

Первая пуля не попала ни в нее, ни в Хэтча, но вторая пробила ей плечо. Ее отбросило к дверному косяку. При отскоке она непроизвольно наклонилась вперед, потеряла равновесие и упала в шахту вслед за фонариком, который уже уронила.

Спускаясь вниз, она не верила, что это происходит наяву. Даже когда она достигла дна, приземлившись на левый бок, все происходящее казалось нереальным, возможно, потому, что она все еще была слишком онемевшей от удара пули, чтобы почувствовать нанесенный ею ущерб, и, возможно, потому, что она упала в основном на матрас, в дальнем конце от Найберна, выбив из нее все, что пуля оставила в ней, но не сломав костей.

Ее фонарик тоже упал на матрас, невредимый. Он осветил одну серую стену.

Словно во сне, и хотя Линдси еще не могла отдышаться, она медленно повернула правую руку, чтобы направить на него пистолет. Но у нее не было оружия. Браунинг выскользнул у нее из рук при падении.

Во время высадки Линдси Найберн, должно быть, выследил ее из своего собственного оружия, потому что она смотрела в него. Ствол был невероятно длинным, отмеряя ровно одну вечность от патронника до дула.

За пистолетом она увидела лицо Реджины, такое же вялое, как и ее серые глаза, пустые, а за этим любимым лицом скрывалось ненавистное, бледное, как молоко. Его глаза, не защищенные очками, были свирепыми и странными. Она могла видеть их, хотя свет фонарика заставлял его щуриться. Встретившись с ним взглядом, она почувствовала, что оказалась лицом к лицу с чем-то чужеродным, что только походило на человека, и не очень хорошо.

О, вау, нереально, подумала она и поняла, что находится на грани обморока.

Она надеялась упасть в обморок до того, как он нажмет на курок. Хотя на самом деле это не имело значения. Она была так близко к пистолету, что не дожила бы до выстрела, разнесшего ей лицо.


* * *


Ужас Хэтча, когда он наблюдал, как Линдси падает в шахту, превзошел его удивление от того, что он сделал дальше.

Когда он увидел, что Джереми целился в нее из пистолета, пока она не упала на матрас, дуло было в трех футах от ее лица, Хэтч отбросил свой Браунинг в сторону, на груду досок, которыми когда-то была забита шахта. Он полагал, что не сможет нанести точный удар, если Реджина встанет у него на пути. И он знал, что ни одно оружие не сможет должным образом уничтожить то, чем стал Джереми. У него не было времени удивляться это была любопытная мысль, потому что, как только он отбросил Браунинг, он переложил фонарик-распятие из левой руки в правую и прыгнул в шахту лифта, сам того не ожидая.

После этого все стало странным.

Ему показалось, что он не рухнул в шахту, как следовало бы, а заскользил в замедленной съемке, как будто был лишь немного тяжелее воздуха, и ему потребовалось целых полминуты, чтобы достичь дна.

Возможно, его ощущение времени просто было искажено глубиной охватившего его ужаса.

Джереми увидел его приближение, перевел пистолет с Линдси на Хэтча и выпустил все восемь оставшихся патронов. Хэтч был уверен, что в него попали по меньшей мере три или четыре раза, хотя ранений он не получил. Казалось невероятным, что убийца мог так часто промахиваться в таком замкнутом пространстве.

Возможно, небрежная стрельба была вызвана паникой стрелка и тем фактом, что Хэтч был движущейся мишенью.

Пока он все еще плыл вниз, как пух одуванчика, он ощутил восстановление особой связи между ним и Найберном, и на мгновение увидел себя спускающимся с точки зрения молодого убийцы. Однако то, что он мельком увидел, было не только им самим, но и изображением кого—то — или чего-то - наложенного на него, как будто он делил свое тело с другим существом. Ему показалось, что он увидел белые крылья, плотно прижатые к бокам. Под его собственным лицом было лицо незнакомца — лицо воина, если таковой когда-либо существовал, но это лицо его не пугало.

Возможно, к тому времени у Найберна были галлюцинации, и то, что Хэтч получал от него, на самом деле было не тем, что он видел, а только тем, что он воображал, что видит. Возможно.

Затем Хэтч снова посмотрел вниз своими собственными глазами, все еще продолжая медленно скользить, и он был уверен, что увидел нечто, наложенное и на Джереми Найберна, фигуру и лицо, которые были наполовину рептильными, наполовину насекомоподобными.

Возможно, это была игра света, путаница теней и противоречивых лучей фонарика.

Однако он не мог объяснить их последнюю перепалку и часто размышлял об этом в последующие дни:

“Кто ты?” Спросил Найберн, когда Хэтч приземлился по-кошачьи, несмотря на тридцатифутовый спуск.

“Уриэль”, - ответил Хатч, хотя такого имени он раньше не слышал.

“Я Вассаго”, - сказал Найберн.

“Я знаю”, - сказал Хэтч, хотя тоже слышал это имя впервые.

“Только ты можешь отправить меня обратно”.

“И когда тебя отсылают обратно такие, как я, - сказал Хэтч, удивляясь, откуда взялись эти слова, “ ты возвращаешься не принцем. Ты будешь рабыней внизу, совсем как бессердечный и глупый мальчишка, с которым тебя подвезли ”.

Найберн был напуган. Это был первый раз, когда он проявил хоть какую-то способность к страху. “А я думал, что пауком был я”.

С силой, ловкостью и экономией движений, о существовании которых Хэтч и не подозревал, он схватил левой рукой пояс Регины, оттащил ее от Джереми Найберна, отставил в сторону от греха подальше и обрушил распятие, как дубинку, на голову безумца. Линза прилагаемого фонарика разлетелась вдребезги, а корпус разорвался, высыпав батарейки. Он со всей силы ударил распятием по черепу убийцы во второй раз, а третьим ударом отправил Найберна в заслуженную дважды могилу.

Гнев, который испытывал Хэтч, был праведным гневом. Когда он уронил распятие, когда все закончилось, он не чувствовал ни вины, ни стыда. Он был совсем не похож на своего отца.

У него было странное ощущение покидающей его силы, присутствия, о котором он и не подозревал. Он чувствовал, что миссия выполнена, равновесие восстановлено. Теперь все вещи были на своих законных местах.

Реджина никак не реагировала, когда он заговаривал с ней. Физически она казалась невредимой. Хэтч не беспокоился о ней, потому что каким-то образом знал, что никто из них не пострадает чрезмерно из-за того, что был втянут в ... во что бы они ни были втянуты.

Линдси была без сознания и истекала кровью. Он осмотрел ее рану и решил, что она не слишком серьезная.

Голоса раздавались двумя этажами выше. Они звали его по имени. Прибыли представители власти. Как всегда поздно. Ну, не всегда. Иногда ... один из них оказывался рядом именно тогда, когда ты в нем нуждался.


3


Широко известна апокрифическая история о трех слепых, разглядывающих слона. Первый слепой ощупывает только хобот слона, а затем уверенно описывает зверя как огромное змееподобное существо, похожее на питона. Второй слепой ощупывает только уши слона и объявляет, что это птица, которая может взлететь на большую высоту. Третий слепой рассматривает только хвост слона, гоняющийся за мухами, с бахромой на конце, и “видит” животное, до странности похожее на щетку для чистки бутылок.

Так происходит с любым опытом, которым делятся люди. Каждый участник воспринимает его по-своему и извлекает из него иной урок, чем его или ее соотечественники.


* * *


В годы, последовавшие за событиями в заброшенном парке развлечений, Йонас Найберн потерял интерес к реаниматологии. Другие мужчины взяли на себя его работу и делали ее хорошо.

Он продал на аукционе все предметы религиозного искусства из двух коллекций, которые еще не закончил, и вложил деньги в сберегательные инструменты, которые приносили максимально возможную процентную ставку.

Хотя он некоторое время продолжал заниматься сердечно-сосудистой хирургией, он больше не находил в ней никакого удовлетворения. В конце концов, он вышел на пенсию молодым и начал искать новую карьеру, в которой смог бы завершить последние десятилетия своей жизни.

Он перестал посещать мессу. Он больше не верил, что зло само по себе является силой, реальным присутствием, которое бродит по миру. Он узнал, что человечество само по себе было источником зла, достаточным для объяснения всего, что было не так с миром. Наоборот, он решил, что человечество само по себе — и единственное — спасение.

Он стал ветеринаром. Каждый пациент казался достойным.

Он больше никогда не женился.

Он не был ни счастлив, ни несчастлив, и это его вполне устраивало.


* * *


Реджина оставалась в своей внутренней комнате пару дней, а когда она вышла, то уже никогда не была прежней. Но ведь никто никогда не остается прежним какое-то время. Перемены - единственная константа. Это называется взрослением.

Она обращалась к ним как к папе и маме, потому что ей так хотелось и потому что она это имела в виду. День за днем она дарила им столько же счастья, сколько они дарили ей.

Она никогда не запускала цепную реакцию разрушения их антиквариата. Она никогда не смущала их, становясь неуместно сентиментальной, разражаясь слезами и тем самым приводя в действие старый кран для сморкания; она неизменно выпускала слезы и сопли только тогда, когда их требовали. Она никогда не оскорбляла их, случайно подбрасывая целую тарелку с едой в воздух в ресторане над головой президента Соединенных Штатов за соседним столиком. Она никогда случайно не поджигала дом, никогда не пукала в приличной компании и никогда не пугала до полусмерти маленьких соседских детей своим ножным бандажом и любопытной правой рукой. Что еще лучше, она перестала беспокоиться о выполнении всех этих вещей (и многого другого), и со временем она даже не вспоминала о той огромной энергии, которую когда-то тратила на такие маловероятные заботы.

Она продолжала писать. У нее получалось лучше. Когда ей было всего четырнадцать, она выиграла национальный конкурс писателей для подростков. Призом были довольно симпатичные часы и чек на пятьсот долларов. Часть денег она потратила на подписку на Publishers Weekly и полное собрание романов Уильяма Мейкписа Теккерея. У нее больше не было интереса писать о разумных свиньях из космоса, в основном потому, что она узнала, что вокруг нее можно встретить более любопытных персонажей, многие из которых коренные калифорнийцы.

Она больше не разговаривала с Богом. Казалось ребячеством болтать с Ним. Кроме того, она больше не нуждалась в Его постоянном внимании. Какое-то время она думала, что Он ушел или никогда не существовал, но решила, что это глупо. Она все время чувствовала Его присутствие, Он подмигивал ей с цветов, пел ей серенаду в песне птицы, улыбался ей с пушистой мордочки котенка, прикасался к ней мягким летним ветерком. В книге Дэйва Тайсона Джентри она нашла строчку, которая показалась ей подходящей: “Настоящая дружба приходит, когда двум людям комфортно молчать.” Ну, кто был твоим лучшим другом, если не Бог, и что тебе на самом деле нужно было сказать Ему или Он тебе, когда вы оба уже знали самую — и единственно—важную вещь, которая заключалась в том, что вы всегда будете рядом друг с другом.


* * *


Линдси пережила события тех дней менее изменившимися, чем она ожидала. Ее картины несколько улучшились, но не сильно. Во-первых, она никогда не была недовольна своей работой. Она любила Хэтча не меньше, чем когда-либо, и, возможно, не могла бы любить его больше.

Единственное, что заставляло ее съеживаться, чего раньше никогда не было, - это слышать, как кто-то говорит: “Худшее уже позади”. Она знала, что худшее никогда не было позади. Худшее случилось в конце. Это был конец, сам факт этого. Хуже этого ничего быть не могло. Но она научилась жить с пониманием того, что худшее никогда не было позади — и по-прежнему находить радость в предстоящем дне.

Что касается Бога — она не зацикливалась на этом вопросе. Она воспитывала Реджину в католической церкви, посещая с ней мессу каждую неделю, поскольку это было частью обещания, которое она дала церкви Святого Томаса, когда они договаривались об удочерении. Но она сделала это не только из чувства долга. Она решила, что Церковь хороша для Реджины - и что Реджина, возможно, тоже хороша для Церкви. Любое учреждение, которое считало Регину членом, обнаруживало, что она изменила его по крайней мере настолько, насколько изменилась она сама — и к своей вечной выгоде. Однажды она сказала, что на молитвы никогда не отвечают, что живые живут только для того, чтобы умереть, но она продвинулась дальше такого отношения. Она подождет и увидит.


* * *


Хэтч продолжал успешно торговать антиквариатом. День за днем его жизнь шла почти так, как он надеялся. Как и прежде, он был спокойным парнем. Он никогда не злился. Но разница была в том, что в нем не осталось гнева, который нужно было подавлять. Теперь его мягкость была неподдельной.

Время от времени, когда казалось, что образ жизни имеет великий смысл, который едва ускользал от него, и поэтому когда он был в философском настроении, он шел в свою берлогу и брал два предмета из запертого ящика.

Одним из них был подрумяненный номер журнала Arts American.

Другим был листок бумаги, который он однажды принес из библиотеки, проведя небольшое исследование. На нем были написаны два имени с обозначающей строкой после каждого. “Вассаго — согласно мифологии, один из девяти наследных принцев Ада”. Ниже было имя, которое, как он когда-то утверждал, было его собственным: “Уриэль — согласно мифологии, один из архангелов, служащий личным слугой Бога”.

Он пристально смотрел на эти вещи и тщательно их обдумывал, и всегда не приходил ни к каким твердым выводам. Хотя он и решил, что если тебе пришлось быть мертвым в течение восьмидесяти минут и вернуться без воспоминаний о Другой Стороне, возможно, это было потому, что восемьдесят минут этого знания были больше, чем просто проблеск туннеля со светом в конце, и, следовательно, больше, чем ты мог вынести.

И если вам нужно было принести что-то с собой из-за Пределов и носить это в себе до тех пор, пока оно не выполнит свое назначение по эту сторону завесы, архангел был не таким уж убогим.


ВРАТА


В половине второго ночи из подвала снова донесся звук вибрации. Салсбери выскользнул из постели и натянул джинсы, затем спустился по лестнице через погруженный в темноту дом. Собака последовала за ним, держась почти по пятам.

При выключенном свете в подвале круг был хорошо виден, но теперь он был более светлого оттенка. И впервые там, тусклые и нечеткие, появились неясные фигуры - неправильные фигуры. Ноги были слишком тонкими, череп узким и в полтора раза больше человеческого черепа. Было очевидно, что темные фигуры не были людьми.

Внезапно голубое свечение стало ярче, и раздался щелчок, резкий щелкающий звук. Звон прекратился, и голубой свет исчез … оставив после себя круг, который теперь был прозрачен, как окно

Окно, которое не выходило на эту планету!


Исключительно веселая книга для Герды

чтобы напомнить ей о пластилиновых носильщиках,

стеклянный лук - и что ничто не реально.

Сейчас ничто не реально.


ГЛАВА 1


Марионетка очнулась под распускающимися яблонями, лежа ничком на клочке скрученных сорняков и сухой коричневой травы. Он был крупным мужчиной, значительно выше шести футов и весом значительно больше двухсот фунтов, хотя ни один из них не казался толстяком. Когда он был неподвижен, его тело представляло собой точеную громаду крепких мышц, как будто грубая, но героически настроенная скульптура вырезала его неровную версию Улисса. Стоило ему лишь слегка пошевелиться, как острые края таяли, и точеный вид уступал место гладкой, намасленной кошачьей гладкости. Мышцы больше не выступали, а подергивались. У него был вид тренированного бойца, наемника.

Он был одет в черный костюм из прочного нейлона, отдаленно напоминающий кожу, и сидел так же хорошо, как костюм для подводного плавания, купленный на размер меньше. На голове у него был черный капюшон, убиравший со лба его белокурые волосы. За спиной он нес рюкзак, но, казалось, едва ли осознавал дополнительный вес. У него создалось впечатление, что, будь рюкзак двухтонным "Бьюиком", он все равно лишь слегка ощущал бы его вес.