# Изумрудная буря

Уильям Дитрих

Уильям Дитрих


Изумрудная буря


Часть I


## Глава 1


Моим намерением было уйти в отставку.


Узнав в 1802 году, что я стал отцом семьи, затем спасая мать и сына от тирана в Триполи и, наконец, спасаясь на подводной лодке, изобретенной сумасшедшим американским изобретателем Робертом Фултоном, я был более чем готов променять героизм на семейную жизнь. Я предпочитаю любовника, а не бойца. Никто так не старается избежать приключений, как я, Итан Гейдж.


Так почему же в апреле 1803 года я цеплялся за стену замерзшей крепости во французских горах Юра, в глаза мне бил мокрый снег, за спиной висела бомба, а на шее была накинута пеньковая веревка, тяжелая, как петля палача?


Несмотря на все мои усилия остепениться, моя новая семья снова оказалась в опасности, и штурм неприступной тюрьмы Наполеона Бонапарта стал необходимым шагом к семейному счастью.


Я был недоволен этим затруднительным положением. По мере взросления (в моем случае это медленный процесс) непредсказуемость жизни становится менее захватывающей и более раздражающей. Французская полиция и британские шпионы утверждали, что во всем виноват я, пытавшийся заложить украденный изумруд, но я чувствовал, что драгоценность была небольшой компенсацией за мои сражения с берберийскими пиратами. Теперь на карту было поставлено гораздо большее сокровище, странные воздушные заговоры, назревающая война между Францией и Англией и необходимость вернуть моего собственного почти трехлетнего сына, которого я постоянно терял, как пуговицу. И вот я оказался на французской границе, скребя сапогами по ледяной стене.


Обещание, которое меня мотивировало: если бы я смог освободить негритянского героя, я, моя невеста Астиза и маленький Хорус, или Гарри, могли бы, наконец, жить где-нибудь в мире.


“И ты также будешь продвигать дело свободы и равенства, Итан Гейдж!” - написал мне мой старый соотечественник сэр Сидни Смит.


Я скептически отношусь к таким причинам. Идеалисты, которые придумывают их, посылают сотрудников выполнять их, и говорят, что у сотрудников есть привычка умирать рано. Если бы все в этой последней миссии прошло хорошо, лучшее, на что я мог надеяться, - это отправиться в космос на борту непроверенного летающего устройства эксцентричного англичанина, которых в этой стране в избытке. И этот эксперимент был проведен после того, как моя новобрачная притворилась креолкой, любовницей самого известного в мире негра, запертого в самой мрачной тюрьме Наполеона.


Короче говоря, мое стремление уйти на пенсию привело к тому, что я влип по политическим причинам, которые были намного выше моего положения, и мне снова предстояло решать мировые проблемы. Похоже, я навсегда остался пешкой как у британцев, так и у французов, и обе страны хотели применить мой опыт к летательным аппаратам и потеряли сокровища ацтеков в надежде, что это решит исход войны между ними. Проклятие! Восстания рабов, военно-морское господство в Карибском море и предотвращение вторжения в Англию были именно теми серьезными проблемами, от которых я поклялся держаться подальше.


Быть необходимым еще более утомительно, учитывая мои недостатки. Мои человеческие привычки - жадность, похоть, нетерпение, тщеславие, лень и глупость - подрывают мой идеализм.


Чтобы объяснить мою судьбу героя поневоле: Хотя мой наставник Бенджамин Франклин перед смертью сделал все возможное, чтобы привить мне характер, мое инстинктивное отвращение к честному труду, бережливости и верности обеспечило приятную, хотя и бесцельную жизнь в Париже на закате восемнадцатого века. Затем обстоятельства свели меня с молодым негодяем по имени Наполеон, и приключениям не было конца, включая книги древней мудрости, скандинавских богов, греческое супероружие и пару мучительных соблазнительниц. Я обнаружил, что героизм не очень хорошо оплачивается, а также часто является холодным, грязным и болезненным занятием.


Изначально я отправился на поиски приключений, потому что был беден и скрывался от несправедливого обвинения в убийстве. Теперь, если бы я мог получить прибыль от изумруда, который я украл у берберийских пиратов, я бы подражал богатым и никогда больше не делал ничего интересного. Весь смысл богатства, насколько я понимаю, заключается в том, чтобы избегать жизни со всеми ее невзгодами, а также работы, дискомфорта, незнания и проблем любого рода. Богатым, которых я встречал, не нужно жить, они просто существуют, как изнеженные растения, и после сражений, пыток, разбитых сердец и кошмарных снов моей целью стало стать таким же скучным и самодовольным, как высокородные. Я бы думал о породах лошадей и бухгалтерских книгах, высказывал предсказуемые мнения приемлемым знакомым и проводил четыре часа за ужином.


Это была бы приятная перемена.


Соответственно, Астиза, Гарри и я отправились из Триполи во Францию, чтобы продать украденный мной драгоценный камень. Самые лучшие ювелиры, которые платят самые выгодные цены, находятся в Париже. Мой план состоял в том, чтобы разбогатеть, пересечь Атлантику, купить тихий дом в Америке, передать свою мудрость юному Гарри и в свободное время произвести на свет еще больше маленьких Итанов с моей сладострастной соблазнительницей невестой. Возможно, я бы поиграл с чем-нибудь умеренно амбициозным, например, занялся астрономией и поисками новых планет, как Гершель, создатель телескопа, который первым обнаружил Уран. Его сестра Кэролайн была хороша в поиске комет, так что, возможно, Астиза тоже взглянет на небо, и мы укрепим нашу славу пары умных ученых.


Но все пошло наперекосяк. Сначала мне пришлось взобраться на форт де Жу и освободить из тюрьмы некоего Туссена Лувертюра, освободителя Сан-Доминго, измученной западной части острова Эспаньола, которую местные жители называют Гаити.


Черный генерал Лувертюр, принятое имя которого означает “открытие”, отвоевал свою страну для Франции, был обманом арестован, потому что ему это удалось, и вознагражден за верность тюремным заключением. Видите ли, рабы на Карибах восстали против своих французских надсмотрщиков, и испанцы и британцы увидели возможность вторгнуться во французские владения. Французы довольно ловко привлекли армии повстанцев на свою сторону, пообещав свободу, а затем арестовали Туссена как раз тогда, когда он был на грани ее достижения. Теперь Наполеон пытался повернуть время вспять, восстановив рабство, и Сан-Доминго превратился в ад огня, резни, пыток и угнетения.


Вопрос, на который меня шантажировали, чтобы я добился ответа, звучал так: знал ли Лувертюр, запертый в ледяном форте де Жу, фантастическую тайну древнего сокровища, в котором хранился секрет полета и, следовательно, господства над миром?


Как сообщили мне мои британские советники, французская пограничная крепость средневековой семьи Жу начиналась как деревянный частокол на скалистом выступе в 1034 году. За почти восемь столетий, прошедших с тех пор (я поднимался в предрассветные часы 7 апреля 1803 года), он превратился в похожее на ракушку нагромождение башни, стены, парапета и ворот. К настоящему времени здесь было три рва, пять концентрических стен и вид на перевал Ла Клюз, от которого буквально захватывало дух, учитывая, что высота и климат этого места были достаточны, чтобы вызвать апоплексический удар. Даже в апреле отвесная стена, по которой я поднимался, была покрыта особенно отвратительным слоем инея. Какое безжалостное место для заключения Чернокожего Спартака из тропиков, лидера первого в истории успешного восстания негритянских рабов! В крепости Жу сырость проникает сильнее, чем реальная температура, а горы вокруг коричневые, унылые и покрыты пятнами снега. Наполеон надеялся, что холода вытеснят откровения черного генерала, и британцы захотели заполучить его раньше, чем это произошло.


Оплачиваемый англичанами агент французского происхождения, который завербовал меня для этого безумия, Шарль Фротте, пытался сделать так, чтобы мое задание звучало разумно.


“Крепость довольно живописна и восхитительно тиха, когда по ней не маршируют армии”, - сказал Фротте, шпион Неаполитанского королевства, у которого преданности больше, чем у куртизанки. Он был наемником Ватикана, который безуспешно пытался спасти бедного короля Людовика до того, как опустилась гильотина, и все еще был роялистом, которого Сидни Смит (мой старый союзник, теперь назначенный в парламент) подписал английским золотом. Ходили слухи, что австрийцы, голландцы и испанцы тоже платили Фротте. Я был в долгу перед этим человеком за то, что он спас меня в Париже, но нападение на средневековое чудовище в одиночку казалось чрезмерной расплатой. К сожалению, у меня не было выбора. Мне нужна была помощь, чтобы вернуть моего сына, которого похитили, и освободить мою жену, которая пробралась в камеру Лувертюра.


“Тихо?” Ответил я. “Тогда они не заметят, какой бы шум я ни производил?”


“Охранники ненавидят мрачную погоду так же сильно, как и вы, и остаются дома. Ужасное место для игры в часового. Это вам на руку, когда вы идете по их слепой стороне. Короткая прогулка по крышам к покоям Лувертюра, остроумное применение английской науки, побег, вошедший в историю, и вы окажетесь в уютном Лондоне, прославленном мужеством и гениальностью. Просто великолепно, как все складывается ”.


“Это именно то, что сказал Сидни Смит. У них вообще ничего не получается”.


“Просто постарайся не толкать цилиндр на спине, Итан. Мне бы не хотелось видеть, как ты взорвешься”.


В цилиндре находилось какое-то ведьмино зелье, изобретенное английским химиком по имени Пристли. Я также нес двести футов тонко натянутой альпинистской веревки, абордажный крюк, пятифунтовые сани, холодное долото, два военно-морских пистолета, пограничный охотничий нож, пальто и ботинки для человека, которого я спасал, и зимнюю одежду для себя. Мне пришлось подписать квитанцию на все это и, кроме того, купить себе кожаные перчатки.


Да, это было нелепое задание, но я твердо думал о своей цели. Вернуть свою драгоценность и семью, узнать о сокровищах ацтеков и оставить этих сумасшедших позади.


“Что, если они не выпустят мою жену?”


“Именно поэтому ваш план должен увенчаться успехом. Когда средневековый рыцарь вернулся из Крестовых походов в этот форт и заподозрил свою семнадцатилетнюю невесту Берту в неверности, он запер ее в пещере размером три на четыре фута на десять лет. Она не могла ни встать, ни потянуться, и единственным, что она видела, был скелет ее предполагаемого возлюбленного, свисающий со скалы напротив. Все улики свидетельствовали о ее невиновности, но старый военачальник и слушать не хотел. ”


“Предполагается, что это должно меня успокоить?”


“Вдохновляю тебя. Астиза только притворяется любовницей, и мы больше не запираем прелюбодеев в клетках. Современные времена! Тем не менее, это причина не задерживаться на пути к утесу. Когда будешь прыгать обратно, не забудь взять ее с собой. ”


Я вспомнил этот разговор, когда выбирал маршрут прочь от деревни Ла Клюз-э-Мижу, следуя за линией сосен вверх по крутому склону, по которому безумец Джордж Кейли, другой мой английский сообщник, тащил свое хитроумное устройство. Это привело меня к подножию известняковой скалы, по которой я поднялся к основанию известняковой стены. Вершиной этой стены была самая высокая башня замка. Другими словами, чтобы остаться незамеченным, я выбрал самое трудное место для восхождения.


“Ты уверен, что твой планер сработает?” Я снова спросил Кейли, которая всю дорогу ворчала, напоминая мне не рвать ткань и не перетирать проволоку. Ничто так не нравится англичанам, как неприятное путешествие со скудными шансами на успех. Случайная удача, когда им удается совершить невозможное, только поощряет их.


“Идеально”, - ответил он. “Теоретически”.


Я не обезьяна и не муха, но у меня были факторы в мою пользу. Крепостная стена не была абсолютно отвесной, вместо этого она имела небольшой наклон внутрь для придания устойчивости. Она также была настолько недоступна, что находилась в незначительном упадке. От ледяных толчков образовались трещины и камни искривились, дав мне опоры для рук, которых не было бы в более новой стене. Если бы только я мог унять дрожь в руках и ногах! Я карабкался наверх, не смея взглянуть вниз, пока не смог просунуть левый локоть в зияющую трещину, поставить каждый ботинок на наклонный камень и свободной правой рукой взмахнуть альпинистской веревкой. Я использовал тетиву, чтобы привязать грейфер, и теперь размахивал леской и крючком, пока он не начал описывать огромные круги, со свистом рассекая ночь.


Наконец я высунулся так далеко, как только осмелился, чтобы обеспечить себе наилучший угол обзора, и пустил леску в полет. Крюк поплыл вверх, зацепился за каменный желоб на крыше конической башни и туго натянулся. Другой конец веревки опустился туда, где ждал Кейли. Он начал привязывать свою машину.


Я начал подтягиваться, щуря глаза от мокрого снега, запасное пальто для L'Ouverture хлопало, как распущенный парус. Я приблизился к вершине, справа от меня был парапет, и по-крабьи прошелся по фасаду башни, покачивая носками ботинок по мере того, как угол наклона веревки становился круче.


Почти на месте!


К несчастью, я свернул под углом к зарешеченному окну башни. Свеча внутри горела низко, почти оплывая. Фигура поднялась с кровати. Я издал тень или звук? Взъерошив свои длинные волосы, женщина выглянула наружу.


Мое лицо было похоже на полную луну за щелью ее окна.


Она была молода, хороша собой, и ночная рубашка соблазнительно облегала ее фигуру. Прелестные груди и живот, насколько я мог разглядеть, и лицо ангела. Я на мгновение остановился, инстинктивно очарованный.


Затем она открыла рот, чтобы закричать.


## Глава 2


Мы со стизой были женаты меньше года, нас соединил законным браком лейтенант Эндрю Стеретт летом 1802 года на борту шхуны американского флота "Энтерпрайз". Этот бравый офицер вытащил нас из моря недалеко от Триполи после того, как мы спаслись от берберийских пиратов.


Я полагаю, что наш союз на борту корабля не был в точности женской церемонией, учитывая, что там не могло быть цветов, флажков или подружек невесты. Но у нас были трое грозных ученых в качестве свидетелей (мои спутники Роберт Фултон, зоолог Жорж Кювье и геолог Уильям Смит) плюс мой маленький друг Пьер Рэдиссон, который предупредил мою возлюбленную, что она сумасшедшая, если выходит замуж за такого безмозглого человека, как я. К счастью, я встретил Астизу во время кампании Наполеона в Египте, и у нее было достаточно возможностей оценить мои достоинства и недостатки. Купидон счел нужным воссоединить нас.


Команда сделала церемонию праздничной, подвесив сигнальные флаги к такелажу, соорудив временный свадебный кортеж из обрывков старого паруса и организовав оркестр, состоящий из флейты, барабана, колокольчика и рожка, который исполнял едва узнаваемые версии “Янки Дудл” и “Сердце дуба”. Свадебный марш был за пределами их репертуара. После того, как Стеретт объявил нас мужем и женой, я с удовольствием поцеловал девушку, станцевал джигу с маленьким Гарри, погладил изумруд, который я украл у паши Триполи, и предвкушал легкую жизнь.


Пьер также подарил нам медальон, который он прихватил во время нашего стремительного бегства из Триполи, украшенный бриллиантами и стоящий годовой доход джентльмена.


“На твой медовый месяц, ослик”, - сказал он мне.


“Но тебе тоже нужна награда!”


“Там, куда отправляется канадский путешественник, нечего покупать. Потратьте этот подарок на свою жену и сына”.


Конечно, наш брак начинался как идиллия. Стеретт высадил мою семью на берег в Неаполе, и мы посетили недавно раскопанные ямы в Помпеях, вырытые антикваром Уильямом Гамильтоном, который, похоже, навсегда одолжил свою жену Эмму моему старому знакомому адмиралу Горацио Нельсону. Руины завораживают Астизу, и даже я был заинтригован, учитывая, что видел артефакты Помпеи в особняке Мальмезон под Парижем, купленном женой Наполеона Жозефиной. Мы поздравили Хэмилтона с его трудолюбием и увидели благодарность за то, что нас заинтересовало что-то другое , а не его заблудшая жена. Я решила, что он будет счастливее без этой шлюхи, которая в любом случае была слишком молода для него и такой же бесстыдной парвеню, как я.


Из Неаполя Астиза, Гарри и я отправились в Рим, к его заросшему Форуму, и далее на север, наслаждаясь европейским миром между Великобританией и Францией. Мы провели солнечное Рождество на острове Эльба, а затем, после Нового, 1803 года, быстро отправились во Францию, которая заметно процветала с тех пор, как Наполеон захватил власть. Мы плыли по направлению к Парижу, занятые тем, что учились быть мужем и женой.


Астиза была яркой, независимой женщиной, от которой некоторые мужчины бежали бы, но которая очаровала меня. Она была соблазнительной, как сирена, уравновешенной, как богиня, и здравомыслящей, как акушерка. Я не могу сказать, что она нашла во мне, если только я не представлял собой сложный проект реконструкции. Я просто знал, что мне повезло с ней, и получил свой выигрыш.


Я впервые встретил ее после того, как она помогла своему александрийскому мастеру нанести удар по Наполеону, и с тех пор она доказала, что умеет сражаться. Она была блестящей рабыней - высокообразованной, с любопытством ученого к древним тайнам и решимостью волшебника найти смысл в существовании. Мы влюбились друг в друга на берегу Нила, совсем как Антоний и Клеопатра, только денег у нас было гораздо меньше.


Несмотря на мое увлечение, осмелюсь сказать, что в браке гораздо больше работы, чем говорят поэты. Переговоры достойны Талейрана. Во сколько ложиться спать и на каком боку ты спишь? (Слева, для меня.) Кто отслеживает деньги (ее) и предлагает способы их потратить? (Я.) Какие правила управляют нашим ребенком (ее) и кто использует энергию мальчика в веселых играх? (Я.) Мы ужинаем в погребах при свечах с обильными порциями эля (я предпочитаю) или на залитых солнцем террасах с овощами, фруктами и вином? (Ее.) Кто выбирает маршрут, общается с трактирщиками, стирает белье, таскает сувениры, инициирует занятия любовью, встает первым, допоздна читает, задает темп путешествия, выбирает подходящую одежду, набрасывает идеальный дом, задерживается в библиотеке, созерцает древние храмы, доплачивает за ванну, воскуривает благовония, бросает кости или занимает места в карете, обращенные назад или вперед?


Если говорить более серьезно, я был настроен подыскать нам дом в Америке, в то время как моя жена тосковала по залитым солнцем тайнам Египта. Деревья окружили ее душу, приютив мою, и меня тянуло к горам, в то время как Астиза предпочитала побережье. Она любила меня, но я был жертвой. Я любил ее, но она тянула меня в направлении, к которому я не хотел возвращаться. Когда я не был женат, будущее было туманным и полным бесконечных возможностей. С женитьбой мы начали делать выбор.


Супружеское блаженство, безусловно, сложнее, чем восторг влюбленности, но как только вы делитесь победами и поражениями и приходите к компромиссу, вы испытываете больше удовлетворения, чем я когда-либо наслаждался. Рост маленького Гарри - чудо, а теплота ночного любовника - облегчение. Нам стало комфортно в нашей близости, что заставило меня задуматься, почему я раньше всерьез не рассматривала возможность брака.


“На самом деле ты вполне подходящий отец, Итан”, - однажды с легким удивлением заметила Астиза, наблюдая, как мы с Гарри строим плотину на маленькой речушке близ Нима, которому в июне исполнилось бы три года.


“Это помогает сохранить разум двенадцатилетнего ребенка”, - сказал я. “Большинству мужчин нравится”.


“Ты когда-нибудь скучала по своей независимости?” Женщины ничего не забывают и вечно беспокоятся.


“Ты имеешь в виду пули? Трудности? Коварных соблазнительниц? Ни в малейшей степени”. Я указал Гарри на еще несколько камней для строительства плотины, который работал как бобер. “У меня было более чем достаточно приключений для любого парня. Это жизнь для меня, любовь моя. Скучная, но комфортная”.


“Значит, я теперь зануда?” Женщины подбирают слова, как адвокаты.


“Ты сияешь. Я просто имел в виду, что моя новая жизнь приятно спокойна, без пуль и лишений”.


“А искусительницы?” Понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что женщины ничего не забывают?


“Как может мужчина поддаться искушению, когда у него есть Исида и Венера, Елена и Роксана?” Да, я становился настоящим мужем. “Вот еще несколько камней, которые можно складывать, Гарри - давай построим замок на береговой линии!”


“И взорви это!” - закричал он. Я учил его быть мальчиком, хотя моя жена иногда хмурилась, наблюдая за нашими играми.


Итак, моя семья приехала в Париж. Мой план был таков: драгоценный камень более портативен и его легче спрятать, чем мешок с деньгами. Соответственно, мы подождали бы продажи изумруда там, где, по моему мнению, я получу лучшую цену. Только после этого мы отправились бы в какое-нибудь безопасное и сонное место в Америке, на моей родине.


Боюсь, что в этом расписании была напраслина. В конце концов, недавно я нашел и уничтожил зеркало Архимеда, попутно спасая Гарри и Астизу от пиратов. Я не мог устоять перед возможностью снова пообщаться с первым консулом в надежде услышать, как блестяще я справился. Был также нерешенный вопрос об обширной территории Луизианы, которую приобрела Франция и в которой я теперь считал себя экспертом, будучи затащенным туда норвежским сумасшедшим. Я уже советовал Джефферсону купить, а Наполеону продать, но переговоры зашли в тупик, и президент отправил в Париж нового дипломата по имени Джеймс Монро. Я думал, что был как раз тем человеком, который должен был поторопить события, прежде чем уйти на пенсию джентльменом.


В этом проблема успеха. Он заставляет вас чувствовать себя незаменимым, что является иллюзией. Гордыня доставляет больше хлопот, чем любовь.


Соответственно, когда моя семья прибыла в Париж в середине января 1803 года, американский посланник Роберт Ливингстон попросил меня пролоббировать Наполеона относительно судьбы пустоши к западу от реки Миссисипи. Поскольку Ливингстон предложил приютить нас в отеле и работал с моим другом Фултоном над новым изобретением под названием "пароход", я убедил Астизу, что мы должны наслаждаться Парижем, пока я буду искать другой аудиенции у Бонапарта. Город гудел от разговоров о возобновлении конфликта с Англией, что всегда занимательно: война неизменно волнует общество, людей у которых мало шансов на то, что им действительно придется в ней сражаться. Астизе было любопытно исследовать знаменитые библиотеки города в поисках текстов о мистических религиях.


Итак, мы держались как аристократы. Я гордился тем, что, хотя когда-то мы были заключены в тюрьму в Париже, теперь нас приглашают в его салоны.


Чего мы оба не осмеливались признать, так это того, что в глубине души все еще были охотниками за сокровищами.


Которая подготовила почву для катастрофы.


## Глава 3


Я не смог удержаться от прослушивания на "Историю", когда наконец добился аудиенции у Наполеона. Первый консул Франции, сменивший некомпетентную Директорию собственной диктатурой, потратил миллион франков на восстановление полуразрушенного дворца Сен-Клу за пределами Парижа, который стал его последним домом. Это была штаб-квартира в шести милях от вонючего центра города, предусмотрительно удаленная от демократической мафии и гораздо большая, чем "Мальмезон Жозефины". В этой новой куче было достаточно места, чтобы разместить растущую свиту помощников, слуг, просителей и интриганов первого консула. Это могло бы также произвести должное впечатление на приезжающих государственных министров расточительной роскошью, стандартом, по которому могущественные люди оценивают друг друга.


Впервые встретившись с Бонапартом на переполненном военном корабле "Ориент" в 1798 году, я размышлял о том, насколько величественнее и красивее становились его дома с каждым разом, когда я видел его. За короткий период с тех пор, как он пришел к власти, он собрал больше дворцов, чем у меня было обуви. У меня по-прежнему не было дома, и контраст в наших карьерах не мог быть более очевидным, когда я пересек Пон-де-Сен-Клу через Сену и свернул на обнесенную стеной гравийную аллею, ведущую к Суду чести. U-образный дворец представляет собой внушительное здание высотой в пять этажей и окружен посыпанным гравием двором, где посыльные спешились, натянули поводья дипломатические кареты, слонялись министры, курили лакеи, лаяли собаки, разносили товары торговцы и сновали слуги, вся арена была усеяна конским пометом, а из окон открывался вид на великолепные апартаменты Джозефины. Ходили слухи, что долгие часы работы Наполеона побудили супругов жить в разных спальнях, и что новые покои были настолько запутанными, что, когда первый консул хотел спать со своей женой, он переодевался в ночную рубашку и чепец, звонил секретарше, и ее вели по темным коридорам при свете единственной свечи к ее кровати.


Я, разумеется, прибыл при дневном свете, и меня проводил его новый камердинер Констант Уэйри, елейный чиновник с упитанным лицом и бакенбардами, похожими на бараньи отбивные, который обнюхал мою одежду, как будто я был рядовым, стоящим на досмотре. Я поздравил его, подзадорив: “Какое замечательное место - быть лакеем”.


“Если у кого и есть опыт в этом, ” тут же ответил он, “ то, насколько я понимаю, это вы, месье Гейдж”.


Наш взаимный снобизм утвердился, мы поднялись по парадной лестнице и прошли по обшитому панелями коридору, войдя в библиотеку размером с сарай.


Наполеон с жадностью поглощал завтрак, который подавали в этом кабинете, поскольку в его дворце (или любом другом дворце, если уж на то пошло) не было специально отведенной комнаты для регулярных приемов пищи. Он сидел на диване, обтянутом зеленой тафтой, и ел свой ланч с переносного столика для предвыборной кампании. Он уже принял ванну - несмотря на скептицизм своих врачей, Наполеон принял современную французскую моду мыться каждый день, теперь, когда у него были слуги, которые грели воду, - и был одет в простой синий военный мундир с красным воротником, белые бриджи и шелковые чулки. Я подумала, что он мог бы предложить кофе и булочку, не говоря уже о супе или курице, но он проигнорировал мой голод и жестом пригласил меня сесть в мягкое кресло.


Я огляделся. Там был большой письменный стол, который Наполеон сконструировал в форме почки или виолы, чтобы он мог втиснуться в его середину и разместить входящую и исходящую корреспонденцию по бокам от себя. Он был набит бумагами, а ноги у него были вырезаны в виде грифонов.


Столик поменьше был отведен его новому секретарю, Клоду-Франсуа де Меневалю, который внезапно заменил Бурьена, когда последний оказался втянутым в спекуляции военными поставками. Молодой и красивый Меневаль взглянул на меня, напомнив, что мы встречались в Мортефонтене на праздновании подписания американского договора. Я кивнул, хотя и не помнил его.


За спиной этого писца похожие на скалы книжные шкафы занимали стены от пола до потолка, помогая изолировать похожий на пещеру офис от зимнего холода. Бронзовые бюсты древних противников Ганнибала и Сципиона на каминной полке смотрели друг на друга так, словно желали побольше боевых слонов. В прошлый раз, когда я обсуждал Ганнибала с Наполеоном, я обнаружил, что веду его армию через Альпы, поэтому на этот раз я поклялся держаться подальше от военной истории.


“Гейдж, ” буднично приветствовал меня Бонапарт, как будто мы совещались только вчера, а не почти год назад, - я думал, пираты, возможно, наконец-то уничтожили тебя, но ты снова здесь, как осечка, которую ты не можешь вырвать из намордника. Натуралист Кювье сказал мне, что вам действительно удалось кое-чего добиться.”


“Не просто уничтожить опасное древнее оружие, первый консул, но и найти жену и сына”.


“Замечательно, что кто-то захотел заполучить тебя”. Он сделал глоток своего любимого вина "Шамбертен", пино с насыщенным фруктовым вкусом. Это напомнило мне, что я тоже хочу пить. Увы, кубок был только один.


“Но потом я заметил в тебе и достоинства”, - сказал он со своей обычной прямотой. “Секрет правления в том, чтобы найти природный талант каждого мужчины и женщины. Похоже, ты выполняешь странные поручения в необычных местах.”


“Но теперь я ухожу на пенсию”, - сказал я, чтобы он не понял неправильно. “Мне немного повезло в Триполи, и я планирую поселиться со своей невестой Астизой, которую вы, наверное, помните по египетской кампании”.


“Да, тот, кто помогал стрелять в меня”.


У него была память такая же длинная, как у женщины.


“Теперь она более сговорчива”, - сказал я.


“Будь осторожен с женами, Гейдж, и я говорю это как мужчина, сходящий с ума по той, которая у меня есть. Для мужчины нет большего несчастья, чем подчиняться своей жене. В таком случае он совершенное ничтожество.”


Презрение Наполеона к женщинам, выходящее за рамки их сексуального очарования, было хорошо известно. “Мы партнеры”, - сказала я, хотя не была уверена, что он мог это понять.


“Ба. Будь осторожен с тем, как сильно ты ее любишь”. Он откусил еще кусочек. “Вину многих мужчин можно объяснить чрезмерной привязанностью к своим женам”.


“Виноват ли ты из-за своей привязанности к Джозефине?”


“Она так же виновна, как и я, как вы знаете из надоедливых парижских сплетен. Но все эти неприятности остались в прошлом. Как правители, мы сейчас являемся образцами порядочности ”.


Я знал, что лучше не высказывать своих сомнений по поводу этого утверждения.


“Наше отличие в том, что я контролирую свои эмоции, Гейдж. Ты не можешь. Я человек разумный, ты импульсивный. Ты мне нравишься, но давай не будем притворяться, что мы равны”.


Это было достаточно очевидно. “Каждый раз, когда я вижу вас, первый консул, кажется, что вы добились большего для себя”.


“Да, это удивляет даже меня”. Он огляделся. “Мои амбиции никуда не торопятся, они просто идут в ногу с обстоятельствами. Я чувствую, что меня ведут к неизвестной цели. Вся жизнь - это декорации, разыгрывающиеся так, как обещали провидцы.”


Он рассказал мне о своих видениях в Великой пирамиде и пророчестве легендарного гнома по имени Маленький Красный человек. “Ты все еще веришь в судьбу?”


“Как еще объяснить, где я нахожусь? В военной школе надо мной смеялись за мой корсиканский акцент. Сейчас мы вносим последние штрихи в Кодекс Наполеона, который переделает законы Франции. Я начинал без гроша в кармане, чтобы купить себе форму, а теперь коплю дворцы. И что, как не судьбу, можно объяснить такому американцу, как вы, у которого жизней больше, чем у кошки? Полицейский Фуше был прав, что не доверял тебе, потому что твое выживание так необъяснимо. И я был прав, что не доверял Фуше. Полиция изобретает больше лжи, чем когда-либо узнает правды ”.


Я слышал, что министр полиции, который арестовал меня годом ранее, с тех пор был отправлен в отставку и стал простым сенатором, точно так же, как сэр Сидни Смит прошел путь от полевого командира на Ближнем Востоке до относительной безвестности в британском парламенте. Оба события принесли мне облегчение; законодатели творят большие пакости, но они редко лично сажают тебя в тюрьму. “Хочешь узнать мои впечатления о Средиземноморье?” Предложил я.


Бонапарт налил себе кофе и взял пирожное, по-прежнему ничего мне не предлагая. “Забудь о Средиземноморье. Ваша молодая нация отвлекает триполийских пиратов своей маленькой войной, а я склоняюсь к большой войне с вероломными британцами. Они отказались покинуть Мальту, как обещали по Амьенскому мирному договору.”


“Франция тоже не выполнила своих обязательств”.


Он проигнорировал это. “Британцы, Гейдж, - зло. Нет человека более миролюбивого, чем я, генерал, повидавший ужас войны. Тем не менее, Омары послали шестьдесят убийц преследовать меня, взбудоражили Европу шпионами, которым платили английским золотом, и замышляют вернуть себе всю Северную Америку. Наши две нации, Америка и Франция, должны объединиться против них. Я принял вас, чтобы поговорить о Луизиане ”.


Мое впечатление об этой огромной территории было вызвано черными мухами и плохой погодой, но я знал, что Томас Джефферсон стремился заполучить собственность в несколько раз большую, чем Франция. Американские переговорщики надеялись купить Новый Орлеан, чтобы обеспечить торговый доступ к Мексиканскому заливу. Я предложил более выгодную сделку. “Я надеюсь, что наши две страны смогут прийти к соглашению по поводу этой дикой местности”, - согласился я. “Но я думал, вы посылаете армию, чтобы создать там империю”.


“У меня была армия, пока желтая лихорадка не поглотила ее в Сан-Доминго. А также мой шурин генерал Шарль Леклерк, оставивший вдовой мою бедную сестру Полин”. Он смотрел на меня, жуя пирожное. Я почти уверен, что он знал, что я трахнул его сестру, когда помогал с другим договором в Мортефонтене. Свидание действительно было идеей девушки, и я дорого заплатил за это, поскольку оно вынудило меня временно отправиться в изгнание на американскую границу. Но братья смотрят на подобные интрижки через особую призму; моя история с Бонапартом была сложной, и Полин была одним из осложнений. Я старался не показывать своего облегчения оттого, что ее муж благополучно скончался.


“Какая трагедия”, - сказал я.


“Моя слабоумная сестра обрезала свои прекрасные волосы, чтобы показать свое горе. Вряд ли ей нравился этот человек, и уж точно она не была ему верна, но внешность - это все ”. Он вздохнул и взял письмо. “Она также села на первое же судно, отправившееся обратно во Францию. У нее трезвый практицизм Бонапарта”.


“И красота тоже”.


“Это сообщение от Леклерка в октябре прошлого года, всего за несколько недель до его смерти”. Он прочитал: “Вот мое мнение об этой стране. Мы должны уничтожить всех негров в горах, мужчин и женщин, и оставить только детей младше двенадцати лет, уничтожить половину тех, кто живет на равнине, и не оставить в колонии ни одного цветного человека, который носил бы эполет. В противном случае в колонии никогда не будет покоя. Если ты хочешь стать хозяином Сан-Доминго, ты должен прислать мне двенадцать тысяч человек, не теряя ни дня ’. Он отложил письмо. “На что это похоже для тебя, Гейдж?”


“Тщетность”.


Он мрачно кивнул. “Я держу тебя у себя на службе за твою честность, не так ли? Сан-Доминго мучается от тоски по свободе в месте, где свобода никогда не сработает. Пытаясь сделать всех людей равными, черные преуспели лишь в том, что сделали их одинаково несчастными, и мне остается вернуть все, как было. Я захватил главаря повстанцев Лувертюра и запер его в горах, но негры не знают, когда нужно сдаваться. Война пожирает целые полки. У меня нет двенадцатитысячного войска для Гаити, не говоря уже о людях, которых можно отправить в Луизиану.”


“Жаль слышать о ваших трудностях”, - сказал я, хотя мне совсем не было жаль. Не похоже, что первый консул заслуживал еще один миллион квадратных миль. Пару лет назад он заставил Испанию вернуть Луизиану Франции, но испанский флаг все еще развевался в Новом Орлеане, потому что Наполеон не потрудился никого туда отправить, чтобы завладеть. Он был занят попытками удержать богатейшую колонию Франции, сахарный остров Сан-Доминго, восстановив рабство, чтобы сделать ее сахар конкурентоспособным на мировом рынке. В результате этот некогда рай превратился в склеп. Его политика была полным предательством идеалов Французской революции, к тому же глупой. Меня сбивает с толку, почему люди верят, что могут навязывать другим то, чего сами никогда бы не потерпели.


Тем временем Том Джефферсон был единственным в мире человеком, достаточно сумасшедшим, чтобы действительно захотеть Луизиану. Не видев ада, которым является американский Запад, он считал его раем и подумывал о том, чтобы послать своего секретаря Мериуэзера Льюиса исследовать его. Пообещав убедить Бонапарта продать поместье, я выиграл у президента бутылку хорошего вина. Джефферсон, как и Франклин, был настолько гениален, что провел свои дипломатические дни во Франции, учась правильно есть и пить. Позже он купил в кредит столько вина, что у него был лучший погреб и самые большие долги в Америке. Вирджинец также гораздо лучший собеседник, чем бесцеремонный Бонапарт, и к тому времени, когда мы допили нашу бутылку, я решил проголосовать за него еще на один срок, если доживу до такой возможности.


У Наполеона было меньше терпения на жизненные любезности. Он махнул рукой, и материализовавшиеся слуги унесли его серебряные сервировочные блюда. Будь то дворцовая кухня или пехотные бисквиты, он съедал их с молниеносной скоростью.


“Итак, ваша нация, Гейдж, может извлечь выгоду из европейской глупости. Мне нужно, чтобы вы отправились к американским переговорщикам и убедили их, что покупка всей Луизианы - это их идея. Это сделает Соединенные Штаты противовесом Британии в Канаде и даст мне денег на борьбу с англичанами в грядущей войне. Если я не смогу контролировать Сан-Доминго, Британия не сможет контролировать долину Миссисипи. Соединенные Штаты будут препятствовать английским амбициям во Франции, как блудный сын ”.


Моя нация думала о себе не так, но я видел, что сделка может принести пользу всем, включая меня. Я сыграл небольшую роль в прекращении необъявленной морской войны между Америкой и Францией в далеком 1800 году, и теперь я снова был посредником. Наполеон хотел освободить территорию, которую он приобрел одним росчерком пера, прежде чем военно-морской флот Англии отберет ее у него. Оказалось, что я могу сделать счастливыми всех, кроме Британии.


“Я заставлю своих соотечественников мыслить масштабно”, - пообещал я. “Зачем покупать простой город, Новый Орлеан, когда можно купить империю?” В животе у меня заурчало от голода. “Кстати, что ты хочешь за мусорное ведро?”


“Пятьдесят миллионов франков. Предложите удвоить сумму, и они смогут с удовольствием поторговаться со мной. Когда я завоюю Лондон и положу конец британскому флоту, ваша страна и моя станут величайшими торговыми партнерами в мире. Луизиана - это первый шаг. Это возможность, столь же важная, как наша революционная победа в Йорктауне. Я выпущу в англичан из своих пушек каждый американский доллар, который получу, и все мы сможем насладиться этим зрелищем ”.


“Согласен. Но после этой службы я твердо намерен уйти в отставку”.


“На какую пенсию?”


“Я приобрел кое-что ценное в Триполи и намерен продать”.


Он посмотрел на меня с проницательным любопытством. “Что это?”


“Французское правительство не беспокоится. Мелочь, но достаточная, чтобы обеспечить мою семью на всю жизнь”.


“Это замечательная мелочь”.


“Наконец-то мне необыкновенно повезло”.


“Временами ты был весьма полезен, Гейдж, хотя и раздражал других”. Наполеон два или три раза чуть не пристрелил меня. “Пойми, что никто не уходит от судьбы по своей воле. Да, ты американец, но когда твои интересы совпадают с интересами Франции, тогда ты становишься французом. Ты понимаешь?”


“Я понимаю, что это именно то, от чего я хочу уйти на пенсию. Я очень усердно работаю над тем, чтобы быть бесполезным. За исключением Луизианы, конечно”.


“Нам важно завершить эту распродажу, Гейдж. Ты должен оставаться в Париже до ее завершения”.


“Я понимаю. Но, учитывая, что я на самом деле еще не продал свою мелочь, я задаюсь вопросом, может ли назначение стать результатом всей моей тяжелой работы? Особенно если вы собираетесь выручить пятьдесят миллионов франков ”. Всегда разумно искать крохи с дипломатического стола. “Зарплата убедит американских переговорщиков в том, что я действительно представляю ваши взгляды”.


“Ha! Если вы хотите претендовать на сотрудничество со мной, вам следует перенять привычки моих самых доверенных агентов.”


“Что это?”


“Незаметная татуировка, означающая их преданность”.


“Татуировка чего?”


“Инициал N, окруженный лавровым венком”.


“Ты, должно быть, шутишь”.


“Жизнь полна врагов. Должен же быть какой-то способ рассказать друзьям”.


“Только не из-за того, что носишь чужое клеймо”.


“Это секретный легион”. Он был раздражен тем, что я не был польщен. “Или ты можешь получить более временный значок, но ты должен вернуть его, если когда-нибудь рассердишь меня”.


“Что это?”


Он выдвинул ящик своего стола и достал маленькую медаль на цепочке. Это был тот же рисунок, что и татуировка, но из золота, украшение для ношения на шее. “Лишь горстка агентов пользуется такой популярностью”.


Я предполагал, что это придаст мне достоверности. Я взял его в ладонь. Маленький, легкий, незаметный и съемный. “Не очень много металла”.


“Есть миллион мужчин, которые отдали бы свои жизни за такую услугу”.


“Я ценю оказанную честь”. Я этого не делал, но хотел избежать оскорбления.


“И ваши открытия, сделанные во время выполнения заданий для меня, принадлежат Франции”.


“Последняя миссия в Луизиане, в Париже, а затем домой. Тем временем не помешало бы купить что-нибудь на хлеб”, - настаивал я.


Когда дело касалось денег, он мог быть уклончивым в качестве кредитного инспектора. “Сделай Луизиану своим президентом, Гейдж, и они сделают тебя конгрессменом”.


## Глава 4


Итак, я работал над тем, чтобы удвоить площадь своей родины, договорившись о встрече с Ливингстоном, чтобы внедрить идею о покупке каждого акра, кишащего дикарями. У нас действительно было кое-что общее. Роберт Ливингстон был великим мастером Великой ложи масонства в Нью-Йорке до поездки во Францию. Я тоже был масоном, хотя и не сказал ему, что это было самое обычное занятие и пользовалось дурной репутацией.


“Сам Бенджамин Франклин познакомил меня с принципами вашего братства”, - сказал я, чтобы расположить к себе. “С тех пор я стремлюсь жить в соответствии с ними”. Старался, но не преуспел. “Если бы мое правительство могло позволить себе скромную зарплату, я мог бы задержаться в Париже, чтобы довести переговоры до конца. Вы знаете, я доверенное лицо Наполеона”. Я показал ему кулон.


Помогло то, что Ливингстон подружился с моим американским коллегой Робертом Фултоном после встречи с изобретателем на одной из его “панорам", или огромных круглых картин на такие зловещие темы, как “городские пожары”. Фултон взимал плату за допуск, чтобы зарабатывать на жизнь, конструируя ненужные машины. Мы потеряли подводную лодку лудильщика "Наутилус", когда спасали Астизу и Гарри из Триполи, но теперь у Фултона был более грандиозный план создания хитроумного устройства под названием "паровой катер". Он должен был быть в два с половиной раза длиннее его подводного аппарата и раскрашен ярко, как на карнавале. Им будет управлять человек по имени механик, и он будет двигаться против течения со скоростью три мили в час, что сократит время доставки грузов из Нанта в Париж с четырех месяцев до двух недель.


Такая скорость казалась маловероятной, но Ливингстон (энтузиаст паровой машины, написавший изобретателю этого устройства Джеймсу Уатту в Лондон) присоединился к проекту Фултона. Эксцентрики были счастливы, как мальчишки, получившие игрушечный форт, поэтому, чтобы сохранить их расположение, я перестал напоминать, что машины дорогие, тяжелые и оглушающие. Как и всем мужчинам, этой паре нравились вещи, производящие шум, будь то скачущая на полном скаку похотливая девка, грохот пушки или вызывающий головную боль стук котла и рукоятки.


“Я думаю, мы могли бы выделить вам небольшую стипендию”, - сказал Ливингстон.


Бонапарт также дал мне рекомендательное письмо к своему министру Франсуа Барбе-Марбуа, французскому переговорщику. Я тоже отлично ладил с ним, потому что мы оба были жертвами непредсказуемости судьбы. Франсуа фактически служил интендантом Сан-Доминго в 1785 году, еще до начала восстания рабов, и прекрасно понимал, что колония поглощает армию Наполеона. После революции его умеренность вызвала подозрения как у роялистов, так и у революционеров, поскольку разумные люди вроде нас всегда представляют угрозу для амбициозных и фанатиков. Некоторое время он был заключен в адскую французскую Гвиану. Теперь, когда Бонапарт прочно утвердился у власти, его здравый смысл снова пригодился.


Я признался, что у меня были свои взлеты и падения. “У меня были сокровища фараона и магическая книга, которые ускользали у меня из рук, и пока я не женился, у меня было чертовски много времени с женщинами. Но я по-прежнему амбициозен. Я постараюсь привлечь внимание американцев. Если вы сможете выдать мне французскую зарплату на покрытие моих расходов, я могу позволить себе подождать, чтобы склонить ухо Джеймса Монро ”.


“Вы действительно думаете, что ваши соотечественники заплатят за то, чтобы забрать у нас эту пустошь?” Барб-Марбуа едва мог поверить, что мы, американцы, настолько легковерны.


“У меня были товарищи, которые считали Луизиану Райским садом. Один убит, другой ранен, но они были оптимистами”.


Итак, мой шанс получить деньги как из Америки, так и из Франции и способствовать крупнейшей в истории сделке с недвижимостью заставил нас задержаться в Париже до весны 1803 года.


Это была приятная интерлюдия. Мы прогуливались по садам Тиволи, где фейерверки и акробаты приводили в восторг моего сына. Там был привязанный слон, два довольно скучающих и потрепанных на вид льва в железных клетках и страус, которого войска Наполеона привезли из Египта. Он демонстрировал значительно большую свирепость, чем кошки.


В конкурирующем парке развлечений Фраскати (всего франк в день с человека) была миниатюрная деревня с мельницами и мостами, которая поглотила моего мальчика, как Гулливера. “Смотрите, настоящий замок!” - кричал он, глядя на укрепления высотой в три фута.


Подъемы на воздушном шаре, которые мы наблюдали в Тюильри, вызвали у нас с Астизой сильные эмоции, учитывая нашу историю в Египте. Экзотические костюмы уличных артистов напомнили нам об опасных временах на Святой Земле.


Я обнаружил, что супружеская жизнь в корне отличается от наших часто прерываемых ухаживаний. Нас больше не объединяла опасность, и у нас не было прилива энергии, который возникает от новизны и увлечения. Вместо этого были растущая привязанность и безопасность. Как и многие великие люди, мой наставник Бенджамин Франклин был плохим мужем, который без колебаний объяснял, что делает человека хорошим. Он сказал мне, что брак - это вложение времени, обязательств и компромиссов, работа, результатом которой является удовлетворение и даже, “временами”, яркое счастье. “Самое естественное состояние человека”, - посоветовал он.


“Если это естественно, то почему наши головы всегда поворачиваются к следующей женщине, как собаки, выслеживающие кролика?”


“Потому что мы не ловим кролика, Итан, а если и ловим, то едва ли знаем, что с ним делать”.


“Наоборот”.


“Брак спасает нас от растерянности и разбитых сердец”.


“И все же твоя жена в пяти тысячах миль отсюда, в Филадельфии”.


“И я утешаюсь, зная, что она там, ждет”.


Тогда я считал себя поразительно везучим. Да, я стащил изумруд, но что было настоящей драгоценностью из Триполи? Моя жена рядом со мной. Мы гуляли рука об руку под розовыми беседками, ели мороженое с сахаром, раскачивались под аккомпанемент аккордеонистов, игравших на ярко освещенных сценах, и наблюдали, как до трехсот человек одновременно кружатся под новый немецкий вальс. Толпа поредела, когда были исполнены более сложные кадриль и мазурка, но веселье вернулось в Париж.


Была также тихая тревога, потому что газеты были полны напряженности в отношениях с Англией. Ходили слухи, что Наполеон приказал построить флот барж вторжения для переправы через Ла-Манш. Как только лодки будут готовы, война вернется, предсказания подтвердились.


“Итан, если мы задержимся еще немного, мы можем оказаться в ловушке в Париже”, - предупредила Астиза, когда мы пересекали новый пешеходный мост искусств в Лувре, железную новинку, которая была одним из нескольких мостов, по приказу Наполеона соединивших оба берега города. “Британия введет блокаду, а Франция может арестовать любого иностранца”.


Она была не просто красива (вдохновленная античностью мода на высокую талию, рукава-фонарики и зону декольте придавали ее греко-египетской знойности чарующую степень), но и практична. Она думала наперед - новое качество, и, несмотря на предрассудки Наполеона, была, вероятно, ближе к его привычкам, чем я.


Она также по-женски подталкивала меня локтем, когда мой взгляд слишком долго задерживался на других консульских красавицах, у некоторых из которых груди были обтянуты простой тканью. К сожалению, этой счастливой моде препятствовала более консервативная, милитаристская этика, которая началась с самого Бонапарта. Корсиканка оказалась суровой, заявив, что основное предназначение женщин - не демонстрировать свои прелести, а готовить будущих солдат. Учитывая мужские инстинкты, я думала, что эти двое шли рука об руку, но я думаю, что он хотел секса, как и всего остального, подчиненного эффективной цели.


Что касается меня, то я рассматривал моду как одно из удовольствий и предметов первой необходимости в жизни, ее демонстрация была такой же красноречивой, как и яркая беседа. Мы с Астизой были довольно эффектной парой, учитывая, что я скопировал безупречных денди с длинными ботинками, облегающим пальто, тщательно выглаженной рубашкой и стильным цилиндром - точно рассчитанное сочетание элегантности и беспорядка, отражающее суматоху нашего времени. Мы были парой на пике моды, и мне нравилось, когда на меня смотрели. В основном это было куплено в кредит, но как только я продам изумруд, мои долги будут стерты.


“Британцы уже покидают город”, - продолжала Астиза, пока мы прогуливались. Гарри убегал вперед, а затем возвращался, чтобы объявить, что он устал, и снова убегал вперед. “Ходят слухи, что Наполеон хочет вторгнуться в Англию”.


“Поскольку он приказал строить лодки, это больше, чем слухи”. Я остановился, чтобы понаблюдать за движением на Сене. Париж представлял собой приятное зрелище в солнечный мартовский день. Загрязненная река сверкала, ее берега обрамляли яркие аркады и певучих торговцев. Дворцы и церковные башни подчеркивали ярко-синее небо, как восклицательные знаки. Правление Наполеона принесло стабильность и реинвестирование. “Но я должен был дождаться Монро и завершить покупку Луизианы. Даже если начнется война, мы, американцы, сохраняем нейтралитет.” Я знал, что она еще не считает себя американкой, но я намеревался, что она станет ею.


“Два сражающихся флота и Итан Гейдж, герой Акко и Мортефонтена?” ответила она. “Тебе удалось нажить врагов со всех сторон. Нам нужно подумать о сыне. Давай сядем на корабль до Нью-Йорка или Филадельфии, все уладим до того, как нападет Нельсон или Наполеон, и ты сможешь договориться о встрече с Джефферсоном. Теперь у тебя есть семья, Итан. ”


Действительно, я сделал это, откровение, независимо от того, сколько раз я вспоминал об этом. “Но мы все равно должны продать изумруд. Здесь мы получим гораздо лучшую цену, чем в Соединенных Штатах, но я не хочу беспокоиться о монетах до завершения переговоров. Давайте подождем подходящего момента ”.


“Подходящий момент настал. Первый консул недоволен без войны”.


Это было правдой. Люди повторяют то, в чем они преуспели, и Наполеон добился успеха в качестве полководца. Несмотря на все свои трубные призывы к миру, он всегда прислушивался к грохоту барабанов. Я подозревал, что эта следующая война затмит все, что было раньше.


Итак, я с нежностью посмотрела на нее и решила побаловать. Беспокойство сделало ее уязвимой, что необычно для Астизы, с красотой, которая тронула мое сердце. “Очень хорошо. Я поделился с участниками переговоров всей мудростью, на какую был способен. Давайте продадим камень и уйдем в вечный мир, которого мы оба заслуживаем ”.


## Глава 5


Любимым ювелиром Жозефины Бонапарт был Мари-Этьен Нито, человек, который был учеником великого Обера, ювелира Марии-Антуанетты. Его успех еще раз демонстрирует, что революция разрушает все, кроме стремления к роскоши. Нито сочетал артистизм своего наставника с талантом продавца, и после того, как королева потеряла голову, он быстро завоевал клиентуру среди новой элиты Франции. Ходили слухи, что ювелир познакомился с Бонапартом, когда держал под уздцы норовистую лошадь Наполеона на проспекте Парижа, предотвратив падение, и что с тех пор он поддерживал эти отношения. Красивый мастер открыл шикарный магазин под названием Chaumet на Вандомской площади, 12, рядом с часовщиком Breguet, и оба вели оживленный бизнес. Добыча, полученная в результате первых побед Наполеона, подогрела манию к ярким безделушкам, демонстрирующим новую гордость и мощь Франции.


Ожерелья и кольца, выставленные на всеобщее обозрение, были сгруппированы возле ярко освещенных витрин магазина Chaumet. Чтобы оценить мой изумруд, Нитот отвел нас в заднюю часть своего заведения, запер дверь мастерской для уединения и тщательно вымыл руки в тазу - деликатес, которым мало кто из хирургов стал бы утруждать себя.


Серый свет просачивался из окна в крыше, забранного железными прутьями, чтобы отпугнуть воров. Лампы излучали медовый свет. Там были ящики, в которых, без сомнения, хранились сокровища, и верстак с тисками, зажимами и ювелирными инструментами, яркими кусочками серебра и золота, сверкающими, как волшебная пыль. Толстые бухгалтерские книги содержали записи о сделках и сокровищах со всего мира.


Я почти чувствовал запах приближающейся монеты.


“Месье Гейдж, для меня большая честь работать с вами”, - начал Нитот. “Человек решительный и отважный, и, по слухам, недавно вернулся с секретной миссии против пиратов для Бонапарта”. Я не мог сдержать пыхтения. “И ваша прекрасная жена, такая экзотическая, такая царственная! Умоляю вас, мадам, позвольте нам украсить вашу прелестную шею ”.


“Мы здесь для того, чтобы продать драгоценность, а не купить ее, месье Нито”, - ответила она. “У меня есть маленький сын, которого нам пришлось оставить на попечение няни в нашей квартире, и я горю желанием завершить наши дела и вернуться к моему мальчику”. У нее был материнский инстинкт держаться поближе к своим детенышам.


“Да, но как чудесно продавать и покупать, не так ли?” Нитот продолжил. “Это всего лишь предложение, вдохновленное твоим сиянием. Точно так же, как великолепная картина заслуживает вдохновляющей рамки, украшения требуют изысканного цвета лица. И твое, из янтаря и оливы, алебастра и шелка! Твоя шея, твои уши, твои запястья, твои лодыжки! Ты - украшение своего мужа, и мир умоляет украсить тебя!”


С меня было довольно этого, поскольку комплименты казались немного дерзкими и потенциально дорогими в придачу. Неудивительно, что у этого негодяя все так хорошо получалось; у него были дьявольские инстинкты убеждения. Но я был не простым бригадиром, искавшим способ повесить военную добычу на консорта. Я был своего рода ученым, электриком и человеком Франклина, решившим вести созерцательную жизнь с помощью камня, украденного у паши. Поэтому я держал свои эмоции в узде. “Нам нужна оценка, а не комментарий к моей жене”.


“Конечно, конечно. Я просто так беззащитен перед красотой! Я отдан на ее милость, бедный ремесленник, беспомощный перед своим желанием привнести великолепие в мир. Приношу свои извинения, месье, за самонадеянность. Я здесь только для того, чтобы помочь. ”


Я был отчасти раздражен, потому что Астиза на самом деле предложила ей остаться дома, чтобы присмотреть за маленьким Гарри, и теперь я жалел, что не позволил ей этого.


“Зачем тебе нужно, чтобы я продала драгоценность?” - спросила она в нашем отеле.


Потому что это был первый раз в моей жизни, когда я мог предвкушать настоящее богатство, и я хотел покрасоваться, позволив своей невесте наблюдать, как я произвожу впечатление на пресыщенного ювелира. Теперь я глупо ревновал, что внимание Нитот было приковано к ней, а не к моей сообразительности, позволившей заполучить камень в первую очередь.


“Я просто человек, который быстро подходит к делу”, - сказал я ему. Я нервничал, потому что простая работа по продаже моего трофея была окрашена дурными предчувствиями. В конце концов, я на самом деле не заработал камень. Хотя я приписываю свой успех в азартных играх своему уму, на этот раз я продавал добычу.


“Да, да”, - сказал он. Его глаза оценивали меня, угадывая мой дискомфорт и опасаясь, что он может упустить выгодную сделку. “Ваш камень, пожалуйста”.


Я хранила его в фетровом кошельке на металлической цепочке, висевшем у меня на шее, чтобы отпугнуть любого вора или карманника. Теперь я выудила изумруд размером с яйцо малиновки.


Нитот ахнул, что было приятно. Даже при таком освещении драгоценный камень светился зеленым огнем, тяжелый, гладкий и внушительный. Это было украшение, достойное короля, и я надеялся, что ювелир знает кого-нибудь из членов королевской семьи в России или Риме, готового дорого заплатить.


“Где ты это взял?” Казалось, он был почти в шоке.


“От оттоманки, которая подошла слишком близко к моей жене”.


“Это действительно невероятно”.


“И, держу пари, стоит немалых денег”.


Он положил камень на свой рабочий стол и подошел к полке со старыми томами в кожаных переплетах. Он достал одну из них под названием "Потерянные сокровища язычников" и несколько минут изучал ее, время от времени поглядывая на изумруд.


“И где Оттоманка взяла это?” наконец спросил он.


“Украл это, я полагаю. Этот человек был пиратом, который ранил свою мать и убил своего брата, и был не очень вежлив со мной. Он держал этот драгоценный камень в клетке с леопардом, более сварливым, чем налоговый инспектор. Астиза оказалась в гуще кошачьей драки. ” Это была настоящая драка, но я больше ничего не сказал, потому что сомневался, что ювелир мне поверит.


“Я вижу”, - сказал Нито, хотя он вообще ничего не видел. “Ну, об этом камне ходят истории. Возможно, это было легендарное Зеленое яблоко Солнца, месье Гейдж. Если это так, то она была украдена по пути к папе римскому в качестве подарка от его католического величества Филиппа II Испанского, императора Священной Римской империи в шестнадцатом веке. Однако это всегда было предположением, потому что и существование драгоценного камня, и то, откуда он взялся, были предметом исторической тайны. ”


“Я люблю хорошие загадки. Итак, чего именно стоит камень?” Когда имеешь дело с экспертом, приходится прилагать усилия, чтобы не сбить его с толку, как надевать шоры на лошадь.


“Как драгоценный камень, он имеет единственную цену. Но как фрагмент трагической истории его ценность почти неисчислима. Возможно, вы наткнулись на один из самых удивительных артефактов в истории ”.


Я снова воспрянул духом. “Хотелось бы думать, что это было больше, чем просто спотыкание”.


“Месье, вы когда-нибудь слышали о "Ночи триста”?"


“Это еще один драгоценный камень?”


“Это означает ‘Печальная ночь’, Итан”, - сказала Астиза. “По-испански”. Я упоминал, что одна из причин, по которой я любил эту девушку, заключалась в том, что она была умной, как пенни?


“Боюсь, у меня было несколько таких случаев”.


“Последняя ночь Триста, месье Гейдж, была тогда, когда ацтекам удалось ненадолго изгнать испанцев из их столицы Теночтитлана. Они восстали в ярости, бесстрашно преодолевая залпы конкистадорских мушкетов. Нефритовая дубина против испанской стали! Эрнан Кортес потерял сотни людей и большую часть своей артиллерии, но также и кое-что еще более значительное. Когда он отступал по дамбам, которые вели через озеро из этого впечатляющего города, его люди потеряли захваченное сокровище Монтесумы. Они погибли вместе с ним в водах озера Тескоко. ”


“Ты думаешь, этот камень - часть большего сокровища?” Он привлек мое внимание.


“Посмотрите в книге здесь. Легенда описывает, что одним из сокровищ императора ацтеков был потрясающий изумруд из джунглей Южной Америки, размером и огранкой напоминающий этот драгоценный камень. Это была небольшая, но отчетливая часть богатств, которые затмили бы богатства наших собственных королей: такое изобилие золота, драгоценных камней и серебра, какого Европа никогда не видела. Говорили, что там были огромные золотые и серебряные колеса, предсказывающие будущее вселенной. Золотые ошейники, которые могли согнуть гордого воина своим весом. Металлический аллигатор с драгоценными камнями вместо глаз и кристаллами вместо зубов. Серебряные птицы; золотые идолы. Если это действительно часть сокровищницы императора ацтеков, это означает, что по крайней мере часть сокровищ была не просто потеряна, но в какой-то момент найдена. А затем снова потеряна. ”


“Что ты имеешь в виду?”


“Когда испанцы отвоевали Мехико, не было сделано ни единого упоминания о богатствах, которые отступающие солдаты в отчаянии побросали в озеро. И с тех пор ходят слухи. Согласно одной из версий, индейцы нашли драгоценные предметы и отправились с ними в опасное путешествие в забытые горы на крайнем севере Мексики. Если это так, то никто не знает, где находится место захоронения. ”


“Одна история?”


“Другое дело, что испанцы заставили индейцев нырять и вытаскивать сокровища для отправки в Испанию, предавая смерти местных рабов, чтобы ни одно слово не просочилось в другие европейские державы. Галеон с найденными сокровищами тайно отправился на родину в Испанию, но исчез во время урагана. Эту драгоценность хранил единственный выживший, юнга. ”


“Значит, все остальное находится на дне океана?”


“Ходили слухи, что беглые рабы, называемые маронами, в конце концов спасли то, что было потеряно, нырнув на мелководье у рифа, где потерпел крушение галеон. Часть добычи была переплавлена, утеряна или украдена, но, по сообщениям, многое было спрятано. Непонятно только почему. И это последнее, что кто-либо слышал о кладе, пока не было сделано объявление о том, что этот изумруд находится на пути к папе римскому. Но он так и не прибыл, что заставляет некоторых задуматься, существовало ли сокровище Монтесумы вообще. Некоторые говорят, что вся эта история - миф.”


“До сих пор”.


“Совершенно верно. Означает ли это, что обломки были спасены? И если да, то что стало с их содержимым? Передавали ли черные из поколения в поколение ее тайное местонахождение, ожидая, пока они поднимутся как нация и смогут вернуть ее? И вот знаменитый Итан Гейдж, герой пирамид, исследователь дикой природы Америки, появляется с жетоном в руках. Является ли это предвестником еще большего удивления? У вас в квартире есть корабельный трюм с сокровищами ацтеков?”


“Если бы я это сделал, у меня было бы больше, чем квартира, не так ли?”


Он улыбнулся. “Даже на этот единственный драгоценный камень ты купишь больше, чем квартиру, Итан Гейдж”.


“Я, конечно, надеюсь на это”. Он все еще не дал оценки.


“И если это из ”потерянных сокровищ Монтесумы", - продолжал Нитот, - то на это можно купить дворец нам обоим, тебе как источнику, а мне как дилеру. Он становится не просто украшением, но историческим величием, воплощенным в камне. Поэтому я должен попросить вашего разрешения оставить изумруд здесь, пока я изучу другие тексты, касающиеся его происхождения. Если мы сможем установить ее личность, ее стоимость астрономически возрастет. Возникает вопрос, являетесь ли вы просто богатым или сказочно богатым ”.


Это был именно тот разговор, который я хотел услышать. Неудивительно, что этот Нитот продавался герцогам и герцогиням; он определенно знал, на какой курок нажать такому наемнику, как я. Сокровище ацтеков! Боже, я даже никогда не был в Мексике.


Но оставить камень? Мы были настроены скептически. “Как мы можем доверить вам его сохранность?” Спросила Астиза.


“Мадам, это не камень, который можно заложить без предупреждения. Чтобы украсть его, мне пришлось бы сбежать от прибыльной жизни, которую я построил для себя, и попытаться продать драгоценность, которая сразу же выставила бы меня вором. Не волнуйся, честность приносит больше прибыли. Позвольте мне провести небольшое расследование, чтобы мы знали ее истинную ценность. ”


“Мы, как я уже сказал, спешим”, - напомнил я.


“Тогда возвращайся через неделю. Скоро все мы, возможно, станем знаменитыми”.


Я понял, что напал на след, когда заметил зеленое яйцо на тюрбане Караманли. После стольких лет бесплодной охоты за сокровищами я наконец получил компенсацию, и более щедрую, чем я предполагал! Да, мы были великолепны и собирались стать богаче, чем я мечтал.


Я повернулся к своей новой невесте. “Это большая удача, чем я когда-либо надеялся”.


## Глава 6


Удача непостоянна.


Я был близок к тому, чтобы утонуть, больше раз, чем могу вспомнить, и я решил, что именно "близость” делает этот опыт таким неприятным. Если кто-то действительно утонул, сознание было бы милосердно потеряно, и жертва перешла бы в другие миры. Но у меня есть привычка никогда полностью не сдаваться и, таким образом, пересматривать этот опыт во всем его ужасе. Именно этого и добивался тайный полицейский-ренегат по имени Леон Мартель. Через неделю после моего первого визита в лавку Нитота он связал мне лодыжки веревкой, я был подвешен вниз головой к мясному крюку, а на моей шее был застегнут железный ошейник. Он методично опускал меня в корыто с холодной водой.


“Я сожалею о необходимости, месье Гейдж”, - сказал он мне, когда я запинался. “Моя цель - стать джентльменом, но вы, как известно, отказываетесь сотрудничать”.


“Нет, это не так! Я просто в замешательстве!”


И я бы снова спустился вниз.


Я задерживала дыхание так долго, как только могла, подвешенная так, чтобы мои волосы только касались дна банки. В конце концов я корчился от нарастающего ужаса, взрывался потоком пузырьков, которые с обжигающей болью всасывали воду в мои легкие, а затем меня поднимали, кашляющего и задыхающегося. Идиот наклонился ближе, от него пахло чесноком, и спросил: “Где потерянное сокровище ацтеков?”


“Я никогда не слышал об этом до прошлой недели!”


Я бы снова погрузился в воду.


Было по крайней мере две причины, по которым я должен был подозревать, что нечто подобное вот-вот произойдет.


Во-первых, моя удача всегда далека от настоящей удачи, так почему же я рассчитывал аккуратно продать свой сказочный изумруд, как это сделал бы обычный человек? Сокровища были неуловимы каждый раз, когда я прикасался к ним.


Во-вторых, в ювелирном магазине Nitot было непривычно тихо, когда мы вернулись, как и планировалось, чтобы узнать историю нашего камня и получить оплату. Вход в магазин был закрыт для посетителей, и только постучав в окошко, продавец впустил нас внутрь. Астиза снова была нетерпелива, нервничая из-за того, что оставила Гарри играть со своими игрушками. Она утверждала, что люди продолжали смотреть на нас странными глазами, и что она видела одного и того же инспектора три разных раза. Я предположил, что они смотрели на нее. “Ты слишком скромна”, - заверил я. “Ты понятия не имеешь, насколько ты на самом деле прекрасна”.


“Давай отпросимся по болезни и сходим в другой раз. Предзнаменования не совпадают”. Она была суеверной морячкой.


“И оставить королевское состояние Нитоту? Теперь есть о чем беспокоиться. Это ты торопишься. Если вы так обеспокоены надвигающейся войной, то лучше всего заключить нашу сделку и отправиться в Америку ”.


Торговцы обычно проявляют нежность, когда деньги переходят из рук в руки, но продавец избегал моего взгляда, когда впускал нас в магазин, поспешив к своей лавке.


“Где Нитот?”


“Сзади, месье”. Он приложил к глазу лупу, чтобы следить за бриллиантом, как будто тот мог ускользнуть. Конечно, я уже несколько раз потратил свое новое состояние в своем воображении и не обращал внимания на странную атмосферу. Я наивно предполагал, что наша распродажа была настолько грандиозной, что ювелир захотел уединения, чтобы позволить мне забрать свое золото.


Я купила маленькую лупу, которая висела на шнурке у меня на шее, когда я вешала драгоценный камень. Я предусмотрительно изучила свой камень, прежде чем отдать его на оценку, и изучу его еще раз. Я не хотел, чтобы Nitot менял изумруды, а затем отказывался от продажи. Поэтому я был умен и осторожен, на свой скромный лад. Просто недостаточно умен и осторожен.


Астизе я подарила кулон Наполеона N, чтобы подчеркнуть нашу значимость и отбить охоту продавать всякую ерунду о “украшении моего украшения”. Это платье действительно хорошо смотрелось на ней, и, если не считать того факта, что оно принадлежало страдающей манией величия, мне оно скорее понравилось.


Теперь она положила руку мне на плечо. “Мне следовало остаться с Гором”, - прошептала она. “Для меня Париж всегда пахнет порочно”.


“Это всего лишь рыбный рынок и водопровод. Давайте закончим наши дела”. Наш мальчик также довольно весело играл с наперстками и катушками, перекатывая последние в первые, пока его няня наблюдала. Я сомневался, что он хоть чуточку скучал по нам.


Итак, мы вернулись в заднюю комнату. “Мари-Этьен?” Позвала я. Я подумала, что он мог бы поставить маленькие пирожные или графин бренди, чтобы отпраздновать, но в комнате было мрачно. Клерк, как ни странно, встал у нас за спиной.


“Ты здесь?” Я повторил.


Дверь захлопнулась, и тени оживились. Полдюжины головорезов в треуголках и тяжелых черных плащах, мрачных, как гробовщики, материализовались из мрака. Внезапно в мастерской стало так же тесно, как в уборной в опере, когда пение продолжается слишком долго.


“Проклятие. Ограбление?” Я был так удивлен, что на мгновение отупел. Потом я понял, что у нас нет драгоценности, которую можно было бы украсть, и на мгновение приободрился. “Боюсь, у нас нет ничего ценного, джентльмены”.


“Это не грабеж, месье Гейдж”, - сказал их лидер. “Арестуйте”.


“Арестовать?” Я застонал от досады. Несмотря на то, что я стараюсь поступать правильно, люди постоянно пытаются посадить меня в тюрьму. Из меня получился плохой заключенный, умеющий убегать. “Для чего на этот раз?”


“Утаивание информации от французского государства”.


“Информация?” Мое замешательство росло. “О чем?”


“Значительное археологическое открытие - Зеленое яблоко Солнца”.


Были ли это жадные жандармы или нетерпеливые историки? “Именно такую информацию я ищу, а не то, что у меня есть. И арестовывать по чьему приказу?”


“Министр Фуше”.


“Но он больше не министр полиции. Вы что, газет не читаете?”


“Так и должно быть”.


Когда Жозеф Фуше арестовал меня годом ранее, он был одним из самых могущественных людей во Франции, его министерство было оплотом военной диктатуры Наполеона ... но сам его успех придал Фуше опасную силу, и Бонапарт временно отправил его в отставку. Наполеону нравилось выводить своих приспешников из равновесия. Однако амбициозный полицейский оставил после себя полицейскую организацию, более эффективную и коварную, чем когда-либо видел мир, и назначение их начальника в законодательный орган, по-видимому, не ослабило конспиративных инстинктов его следователей. Эта компания решила вести себя так, как будто их босс никогда не менялся.


“А ты кто?”


“Инспектор Леон Мартель”, - сказал главарь, направив свой тяжелый кавалерийский пистолет мне в живот. Его коллеги тоже достали пистолеты. На мой вкус, их поросячьи взгляды слишком долго задерживались на фигуре Астизы, а для полицейских они казались неотесанной компанией. Я приготовился к худшему. “Вы должны поделиться с нами тем, что знаете”.


В то время как Фуше обладал хитрым взглядом ящерицы с тонкими губами, Мартель обладал яркой сосредоточенностью кота, а карие глаза придавали ему вид кошачьей хитрости. “Вы стали обладателем ценного драгоценного камня, и нам нужны ответы о его истории”.


“Я ничего не знаю. И где моя ценность? Где Нитот?”


“Оно было конфисковано, а ювелира отправили домой”.


“Конфисковано? Ты имеешь в виду украдено?”


“Это вы первый украли его, месье, у паши Триполи”.


“Помогите! Воры!” Я закричал.


“Вас никто не услышит. Настоящим сотрудникам приказано покинуть магазин на весь день. У вас нет союзников или надежды на спасение”.


“Напротив, первый консул - мой друг и покровитель”, - предупредил я. “Посмотри на шею моей жены. Она носит его кулон”.


Он покачал головой. “Он не покровитель, когда ты скрываешь секреты, важные для будущего Франции. Подставь свои запястья для наручников, пожалуйста”.


Я понял, что нерешительность в общении с неприятными людьми только поощряет их; лучше всего сразу установить, на каком этапе находятся отношения. Я также смертельно устал от людей, целящихся из огнестрельного оружия в мою любовницу, которая теперь была моей женой и матерью моего ребенка. Итак, я выставил запястья, но только для того, чтобы сжать кулаки, как молот, и яростно пустить их под надоедливый пистолет Мартеля, направив его дуло к потолку. Пистолет выстрелил, полетел, как булавка жонглера, а я продолжал размахиваться, врезаясь кулаками в нос ублюдка. Мартель взвыл, вполне удовлетворенно, от боли. Астиза, такая же сообразительная, как и я, размахивала своим плащом, как крыльями летучей мыши, перед приспешниками негодяя, слишком плотно забившимися в наш чулан в комнате. Я прыгнул за мыс, врываясь на стоянку, в то время как стреляло все больше пистолетов, клубился оружейный дым. Мы с жандармами-отступниками вместе врезались в ряд ящиков с драгоценностями, опрокинув их и рассыпав повсюду безделушки.


Каким-то чудом никто не пострадал, хотя довольно дорогой плащ был испорчен полудюжиной пулевых отверстий. Но самое приятное в дульнозарядниках то, что теперь оружие у всех было разряжено. “Беги за Гарри!” Я кричал, пока мы метались и ругались на полу, а верстак ювелира переворачивался. И затем, когда я схватился за один из их пистолетов в надежде использовать его как дубинку, чьи-то руки схватили меня за горло и лодыжки, что-то ударило меня по голове, и все потемнело.


## Глава 7


Я очнулся в сводчатом подвале из дымчатого камня, подвешенный вверх ногами, как несчастный опоссум, и раздраженный тем, что полиция, если это была она, разыскивала меня, поскольку я ничего не знал.


Когда я одурманенно пришел в себя, то увидел нападавших с ног на голову, включая Мартеля, которого можно было узнать по забинтованному носу и злобному выражению лица. Коррупция ожесточила его. Его челюсть имела форму лопаты, как будто он имел привычку копаться в чужих делах, а кожа была покрыта пятнами от какой-то оспы. Я предположила, что эта жестокость судьбы затрудняла флирт и держала его в плохом настроении; люди, у которых нечастые свидания, кислые и подлые. Галльская кожа Мартеля была темной от солнца и непогоды, а его густые, непослушные волосы едва удерживались шнурком на косичке. Темные брови сошлись над его теперь уже сломанным носом, толстые губы скривились в усмешке, а на лице была общая мрачность, которая идет от отчаянного детства, слишком большого количества выпивки и разочарования, или от того и другого вместе. Он был из тех людей, которые либо охраняют тюрьму, либо обитают в ней. Я решил, что это не кот, а дикий грызун. Хотя он и полезен начальству, он никогда не сможет стать одним из них, потому что у него слишком острые углы. Я мог бы сказать, что Мартель знал это, и это грызло его. Он мог подняться только так высоко.


“Откуда взялся изумруд, Гейдж?” Его дыхание было как у больной неаполитанской шлюхи, которая питается дешевым вином и сомнительными продуктами вроде помидоров и баклажанов. Я узнал, что итальянцы готовы есть все, что угодно.


Не то чтобы я обязательно что-то знал о больных итальянских шлюхах.


“Где Астиза?” Возразил я.


Это казалось разумным вопросом, но один из его приспешников ударил меня каретным кнутом за то, что я задал его. Я взвизгнул. Мартель снова ткнулся своим забинтованным носом мне в лицо. Мужчине нужна была хорошая зубная щетка, а также отмычка. “Что ты знаешь о летательных аппаратах?”


“Что?” Мне пришло в голову, что я попал в плен к сумасшедшим, которые всегда опаснее, чем просто алчные. “Скажите, моя жена сбежала?”


Выключатель щелкнул снова, что я воспринял как утвердительный ответ. Они были злы на то, как все прошло, что обнадеживало. Но они также окунули меня в холодную, грязную воду, что было не так.


В тот первый раз у меня даже не было времени сделать вдох, и я сразу же начал задыхаться. Они вытащили меня обратно, пока я хрипел и кашлял, мотая головой, как собака, чтобы я мог обрызгать их штаны. Это было все, на что я был способен.


“Кто вы, черт возьми, такие?” Я ахнул. “Вы не просто воры. Вы хуже”.


“Мы полиция, я же говорил тебе. Инспектор Леон Мартель. Запомни это имя, потому что со временем я заставлю тебя заплатить за мой нос твоим собственным, если ты не скажешь мне то, что я хочу услышать. Тот факт, что мы потеряли нашего покровителя в министерстве, не отменяет нашей лояльности Франции. Мы действуем сами по себе на благо государства ”.


Преступник со значком - это самый худший тип. “Ваше начальство понятия не имеет, чем вы здесь занимаетесь?”


“Они будут нам за это благодарны”.


Никогда не бывает хорошо, когда зло думает, что поступает правильно.


“Я знаю один секрет”, - попытался я. “У меня есть друзья, которые пытаются построить пароход, который представляет собой судно, приводимое в движение одним из шумных двигателей Уатта. Этим летом ее покажут Наполеону на берегу Сены. Я бы не хотел сам ходить за дровами для котла, но это может оказаться блестящей инвестиционной возможностью, хотя лично я не вижу в этом логики, и все же такие люди, как вы, ставят на эту идею на данном этапе...


Я снова погрузился в воду.


Их вопросы не давали мне покоя. Как я узнал о драгоценном камне? Где находилось сокровище ацтеков? Что я знал о летательных аппаратах? О, они были в восторге, все в порядке, и были не на шутку рады вывести меня из себя, что дало им повод макать меня снова и снова. Они прекрасно проводили время, в то время как я испытал шок от холодной воды, темноты и беспомощности, мучительную задержку дыхания, ужасное ощущение утопления, мучительное воскрешение обратно к свету… как драгоценен воздух, который мы считаем само собой разумеющимся! Жгучая боль в легких, пересохшее горло, из ноздрей течет, страх вымирания…


Бывали разговоры и получше.


“Я забрал это у языческого паши!” Пробормотал я. “Это всего лишь достойная награда за службу первому консулу. Он мой друг, предупреждаю тебя!” И они снова погрузили меня на дно.


Каждый раз это длилось дольше, но вместо того, чтобы разжать мои губы, пытка лишала меня чувств. Они начали понимать это, когда Мартель начал расхаживать взад-вперед.


“Может быть, он действительно так глуп, как говорит”, - предположил один из его приспешников.


“Великий Итан Гейдж? Герой, исследователь и переговорщик? Он дурачит людей, разыгрывая дурака. Единственный человек в мире, нашедший этот изумруд, случайно оказался тем, кто прошел путь от Святой Земли до Канады? Кто дружит с учеными и политиками? Кто служил мерзкому англичанину сэру Сиднею Смиту? Нет, Гейдж знает гораздо больше, чем говорит нам. Посмотрите, как он висит там, изображая идиота ”.


“Но я идиот”, - попытался я. И снова полетел вниз.


Значение того, что ты живешь значимой жизнью, ужасно переоценивают.


“Я верю, что сокровище находится в Великой Египетской пирамиде”, - попробовал я в следующий раз, придумывая всякую чушь, просто чтобы заставить их остановиться. “Видите ли, ацтеки и египтяне были одной счастливой компанией, с почти одинаковой архитектурой. Конечно, я понятия не имею, как вернуться внутрь, но с достаточным количеством пороха ...”


Они снова хлестали меня плетью, кряхтя каждый раз, когда поворачивали выключатель. Порка никогда не срабатывала, но мы живем в эпоху, когда это первое решение всех проблем. Господи, как больно! Но, по крайней мере, они не затопили меня, поскольку я действительно был на грани утопления.


“Что нам теперь делать, Мартель?” спросил сообщник. “Фуше больше не может нас защищать, а Бонапарт будет нетерпелив. Я предупреждал вас, что ни один мужчина не приведет свою жену на поиски сокровищ и не будет бездельничать в Париже, пока его ждут богатства.”


“Молчать!” Он сердито посмотрел на меня. “Должно быть, он знает больше, чем говорит”.


Почему люди так думают? Мужчины никогда не нуждаются в моих советах, когда они у меня есть, и бьют меня за это, когда я этого не делаю.


“Ну его к черту”, - продолжал Мартель. “Давайте утопим Гейджа и выбросим тело в Сену”.


“У его жены было украшение Бонапарта”.


“И наденьте на него железный ошейник. К тому времени, как кто-нибудь его найдет, он превратится в сыр ”.


Неприятная картина. “Почему бы тебе просто не оставить изумруд себе?” Возразил я. “Я обещаю никому не рассказывать, и если я услышу о каких-нибудь новых богатствах, я обязательно дам тебе знать ...”


Затем раздался выстрел, громкий и шокирующий в тесном подвале, и пуля попала в веревку, на которой я был подвешен, натянув ее, как струну клавесина. Он истрепался, я закружился, он сломался, а затем я упал, как якорь, в ванну с водой, ударившись о дно с громким всплеском. Даже находясь под водой, я слышал, как прогремели другие выстрелы. И тогда я действительно начал тонуть.


Мне следовало продать эту штуку в Неаполе.


## Глава 8


поначалу быть сброшенным в воду достаточно глубоко, чтобы утонуть, казалось хуже, чем быть намеренно погруженным, поскольку не было блока и снастей, чтобы вытащить меня, а железный ошейник крепко прижимал мою голову ко дну. Я извивался в своих веревках, как червяк, но меня неловко заклинило.


Размышляя дальше, я вспомнил стрельбу и подумал, не является ли пребывание под действием заклинания, в конце концов, не самой безопасной стратегией. Вместо того, чтобы биться, я старался быть незаметным, пока твердые предметы колотили по стенкам ванны.


Вскоре я приблизился к пределу того, как долго я мог задерживать дыхание. Сквозь жесть и воду донесся нечестивый грохот, и я задался вопросом, что, черт возьми, происходит.


Должен ли я всплыть на поверхность?


Решение было принято за меня, когда мой нос появился сам по себе. Пули пробили ванну, не задев меня, и емкость быстро опорожнялась.


Сильные руки схватили меня и подняли на ноги.


“Я ничего не знаю!” Я снова пробормотала. Что было достаточно близко к правде.


“Боже милостивый, Гейдж, ” сказал кто-то по-английски, - от тебя столько проблем, сколько и предсказывал Сидни Смит”.


Сидни Смит? Мой старый спаситель (или это был заклятый враг) со Святой Земли? Я сражался за него против Наполеона, пока судьба снова не забросила меня на сторону Франции, и он, казалось, сохранил ко мне расположение, несмотря на путаницу союзов. Я чрезвычайно симпатичен. “Вы англичанин?” Я спросил мужчин, еще более сбитый с толку, чем когда-либо.


“Французский англофил. Шарль Фротте, сэр, к вашим услугам, с наилучшими пожеланиями от сэра Сидни”. Он начал распиливать мои путы ножом, достаточно большим, чтобы заставить меня надеяться, что его энергия соответствовала точности. Два тела жандармов-ренегатов были распростерты на полу, а остальные разбежались. Спутники Фротте перезаряжали ружья. “Боюсь, Мартель сбежал и, без сомнения, собирает подмогу. Мы должны спешить”.


Мои вены защипало, когда кровообращение начало восстанавливаться. “Боюсь, я не готов к бегу”.


“У нас есть тренер”.


У Фротте была та интенсивность, которая свойственна маленьким жилистым мужчинам и может утомлять, за исключением чрезвычайной ситуации, каковой и была сейчас. Мои путы упали, и один из его сообщников открыл защелку на железном ошейнике у меня на затылке. Он с лязгом упал, едва не задев носок. Мои ботинки исчезли. Увеличительное стекло упало с моей шеи на дно ванны, и я инстинктивно схватила его снова, на случай, если мне каким-то образом удастся вернуть свой драгоценный камень. Когда ваш доход такой же неопределенный, как у меня, вы не забываете ничего, что могло бы помочь сохранить ваше состояние.


Люди Фротте наполовину вынесли меня из подвала. Темные, в плащах, они выглядели точь-в-точь как те негодяи, от которых я только что сбежал. В шпионском ремесле есть единообразие; его практикующие имеют гораздо больше общего друг с другом, чем с какой бы нацией они ни служили.


Черная карета ждала в переулке, ее ступицы почти касались стен. В упряжи были запряжены две мускулистые вороные лошади, фыркающие и подкованные сталью, с беспокойством, вызванным ночным кошмаром. Из ноздрей животных вырывался пар, а кучер в капюшоне, похожий на смерть, сгорбился на водительском сиденье. Я огляделся. К сожалению, роскошного кабриолета не было.


“Мы тоже должны спасти мою жену”, - наконец выдавил я, когда ко мне вернулось здравомыслие.


“Ваша жена, месье Гейдж, спасла вас. Мы отправляемся посовещаться с ней”. Фротте втолкнул меня к себе в карету, ружье и мушкет были прислонены к сиденьям. Двое попутчиков повисли сзади, и по щелчку кнута кучера мы тронулись.


“ Какого дьявола... ” начал я.


“Они бегут, чтобы преградить нам путь, сэр!” - крикнул кучер сверху.


“Прошу прощения”, - вежливо сказал Фротте. Он поднял дробовик, высунулся из дверцы экипажа и выстрелил вперед.


Раздались завывания, ответные выстрелы, хлопок, когда пулевое отверстие расширило кабину нашего автобуса в футе от моей головы, а затем мы налетели на что-то, лежащее ничком и орущее на грязной улице. Я услышал хруст костей. Лошади понеслись галопом, разбрызгивая грязь. Один из наших спасителей застонал от боли и с глухим стуком выпал из задней части нашего автомобиля. Наши колеса занесло, затем они выдержали.


Есть предложения вымостить улицы Парижа, но это причудливая и своенравная идея. Грунтовую дорогу может отремонтировать любой, у кого есть лопата, и он глотает собственный навоз и отбросы. Каменные булыжники, напротив, выставляют напоказ лошадиный помет, как одно из драгоценных украшений Нитота. Грязь не такая звонкая, как булыжники, и лошади могут хорошо держаться. Мощение звучит очень разумно, но это такая же сомнительная стратегия, как пароходы и подводные лодки. Денди жалуются на грязь, но для этого нужны сапоги и доски.


Я самоуверенна и оказываюсь права чаще, чем меня слушают.


Еще один мяч пробил дыру в нашей карете, круглую, как губы шлюхи, и ее вид вырвал меня из моих гражданских мечтаний. Другой конфедерат, висевший на нашей корме, выстрелил в ответ из пистолета. За нами гнались.


“Гейдж, мне говорили, что ты неплохо стреляешь?”


“Из американского длинноствольного ружья. Мое, увы, было потеряно драконом в Триполи”.


Фротте поднял брови, но решил не продолжать эту историю. Он сунул мушкет мне в руки. “Ты можешь замедлить их, пока я перезаряжаю дробовик?”


Я думаю, что я не столько опытный стрелок, сколько здравомыслящий человек, поэтому я подобрал ружье, высунулся из окна, оглянулся назад и обдумал ситуацию. По меньшей мере трое мужчин сидели на крыше преследующего нас автобуса: водитель и двое полицейских-ренегатов, пытающихся перезарядить свои пистолеты. Я решил, что мой первый выстрел был решающим, поскольку другого могло и не быть. Однако мушкеты, как известно, неточны, а тем более с подпрыгивающей платформы.


Я мог бы прицелиться в кучера.


Или, его движущие силы.


“Сворачивай за угол!” Крикнул я.


Я почувствовал, что наша скорость опасно сбавилась, когда мы сворачивали на другую извилистую полосу, а наши преследователи с воплями сокращали дистанцию. Затем мы задели стену дома, ступица взвизгнула, посыпались искры, и с криком и щелчком хлыста мы снова ускорились. Я высунулся еще дальше. Наши противники делали тот же поворот, их кучер ругался. В тот момент, когда их лошади и упряжь завернули за угол, но карета еще не последовала за ними, я выстрелил в свою самую большую цель - свинцовое животное. Лошадь упала в упряжи, потащив своего спутника вбок, и из-за этого карета разбилась там, где мы задели. Рама взорвалась, и пассажиры разлетелись в разные стороны. На улицу вывалилось месиво из лошадей, сбруи, колес и людей.


Фротте хлопнул меня по плечу. “Отличный выстрел, Гейдж!”


“Это было идеально, потому что это было проще всего”, - скромно сказал я. Я оглянулся. Распад тренера был особенно приятен после моих пыток, и, казалось, больше никто за мной не следил. Итак, я откинулся на спинку сиденья и наблюдал, как Фротте заканчивает заряжать свое ружье, шомпол стучит, когда наша машина трясется, и он утрамбовывает картечь.


“Кто эти негодяи?”


“Ренегаты, якобинцы, флибустьеры и пираты”.


Казалось, это скрывало самое большое зло, которое я мог придумать. “А теперь, что будет с моей женой, сыном и эмеральд?”


“Мы собираемся встретиться с ней в доме за городом и направить вас на поиски не просто камня, а большего количества сокровищ, чем вы когда-либо могли себе представить”.


“Еще сокровища?” Эта банда тоже была сумасшедшей? “Но я ушел на пенсию”.


“Больше нет. Теперь ты работаешь на Англию”.


“Что?”


“Мы твои новые друзья. Гейдж, твой настоящий союз - с Великобританией. Несомненно, Бонапарт уже научил этому”.


“И какова цена этого союза?”


“Вызволяем короля Сан-Доминго из самой мрачной тюрьмы Наполеона и разгадываем тайну, которая ставила людей в тупик почти триста лет”.


## Глава 9


Любому мужчине льстит предложение о работе, и он не задумывается о том, что его, вероятно, просят сделать что-то, чего работодатель предпочитает не делать сам. На мгновение мне показалось, что, возможно, мне все-таки повезло, пока Фротте не дал понять, что спас меня от того, что звучало как верное самоубийство. Мы загнали нашу карету в сарай на ферме под Парижем, пряча ее от преследующей нас полиции, и вошли в каменный дом с дощатыми полами, обтесанными вручную балками и пылающим в камине огнем, достаточно большим, чтобы зажарить козла. Астиза нетерпеливо ждала, встревоженная и сердитая, а нашего сына нигде не было видно.


“Где Гарри?”


Проблема любви в том, что она преувеличивает и другие эмоции, от вожделения до отвращения. Теперь она смотрела на меня с выражением мучительной потери и разочарованного сожаления, которое ранило за живое. Счастье в одно мгновение превратилось в ужас. Я был застигнут врасплох и чувствовал вину, не считая себя полностью виноватым. Представьте картину с изображением рая, в который вы могли бы волшебным образом попасть, чтобы зритель отождествлял вас со всем сладким и безмятежным. Это волшебство происходит с влюбленными в прекрасных местах постоянно. Теперь представьте картину, изображающую ад. Это было так, как будто Астиза изучала проклятие, а я случайно попал в поле ее зрения.


Это было несправедливо, и все же почему я, отец, должен был спрашивать ее, где мой собственный сын? Я почувствовал стыд, который возникает из-за просчета, и пустоту, которая опускается из груди, когда теряешь ребенка. И все же я бы не стал выражать свой страх, чтобы не сделать его правдой. “Он все еще в нашем отеле?”


В ее глазах было то же пламя, что и в огне. “Жандармы-ренегаты похитили его”, - сказала она. “Когда я прибежал в нашу гостиницу, горничная была связана и с кляпом во рту, а Гарри исчез. Девушка сказала, что мужчины схватили его вскоре после того, как мы отправились в лавку Нитота”.


Боже мой. Однажды я уже потерял своего сына из-за берберийских пиратов, а теперь это? Я потерял своего мальчика так же легко, как закладку. Окунуться вниз головой в ванну - ничто по сравнению с чудовищностью превращения ребенка в пешку в игре наций. Я молча проклинал Леона Мартеля. Он пожалеет, что не убил меня.


Астиза также не могла скрыть материнских обвиняющих тонов в своем голосе. Она просила меня действовать быстро, а я тянула время. У нее было предчувствие остаться с Хорусом, и я настоял, чтобы она поехала со мной, чтобы я мог показать, какой я умный. Она хотела вернуться к своим занятиям, а я хотел внести свой вклад в судьбу Луизианы.


Кажется, греки называли это высокомерием.


“А ты?” Мой голос был немного сдавленным.


“Я бежала от одной банды шпионов в руки другой: этих людей”. Она была нетерпелива. “Вместо того, чтобы преследовать французских бандитов, они держали меня здесь, пока искали тебя. Итан, что, если Гарри мертв?”


“Не мертв, мадам”, - попытался заверить Фротте. “Наверняка заложник”.


“Откуда ты можешь это знать?”


“Потому что, пока он жив, его можно использовать, чтобы манипулировать вами. Для нас броситься на помощь без планирования - единственная ошибка, которая приведет к его смерти. Вы же не хотите, чтобы ваш мальчик участвовал в перестрелке ”.


Этот новый шпион подтвердил мне, что Астизу спасли английские негодяи, променяв одну банду хулиганов на другую. Худшие люди преследуют меня, настойчивые, как чайки после рыбной ловли. Мне было плохо. Я потеряла своего сына из-за куска зеленого стекла.


Камень, который мог бы вечно кормить мою семью.


“Это худшая примета”, - выдавила я. “Французы забрали нашего единственного ребенка?”


“Чтобы контролировать тебя, а не причинять вред”, - заверил Фротте.


“И ты спас мою жену?”


“Снова манипулировать тобой”.


По крайней мере, он был откровенен. Шпионы понимают шпионов, и Фротте был уверен, что мотивы его врага отражают его собственные. Агенты зависят друг от друга, будучи гнусными мастерами расчетов и обмана, чтобы все они не стали безработными. “Как?”


“Нам, британцам, нужна ваша отчаянная отвага, чтобы спасти Туссена Лувертюра, Черного Спартака Сан-Доминго, из ледяной французской тюрьмы. Мы верим, что Лувертюр, возможно, знает правду о легендарном сокровище Монтесумы, и что мы можем использовать его секреты, чтобы найти его сами. На этом этапе мы сможем договориться с Мартелем о вашем сыне и изумруде, выкупив обоих, сохранив по-настоящему важный секрет подальше от французов. Ты снова невольно стал необходим, Итан Гейдж - ключ к Франции и Англии.”


Какая горькая честь. “Но я тренировался быть ненужным. Я должен привязать веревочки к своим рукам. Итан Гейдж - марионетка! И теперь вы хотите, чтобы я спас приговоренного к смерти негра? Как?”


“План состоит в том, чтобы совершить побег с помощью летательного аппарата, похожего на птицу хитроумного устройства, называемого планером”.


Смешно. “Однажды я уже летал на французском воздушном шаре. Это было страшнее, чем встреча министров по налоговой реформе, и более катастрофично, чем желание любовницы обсудить будущее отношений. Астиза упала в Нил, а я рухнул в море. Могу вас заверить, у людей нет веских причин иметь крылья. Божье намерение состоит в том, чтобы мы оставались на земле ”.


“У нас тоже нет жабр, но вы путешествовали под водой”, - возразил Фротте. “Да, да, мы знаем все о твоих приключениях в Триполи на погружающейся лодке Роберта Фултона. Пойдем, Гейдж, мы вступили в современный девятнадцатый век. Вы человек науки - никто не должен быть так взволнован будущим, как вы. ”


“Мое будущее - достойный выход на пенсию, финансируемый драгоценным камнем, ради кражи которого я приложил немало усилий, но который теперь разлучил мою семью на куски”.


“Мартель также рестолировал твой драгоценный камень, что означает, что твоя отставка отложена до тех пор, пока ты не сможешь его вернуть. Он похитил твоего единственного сына и пытался завладеть твоей женой. Ваша единственная надежда - иметь что-то для сделки, а это значит, что ваш шанс - союз с Англией. Сэр Сидни Смит говорит, что вы самый опытный охотник за сокровищами в мире. Приобрети L'Ouverture, и ты сможешь снова наладить свою жизнь ”.


Он был серьезен как гробовщик, но его комплимент был чепухой, поскольку, несмотря на все мои усилия копаться в туннелях и гробницах, я продолжал подниматься без гроша. Но я восприимчив к лести. Я также привык к разочарованиям судьбы. Тем не менее, я упрямо покачал головой. “Вы понимаете, что, как обычно, я не имею ни малейшего представления о том, что происходит на самом деле”.


“На карту поставлено предотвращение вторжения Бонапарта в Англию и господство над миром, а это значит, что мы боремся ни за что иное, как за саму цивилизацию. Боюсь, ты - ключ ко всему ”.


У меня разболелась голова. “Я нейтральный американец, пытающийся помочь первому консулу договориться о покупке земли”.


“Ты - единственный шанс Гарри, любовь моя”.


“Астиза, ты знаешь, что у меня такое же разбитое сердце, как и у тебя”.


“Я мать, Итан”. Это был козырь, с которым я не могла сравниться. “Гор - вот почему судьба снова свела нас вместе, и Гор - это все, что меня сейчас волнует. Мы должны сделать все возможное, чтобы спасти его ”.


“Я просто хотел дать тебе покой и безопасность для твоей учебы”, - устало сказал я. “Мой план как раз и состоял в том, чтобы избежать подобных дилемм”.


Она перевела дыхание, собираясь с духом. “У судьбы на нас другие планы. Этот Мартель указал путь к испытанию, более серьезному, чем мы хотели, а затем боги послали этих английских шпионов, чтобы дать нам ничтожную возможность. Я думаю, нас наказывают за попытку расслабиться, но также дают шанс на искупление. Единственный способ вернуть Гарри - это получить за него выкуп, который все ищут ”.


Видите ли, Астиза верила в судьбу, что придавало ей хладнокровие, которого не хватает большинству людей. Это расслабляет, не нужно винить во всем себя, хотя это не помешало ей молча обвинять меня в значительной части этого фиаско. Если бы я был обычным парнем, ничего бы этого не случилось, но опять же, она вышла за меня замуж, потому что я не был обычным. За что она, вероятно, винила себя.


Эмоции - слишком сложная штука.


Я повернулся обратно к Фротте. “Потерянное сокровище ацтеков”, - сказал я покорно.


“Которая содержит информацию, которая никогда не должна попасть в руки Франции”, - добавил он.


Соотечественник между двумя юристами - как рыба между двумя кошками, однажды сказал Бенджамин Франклин. Я думаю, то же самое верно и для американца между двумя великими европейскими державами. Для меня это было похоже на выбор между двумя трудными любовниками. Британцы изобрели свободу, завещали ее американскому воображению и выступали за порядок и предсказуемость. Французы приветствовали права человека, помогли победить нашей революции и лучше готовили, но ради этого же приказа заключили дьявольскую сделку под названием "Наполеон". Две нации ненавидели друг друга, потому что их идеалы были слишком похожи, и Янки Дудл-я - оказался посередине.


Бен также сказал, что первая ошибка в общественных делах - это ввязываться в них, но он следовал его совету не лучше, чем я. Он играл государственного деятеля в Париже и бесстыдно флиртовал, читая мне лекцию о браке.


“Так где же конкретно находится это сокровище?”


“Это то, что ты должен выяснить. Это казалось потерянным для истории до восстания рабов в Сан-Доминго и повторного появления твоего изумруда. В течение многих лет ходили слухи, что черные генералы слышали легенды о ее местонахождении и надеются финансировать свою новую нацию за счет ее повторного открытия. Соответственно, Леклерк обманом заманил в плен негра Спартака Лувертюра. Его заперли в горах Юра в надежде, что он раскроет местонахождение сокровища в обмен на свою свободу. Но он крепок, как устрица, и умирает от холода. Никто не воспринимал легенду всерьез, пока ты не появился с настоящим камнем. Теперь обе стороны опасаются, что тайна умрет вместе с ним.”


“Значит, этот Мартель думает, что раз у меня был изумруд, по слухам, из этого сокровища, я знаю, где спрятаны остальные?”


“Да. Сидни Смит, напротив, просто верит, что вы могли бы этому научиться. Лувертюр может доверять вам, если вы расскажете ему об изумруде и вашем мальчике ”.


“Но почему Мартель спросил меня о летательных аппаратах?”


“Одна из историй гласит, что ацтеки или их предки умели летать. Сообщается, что в этом сокровище содержатся изображения их сказочных машин ”.


“Это чепуха. Тогда почему они не победили конкистадоров?”


“Возможно, секрет был утерян, и они сохранили только фрагменты. В любом случае, не имеет значения, правдива ли история, важно только, что Мартель верит в это. Если бы он мог прибыть к Наполеону с летательными аппаратами из фантастического сокровища, он был бы не только богат, но и могуществен. ”


И если бы Леон Мартель обладал здравым смыслом обычных людей, он бы остепенился и наслаждался жизнью такой, какая она есть, а не такой, какой она могла бы быть. Увы, амбициозным это не свойственно, не так ли?


“Но я совершенно бесполезен. До сих пор я ничего об этом не знал”.


“Как нейтральный американец и малоизвестный герой, вы - единственный человек, который может убедить Туссена Лувертюра в том, что его лучшая надежда - Англия. Скажите ему, что он может помочь Гаити обрести свободу от французов, позволив нам сохранить секреты сокровища. Победа Британии - это победа Лувертюра, а поражение Британии - это возвращение в рабство угнетенных чернокожих жителей Сан-Доминго. У вас есть мотивация освободить его из клетки, доставить в безопасное место и узнать то, что он знает. ”


“Какая мотивация?”


“Ну, для начала десять процентов от любого сокровища”.


“Десять процентов! Почему не все?”


“Тебе понадобятся британские знания и отвага, Гейдж, чтобы провернуть это дело. Львиная доля достанется Короне и черным повстанцам плюс расходы. Ты все равно будешь очень богатым человеком”.


Я нахмурился. “Я должен рисковать своей жизнью ради десяти процентов? Неделю назад у меня был целый изумруд, и мне было наплевать на все на свете”.


“Это было неделю назад”.


“Итан, разве ты не понимаешь?” Сказала Астиза. “Нам нужно спасти Лувертюра, чтобы получить сокровище, чтобы обменять секрет полета на возвращение нашего сына”.


“Конечно, не может быть и речи о "мы", ” проворчал я. “Я уже затащил тебя в опасную ловушку”. Здесь не было ложной галантности; я просто боялся, что тоже потеряю ее.


“План этого шпиона состоит в том, что я проскользну в камеру Лувертюра, притворившись перед французскими охранниками его шлюхой, которая может выпытывать у него секреты”, - сказала она как ни в чем не бывало. “Он известен своими наложницами всех цветов кожи. Французы будут думать, что я работаю на них, а британцы на них, в то время как на самом деле мы работаем на Гора ”.


“У вас ум шпиона, мадам”, - восхищенно сказал Фротте.


“Если мы не добьемся успеха, ” запротестовал я, “ ты уже будешь заперт в их тюрьме!”


“Итак, ты должен победить, Итан, чтобы Мартель был вынужден заключить с нами сделку и мы смогли вернуть нашего сына”.


Фротте кивнул. “А затем убей Мартеля на выбранном тобой основании”.


## Глава 10


Итак, после кражи моего изумруда и похищения моего сына я обнаружил, что карабкаюсь по тюремной стене в отвратительную весеннюю погоду на краю Альп. Когда женщина у окна крепости Жу открыла рот, чтобы закричать, я приложил палец к губам и многозначительно поднял брови. Трудно казаться обходительным, когда болтаешься на абордажном крюке над крутым обрывом, нагруженный снаряжением и забрызганный снегом, но у меня есть опыт в обаянии.


Соответственно, я не был удивлен, когда она заколебалась в своей тревоге. Я ободряюще улыбнулся, и она наклонилась вперед, чтобы разглядеть в темноте мою необычную ситуацию. Жестом велев девице подождать, я дополз крабом до зубчатого выступа и перевалился через край стены, дрожа мускулами. Я снова посмотрел вниз. Я не мог видеть аэронавта Джорджа Кейли или его хитроумное устройство, но я привязал веревку к каменной кладке и дернул за нее в качестве сигнала. Он дернулся назад, как рыба на конце лески.


Что ж, обо всем по порядку. Оглядевшись в поисках часовых (они, как и было обещано, сгрудились внутри, бездельники), я легким танцем добрался до парапетной двери башни, на которую только что взобрался, и постучал. Красавица приоткрыла ее и осторожно выглянула наружу. “Месье, почему вы висели, как паук, под моим окном?” Она была зрелой, помятой и румяной. Господи, как трудно быть женатым.


“Не паук, а бабочка, мои крылья раскрылись от огня любви”, - бодро солгал я, что было необходимо для незнакомых женщин. Я быстро поцеловал ее в щеку, отчего она вздрогнула, но в то же время покраснела от волнения. И да, я помнил, что моя жена теоретически была где-то в замке внизу, притворяясь давно потерянной любовницей Лувертюра. Что я могу сказать? Наш брак уникален, и на карту была поставлена судьба наций, не говоря уже о спасении храброго маленького Гарри. “Приготовься, любовь моя, пока я приготовлю сюрприз”.


“Месье, ” сказала она, смущенная, но заинтригованная, “ я вас знаю?”


“Если тебе знакомо страстное желание, если ты жаждешь красоты так же, как я, если ты мечтаешь о желании, тогда ты знаешь мое сердце. Пожалуйста, потерпи еще несколько минут! Я скоро во всем признаюсь!” И я мягко оттолкнул ее назад и закрыл дверь. Если повезет, она окажется романтичной дурочкой, которая спросонья перепутает меня с каким-нибудь другим парнем, положившим на нее глаз.


Затем я поспешил обратно к краю крепости и потянул за веревку. Летательный аппарат Кейли, двадцатифутовый цилиндр из палочек и бечевки, обернутый холстом, изящный, как лист с прожилками, покачиваясь, приближался ко мне. Я перекинул его, чтобы лечь на парапет, и бросил веревку обратно вниз, чтобы изобретатель мог подтянуться сам. План состоял в том, что он соберет свой летательный аппарат, пока я буду спасать негра. Если предположить, что кто-то из нас к тому времени был еще жив, мы бы доверили свои жизни чему-то немногим большему, чем решетка и промасленный хлопок.


Что ж, это было бы быстрее, чем ждать гильотины.


В течение нескольких дней Кейли пытался заверить меня, что знает, что делает. “Крылья Дедала и Икара не обязательно должны быть просто мифом, мистер Гейдж”, - сказал он мне, когда мы готовились к нашей миссии. “Человеку не только суждено летать, он уже это сделал”.


Я скептически посмотрел вверх. “Ничего подобного я не видел”.


“Бербер Ибн Фирнас спрыгнул с горы близ Кордовы на искусственных крыльях примерно в 875 году. Монах Эйлмер слетел с башни в аббатстве Малмсбери незадолго до нормандского завоевания. Леонардо да Винчи делал наброски летательных аппаратов, а испанец Диего Аквилера всего десять лет назад совершил полет с самой высокой части замка Корунья-дель-Конде.”


“Что с ними со всеми случилось?”


“О, они разбились. Однако никто не погиб. Несколько сломанных костей у первых и просто синяки у Агилеры ”.


“Я полагаю, это прогресс”.


“Я изучал крылья птиц и извлек уроки из неудач моих предшественников, в том числе из-за отсутствия хвоста. Я верю, что мы можем стартовать из Форт-де-Жу и скользить на протяжении многих миль, далеко уходя от любого преследования. Все, что для этого нужно, - это мужество. ”


“Существует тонкая грань между героизмом и идиотизмом”. Я эксперт.


“Мои тестовые модели показывают, что изогнутые крылья обеспечивают большую подъемную силу, совсем как у птицы, и нужно уметь регулировать вес. Настоящая проблема - остановиться. Мне еще предстоит воспроизвести лапы и когти хищника.”


“Итак, вы предлагаете контролируемое падение со склона горы и крушение на высокой скорости? Просто чтобы было ясно, что мы планируем”.


“Нет, я предлагаю, чтобы мы направились к озеру для нашей посадки”.


“Высадка там, где нет земли? Конец зимы? Замерзающая вода?”


“Возможно, замерзшая вода. Это застанет французов врасплох, не так ли? Изобретательность против элана, Итана, вот секрет англичан. Это только первый шаг. Когда-нибудь обычные люди будут летать повсюду с роскошным комфортом, в огромных мягких креслах в плавучих каютах, в сопровождении красивых служанок, угощающих их блюдами, достойными воскресного обеда. ”


Очевидно, что этого человека следовало бы отправить в сумасшедший дом, но что удержало меня от смеха, так это то, что, хотя у нас был план попасть в тюрьму Лувертюра, у нас не было плана выбраться оттуда. Или, если бы мы это сделали, мы могли бы ожидать, что весь разъяренный гарнизон выследит нас. Французы не пожалели бы усилий, чтобы отбить "Черный Спартак", и Кейли был единственным человеком, у которого был план, способный дать нам фору.


Когда любой другой вариант означает тюремное заключение или казнь, безумие становится привлекательным. Итак, я подписал нас.


Кейли назвал свою искусственную птицу планером. “К сожалению, она может только опускаться, но не подниматься”, - сказал он.


“Я уже могу сделать это сам”.


“Но не с нежностью перышка, верно?”


“Честно говоря, мне вообще не нравится падать”.


“Это будет похоже на скольжение вниз по перилам”.


Наша стратегия состояла из трех частей. Планер для побега, я, чтобы взломать камеру нашего заключенного, и Астиза, закладывающая основу с женским обаянием. У Лувертюра была репутация отъявленного бабника, которая, честно говоря, вызывала у меня легкую зависть. У него были черные, белые и коричневые жены и наложницы, и Астиза обратилась к французскому коменданту, представившись одной из них. Она предложила французам, что может выпытывать секреты сокровищ с теплотой там, где холод не годится, соблазнив Лувертюра поделиться своими секретами в обмен на долю любого сокровища. Она сбежала из разрушенной войной тропической колонии и пыталась проложить себе дорогу в жестокой Франции, объяснила она.


Я был не совсем доволен ее спокойной уверенностью в том, что она способна разыграть этот фарс. Чем менее невинен мужчина, тем более невинной, как он надеется, будет его жена. Но я лучше, чем кто-либо другой, знал, насколько неотразимой могла быть Астиза, когда ей хотелось этого. Я отправлял ее в логово льва и надеялся, что она сможет убедить Лувертюра присоединиться к нашему безумному побегу без особых возражений. Хуже того, я знал, что она, скорее всего, добьется переворота. Она была бы соблазнительной и безжалостной, убедительной, но отстраненной, обаятельной, но стальной, почти без лишнего вдоха. Женщины по закону природы неполноценны, настаивает Наполеон, за исключением того, что каждый раз, когда я встречаю одну из них, я вынужден сомневаться в истинности его максимы.


У нас были две причины для этого соблазнения. Во-первых, Астиза, как мнимая любовница, могла потребовать, чтобы смотровое окно в камеру Туссена было закрыто для супружеского уединения, что дало бы мне время вытащить Лувертюра с крыши. Другой целью было предупредить заключенного генерала о том, что его вот-вот спасут, и подготовить его к тому, что его поднимут через дыру и катапультируют в космос. Времени на споры не было. Мы убегали через зубчатые стены замка и использовали Кейли и его летающую машину, чтобы встретиться с Фротте и его группой шпионов, где они ждали на заснеженном лугу. Затем мы бежали к швейцарской границе и дальше вниз по Рейну к Северному морю и Британии.


По крайней мере, таков был план.


“Сколько человек может перевозить этот летательный аппарат?” Я спросил Кейли.


“По моим подсчетам, три”, - ответил изобретатель.


“Я насчитал четыре”. Азартные игры знакомят с арифметикой.


“Один из вас наверняка будет мертв к моменту запуска”, - отметил Фротте. “И у нас нет времени изобретать более крупную летательную машину”.


Он был прав. Единственное, что было хуже нашего плана, - это вообще ничего не делать.


Первая проблема, которую я должен был преодолеть, заключалась в том, что единственным выходом из камеры нашего заключенного был верхний люк в крыше, без стекла, но с решеткой из толстых железных прутьев.


“Мне потребуется до Пасхи, чтобы распилить их”, - возразил я. Тот праздник был через четыре дня после нашего запланированного штурма.


“У английской науки есть ответ, Итан”, - заверил Фротте. Почему шпион французского происхождения был так очарован английской изобретательностью, было неясно, хотя я подозревал, что это как-то связано с платежами, которые он получал от сэра Сиднея Смита. Или, возможно, это была моя собственная репутация. В конце концов, я в некотором роде ученый, электрик, антиквар, меткий стрелок и эксперт по погружению лодок.


Но сначала я должен был успокоить девушку в окне. Мы не предполагали, что я встречу стража такой красоты, женщину столь же прекрасную и утонченную, как Рапунцель, с нетерпением ожидающую встречи со мной, женатым мужчиной. Я был слишком цивилизован, чтобы просто ударить девушку дубинкой до бесчувствия, и даже если бы я хотел изменить, у меня не было времени. Что делать? Пока Кейли карабкался наверх, я снова постучал в дверь девичьей комнаты.


Астиза, я был почти уверен, тем временем нетерпеливо ждала в камере Лувертюра внизу.


Ответила красавица, закутанная в плащ, искусно распахнутый ровно настолько, чтобы казалось, что под ним ничего нет. Поскольку я отвернулся, она развела немного огня в очаге своей комнаты и ущипнула себя за щеки, чтобы придать им румянец. Она схватила меня и потянула за собой. “Заходи внутрь, пока не зачахла”.


На это нет никаких шансов. “Я рад, что ты внимательно следишь”.


“Это папа наблюдает за мной. Ты такой умный, что взобрался на стену”.


Была ли она дочерью коменданта? И означало ли отсутствие удивления у нее, что поклонники были достаточно настойчивыми? Что ж, взглянув на нее, я понял почему. Ей тоже нравилось внимание, этой шалунье.


“Я беспокоюсь о папе”, - прошептала я. “Я увидела тень на дальнем парапете и беспокоюсь, что это мог быть солдат, отправившийся предупредить твоего отца”.


Ее глаза расширились от тревоги.


“Самое безопасное, что можно сделать, это притвориться, что ты крепко спишь, пока я жду и наблюдаю. Крайне важно, чтобы ты ни на дюйм не шевелился, какие бы звуки ты ни слышал. Теперь, когда все тихо - если не прозвучит тревога, - я приду к тебе позже. Давай подождем час, на всякий случай. Ты подождешь меня, моя красавица?”


Она кивнула, взволнованная обещанием сексуального надувательства. Слава Богу, это была не моя дочь, и слава Богу, что у меня до сих пор не было дочерей, которых можно было бы охранять, поскольку девочек, похоже, просто чума растить и управлять ими. Я бы не подпустил такого мужчину, как я, к дочери на расстояние пятисот ярдов. “Подожди меня в постели. Сейчас же ни звука!”


“Какой вы галантный!” Плащ соскользнул с одного плеча, когда она закрывала дверь своей башни. Я заглянул так далеко, как только мог, мельком заметив выпуклость груди, а затем поздравил себя с собственной прямотой за то, что не последовал инстинкту и не сорвал нашу миссию. Как муж, я являю собой образец сдержанности.


ДА. Вперед, к Астизе и Лувертюру, ожидающим в его камере.


## Глава 11


Мы живем в век науки, современности, перемен и необычных изобретений. За этим трудно даже угнаться. Я штурмовал замок, потому что французские и британские сумасшедшие думали, что можно порхать вокруг, как птицы, переворачивая военную стратегию и повседневный опыт. Опасные миссии часто вдохновляются невыполнимыми идеями вместо разумных, а революционный пыл, породивший такие понятия, как равенство, также пробудил мечты каждого мастера в Европе и Америке. Британия лидирует в мире по открытиям и экспериментам, и мне сказали, что англичане изобрели научное колдовство, которое быстро справится с железной решеткой над камерой Лувертюра.


“Это углекислый газ, сжатый со скоростью 870 фунтов на квадратный дюйм”, - объяснил Фротте, когда мы готовились к операции по освобождению заключенного.


“Углерод чего?”


“Это компонент воздуха”, - сказал Кейли, тридцатилетний безумец, мечтавший летать. Он был похож на изобретателя: высокий лоб, длинный нос, задумчиво поджатые губы и пытливые глаза. Казалось, он был так же озадачен моим присутствием, как и я его. “Химик Пристли опубликовал статью еще до того, как мы родились, о том, как капая купоросным маслом на мел, можно получить газ в чистом виде”.


“Думаю, это я пропустил”.


“Если вы достаточно плотно уплотните полученный углекислый газ, он превратится в жидкость. Снова подвергните его воздействию воздуха, и жидкость превратится в газ. Испарение превращает углекислый газ в снег с температурой более ста градусов ниже нуля.”


“Я едва ли могу представить себе более бесполезную информацию”. Кого волнует, из чего сделан воздух?


“Мы собираемся подарить вам канистру с этим напитком, чтобы вы могли выпустить его на решетках”, - объяснил Фротте. “Железо станет хрупким от холода, и резкий удар зубилом сломает его, как сосульку. Вы пробьете Лювертюр за считанные секунды”.


“Видишь, для чего нужна наука?” Добавил Кейли.


“Я сам в некотором роде эксперт по электричеству. Я использовал его, чтобы поджаривать своих врагов, находить древние тайники и заставлять соски дам затвердевать во время частных демонстраций”.


Они проигнорировали это. “Единственным недостатком является то, что вы будете нести бомбу с углекислым газом такого экстремального давления, что она может взорваться, разорвав ваше туловище на части и мгновенно заморозив кишки”, - предупредил Фротте. “Результат был бы поразительным и болезненным”.


“Не говоря уже о смертельном исходе”.


“Что означает, что лучше быть осторожным”, - добавил Кейли без всякой необходимости.


“Почему бы кому-нибудь из вас не взять его с собой?”


“Потому что у тебя есть стимул спасти свою жену, пока Джордж будет занят со своей летательной машиной”, - сказал Фротте. “Для меня здесь нет места, поэтому я займусь лошадьми. Благодаря твоему изумруду судьба предоставила нам героя Акко и Триполи для самой по-настоящему опасной роли ”. Он надеялся, что лесть придаст мне мужества.


“Это был мой изумруд. Теперь он у этого проклятого французского полицейского”.


“Узнав все секреты L'Ouverture, представьте, на что вы можете выторговать деньги!”


С этими словами я побежал по крыше замка. Вдоль стен тянулся плоский парапет, тут и там торчали башни. Центр замка представлял собой ряд каменных сводов в форме бочонков над кельями. Я был проинформирован о местонахождении Лувертюра, и слабый свет исходил из отверстия в центре его хранилища. Поперек дыры были железные прутья, а внизу, как я надеялся, находились люди, которых я должен был вызволить из тюрьмы.


“Астиза!” Прошипел я.


“Вот, Итан”.


“Слава богу. Он не приставал к тебе, не так ли?”


“Он такой старый и больной, что едва стоит. Пожалуйста, поторопись!”


“Трудно было заставить их впустить тебя?”


“Французам скучно”, - нетерпеливо сказала она. “Им показалась забавной идея соблазнить его ради секретов. Они, вероятно, прислушиваются к звукам любви”.


Я достал канистру. “Увертюра” готова?"


“Не совсем. Он считает нас сумасшедшими”.


“Что ж, значит, он не утратил здравого смысла”.


“Охранники что-то заподозрили. Перестань болтать и действуй”.


“Стони, чтобы выиграть нам время”. Женщины хороши в звуках.


Прутья образовывали крест, что означало, что мне пришлось сломать прутья в четырех местах, чтобы вытащить мою жену и черного генерала из их норы. Я взял цилиндр, руками в перчатках открутил завинчивающуюся крышку, изобретенную англичанами, и приготовил носик над одним из стержней. “Отойди, пока я снимаю это”, - предупредил я.


Рычаг окончательно выдернул пробку, и что-то - я полагаю, это был сжиженный углекислый газ - хлынуло наружу, превратившись в белый снег, как и было обещано. Я окунул то, что Фротте назвал “сухим льдом”, в то место, где из каменной кладки выступал железный прут. Снег и пар закружились вверх. Затем я взял зубило и молоток и нанес удар по тому месту, где я заморозил железо. Брусок со звоном сломался, удивив меня своей стеклянной хрупкостью. Может быть, это действительно сработает.


Быть ученым умно, но и шумно тоже. Я огляделся. Часового пока нет.


Я повторил операцию со следующим тактом, и еще со следующим.


Тюремный охранник, встревоженный шумом, постучал в дверь камеры внизу. “Мадемуазель?”


“Пожалуйста, мы заняты!” Астиза запротестовала, изображая одышку.


“При четвертом ударе решетка упадет внутрь. Попробуй поймать ее”, - напомнил я. Я заморозил последнюю перекладину и приготовился размахнуться, но чего я не учел, так это того, что четвертая перекладина сломалась сама по себе под весом гриля и упала прежде, чем я успел хотя бы постучать по ней.


Этажом ниже он зазвенел, как колокол, и я вздрогнула.


“Что происходит?” - требовательно спросил охранник.


“Игры”, - крикнула Астиза, словно раздраженная тем, что его прервали. “Ты ничего не знаешь о любви?”


Я заглянул в тюрьму Лувертюра. Это была довольно просторная комната размером тридцать на двенадцать футов, с камином на одной стене, дверью в одном конце и узкой кроватью с грубыми одеялами. Угольно-темное лицо изумленно поднялось с кровати, яркая белизна его глаз выделялась в полумраке больше всего. Лувертюр выглядел худым, больным и довольно невзрачным, с седеющими волосами, толстыми губами, впалыми щеками и тонкими конечностями. Это был отъявленный бабник? Фатализм его взгляда приводил в замешательство. Он посмотрел на мою голову, обрамленную светящимся окном в крыше, как будто я была каким-то ангелом, но не милосердным. Скорее, ангел долгожданной смерти.


Еще несколько охранников забарабанили в дверь камеры. “Мадемуазель? Он издевается над вами?”


“Как я могу закончить свое интервью со всем этим стуком, идиоты”, - огрызнулась моя жена. “Уходите и оставьте нас наедине! Мы играем в игру”.


Я бросил веревку в камеру. “Астиза, используй кровать, чтобы заблокировать дверь. Туссен, привяжи это под мышками”.


“Итан, он слишком болен, чтобы двигаться”.


“Тогда ты переместишь его”.


“Ни один мужчина не уступит леди”, - сказал черный генерал глубоким, но хриплым голосом. Он ужасно закашлялся. Проклятие, он был слаб! Он встал, словно больной артритом, схватил свою кровать и мужественно потащил ее к деревянной двери камеры, чтобы забаррикадировать. “Ваша жена, к которой я не прикасался, месье, пойдет первой”.


Л'Овертюр был первым джентльменом, которого я встретила за последнее время.


И нет времени спорить! Она умело завязала петлю (мы практиковались), подсунула ее под мышки, а я прислонился спиной к кирпичам бочкообразной крыши и поднял ее. Будучи намного легче мужчины, она в считанные секунды оказалась рядом со мной, быстро поцеловала меня и огляделась настороженно, как воробей. Ее глаза сияли, а улыбка была кривой. Я понял, что ей это нравилось.


Неудивительно, что мы поженились.


“Я рад, что мне не пришлось слышать, как ты уговариваешь меня войти”.


“Ты просто позволяешь мужчинам воображать больше, чем они когда-либо получат”.


Женщины практикуют это, постоянно сбивая нас с толку. Теперь некоторые из этих разочарованных мужчин снова колотили в дверь, выкрикивая вопросы. Лувертюр, прихрамывая, подошел к дыре. “Я уже умираю”, - крикнул он. “Ты спасаешь труп”.


“Не раньше, чем ты поможешь свободе раскрыть свои секреты. Ради свободы!” Я снова бросил веревку. С мучительной медлительностью он влез в петлю и прижал ее к груди. Я дернул, чтобы затянуть ее потуже. Глазок в двери камеры открылся. Теперь сердитые крики, упреки офицера и скрежет ключей. Французские охранники отпирали забаррикадированную дверь.


Астиза тоже схватилась за веревку. “Тяни!”


Мы взлетели. Лувертюр закружился, как волчок, возносясь к небесам, безвольный со странной покорностью. Предвидел ли он каким-то образом свой конец? Затем раздался грохот, дверь с треском распахнулась, кровать разлетелась в щепки, а затем во мраке сверкнул залп выстрелов. Тело гаитянского героя дернулось, когда его пронзили. Мы с Астизой в ужасе посмотрели друг на друга.


От неожиданности мы уронили веревку. Тело Лувертюра с глухим стуком упало на пол. Неужели мои надежды спасти моего сына умерли вместе с ним? Прокуренная комната наполнилась солдатами, некоторые из них поглядывали на дыру в крыше. Мы вдвоем откинулись назад, чтобы нас не было видно. Их мушкеты на данный момент были разряжены.


“Где его любовница?” - спросил один.


“Каким-то образом на крыше. У нее есть сообщник. Поднимите тревогу!” Зазвенел звонок. “Наверх, придурки!”


“Время спасаться бегством”. Я схватил свою жену, и мы побежали обратно к стене, по которой забрались. Кейли добрался до парапета, как и планировалось, и развернул и собрал свое изобретение за его зубцом. Планер показался мне чем-то вроде деревянного каркаса кровати, из которого торчали парусиновые крылья, похожие на щитки на скелете гуся. Не прочнее, чем связка соломы.


Он приветствовал наше прибытие с облегчением. “Слава богу, мы можем идти”. Он посмотрел мимо. “Где генерал?”


“Застрелен при попытке к бегству”. Я не смог скрыть отчаяния в своем голосе.


“Значит, все это было напрасно?”


“Не совсем”, - пробормотала Астиза.


У меня не было времени спросить ее, что она имела в виду, потому что открылась дверь в комнату в башне, мимо которой я поднимался. Моя будущая спутница, ее прелести в виде песочных часов, выставленные напоказ в льняной сорочке, стояли подсвеченные свечами. “Месье, что это за колокольчик? Не пора ли нам встретиться?”


“Нет! Я же сказал тебе подождать”.


“Итан?” Тон моей жены был по понятным причинам подозрительным.


“Я должен был сказать ей что-нибудь, чтобы она не расплакалась”.


“Сказать ей что? Что ты собирался изменить своей жене?”


“Жена?” - спросила девушка, осознав, что рядом со мной находится другая женщина.


“Это не то, чем кажется”, - сказал я им обоим.


И теперь девица действительно закричала, звала папу, как фурия. Проклятие, с женщинами трудно.


С грохотом распахнулась еще одна дверь из другой башни, и появилось еще больше солдат, их заряженные мушкеты были вооружены сверкающими штыками.


“Пора взлетать!” Крикнул Кейли. Он поднял Астизу, без извинений поднял ее на хрупкую раму и потянул за собой. “Поднимись на другое крыло!” Мы поднялись на низкую зубчатую стену на краю замка.


Охранники подняли оружие. “Они охотятся за дочерью полковника!” - крикнул один из них.


Я удержал планер одной рукой, вытащил пистолет и выстрелил, размахивая кулаком, чтобы сбить их с прицела. Один из них действительно упал. Я бросил пустой пистолет, заставив их инстинктивно пригнуться, а затем вытащил и выстрелил из другого пистолета.


“Сейчас, сейчас!” Кейли закричал.


Раздался залп из мушкетов, пули рванулись в нашу сторону.


Или, скорее, рвущаяся туда, где мы были.


Мы бросились в бездну.


## Глава 12


Мы летели в черную пустоту. Было тошнотворное ощущение падения, желудок остался позади, а затем порыв ветра отшвырнул нас в сторону. Кейли выкрикнул что-то неразборчивое, я вцепился в раму, а Астиза была раздавлена и наполовину задушена между нами. Наша "гусыня” чувствовала себя беременной под нашим весом. Еще выстрелы, свист мушкетных пуль, и затем мы начали скользить прямо над верхушками уходящего вниз гребня горной сосны, торчащей, как колья, чтобы пронзить нас. Я чувствовал запах леса на ветру.


“Это работает!” - Воскликнул Кейли.


Я ждал, что его изобретение сделает моего сына сиротой.


Я ненавижу современное время.


Наша машина была совсем не похожа на ангельские крылья Икара. Ее позвоночник представлял собой шест длиной в двадцать футов с крестообразным хвостом из маленьких крылышек, похожих на двух воздушных змеев, соединенных под прямым углом друг к другу. Изобретатель объяснил, что этот придаток должен был давать нам равновесие и направление. Два основных полотняных крыла больше напоминали летучую мышь, чем птицу, тонкая холщовая ткань, натянутая на деревянный каркас, как высушенная кожа. Тонкие тросы вели от хвоста и крыльев к прямоугольной раме, подвешенной под шестом. Англичанин зажег маленькую лампу, которая свисала с центральной стойки. Это позволило бы нашим союзникам (и французам, мрачно подумал я) следить за нашим прогрессом.


Или найди наши тела.


Стремительное скольжение было похоже на бег на санках; я никогда не летел так быстро. Кейли держал один трос в зубах, а другой - в руке. “Потяни свой трос влево!” - скомандовал он.


Я так и сделал, и машина накренилась, едва не вывалив нас. Астиза понимающе взвизгнула.


Или это был я?


“Не так уж много!”


Я со стоном расслабился. Но затем он крикнул: “Хватит!”, и мы выровнялись. Мы все еще снижались, но по более длинной и пологой траектории. Участки снега проплывали под нами, как размытые облака. Эксперимент действительно удался.


Мы услышали разрыв пушечного ядра, рассекающего воздух, звук, похожий на разрыв ткани, а затем грохот его пушки, эхом отразившийся от форта. Я был впечатлен, что они сделали хотя бы один выстрел. Казалось, мы летели в пятьдесят раз быстрее любой лошади, гора Форт-де-Жу осталась далеко позади, а разрыв в облаках осветил палитру серого, на которой были видны поля, лесные массивы и линии дорог.


Впереди было светло-серое пятно пруда.


Нет, озеро. Оно быстро росло по мере того, как мы приближались к нему. Клянусь Творением, этого было более чем достаточно, чтобы умереть в нем. Я снова весь напрягся.


“Джордж, лед будет как мостовая, если он толстый, и мы утонем, если он тонкий”.


“Я собираюсь прицелиться в воду у берега. Лед прогнется, как подушка. Фротте последует за мной в сухой одежде ”. Его голос был напряженным, он был невероятно сосредоточен. Крылья планера раскачивались, когда мы летели, порывы ветра подбрасывали нас вверх, а затем сбрасывали вниз. Ветер пел в нашем такелаже. Я услышал вздохи и обнял Астизу. Или это я шмыгал носом?


“Это будет похоже на птицу, врезающуюся в окно”.


“Тонкое стекло, апрель”. Английские ученые настроены неумолимо оптимистично. “Несмотря на высадку, мы вошли в историю, друзья мои”.


Я стиснул зубы. “Я уверен, они установят камень”.


Теперь мы скользили над льдом, озеро становилось все больше и более угрожающим. Снежный узор превратился в узоры, некоторые из них вздулись, когда мы мчались прямо над ним. Инстинктивно мы все вскрикнули и приготовились. Затем, прежде чем я успел перевести дух, мы врезались в поверхность озера, пробив хрупкую, как глазурь, корку и погрузившись в ледяную воду. Планер рассыпался на щепки. Брезентовые крылья зацепились за льдины и поплыли прочь. Тем временем мы, грузные люди, погружались в черные глубины. Я прижал к себе Астизу, решив умереть с ней на руках. Холод был парализующим.


Все было темно. Мы брыкались, ища поверхность. Наша тяжелая зимняя одежда была как гиря, и она оттолкнулась от меня, чтобы благоразумно сбросить свою.


Затем мои ноги коснулись чего-то.


Каменистое дно!


Я, пошатываясь, поднялся на ноги, пробираясь сквозь осколки льда и снега на морозный воздух, сбрасывая воду, как бешеная собака. Я смог встать и поднять свою жену, что я и сделал. “Астиза! С тобой все в порядке?”


“Живой”. В ее глазах отразилось мое собственное потрясение. “Здесь так холодно, что больно!”


Я прижал ее к себе. “Здесь неглубоко”, - выдохнул я. “Ты можешь идти”.


Мы наполовину шли вброд, наполовину плыли вверх по усыпанному галькой берегу.


“Где Джордж?”


“Я думаю, что смогу это спасти!” - крикнул он позади нас. Он все еще был по грудь в воде, вытаскивая куски своей разбитой летательной машины.


“Оставь это, Кейли! Может быть, они подумают, что мы утонули!”


Даже чудак иногда может уловить логику. Он неохотно кивнул и позволил частицам своего трофея уплыть прочь, сам же с трудом добираясь до берега. Мы втроем, пошатываясь, выбрались из горькой воды на морозный, покрытый снегом луг. Облака снова сомкнулись, и огней не было видно. Мы промокли насквозь, ветер пронизывал до костей, и мы пережили полет на планере только для того, чтобы умереть от холода.


“Из всех дерьмовых схем, в которые я был вовлечен, эта была худшей”, - прохрипел я, используя гнев, чтобы согреться.


“На самом деле, я поражен, что это вообще сработало”, - признался Кейли. “Жаль, что это должно остаться в секрете, учитывая необходимость шпионажа. Я думаю, что моя воздушная машина также выиграла бы от усовершенствования. ”


“Объект нашего спасения застрелен, ваше изобретение разрушено, мы трое на грани замерзания, и мы не ближе к тому, чтобы разобраться с Леоном Мартелем ради моего сына, чем раньше”, - процитировал я, просто чтобы прояснить реальную ситуацию. “Астиза, почему "Лувертюр" не набрал высоту быстрее?”


“Он уже умирал”, - сказала она. “Продрогший до мозга костей и тонкий, как стебелек. В его глазах читалась смерть. Предательство и тюремное заключение сломили его дух. Он не смотрел на меня как на спасителя, Итан. Он смотрел на меня как на вестника рока ”.


“И теперь наш современный Спартак был распят ни за что”.


“Не зря. Ради науки”, - сказал Кейли.


“Да. Как быстро мы сможем застыть на месте?”


Изобретатель проигнорировал мой скептицизм и, пошатываясь, поднялся по заснеженному склону. Мы услышали стук копыт по замерзшей земле. Кейли помахал рукой. “Это Фротте! Он придет с лошадьми и одеждой!”


Значит, мы все-таки могли бы выжить, если бы шпион принес бренди, чтобы осветить наше ядро. Мое сердце билось, как крылья колибри, пытаясь согреться, и я был в ярости от того, что рисковал жизнью своей жены, спасая человека, который уже был почти трупом. “И все напрасно”, - прорычал я.


“Но это было не напрасно, Итан”, - прошептала она, содрогаясь.


“Что ты имеешь в виду?”


“У меня было время объяснить Лувертюру про изумруд и сокровище, и я видел, что он понял, о чем я говорю. В его глазах блеснула надежда. Как раз перед тем, как ты поднял меня, он дал подсказку.”


Я видел снежные брызги от спасателей, которые должны были доставить нас в Швейцарию. Я догадался, что французы собирают свою кавалерию для преследования. “Какая зацепка?” Я тараторила, дрожа от холода.


Астиза выглядела такой несчастной, какой я ее никогда не видел, но ее глаза сияли. “Искать изумруды в бриллианте”.


## Глава 13


Июньская жара Карибского моря, начало сезона ураганов, была подобна тяжелому савану из пропотевшего муслина. Когда британский фрегат "Геката" призраком вошел в Английскую гавань острова Антигуа с обвисшими парусами, пузырящейся смолой на палубных швах, просмоленным такелажем, горячим, как пульсирующая вена, мы с женой изучали то, что офицеры называли Кладбищем англичан. Сахарные острова, по их словам, были красочным адом, душной тайной густого зеленого кустарника, переливающейся бирюзовой воды, свирепых черных рабов и ядовитых испарений. Солдат или матрос, назначенный туда, имел гораздо больше шансов умереть от болезни, чем от французской или испанской пули. Европейцы отправлялись на сахарные острова по одной-единственной причине: разбогатеть. Затем они поспешили домой, пока их не забрала лихорадка, не укусили паразиты, их собственные служанки-негритянки не отравили их, или мятежный бордовый - беглый раб - не перерезал им горло.


“Дождь льет как из опрокинутого ведра”, - предупредил нас капитан Натаниэль Батлер, превратив безмятежную гавань в сеть угроз. “Воздух кишит насекомыми, а земля - муравьями. Грунтовые воды плохие, поэтому вы должны лечить их спиртными напитками, но для того, чтобы пить достаточно, плантаторы пьяны от завтрака до сна, и пьяницы все. Каждая английская вещь стоит в три раза дороже, чем в Лондоне, а тропическая буря может свести на нет десятилетний каторжный труд. И все же только один из этих островов производит больше богатства, чем вся Канада. Амбициозный человек может создать плантацию в джунглях и удваивать свои деньги каждый год. Сахар, Гейдж, - это белое золото. А люди умирают за золото ”.


“Осмелюсь предположить, что это хорошее место для ураганов”, - рискнул я. Английская гавань была окружена крутыми зелеными холмами, а извилистый залив врезался в остров, как кроличья нора. Сотня черных пушек торчала из разных батарей, сдерживая атаку. Это было самое тщательно охраняемое кладбище, которое я когда-либо видел. “Возможно, купание в море сделало бы его терпимым”.


“Крайне неразумно”, - сказал корабельный врач Томас Джейни, чье кровопускание заставило двух моряков поспешить к погребальному савану во время нашего короткого перехода, что привело к тому, что еще трое моряков заболели и остались на своих постах, чтобы Джейни не наложила на них руки. “Я знаю, что чудаки вроде Нельсона купаются в ведрах с морской водой, но все врачи знают, что слишком частое мытье - верное приглашение к чахотке или к чему похуже”.


“Бонапарт моется каждый день”.


“Тогда он покойник. Я открою секрет здоровья в тропиках, мистер Гейдж. Сведите количество купаний к минимуму. Носите прочную обувь для защиты от укусов насекомых. Не открывайте окна, чтобы не впускать ядовитый ночной воздух. Укрепляйте свое здоровье крепкими спиртными напитками и, если почувствуете себя плохо, попросите врача пустить вам обильное кровотечение. Это не более чем здравый смысл. Наша раса в Англии здоровее, чем здесь, поэтому само собой разумеется, что, насколько это возможно, мы должны одеваться, питаться и относиться к своим болезням как англичане ”.


“Но темнокожие люди, кажется, ходят полуголыми и чувствуют себя от этого лучше”. У меня чесалась одежда. Я так сильно вспотел, что Астиза держалась на расстоянии. Все англичане на борту были одинакового ранга.


“Грех и дикость, сэр. Грех и дикость”.


Трудно спорить с экспертом, но это напомнило мне о том, что однажды сказал мне Наполеон: на том свете врачам придется отвечать за большее количество жизней, чем даже нам, генералам. Врачи умны только в том, что ставят себе в заслугу любое излечение и винят в любой смерти Всевышнего. Такое распределение шансов впечатляет такого игрока, как я.


“По крайней мере, здесь красиво”, - пробормотала Астиза, оглядывая залив.


“Красиво? Мадам, оно яркое, я согласен с вами в этом, но помните, что именно в Саду спрятался змей. То, что вы видите, - это красота разложения. Ни один здравомыслящий белый человек не приезжает сюда по собственному выбору, разве что для того, чтобы разбогатеть. Это остров необходимости, такой же отвратительный, как Ямайка или Мартиника. ”


“Оранжевые цветы”. Она указала на деревья, усыпавшие цветами склон холма. “Знак того, что я становлюсь ближе к своему сыну”.


Наш переход от замерзшего озера во Французских Альпах к знойному воздуху Антигуа был головокружительным. Наш катастрофический, но новаторский полет показал, что болтовня Леона Мартеля о летательных аппаратах не была полной бессмыслицей, и аэронавту Кейли не терпелось вернуться в свою английскую мастерскую, чтобы усовершенствовать свои конструкции. Мы поскакали галопом, как и планировалось, со шпионом Фротте в швейцарские кантоны Гельветической Республики, причем шпион заранее оплатил наш переход границы английским золотом. Странно, каким медленным казалось наше бегство после бегства. Как было бы удобно, если бы эти мечты действительно сработали, и вы могли бы пересечь океан над волнующимся морем!


Затем на север, в германские государства и на Рейн. Нашему побегу помогла политическая озабоченность Рейхсдепутатским Гауптшлюсом, или амбициозной реорганизацией сотен германских герцогств и королевств, граничащих с Францией, проведенной Наполеоном. Около трехсот немецких государств сократились до тридцати, а бесправные мелкие князьки получили компенсацию в виде увеличения своего личного состояния за счет земель, изъятых у Церкви. Сжатие было спровоцировано министром иностранных дел Бонапарта Талейраном и навязано сопротивляющемуся австрийскому императору Франциску II в качестве дани уважения недавним военным победам Франции. Она закрепила господство Франции на континенте и положила начало завершению тысячелетней истории Священной Римской империи.


Папа римский ворчал, но у Наполеона было больше пушек.


Теоретически победители в этой перетасовке перешли в сферу влияния Франции, обеспечив свою границу новыми союзниками. И все же я задавался вопросом, было ли политическое объединение трудолюбивых немцев самым мудрым курсом для Франции или Европы. Будучи принцами, они были баронами-разбойниками, взимавшими пошлины за проезд по Рейну; будучи сателлитами Франции, они были генералами-наемниками, бормочущими о немецкой государственности. Принцы, получившие возвышение, становятся амбициозными, неизбежно обижаясь на мастера, который совершил возвышение, потому что он недостаточно продвинулся по службе. Я задавался вопросом, отвернутся ли эти государства когда-нибудь от Наполеона.


Это было в будущем. В настоящее время мы, беглецы, бежали вниз по реке из Базеля без неоправданных помех, потому что на таможне и станциях взимания платы царил хаос из-за политических перемен. Мы скользили по широкому течению под парусами, веслами и рулем, восхищаясь старыми замками, живописно прилепившимися к стенам ущелья в виде руин. В Батавской республике мы вместе с голландцами переправились на корабле через Ла-Манш и прибыли в Лондон в начале мая, всего за две недели до окончания Амьенского мира и возобновления войны между Великобританией и Францией.


Лондон был городом-миллионником, больше Парижа и даже грязнее и хаотичнее. Здесь была очевидна военно-морская мощь Англии. Мачты на Темзе образовывали густой, как Шервуд, лес. Лихтеры ползали между большими судами, как водяные жуки, бочки с грохотом катились по причалам, а банды журналистов уничтожали моряков военно-морского флота Его Величества с жестокой эффективностью работорговцев. Из-за плотного уличного движения было невозможно никуда добраться, банки были величественнее церквей, а крайности богатства и бедности были более гротескными, чем в революционной Франции. Извилистые переулки были забиты нищими, ворами, шлюхами и пьяницами. Моим инстинктом было поискать карточную игру и бордель, но потом я вспомнил, что женат и давно исправился.


Лондон тоже был великолепен, его шпили и купола ловили лучи весеннего солнца теперь, когда ветер развеял остатки зимнего угольного и древесного дыма. Если обода колес кареты были коричневыми от дерьма и брызг, то ступицы сияли под постоянной полировкой легионов лакеев. Если сточные канавы были полны мусора, то окна сверкали, как бриллианты, отполированные ирландскими девушками по контракту. Если пирсы воняли приливом, рыбой и нечистотами, то театры и отели благоухали духами, цветами и табаком. Счетные палаты были болтовней на языках, а деньги поступали с рынков империи, колонии считались как фишки в игре. Британия могла вести войну вечно.


Я думал, что Наполеону следовало сохранить мир.


Мы встретились с сэром Сидни Смитом в Сомерсет-Хаусе, новом правительственном здании, построенном на берегу Темзы. Его величие было символическим выбором, союзом воды и суши, и здание было настолько тесно связано с приливом, что арки пропускали лодки под его каменной набережной. Вы могли дойти до ее покоев пешком или доплыть до них; мы шли пешком из меблированных комнат, которые сняли после того, как нас доставили на берег с нашего голландского корабля.


Здание отразило рост британской бюрократии под давлением войны и империи, как в амбициозности, так и в незавершенности. Недавние боевые действия лишили налогов, необходимых для завершения строительства этого архитектурного сооружения. Смит, однако, выделил для нашей встречи недавно отделанную комнату с видом на Темзу, все еще пахнущую краской и лаком, согретую низким угольным камином и освещенную весенним солнечным светом, который пробивался сквозь облака на юге. В одном углу был установлен глобус диаметром в метр, предназначенный для отслеживания мирового господства. Там были скрещенные мечи из клеймора, чайные сервизы из Китая, шкуры выдры с Северо-Западного побережья и деревянные боевые дубинки с Тихоокеанских островов. Мы вошли, измученные побегом и путешествием, и в то же время нам не терпелось отправиться вслед за нашим сыном.


“Итан Гейдж! Наконец-то мы снова союзники!” У новоназначенного лорда была улыбка продавца ковров в Каире. “А прекрасная Астиза - твоя невеста? Кто сказал, что конец не может быть счастливым? Ты сияешь, моя дорогая.”


Что ж, это было дружелюбнее, чем Наполеон. Мы со Смитом были отважными товарищами по оружию при осаде Акко, и он помнил мужество моей жены.


“Я вся горю от беспокойства за судьбу моего сына”, - холодно ответила она. “Мой муж привлекает худших людей”. По ее тону было ясно, что она не освобождает Смита от этой оценки. Честно говоря, наша жизнь кипела с тех пор, как мы встретились с ним в Палестине, и, хотя мы нуждались в британской помощи, она боялась, что сэр Сидни только добавит жару.


“И если бы у нас действительно был счастливый конец, я был бы деревенским джентльменом на пенсии в Америке”, - сварливо добавил я. “У меня было достаточно приключений, и я планировал остепениться, сэр Сидни, но, похоже, этого никогда не произойдет”.


“Но это из-за Наполеона и Леона Мартеля, не так ли?” Смит никогда не был из тех, кого раздражает недовольство. “Я пытаюсь спасти тебя от них”. Он все еще был подтянут и красив, этакий дерзкий авантюрист, построивший Британскую империю. Книги о его подвигах заставляли женщин падать в обморок, а мужчин ревновать, и теперь он мог называть себя лордом. Я не могу сказать, что завидовал тому, что ему приходится присутствовать на дебатах в парламенте, но я действительно думал, что слишком многие мужчины, с которыми я встречаюсь, справляются лучше меня. В лучшем настроении я мог бы попросить дружеского совета, но вместо этого я хотел испортить его хорошее настроение.


“Форт-де-Жу потерпел фиаско”, - сказал я.


“Я бы сказал, что твой побег был заслугой британской отваги и инженерной мысли, благодаря гению Джорджа Кейли и Джозефа Пристли. И ты никогда не ставишь себе в заслугу собственный успех, Итан. Не каждый отец прыгнул бы с высоты замка ради своего сына ”. Мужчина пыхтел вперед, как машина. “Этот негодяй Мартель - подлый интриган, но сейчас ты на правой стороне. И тебя спас мой собственный Шарль Фротте. Это должно быть в газетах, но на данный момент нам нужна секретность.”


“Спасен, чтобы сыграть роль в английских интригах и надувательстве?”


“Надувательство!” Он рассмеялся. “Итан, я в парламенте! Предполагается, что мы, государственные деятели, даже не знаем этого слова. Нет, нет, не надувательство. Альянс против худшей бонапартистской тирании и запугивания. Этот человек не выполнил ни единого положения Амьенского мирного договора ”.


“Англия тоже”. Благодаря моей роли посредника, мне довелось слышать одни и те же жалобы с обеих сторон. Быть государственным деятелем может быть так же утомительно, как судить ссорящихся детей.


“Наполеон предал все революционные идеалы, провозгласил себя военным диктатором, стремится господствовать над Германией и Италией и замышляет вторжение на родину вашей собственной нации. Он пытается восстановить рабство в Сан-Доминго вопреки всем положениям декларации прав своей собственной страны и украсть древнее сокровище, на которое у него нет прав, и которое может оставить нас беззащитными. Никто не должен видеть его лицемерие лучше, чем ты. Мы - лига благородства, ты и я. Лига против жестокого Цезаря, как в Акре! Мы - оплот против тирании ”.


Я впервые встретился со Смитом, когда он помогал защищать османский город Акко от Наполеона в 1799 году. Английский капитан был красив, лихой, энергичный, храбрый, амбициозный, тщеславный и более умный, чем почти любой офицер, с которым он сталкивался, что означало, что большинство его коллег по флоту испытывали к нему отвращение. Его рыцарское звание было присвоено благодаря службе королю Швеции, а его побег из парижской тюрьмы с помощью женщин, за которыми он ухаживал, имел все предпосылки для того, чтобы прославить его. Бонапарт проклинал свой успех. Англичане, между тем, никогда не были до конца уверены, гений он или просто чудак, и поэтому засунули его в парламент, где он был бы как дома в любом случае.


“В некотором смысле я сошелся с Наполеоном”, - признался я. “Как американец, я не совсем уверен, на чьей стороне я должен быть”.


“Целесообразность, Итан, целесообразность. Да, я слышал о твоей работе над переговорами по Луизиане. Вы умны, как лиса, но ведь и Фротте здесь тоже, который каким-то образом получает платежи от полудюжины правительств одновременно. Вы оба негодяи, но полезные негодяи, и теперь ваши интересы совпадают с моими. Не так ли, Астиза?”


“Только потому, что французы похитили моего маленького сына”, - сказала она. Женщины проявляют поразительную целеустремленность, когда речь заходит о детях.


“И англичане помогут тебе вернуть его”. Смит просиял.


Она была настроена скептически, но я считал, что нам нужна любая возможная помощь. “Послушайте, сэр Сидни, я согласен, что наш союз - это союз по расчету”, - сказал я. “Я просто пытался продать драгоценный камень, когда тайный полицейский-предатель украл его, похитил моего сына Гора и потребовал секреты, которых у меня нет. Мы понятия не имеем, где Мартель и что ему сказать, если мы его найдем. Я также не совсем понимаю, чего он на самом деле хочет. ”


“Он хочет завоевать Англию. Выпейте, пожалуйста, чаю, и я расскажу вам больше из того, что знаю”.


Мы сидели за боковым столиком, пока накрывалась сервировка, а на картинах маслом были изображены суровые мертвые англичане, взирающие на нас сверху вниз, словно на суд из светской Сикстинской капеллы. Жизнь представителей высшего класса состоит в постоянных попытках соответствовать стандартам предков, которые, казалось, никогда хорошо не проводили время. За окнами Темза за волнистым стеклом была парадом водной торговли, паруса скользили мимо, как птичьи крылья.


“Прежде всего, Леон Мартель - негодяй”, - начал Смит. “Он был кем-то вроде босса преступного мира - ходят слухи, что он превращал деревенских девушек в проституток, а мальчиков-сирот - в карманников, - когда решил присоединиться к новой тайной полиции Бонапарта, а не рисковать быть пойманным ими. Он предан самому себе, и, по слухам, надеялся, что когда-нибудь сможет сменить Фуше на посту министра полиции, либо путем продвижения по службе, либо предательства. Вместо этого он теперь уволился из полиции и стал подозреваемым для своих коллег-преступников как перебежчик и доносчик, поэтому он вымогает деньги у таких людей, как вы, и владельцев магазинов , таких как ювелир Нитот. Он тщательно изучил пытки и применяет их к людям, которые переходят ему дорогу. Он также трус; он был призван в первые ряды французской революционной армии и дезертировал. ”


“Мужчина, на фоне которого все остальные выглядят хорошо”, - резюмировал я, взглянув на свою жену. Те из нас, у кого есть недостатки, воодушевлены подобными сравнениями.


“Как вы оба знаете не хуже других, ” продолжал Смит, “ Англия - нация с мощным военно-морским флотом. К концу этого года у нас будет семьдесят пять линейных кораблей и сотни фрегатов, в то время как у Франции всего сорок семь линейных кораблей. Мы слышали, что строится девятнадцатый корабль, и мы всегда должны опасаться союза между Бонапартом и Испанией. Тем не менее, мы уверены в нашем военно-морском флоте. ”


Действительно. Англичане, казалось, выигрывали почти все морские сражения, которые они затевали.


“Однако у нас относительно слабая армия. Мы считаем, что наши солдаты - лучшие в мире, но их относительно мало и они разбросаны по большой империи. Если Бонапарту удастся переправить сто пятьдесят тысяч человек через Ла-Манш, что, как сообщают нам наши шпионы, он намеревается, Лондон падет. Там воцарится вечный террор ”.


Я считал, что лондонская кухня могла бы выиграть от французского вторжения и что бокал вина ближе к вечеру предпочтительнее чашки чая, но я оставил подобные рассуждения при себе. Англичане готовы умереть как львы, защищая вареную баранину и темное пиво.


“Это означает, что Ла-Манш является ключевым”, - продолжил Смит. “Если Наполеон сможет контролировать его, хотя бы на две недели, он мог бы высадить армию и завоевать наше королевство. Он мог бы добиться прохода с решающей морской победой, но мы считаем это маловероятным. Он мог бы заманить наши корабли подальше, но я надеюсь, что Нельсон слишком умен для этого. Тогда есть шанс появления новых странных боевых машин - да, я слышал о Фултоне и его погружающейся лодке, или субмарине, - но для совершенствования новых изобретений требуется время. Или Бонапарт мог бы подняться в воздух.”


“Итан и я были на воздушном шаре”, - сказала Астиза.


“Ты так и не долетела на воздушном шаре до конца”, - поправил я. Мне все еще снились кошмары о ее падении.


“Я помню”, - сказал Смит. Его корабль спас меня, когда я потерпел крушение в Средиземном море. “Но воздушные шары можно сбивать, они медленные и становятся жертвами капризов ветра. Планер Кейли только опускается. Что, если бы такой аппарат мог подниматься так же хорошо, как и опускаться, и лететь именно туда, куда вы ему указали? Что, если бы люди могли летать, как ястребы, кружась, пикируя и сбрасывая бомбы с небес?”


“Ужасная идея”, - сказал я. “К тому же несправедливая. Слава Богу, никто не близок к тому, чтобы это сделать. Я попробовал хитроумное изобретение Кейли, и могу заверить вас, сэр Сидни, если вы сможете втянуть Наполеона во что-то подобное, ваша война практически выиграна. Он нырнет, как подстреленный воробей ”. И все же мексиканские ацтеки, по-видимому, сделали золотую копию именно такого устройства, поставив меня в затруднительное положение. Есть что сказать в пользу консерватизма, где никогда ничего не меняется.


“Джордж Кейли только начинает свои эксперименты”, - мягко сказал Смит. “Однако, по слухам, существовала более ранняя цивилизация, которая овладела искусством полета или, по крайней мере, создала модели, похожие на летательные аппараты. Предполагается, что они наслаждались не только контролируемым спуском, но и подъемом.”


“Ты имеешь в виду ацтеков. Но как? Что могло заставить эту паутину из палочек подниматься вверх?”


“Мы понятия не имеем. Может быть, паровой двигатель? Вы сами, Гейдж, слывете кем-то вроде электрика, мастера молний. Возможно, эта таинственная сила каким-то образом может управлять воздушным судном. Механики, такие как Фултон и Уатт, выдвигают всевозможные необычные идеи. В любом случае, древние были умны и, возможно, гораздо лучше понимали полет, чем мы. Если бы французы могли перенять опыт более ранней цивилизации, они могли бы опередить нас и наброситься на наш флот, как стервятники. ”


“Более ранняя цивилизация?”


“Так рассказывают истории. Недавнее представление о том, что те, кто в будущем, могут знать больше, чем те, кто был в прошлом, или что нынешняя эпоха равна или лучше нашего происхождения, очень ново. На протяжении большей части истории люди верили, что древние знали больше нас. Империя ацтеков, мистер Гейдж, верила, что научилась искусствам цивилизации у своих богов, и, по слухам, увековечила конструкции летательных аппаратов своих богов в золоте и драгоценностях из утраченных сокровищ. Если бы удалось найти сокровище Монтесумы и оно послужило моделью для бегства, такое открытие могло бы переломить ход войны. Канал можно перепрыгнуть. Это то, что слышал Леон Мартель, и это то, за чем он охотится в сокровищнице ”.


“Но от индейцев?”


“Вы лучше, чем кто-либо другой, понимаете, что мир потерял секреты в глубоких тайниках. Пирамиды? Мифические норвежские артефакты на американской границе? Греческое супероружие?”


Я должен был отдать ему должное. Наша планета намного более странная, чем большинство людей готовы признать. В свое время я обнаружил ряд хитроумных странностей и чуть не погиб, пытаясь их обуздать. Умные расы или супермены, казалось, бездельничали задолго до появления нашей собственной культуры, и я бы не удивился, если бы они тоже летали.


“Мы знаем, что Карибское море усеяно обломками испанских кораблей с сокровищами”, - продолжил Смит, прерывая мои мысли. “В течение столетия после 1550 года затонуло до шестисот таких судов, на каждом из которых было в среднем от четырех до восьми миллионов песо. О богатстве Мексики и Перу кое-что говорит тот факт, что даже при таких потерях уцелело достаточно людей, чтобы Испания стала богатейшим королевством христианского мира. Существует ли сокровище Монтесумы? Была ли она потеряна, восстановлена и, наконец, вновь спрятана? Кто знает? Но даже если теория Мартеля невероятна, малейшая вероятность делает необходимым остановить его . На карту поставлены империи. Настоящая летающая машина может изменить баланс сил в одно мгновение. Представьте себе полк французской кавалерии верхом на коврах-самолетах, несущихся по Темзе, как Валькирии.”


Как я уже говорил, Смит был безумен, не говоря уже о привычке смешивать метафоры. “Вы завербовали меня, потому что всерьез боитесь Валькирий?”


“Мы завербовали тебя, Итан, в надежде, что ты сможешь заставить Лувертюра сказать нам, где находятся сокровища, чтобы мы могли предъявить на них права”.


“Французы, увы, проделали в нем множество дыр”. О смерти Черного Спартака сообщалось в газетах, но французы обвинили Лувертюра в болезни, а не в неудачной попытке побега. “Он все равно умирал, но они застрелили его, когда мы поднимали”.


“Варвары. Итак ... он дал тебе какую-нибудь подсказку?”


Я колебался. Хотели ли мы поделиться тем немногим, что нам удалось выторговать у жадных британцев? Астиза, мать, не колебалась.


“Он сказал, что изумруды в бриллианте, но мы не знаем, что это значит”, - заговорила она. “Пожалуйста, поделитесь этим с Леоном Мартелем и верните нашего сына, сэр Сидни. Нам наплевать на это сокровище Монтесумы. Ты можешь последовать за Мартелем, когда он отправится на его поиски, и забрать его у него. Мы просто хотим забрать нашего мальчика и вернуться домой ”.


И где, по ее представлениям, был дом? Интересно, подумал я. Последовала бы она за мной в новый дом в Америке, после того как я помог потерять нашего сына?


Смит сочувственно, но сурово покачал головой. “Абсолютно нет. Мы не делимся секретами с врагом, миссис Гейдж, и не сомневайтесь, Леон Мартель - ваш враг. Более того, с ним нелегко связаться. В ожидании войны он уже пересек океан с Хорусом, прежде чем его смог остановить британский флот. ”


“Пересек океан!”


“И, я подозреваю, не с согласия Наполеона. Мартель - ренегат, действующий самостоятельно, насколько нам известно. Он сел на весла к кораблю, направлявшемуся в Сан-Доминго, во время надвигающегося шторма, под предлогом посещения друга. Когда поднялся шторм, капитан был вынужден снять якорь и отплыть, чтобы выйти в море, взяв с собой Мартеля и вашего сына. Предположительно, злодей прибыл в охваченную войной колонию. Нам также сообщили, что у него есть родственники во французской сахарной колонии Мартиника. Уверен, вы знаете, что это дом детства жены Бонапарта, Жозефины. Мартель думает, что сокровище находится где-то на Карибах, и он, без сомнения, посылает приспешников зла на его поиски, чтобы снискать расположение первого консула и его семьи.”


Я подумал, назовут ли меня французы приспешником зла, если я снова подпишу контракт с британцами. Астиза вернула мне маленький кулон Наполеона, и я спрятал его на случай, если нам понадобится прокрасться по французским владениям. Если бы я повесил ее себе на шею, она стала бы прекрасной мишенью для расстрельной команды любой страны.


Но какой у нас был выбор, кроме как присоединиться к Смиту? Мы действительно ничего не знали, и если мы хотели вернуть моего сына и эмеральд, нам нужна была либо зацепка, чтобы договориться, либо британский флот, чтобы поддержать наши требования. “Что ты хочешь, чтобы мы сделали?” Спросил я покорно.


“Я хочу, чтобы ты отправился в Вест-Индию, нашел сокровище раньше Мартеля и заманил его в ловушку. В конце ты получишь своего сына, изумруд, десять процентов от всего, что найдешь, и вечную славу ”. Он кивнул, уже чувствуя себя победителем.


Вест-Индия! Для многих людей это был смертный приговор. Я уже знал, что армия Наполеона погибала от желтой лихорадки и мстительных рабов. “Но как?” Спросил я.


“Лувертюр мертв, но его преемник, генерал Жан-Жак Дессалин, продолжает сражаться в Сан-Доминго. Мне нужно, чтобы ты отправился на войну рабов, Итан, и выяснил, прячут ли негры самые важные золотые модели в истории человечества. У вас есть огромное преимущество: французское правительство понятия не имеет, что это вы с женой мчались по крышам крепости Жу. Насколько известно Наполеону, вы все еще являетесь его посредником на американских переговорах, верно?”


“Я сказал его министрам в Париже, что ухожу, чтобы нарисовать карту своих исследований для Монро”, - признал я. “Затем мы тайком отправились спасать Лувертюра”.


“Это означает, что ты можешь сам отправиться во французский гарнизон в Сан-Доминго в качестве американского агента и притвориться их другом”.


Смит был еще более хитрым, чем я, а это о чем-то говорит. “Но что хорошего это даст?”


“Вам нужно узнать их военные секреты, а затем обменять их у Дессалина на секрет сокровища”. Он сказал это так, как будто это было просто.


“Но разве французы не повесят нас обоих как шпионов задолго до того, как это произойдет?” Спросила Астиза. У нее безупречная логика.


“Нет, если вы представитесь участниками переговоров от Луизианы, - сказал Смит, - и объясните, что вам нужно проинспектировать состояние войны в Сан-Доминго, чтобы сообщить американским и французским агентам, имеет ли смысл продажа. Сможет ли Франция удержать колонию, и, если нет, будет ли лучше, если Наполеон раздобудет деньги для Нового Орлеана? Все это достаточно верно. Ты можешь притворяться важной персоной, даже если это не так. ”


Астиза размышляла вслух. “Пока Итан изображает дипломата в Сан-Доминго, я могу поискать Гарри и Мартеля”.


“Вот именно. Вы двойные агенты, притворяющиеся, что работаете на Францию и Америку, в то время как на самом деле работаете на Англию и армию рабов. Ты притворишься Дессалину, что был послан Лувертюром найти сокровище для финансирования их новой нации. Солгав всем, ты сбежишь и передашь секрет нам, британцам.” Он улыбнулся с удовлетворением лисы, спрятавшейся в норе и наблюдающей, как мимо проносятся лающие гончие, высунув языки и брызгая слюной.


Для Смита, конечно, вопрос был простым. Моя лояльность была более сложной. Мне нравилась Франция и французы, если не их приспешники. Именно Франция помогла моей собственной стране завоевать независимость, обанкротившись при этом, и Французская революция, ускорившая банкротство, была ближе к американским идеалам, чем Англия. Если бы я только мог убедить Бонапарта вернуться к его принципам, я мог бы чувствовать себя в Париже как дома, а не в Лондоне. Но сейчас мне нужна была Англия, благодаря вероломному Мартелю. Значит, я должен вернуться к французам в их штаб-квартиру в тропиках в разгар эпидемии? Я попытался взвесить шансы. “Если я найду Гарри и изумруд в Сан-Доминго, зачем мне чем-то делиться с тобой?” Я честен до предела.


“Потому что наш военно-морской флот поможет вам вернуть то, что, должно быть, является отдаленным сокровищем, поскольку никто его не нашел. С вашими десятью процентами вы будете самым богатым человеком в Соединенных Штатах. Поиграй в шпиона еще раз, Гейдж, и ты получишь пенсию, о которой мечтаешь.”


## Глава 14


Наше благополучное прибытие на английский остров-колонию Антигуа в Карибском море было чем-то вроде чуда, учитывая беспорядки, которые начались, когда Великобритания и Франция возобновили свою борьбу. Я часто размышлял о популярности войны, об особом стремлении наций к мимолетной славе и безумной резне. Десять тысяч смертей, а границы почти не меняются. Но правда в том, что многие люди зарабатывают деньги на конфликтах, и нигде состояние не наживается и не теряется так быстро, как в море. Корабли становятся пешками, и мы были захвачены в плен, а затем отбиты в первые две недели боя. Мы начали наше путешествие на торговом судне, пересели на французский капер, а закончили на британском фрегате.


Из Лондона мы с Астизой сели в экспресс до Портсмута, чтобы отплыть в Вест-Индию на торговом бриге "Королева Шарлотта" в надежде избежать неприятностей. Корабль был обычным трансатлантическим торговцем, который перевозил груз фарфора, мебели и тканей, которые он должен был обменять на сахар, патоку и ром. Портсмутский экспресс, однако, оказался напрасной тратой времени, учитывая, что мы поспешили в город только для того, чтобы неделю переждать в гавани благоприятного ветра и, как оказалось, начала войны. Астиза по-прежнему лихорадочно беспокоилась о судьбе нашего сына и легко раздражалась, поскольку мы оба чувствовали, что мое промедление в Париже привело к этой неразберихе. Как и слишком многие супружеские пары, мы не проговаривали свои обиды, и они накапливались. Я был заботлив, но она оставалась невозмутимой. Она была вежлива, но я упрямо не хотел признавать вину.


Я должен был вернуть нашего мальчика. Я мерил шагами порт, пытаясь покорить ветер. Может быть, паровые двигатели, в конце концов, не такая уж нелепая идея. Я все еще носил увеличительное стекло на шее, чтобы удостовериться в подлинности моего изумруда: никто не может сказать, что я по-своему не оптимист. Я также все еще носил этот медальон уверенности от Наполеона. И все же я не был ни на чьей стороне, кроме своей собственной. Переходить на другую сторону и никому не доверять - утомительное занятие. Мало того, что каждый мужчина кажется потенциальным врагом, вы еще и путаетесь в том, за что выступаете сами. Еще одна вещь, которую я планирую после выхода на пенсию, - стать немигающим американским патриотом и проявить преданность политике моей страны, какой бы безумной она ни была, чтобы я мог общаться с соседями, которые думают, что я думаю так, как, по их мнению, я должен думать, даже если мне вообще не нужно много думать.


18 мая мы наконец отплыли и начали двигаться на юг, чтобы поймать пассаты у берегов Африки, не зная, что наш отъезд стал первым днем возобновления конфликта. Соответственно, неделю спустя мы были захвачены французским капером Gracieuse, бригантиной из дюжины пушек. Капер - это пират, легализованный с лицензией, приносящий прибыль правительству, которое разрешает его пиратство. Этот конкретный капер стрелял с нашего носа, наш капитан ради чести выстрелил из единственной пушки с нашей кормы (тщательно прицеливаясь по волне, чтобы не раздражать французов), и наше судно вернуло свой флаг без кровопролития. С французским наблюдательным экипажем и английским капитаном, уютно запершимся в своей каюте, наш небольшой конвой из двух судов отправился в Брест. Мне снились кошмары о том, как мы с Астизой возвращаемся в крепость Жу не как освободители, а как пленники.


Соответственно, я попытался отговорить нашего учителя английского от его поспешной капитуляции. “Разве мы не можем сбежать?” Я спросил перед нашей капитуляцией. Нашим капитаном был пьяница с ревматическими глазами по имени Гринли, с ухудшающимся зрением и хромотой, которая, по его словам, возникла из-за того, что его покусала акула. Помощник капитана сказал мне, что на самом деле это было вызвано тем, что он уронил блок и снасти на пальцы ног, пытаясь погрузить груз под дождем после ночного кутежа.


“Я сужу о нем быстрее, мистер Гейдж”, - высказал мнение Грилли, когда я попытался пробудить в нем боевой дух. Он покосился на обшивку французских парусов. “И капитан у него получше”.


“Я действительно не горю желанием попасть в плен к французам в этой, возможно, ужасно долгой войне”, - сказал я. “Мы с женой спешим вернуть нашего мальчика и просто обязаны попасть на Карибы. Как насчет того, чтобы дать прицельный залп, когда они попытаются взять их на абордаж, а затем внезапно повернуть, чтобы снести их бушприт и фок-мачту?” Обычно я не чувствую себя особенно храброй, но угроза тюремного заключения закаляет меня. Я предложила военно-морскую тактику, которую узнала из мрачного приключенческого романа. “Хищник отступит, если ужален”.


“Будет ли это сейчас? А если ты ошибаешься, и мне снесут голову пушечным ядром при защите груза, который мне не принадлежит?”


“Несомненно, ваши работодатели похвалили бы вашу стойкость. Возможно, назначив пенсию вашей вдове, если таковая будет”.


“Я восхищаюсь твоей свирепостью, Гейдж, но не все мы герои войн с мидиями и сражений с краснокожими индейцами. Сдаваться в плен более благоразумно, поскольку велика вероятность того, что в течение месяца меня обменяют на французского капитана. Боюсь, военные удачи.”


“Но на кого нас обменяют?”


“Понятия не имею. Не могу представить, что какая-либо из сторон сочтет тебя полезным”.


“Итан, у них дюжина пушек”, - предусмотрительно заметила Астиза. “Может быть, нам удастся уговорить французов отправить нас в Мартель и Сан-Доминго”. Как я уже говорил, она практична и умна. “В конце концов, они могут подумать, что ты все еще работаешь на них. Кулон у тебя”.


“Работаю на них с английского корабля? И если дочь Форт-де-Жу или ее отец еще раз взглянут на меня, не могу ли я навсегда зависнуть у нее под окном?” Мой пессимизм по поводу плена и женщин оправдан. Ни один мужчина не дружелюбнее меня и не наживает больше врагов.


“Ты можешь рассказывать французским морякам юмористические истории о Наполеоне и притворяться американским дипломатом, которому не терпится отправиться на Сан-Доминго”, - уговаривала она.


“Я американский дипломат, которому не терпится отправиться на Сан-Доминго. Однако Бонапарт не особенно забавен”.


“Я буду флиртовать с капитаном и убеждать его, что нас спас его капер. Он будет нашим освободителем, а не захватчиком, и будет польщен, отправив нас восвояси”.


Я сомневался, опасаясь, что, если мы убедим французов в нашей значимости, у них будет еще больше шансов задержать нас на случай, если нас продадут той или иной стороне.


К счастью, нам не пришлось проверять план Астизы, потому что наше пленение было недолгим. Начало войны вызвало волну жадных до трофеев капитанов с обеих сторон, и два дня спустя британский фрегат "Геката" перехватил и отбил "Королеву Шарлотту", а также захватил Грасьез. Судьба на войне, действительно, и теперь малодушие нашего капитана казалось разумным. Возможно, Гринли все-таки не был идиотом.


Французский капер отправился с призовой командой в Англию, в то время как наш торговый бриг и военно-морской фрегат снова отправились в Вест-Индию. Я уговорил нас попасть на более быстрый военный корабль, пообещав рассказывать истории о моих собственных приключениях. Это предложение, похоже, никого не взволновало, но британские офицеры смотрели на мою жену как на чудо женственности. Искатели приключений никогда не планируют этого, но на самом деле весьма полезно иметь рядом женщину. Девица может отвлечь врага, обезоружить тирана и вывести из строя разгневанных. Британцы были очарованы рассказами Астизы о богах пирамид, хотя, по правде говоря, она могла говорить о страховых взносах и все равно держать в рабстве этих изголодавшихся по женщинам офицеров.


Она была полезна по другой причине. Я сохранил золотую нить Наполеона и венок из лаврового венка, но не думал, что британский флот будет удивлен такой милостью. На корабле тесно, и мою безделушку могут обнаружить. Поэтому я вернул ее Астизе, чтобы она держала ее при себе, правильно рассудив, что ей, как женщине, будет предоставлена личная жизнь, которой у меня не было бы.


“Рискованно ли вообще хранить это?” - прошептала она.


“Мы продолжаем метаться из стороны в сторону. Никогда не знаешь наверняка”.


Поэтому она сунула его в нижнее белье, и мы поплыли на юго-запад.


Взойдя на борт военного корабля, мы променяли комфорт на скорость. Фрегат был битком набит людьми, необходимыми в первую очередь для редкого сражения; дисциплина была суровой, а жестокость обычной. За шесть недель нас трижды подвергали порке - за кражу еды, грубый разговор с тринадцатилетним мичманом и сон на вахте - и это считалось относительно мягким проявлением дисциплины. Избиения сломили людей вместо того, чтобы исправлять их, но команда корабля не могла представить общество, не основанное на физическом страхе. Там также царили дух товарищества, общие страдания и ежедневное спасение в виде рома. Было бессмысленно критиковать; миром правила мрачность.


Были и мрачные предчувствия. Астиза имела привычку медитировать, и, хотя на фрегате мало места, на нижней палубе было найдено место для того, что она назвала молитвенной комнатой, уединенной, потому что она примыкала к комнате духов и охранялась морскими пехотинцами, чтобы не подпускать моряков. В ее каморке не было естественного освещения, но ее лампа находилась достаточно далеко от порохового погреба, чтобы не представлять опасности. (Эта комната была покрыта войлоком, чтобы предотвратить попадание случайных искр, и внутрь никогда не допускались лампы или свечи. Тусклая лампа , которую видели моряки, светила сквозь толстое стеклянное окно, встроенное в стену магазина, чтобы какой-нибудь идиот не разнес весь военный корабль ко всем чертям.)


Астиза получила свою комнату, настояв на том, что должна заниматься вдали от любопытных мужских глаз, и офицеры отнеслись к этому с пониманием. Матросы следили за ее движениями, как собаки, зачарованные белкой.


Итак, оказавшись вне поля зрения, она тихо основала тайный храм демократического пантеона богов, из-за которого мы могли бы сгореть в другом столетии. Я не хотел, чтобы мою жену обвинили в язычничестве, поэтому я стоял и наблюдал, как она зажигала благовония, доставала маленьких египетских идолов из кости и камня, которых носила в бархатной сумочке, и молилась о будущем. Это тоже хорошо, потому что мы, по общему признанию, были странными. Астиза консультировалась с христианским пантеоном, но была значительно более экуменична в отношении религии, чем обычные узколобые люди. Моряки - суеверный народ, и я не хотел, чтобы нас выбросило за борт. Отведенная ей комната была едва ли больше исповедальни, и в ней стоял густой запах корабля, который мозг помнит неделями после высадки: затхлый запах канатов, трюмной воды, мокрого дерева, сотен плохо вымытых мужчин, угольного очага на кухне, прогорклого сыра, заплесневелого хлеба и, пока он не закончился в первый месяц, пива. Египетская гробница была бы более веселым местом, но Астиза нуждалась в уединенном созерцании так же, как я нуждаюсь в кокетливой беседе.


Я объяснял любому офицеру, который спрашивал, что ее медитация, как правило, приносит удачу, и что наше собственное спасение британцами было тому доказательством. На всякий случай я выдал еще какую-то чушь о женской скромности, благочестии, созерцательности и египетской эксцентричности, и команда в целом это проглотила.


Я надеялся, что она выйдет воодушевленной, но идиллия сделала ее угрюмой и необщительной. Она печально посмотрела на меня, когда вышла подышать свежим воздухом, и я испугался, что она нафантазировала какое-то сверхъестественное сообщение о потере нашего сына.


Я оставлял ее в покое, пока мог это выносить, но когда в ту ночь она стояла у наветренного борта - к тому времени климат потеплел, и небо было усыпано звездами, - я, наконец, подошел, чтобы все обсудить, что мне следовало сделать давным-давно.


“С Гарри все в порядке?” Спросил я.


Она была в некотором роде ведьмой, но хорошей, и я начал доверять ее колдовству. Я верил, что она может видеть далекие места, а также будущее.


Она долго не отвечала, поэтому я осторожно, как незнакомец, коснулся ее локтя. Она дернулась.


Наконец она обернулась.


“Что, если женитьба была ошибкой?” Ее тон был пустым.


Никакая клятва или оскорбление не могли быть более сокрушительными. Я отшатнулся, словно от удара. “Конечно, ты не можешь так думать”. Астиза была всем, чего я хотел или в чем нуждался, и предположить, что судьба не хотела, чтобы мы были вместе, было подобно удару ножом в сердце.


“Не для тебя, Итан”, - грустно сказала она. “Даже не для нас. Но для нашего сына”.


“Что ты видел? Он болен?”


“Нет. Нет...” Она вздохнула. “Будущее предопределено?”


“Конечно, нет! Конечно, это поправимо!” Я сказал это, хотя втайне разделял ее страх перед судьбой. “Боже мой, что это?”


Она покачала головой. “Ничего особенного. Просто ощущение предстоящего сурового испытания, испытания, которое может разлучить нас, а не объединить. Опасность, когда мы вместе, как будто мы притягиваем неприятности ”.


“Но это неправда. Мы спасаемся от нее. Ты знаешь, что мы спасались дюжину раз. Мы должны поймать этого французского вора Мартеля. Как только мы это сделаем, у нас будет остаток жизни для тихого счастья. Вот для чего я взял изумруд. Для нас ”.


“Я знаю это, Итан. Судьба странная штука”. Она посмотрела на волны. “Я так далеко от дома”.


Я обнял ее. “Мы возвращаемся домой. Вот увидишь”.


## Глава 15


Итак, мы прибыли на остров белого золота и черного труда, где воздух пропитан ароматом цветов и гнили. Британцы обещали, что Карибское море - это ад, но ад с очарованием соблазнительницы. Шелковистый воздух, ослепительные краски и потный досуг, поддерживаемый рабами в состоянии упадка, которым могли бы гордиться римляне, перекрываются зловещей эпидемией.


Высадка на берег в Инглиш-Харбор стала нашим первым знакомством с африканским островом, который после полуторавекового рабства казался африканским. Там было много белых, которые выглядели задохнувшимися в тяжелой красной военной форме. Они выкрикивали приказы среди шума скрежещущих блоков и скрежещущих пил, пока база спешила навстречу войне. Но добрых три четверти мужчин, которых мы видели за плетением каната, починкой парусов, ковкой железа, бондаркой бочек и стоящими на страже, были чернокожими. Некоторые из них были рабами, а другие - опытными свободными людьми, которые блестели в жару и работали с жизнерадостной энергией, которой не хватало ослабевшим европейцам. Они чувствовали себя как дома в этом климате, а мы - нет.


Офицер, которого послали проводить Астизу и меня на встречу с губернатором острова, был розовощеким и в красном мундире, жизнерадостный армейский капитан по имени Генри Динсдейл. Властелином, с которым нам предстояло встретиться, был лорд Ловингтон (плантатор, урожденный Ральф Пейн), который должен был проинструктировать нас о стратегии и политике Вест-Индии. Тем временем Динсдейл служил секретарем губернатора, связывался с военными острова и сопровождал посетителей. Он был высоким, худощавым, сардоническим и жаждущим информации человеком, явно изнывающим от скуки из-за возможности быть гидом для моей любимой жены. Он склонился перед изящной архитектурой ее фигуры с благоговением мусульманина перед Меккой.


“Ловингтон живет в основном в новом Доме правительства в Сент-Джонсе на другой стороне острова”, - сказал Динсдейл. “Но в данный момент он проверяет свою плантацию в Карлайле. Вы пообедаете с ним там завтра и узнаете кое-что об островах. Вступительное письмо Смита привлекло его внимание. ”


Сэр Сидни Смит дал нам письмо, которое мы могли показать любому британскому представителю власти, попросившему разрешения на проезд до Сан-Доминго, где, возможно, находится наш сын, и помочь с поддельными документами, чтобы обмануть французов.


“Здесь больше темных лиц, чем в Триполи”, - заметил я. “Больше, чем в новой столице моей страны между Мэрилендом и Вирджинией. Даже ваш гарнизон, кажется, в основном состоит из негров”.


“Вы проницательны”, - сказал Динсдейл. “На Антигуа всего три тысячи белых, и число рабов превышает наше более чем в десять раз к одному. Большинство профессий заняты чернокожими и свободными мулатами, и даже основная часть нашей пехоты - чернокожие. Наше богатство здесь зависит от сахара, но ни один белый человек не сможет выдержать полевых работ, необходимых для его возделывания. Итак, остров - это Конго ”.


“Ты не боишься восстания?”


“За всю нашу историю у нас их было с полдюжины”. Он взглянул на мою жену, надеясь, я полагаю, повергнуть ее в шок. “Мы сажаем на кол, сжигаем, кастрируем, заливаем горячим воском раны от ударов плетью и отрубаем ноги”. Он вытер пот носовым платком, надушенным духами. “Мы вешаем, расстреливаем, надеваем наручники и преследуем беглецов с собаками. Это милосердие, потому что оно предотвращает худшие неприятности. Если вы простите мою откровенность, миссис Гейдж ”.


Она выглядела более собранной, чем мы, поскольку выросла в жарком Египте с его собственными кастами. “Миру не помешало бы больше откровенности, капитан, если он хочет когда-нибудь исправиться. Первый шаг к исправлению худшего - признать, что оно существует. ”


Он склонил голову набок, расценив ее интеллект как неожиданное и довольно тревожное любопытство. “Никаких реформ не нужно. Это ничем не отличается от управления стадом сельскохозяйственных животных. Раб и хозяин пришли к грубому пониманию друг друга. Удобно, что черные полки поддерживают мир и защищают остров; они единственные подразделения, которые противостоят желтой лихорадке. К тому же послушные. Я бы предпочел возглавить черный полк, чем белый. Я имею в виду, здесь. Он обмахнулся веером. “Не в Англии”.


“Так ты ценишь их жертву?” Спросила Астиза.


Он нахмурился. “В Вест-Индии существует естественный порядок вещей, миссис Гейдж. Без белых нет рынка. Без черных нет продукта. Французы пытались разрушить эту структуру власти на Сан-Доминго дикими разговорами о революционных свободах, а результатом стала резня плантаторов и десятилетие разрушительной войны. Здесь все знают свое место, именно поэтому Британия борется с лягушками. Цель - сохранить порядок. Я думаю, что мы, антигуанцы, представляем передовую линию цивилизации ”.


“Кнутом и цепью”, - сказала Астиза. Моя жена прямолинейна, и я люблю ее за это.


“С классом и положением. Свобода чернокожих, миссис Гейдж? Поезжайте посмотреть, как это работает в Африке. Рабы ведут тяжелую жизнь, но безопасную, если они это позволяют. Никакого каннибализма. Никакой межплеменной войны. И не думайте, что они не порабощают друг друга; они прибыли на наши корабли с рабами уже в цепях, ведомые своими соплеменниками или арабами. Их жизнь на плантации тяжела, мэм, но и благословенна для них. У них есть шанс спасти свои души от вечного проклятия. Беременные даже освобождены от порки. Ты увидишь.”


Мы провели ночь в офицерской каюте в Инглиш-Харбор, широко распахнув ставни, чтобы впустить немного ветерка, несмотря на предупреждение врача, а наша кровать была натянута противомоскитной сеткой. Дощатые полы и кирпичные стены ничем не отличались от хорошего отеля в Англии, за исключением того, что потолки были выше, а на гравюрах с изображением кораблей и членов королевской семьи было больше плесени. После захода солнца древесные лягушки издают рев, похожий на прибой.


Однако длинные тенистые веранды были уступкой климату, и перед сном мы сели созерцать пейзаж, яркий, как опиумный сон. Жизнь тянулась к солнцу, как в Египте. Если это и был ад, то довольно вялый и заботливый, и мы потягивали пунш и смотрели на лодки на воде с облегчением, смешанным с нетерпением. Мы надеялись, что где-то ждет маленький Гарри, и надеялись, что он рядом. Мы испытывали облегчение от того, что успешно пересекли океан, беспокойство из-за того, что нам придется ехать дальше, чтобы найти нашего сына, беспокойство из-за того, что потребовалось так много времени, чтобы выследить его, и опасение, что такое путешествие приведет нас в Сан-Доминго, адскую дыру войны и пыток. Желтая лихорадка убила французского генерала; убьет ли она Астизу, Гарри и меня?


Учитывая климат, мы отправились в Карлайл еще до рассвета, в самое прохладное время суток. Нашим экипажем управлял чернокожий слуга в жилете и блузе-блуз. Динсдейл сидел рядом с двумя пистолетами и кортиком за поясом, а рядом с ним, как фонарный столб, висел мушкет. Мы с Астизой шли позади, сжимая в руках широкие соломенные шляпы, которые нам выдали для защиты от неба.


Первые четверть мили вглубь леса были похожи на чернила, пока день не начал светлеть, и даже тогда джунгли превратились в темный туннель, когда мы поднимались на холм, откуда открывался вид на гавань. Как только мы отошли от воды, морской бриз полностью исчез, так что даже утренний воздух казался гнетущим. Но затем мы перевалили через гребень хребта, деревья исчезли, и ветер возобновился. Утро внезапно стало свежим. Позади нас многолюдная бухта с ее стоящими на якоре кораблями выглядела идиллически. Впереди расстилался холмистый ландшафт, поросший, казалось, бесконечным сахарным тростником, каждый холм венчали каменные ветряные мельницы, их огромные паруса величественно вращались. Какое-то время мы чувствовали себя вполне комфортно, и, возможно, Антигуа была не совсем таким адом, как утверждали англичане.


“Испанцы вполне естественно проскочили мимо этих маленьких островов и направились к более крупным Кубе, Эспаньоле, Мексике и Перу”, - рассказывал Динсдейл, пока мы топали вперед. “Карибские индейцы, жившие с Наветренной и подветренной сторон, были свирепы, и их маленькие зеленые шишечки казались бесполезными. Но затем английские, французские и голландские колонисты начали подбирать эти испанские объедки и испробовали все, что только могли придумать, чтобы выжить. Сначала были выслежены и истреблены карибы и дикие свиньи, что создало пространство для земледелия. Когда обычные культуры не прижились, мы попробовали табак, кофе, какао, индиго, имбирь и хлопок. И когда все эти продукты не смогли конкурировать с Виргинией и Бразилией, мы попробовали сахар. По тонне с каждого акра!”


“Что сделало эти острова богатыми?” Вежливо спросил я.


“Так было обещано, но наемные работники бросили работу, а нанятые слуги разбежались. Тростниковые поля жаркие, пыльные и бескрайние. В конце концов мы скопировали португальцев и привезли рабов из Африки. Они терпели жару, которая убила белого человека, питаясь кукурузой, подорожником, бобами и бататом, которые выбрасывали белые рабочие. Чернокожие употребляют лоболли, кашицу из кукурузной муки, и даже кукурузу прямо из початков, поедая зерна, как животные. Плантаторы не лишены щедрости. По воскресеньям они дают своим рабам немного рома и даже мяса, если заболеет корова или овца . Плоды хлебного дерева - тоже растение, за которым Блай охотился на Таити. А чернокожие по-своему довольно умны; они делают алкоголь под названием "мобби" из сладкого картофеля, а "перино" - из маниоки. Им даже разрешено устраивать свои собственные оглушительные танцы, которые позорят наше веселье. Да, мы терпимы здесь, на Антигуа. А негр - это все, чем не является европейский рабочий: общительный, приспосабливающийся, выносливый, добрый, домашний и дисциплинированный. Белый человек хочет сокровища. Черный хочет хижину. ”


“Ты кажешься неплохой студенткой”.


“Мы учим наших рабов так, как англичанин учит лошадей: уайды и поу-поу - самые послушные, сенегальцы - самые умные, а мандинго - самые нежные, но они склонны беспокоиться. Короманти отважны и преданны, но они также упрямы. Эбоу впали в уныние; они недолговечны. Конголезцы и ангольцы хороши в группах, но глупы по отдельности. Все эти характеристики отражаются на их цене. Негры по-своему великолепны. Им вряд ли нужны одежда или инструменты. Плантаторы дают им мотыгу, топор и изогнутый тростниковый нож, называемый биллом, и получают десять часов хорошей работы, даже с двухчасовым перерывом в самое жаркое время дня.”


“А что делают плантаторы?”


“Следит за счетами и организует развлечения, как все богатые люди”.


Мы немного помолчали. “Каждое состояние построено на преступлении”, - наконец сказала Астиза.


Динсдейл не обиделся бы, и, возможно, именно поэтому у него была работа сопровождать посетителей. “А тебе чего, сидеть высоко со мной в этом экипаже?” риторически спросил он. “Переговоры с Бонапартом, насколько я слышал”. Видя мое изумление, он продолжил: “Да, я слышал об отчетах губернатору; на Антигуа мало что секретничает”. Он пожал плечами. “Я сын землевладельца в Мидлендсе, и наш тамошний викарий берет большую арендную плату с бедных, чтобы жить как состоятельный сквайр. Не совсем то, что проповедовал Иисус. Нашими кораблями правят плеть и петля, как вы только что видели. Нашей пехоте в основном запрещено вступать в брак, и ее избивают до крови по малейшему поводу. Франция пыталась отменить такие различия, и получился хаос. Теперь Наполеон наводит порядок. Хоть убей, я не понимаю, почему мы сражаемся с ним. Он пытается восстановить рабство в Сан-Доминго, и это именно то, что нужно сделать ”.


Динсдейл явно считал себя реалистом, но реалистом, у которого не хватило воображения для альтернативной реальности. Это пессимистичный взгляд, но я понимаю страх консерваторов. Чем больше я смотрю на мир, тем больше верю, что цивилизация - это тонкий слой лака на громоздком шкафу с человеческими страстями, страхами и жестокостью: темный шкаф, который скрывает правду о нашей природе, зловеще стремящуюся наружу. Наше природное варварство едва сдерживается священниками, палачами и потенциальным унижением.


“Вы не либерал, капитан”, - мягко сказал я.


“Я практичен. Я изучаю Евангелия, но живу на Антигуа”.


“Могут ли черные когда-нибудь стать свободными?”


“Если это так, сахарной экономике придет конец. Ни один свободный человек не может позволить себе выращивать его. Бывшие рабы будут жить в полной нищете на островах, которых боятся как инкубаторов болезней. Ни один человек никогда не приедет на Антигуа ради удовольствия. Только ради прибыли. ”


“Здесь никто не выступает за отмену смертной казни?” Я знал, что в Англии тема становилась все более острой. Заимствуя идеи из Франции, люди агитировали за прекращение работорговли или даже за полный отказ от рабства. Все революционные потрясения в мире породили замечательные идеи.


“Есть квакеры, которых вежливо игнорируют. Однако парламент полон опасных утопических идей, которые нападают на ценности свободного рынка, взращиваемых удобными либералами без чувства реальности. Общество Вест-Индии основано на необходимости, мистер Гейдж. Пошлите сюда полк белых, и девять десятых умрут за год от желтой лихорадки. Но чернокожие приучены к ней. Необходимость, мистер Гейдж, необходимость. И не забывайте, что десятая часть из них сумела завоевать свободу благодаря милосердию своих хозяев. Это возчики, плотники, пастухи и рыбаки. Вы американец, верящий в свободу? Это свобода, не так ли, для нас, антигуанцев, иметь право развивать наше собственное общество по-своему? Свобода честно зарабатывать на жизнь, даже если это связано с покупкой и воспитанием рабов? ”


Очевидно, что Динсдейл был невосприимчив к иронии.


Итак, какое-то время мы продолжали жить без комментариев. Мы с Астизой оба потягивали пунш с водой, лимоном и мадерой. Из-за влажности нам часто приходилось пить, что придавало нашему путешествию наркотическую сонливость даже ранним утром.


“Ветряные мельницы делают это место похожим на Голландию”, - наконец заметила моя жена. Все их огромные паруса были направлены точно по ветру - трюк, которого я еще не понимал, - они вращались с неутомимой эффективностью в торговле. Даже на большом расстоянии можно было услышать визг их шестеренок и роликов.


“Здесь нет водных ресурсов, и на самом деле засуха - наш самый большой враг. Единственный способ раздавить тростник - это сила морского бриза ”.


Сахарный тростник стоял восьмифутовой стеной по обе стороны нашей красной грунтовой дороги. Солнце поднялось над стеблями, и мы надели шляпы. Затем мы услышали гудок, и еще один, и еще.


“Морские раковины”, - сказал Динсдейл. “Рабов призывают на работу”.


Насекомые начали подниматься вместе с солнцем. Мы махали руками и хлопали.


“Мошки и москиты являются самыми постоянными”, - сказал Динсдейл. “На пляжах и в мангровых зарослях вы видите сухопутных крабов - белых, болезненных и отвратительных. Всегда надевайте обувь и чулки против клещей, которые могут быть мучительными. У нас также есть мокрицы, клопы, ящерицы и тараканы, которые выглядят вылупившимися из омаров. В домах на плантациях слуги держат их на расстоянии, но вы увидите полевых рабов с лицами, изборожденными шрамами от тараканов. Твари нападают на них ночью, когда они спят на грязи в своих хижинах. Муравьи, конечно, тоже, их миллиарды. Термиты. Осы. Змеи.”


“Вы пытаетесь напугать мою жену, сэр?”


“Конечно, нет, и я не хочу никого обидеть. Просто Англия рисует лирическую картину существования плантатора как праздной жизни, в то время как на самом деле это постоянная борьба. За ложкой сахара в чашке лондонского чая стоит эпическая история. Ни один европеец не понимает реальной стоимости торта ”.


“Похоже, в тебе тоже есть огонь”. Астиза пристально смотрела из-под козырька своей широкополой шляпы плантатора на столбы дыма, которые начали подниматься с далеких полей.


“Мы сжигаем поля после сбора урожая. Это единственный способ избавиться от змей и крыс. Мы теряем треть нашего урожая из-за паразитов. В Карлайле назначили награду за крыс - по початку или корке за каждую - и рабы поймали тридцать девять тысяч из них. Можете себе представить? Мы шутили, что они разводят вредителей. Созревание сахарного тростника занимает от четырнадцати до восемнадцати месяцев, и все делается вручную, а не плугом, поэтому мы должны держать в узде захватчиков-животных. Потерять раба из-за укуса змеи дороже, чем потерять лошадь. Мы сжигаем поля, чтобы сделать их безопасными ”.


Мы проехали мимо нескольких чернокожих, сажающих новый тростник на убранном поле. Их кожа блестела на жарком солнце, мотыги раскачивались вверх-вниз в непрерывном ритме. Черные надсмотрщики наблюдали за происходящим верхом в тени гигантского дерева, оставленного стоять в тени во время обеда. Глиняные кувшины стояли вдоль борозд, но предназначалась ли вода для растений или для кашпо, я не знал. Мужчины были в набедренных повязках, от пыли они покраснели. Женщины были обнажены по пояс, некоторые сгорбились с привязанными к спине младенцами.


“Белому человеку повезло прожить пять лет в таком климате”, - сказал Динсдейл. “Но если он это сделает, он может увеличить свое состояние в пять раз”.


Мы снова вошли в джунгли, в душный коридор из растений, переплетенных и чувственных. Цветы вспыхивали, как точки света. Комары стали еще более назойливыми, и мы потели в тихом отчаянии.


“Смажьте уксусом места укусов”, - предложил капитан.


Затем мы вышли на лужайки, огромную поляну в лесу. В центре ее стоял величественный дом, похожий на небесный дворец. Дом на плантации был окружен прохладной двухуровневой верандой, каждое окно было закрыто ставнями, вагонка выкрашена в веселый желтый цвет, плетеные кресла и гамаки манили нас отдохнуть. Огромные тропические деревья окружали его тенью. Цветочный сад был разноцветным одеялом, а ручей впадал в искусственный бассейн. Это был оазис.


“Особняк Карлайл”, - сказал Динсдейл. “Теперь вы можете обсудить свои настоящие дела с губернатором”.


## Глава 16


Главным занятием плантаторов Антигуа является ужин, церемония, занимающая от трех до пяти часов в разгар дневной жары. Лорд и леди Ловингтон, тучные, но щеголеватые в своих изысканных лондонских костюмах, с энтузиазмом встретили нас на своей тенистой веранде. Как и всем колонистам, им не терпелось услышать последние сплетни из Лондона и Парижа. Мода приходит в Вест-Индию с опозданием на шесть месяцев, а это значит, что зимние костюмы появляются как раз с наступлением тропического лета, но ни один плантатор не может удержаться от того, чтобы надеть их, все потеют, не смущаясь.


Наши хозяева были так же дружелюбно навеселе, как и мы, от воды, очищенной вином и ромом, которую пили с рассвета до заката, чтобы увлажнить вспотевшие тела. Губернатору и его жене было за шестьдесят, они были успешными, но не совсем обеспеченными; они были выжившими политиками, которые неохотно встали на сторону премьер-министра Уильяма Питта, чтобы добиться назначения на губернаторский пост, который обеспечивал бы им зарплату и позволял вернуться на островные землевладения, обремененные долгами. Правда заключалась в том, что на каждого разбогатевшего плантатора приходился другой банкрот, и Ловингтон вернулся на Антигуа, чтобы предотвратить разорение своей плантации. Джунгли, штормы, война и колебания рынков всегда угрожали разрушить то, что было построено; и мечтам об отъезде в Лондон мешали трудности управления активами за тысячи миль. Постоянный финансовый риск, связанный с жизнью плантатора, придает островному веселью особую остроту. Я знал их поведение по молодчикам, которых встречал за игорными столами. Они дерзкие, но отчаянные.


Перейти из ослепительного солнечного двора в столовую было все равно что войти в пещеру, пока наши глаза не привыкнут, но, оказавшись внутри, мы увидели вполне приемлемую копию Англии. Здесь были массивный стол из красного дерева и буфеты, прекрасный фарфор, тяжелые столовые приборы, гравюры с изображением охоты и боевых кораблей, шелковые обои, покрытые плесенью. Ножки стола покоились в кастрюлях с водой.


“Отгоняет муравьев от мяса”, - объяснил лорд Ливингстон, усаживаясь в свое кресло во главе стола с такой же солидной неторопливостью, как будто начинал рабочий день. “Осмелюсь предположить, что, если бы в Эдемском саду было так много насекомых, Ева проводила бы время за почесыванием, а не за поеданием яблок”.


“Губернатор, что за глупости вы говорите”, - пожурила его жена.


“Я не сомневаюсь, что мистер и миссис Гейдж сами сделали это замечание, а? На этом острове растет все, что ползает, прыгает, пресмыкается, кусается и жалит, и они становятся больше и быстрее, чем в любом другом месте, где рождается цивилизованный человек.” Он взмахнул рукой, и мухи облетели вокруг нашего столика. “Вы, ребята, там, обмахивайтесь быстрее, хорошо?” Две молодые чернокожие служанки потратили минуту энергии на размахивание большими пальмовыми листьями, прежде чем вернуться к своему обычному беспорядочному ритму.


“Остров, безусловно, обладает пышной красотой”, - предложила Астиза. “Лес находится прямо напротив моего родного Египта”.


“Египет!” Воскликнул лорд Ловингтон. “Вот это место, которое я хотел бы увидеть. Я слышал, оно сухое, как тост”.


“Даже жарче, чем на Антигуа”, - сказал я.


“Что, вряд ли это возможно?” Он засмеялся. “Но у нас тоже есть свои преимущества. Никаких заморозков. Никаких угольных пожаров. Дождь льет как из ведра, но прекращается, как будто закрывают кран. Несколько хороших скачек; может быть, у тебя будет время посмотреть их.”


“Я думаю, наша миссия заставит нас поторопиться”, - сказал я.


“Наш трехлетний сын находится в руках французского полицейского-ренегата на Сан-Доминго”, - объяснила Астиза.


“Что? Твоего мальчика забрали лягушки?”


“Они хотят обменять его на секрет”, - сказал я. “Проблема в том, что мы не знаем, в чем секрет, и нам нужно это выяснить”.


“Это самая отвратительная вещь, которую я когда-либо слышал. Французы! Вы знаете, что мы какое-то время удерживали Мартинику и вбивали в нее английский смысл, когда возвращали ее во время последнего мирного процесса? Глупый поступок. Думаю, вернуться и обстрелять его. ”


“Что нам действительно нужно, так это информация и проезд”, - сказал я.


“Да, да. Что ж, давай перекусим, а потом я покажу тебе сахарные заводы, Гейдж. Я думаю, стратегия составления заговора лучше работает после переваривания ”.


Как и the room, наше застолье было частичной копией Английского - нелепый рог изобилия сытных блюд в прозрачную жару. На ужин были тушеная баранина, горячие и холодные куски говядины, горячая и холодная рыба, черепаховый суп, маринованные огурцы, белый хлеб, имбирные сладости, жареная ржанка и голуби, ветчина и ломтики ананаса. Там были сладкое желе, хлебный пудинг, сливки, кофе, чай и полдюжины вин и ликеров. Один слуга был одет как английский дворецкий, на его лице выступили капельки пота, но другие чернокожие мужчины и женщины сновали туда-сюда, одетые в подержанный ситец и босиком. Огромные пальмовые листья продолжали отгонять мух, в то время как открытые окна и двери впускали не только легкий ветерок с острова, но и кошек, собак, снующих ящериц и курицу, которая клевала крошки на полу и была проигнорирована всеми участниками.


“Эта новая война - наш шанс изгнать французов с этих островов раз и навсегда”, - продолжал Ливингстон. “Лихорадка уничтожает их войска в Сан-Доминго. Я верю, что их поражение - Божья воля. Наказание за царство террора ”.


“Они надеются продать Луизиану Соединенным Штатам”, - сказал я.


“Неужели они сейчас! В Америку? И что ты будешь с этим делать?”


“По оценкам президента Джефферсона, потребуется тысяча лет, чтобы все утряслось”.


Мой совет “ пусть Англия этим воспользуется. У вас, американцев, и так достаточно проблем с управлением тем, что у вас есть. Как мне сказали, порочные выборы. Ложь, памфлетизм и демонстрации черни. Когда-нибудь ты захочешь вернуть Корону, помяни мое слово.”


“Здесь, на острове, у нас есть несколько лоялистов, которые ждут этого счастливого дня”, - добавила леди Ловингтон.


“Наша независимость была подтверждена международным договором двадцать лет назад”.


“Я все еще исправляю ошибки, которые совершил сорок лет назад!” Наш ведущий захохотал.


Было пять часов, тени удлинялись, когда губернатор повел нас на экскурсию по своей плантации. Его жена предложила развлечь Астизу в доме, но она отказалась, предпочтя пойти со мной. Я знал почему. Она находила домашнюю болтовню скучной. А после неудачной продажи изумруда в Париже она не доверяла мне одному.


Я просто поковырялся в еде, но все равно чувствовал себя раздутым из-за жары. Я был не один. Три четверти еды было отправлено обратно нетронутым, предположительно, съеденное рабами, счастливыми извлечь выгоду из попыток европейцев сохранить домашние обычаи.


Мы сели на лошадей и отправились в путешествие по полям, потрясающей синеве неба, затуманенного дымом и пылью.


“Сахар, мистер Гейдж, - это единственное, что приносит здесь прибыль”, - сказал губернатор, когда мы степенно ехали к мельнице. “Выращивание занимает до восемнадцати месяцев, его мучительно трудно добывать и дорого перевозить. Что делает это возможным, так это рабство, и британские аболиционисты, стремящиеся положить конец торговле, стремятся, сэр, положить конец процветанию богатейших колоний империи ”.


“Капитан Динсдейл сказал то же самое”.


“Вот почему восстание в Сан-Доминго вызывает такую тревогу”.


“Сколько у вас рабов?” Мы были тремя бледными, вспотевшими инспекторами, белыми, как глазурь, путешествующими по темному шоколаду земли и кожи.


“Двести, и они составляют большую часть моего капитала. Больше, чем мои стада, больше, чем мои лошади, больше, чем мои сахарные заводы, и больше, чем мои дома. Даже Лувертюр настаивал, чтобы освобожденные чернокожие Сан-Доминго продолжали работать на плантациях. Он знал, что альтернативы нет. Ему нужны были деньги, чтобы купить оружие и порох в Америке, а единственным источником денег был сахар. Лишить черных было бы все равно что разобрать мачты, паруса, такелаж, пушки и балласт корабля. Это невозможно, сэр. Это невозможно сделать ради них и нас самих.”


Мы подошли к голой вершине холма. Там возвышалась ветряная мельница с покатыми каменными стенами высотой в пятьдесят футов. Напротив лопастей мельницы было огромное бревно длиной с грот-мачту. Она вела от оси парусов большой ветряной мельницы на вершине башни вниз к дорожке в земле. Теперь я увидел, как аккуратно были выровнены лопасти каждой башни в соответствии с преобладающим ветром. Древесина работала как огромный румпель, толкая землю так, что верхушка мельницы поворачивалась лицом к направлению ветра. Изнутри сооружения доносился громкий скрежет, когда тростник подавался в прессы мельницы для выжимания коричневого сока.


Мы спешились и вошли в полумрак. Там было еще жарче, пассаты не проникали внутрь. Ослов, нагруженных последним урожаем сезона, вели во мрак, на их спинах была небольшая гора собранного тростника весом более двухсот фунтов. Пеньковые веревки, которыми он был закреплен, ослабли, и их ноша каскадом упала на пол мельницы. Затем рабы загрузили тростник в шестерни ветряной мельницы, и сок, брызгая, попал в жестяной желоб внизу.


Я привык быть дружелюбным, и я подумал, что мог бы что-нибудь сказать этим потным рабочим, но они игнорировали нас так же полностью, как работающих муравьев, их глаза были устремлены только на своего зловещего, огромного чернокожего надсмотрщика в углу, который держал свернутый кнут. Движения рабочих были срежиссированы шестеренками и роликами. Я не мог понять, что они говорили друг другу; их жаргон представлял собой ломаную смесь английского и африканского, с примесью французского и испанского, причем все с сильным акцентом.


Мне хотелось попытаться наладить общение, как-то преодолеть нашу пропасть человечности, но что я мог сказать? Я наблюдал за жестоким мастерским, от которого не было никакой надежды на избавление. Остроты нас, хозяев, - а судя по цвету моей кожи, я был одним из них, - были так же неуместны для этих рабов, как болтовня Марии-Антуанетты о выпечке. Французам удалось подавить восстание в Гваделупе, вдохновленное языком французской и американской революций, но только путем поджаривания зачинщиков на открытом огне, как свиней на вертеле. Свобода была ограничена только одним цветом.


Конституция моей собственной страны гласит примерно то же самое: ни один чернокожий мужчина или женщина не могут голосовать. Поэтому я чувствовал себя неадекватным жаре, вони и жестокости, участником системы, о изобретении которой я не имею права говорить. Мораль подсказывала мне говорить как аболиционисту, но практичность советовала мне держать рот на замке. Мне нужно было сотрудничество Ловингтона - то есть поездка на корабле к месту восстания рабов в Сан-Доминго - чтобы спасти моего сына. Я обдумывал, что бы такое сказать.


Я был удивлен, увидев блестящий, хорошо заточенный кортик, висящий возле мельничных валков. “Вы рискуете давать своим рабочим оружие?” Наконец я спросил губернатора, указывая на меч.


“Надсмотрщик должен отрубить им руки”, - сказал он как ни в чем не бывало. “Если они тянутся слишком далеко вперед, ролики цепляются за их пальцы, и давление неумолимо втягивает их внутрь, их головы раздавливаются, как дыни. Я теряю ценное имущество, а корыто с соком испорчено кровью. С другой стороны, однорукого раба все еще можно обучить выполнять легкую работу по дому. Я полирую меч, чтобы напоминать им об опасности. Некоторые из них глупы. Или неосторожны. Я даю им понять, что за повышение уровня сахара в крови их ждет порка.”


“Конечно, вы могли бы изобрести более безопасный механизм”, - сказала Астиза.


Он был раздражен. “Я не механик, мадам”.


“Горячая работа”, - сказала я более дипломатично, пытаясь сменить тему. Я чувствовала, что побывала на экскурсии по Дантову аду.


“Для африканцев это терпимо. На самом деле они ленивы, им наплевать на мою прибыль, сколько бы я их ни увещевал. На самом деле они вообще не хотят работать ”. Он, казалось, был озадачен этим, постукивая хлыстом по собственному бедру. “Пойдем, я покажу тебе, где по-настоящему тепло”.


Мы прошли по соседству с кипящим домом, прямоугольным каменным зданием, по форме напоминающим казарму. Воздух над ним дрожал от жары внутри. Внутри была длинная, темная, ярко освещенная галерея. “Вот по-настоящему горячая работа, мистер Гейдж. Израэль, это мое самое ценное достояние, потому что котельщик производит или снижает качество сахара”.


Пять огромных медных котлов висели над ямой с тлеющими углями. Этот Израэль, раздетый до набедренной повязки, ходил между котлами, из которых шел пар, наливая сок тростника половником в первый и самый большой, удаляя вскипевшие примеси, а затем разливая очищенный остаток по очереди в каждый горшок поменьше, пока сахарный сок не стал густым и вязким.


“Из галлона сока мы можем получить фунт мускатного сахара”, - сказал Ловингтон. “Сироп взбивают с лаймом, чтобы он стал зернистым. Непосредственно перед кристаллизацией сиропа в котле должен определиться с моментом и перелить его половником в резервуар для охлаждения. Эта работа более опасна, чем на мельнице, потому что горячий сироп может прилипнуть, как смола, и прожечь вас до костей. Израиль там движется как менуэт, не так ли? На самом деле, я дирижирую в Карлайле великолепным танцем. Тростник должен быть измельчен в течение нескольких часов после нарезки, чтобы сахар не испортился, а затем у сока есть всего несколько часов для подачи в котлы, прежде чем он забродит. Мы работаем здесь днем и ночью вот уже три месяца. ”


“Что происходит, когда вы не собираете урожай?”


“Мы сажаем, сжигаем, пропалываем, вносим навоз и ремонтируем”.


“Есть ли у рабов религия?” Спросила Астиза. Это казалось отступлением от темы, но у нее был большой интерес к этой теме.


“Африканское колдовство, в основном, с обрывками Евангелия, которые они впитали. Мы пытаемся препятствовать этому, но они проводят свои собственные церемонии в лесу. Знаете, именно после одного из таких лесных шабашей в Сан-Доминго вспыхнуло восстание.”


“Ты веришь, что у рабов есть души?”


Он покосился на мою жену, явно не привыкший, чтобы женщина задавала подобные вопросы, или вообще чтобы рядом была женщина. “Я плантатор, а не проповедник, миссис Гейдж. Мы действительно пытаемся познакомить их с их Спасителем ”.


“Значит, на небесах есть рабы”.


Губернатор решил проигнорировать ее и повернулся ко мне. “Итак. В основном мы поставляем мусковадо, или коричневый сахар, который в Англии дополнительно рафинируют, но если мы закроем охлаждающую емкость увлажненной глиняной крышкой с отверстиями в дне, чтобы вытекла патока, мы сможем получить глинистый сахар чистейшего белого цвета. Однако процесс занимает четыре месяца, и только на Барбадосе много глины. На Антигуа мы в основном просто сливаем патоку с коричневого сахара и используем ее для приготовления рома. Я управляю фермой и фабрикой, пасу стада, чтобы прокормить всех нас, и надзираю за бондарями, плотниками, медниками, кузнецами и прислугой. Свободные чернокожие собираются выдержать это самостоятельно? Я думаю, что нет. Белый человек руководит, а черный трудится. Африканец Итан счастливее всего в рабстве. Каждый мчится на свое место.”


“Однако, когда им дают выбор, они, похоже, предпочитают не выполнять работу животных”, - заметил я. “Они становятся торговцами. Или солдатами. И, судя по всему, в Сан-Доминго они побеждают лучшие войска, которые Франция может направить против них ”.


“Болезни и климат побеждают французов. Мы, англичане, выбиваем суеверия и дикость из негров. То, что мы делаем, - дело Божье”.


Я заметил, что всякий раз, когда люди хотят оправдать свои желания, они приписывают свой выбор Богу. Чем низменнее амбиции, тем больше они клянутся, что таково желание Всемогущего, и именно самые жадные наиболее энергично настаивают на том, что их алчное накопительство - это воля Создателя. Судя по тому, что утверждается, Бог благословляет армии обеих сторон, королей без разбора, а бедных - вообще. Бен Франклин и Том Джефферсон оба скептически относились к этому грузовику, но даже они, казалось, надеялись, что есть некое божество или предназначение, придающее жизни смысл. Я знал, что некоторые рабы обратились в христианство, но их новый бог, похоже, не улучшил их участь, и мне было интересно, что они думают о судьбе. На что была похожа жизнь, когда ты трудился как животное, без надежды на перемены? “Это, конечно, должно быть сложно организовать”, - сказал я, нуждаясь в Ловингтоне как в союзнике.


“Осуждайте нас только тогда, когда вы готовы прекратить есть сахар”, - ответил Господь. “Ваши южноамериканцы понимают, что я имею в виду. Спросите своих виргинцев. Спросите своего президента Джефферсона. Французы колеблются между анархией и тиранией, Гейдж, и не должны победить. Мы с тобой им не позволим ”.


“Которая приводит нас на Сан-Доминго”. Мне нужно было беспокоиться не только о судьбе гонок, но и о пропавшем сыне, и каждая минута экскурсии по фабрике замедляла мои поиски Гарри.


Он кивнул. “Давай поедем туда, где нас не смогут подслушать черные”.


“Я не могу их понять. Они могут понять нас?”


“Больше, чем ты думаешь”.


Мы свернули на тропинку через тростниковые поля к скалистому выступу, с которого открывался вид на лесистую долину. За ним простиралась глубокая синева Карибского моря, его отмели цвета ангельских глаз, его пляжи, казалось, вылитые из произведенного сахара. Каким мог бы быть такой остров при менее безжалостной экономике? Даже на ветру я продолжал потеть в пальто и жилете, необходимой униформе при посещении губернатора. Я продолжал потягивать из своей фляжки.


“Сидни Смит сказал мне, что вы последний, кто видел Лувертюра живым”, - сказал Ловингтон. “Это правда?”


“Да. За исключением охранников, которые убили его, я полагаю”.


“В своем вступительном письме Смит сказал, что вы нашли часть древнего сокровища, которое, по мнению французов, может содержать стратегические секреты”.


“У хама по имени Леон Мартель, очевидно, богатое воображение, но да”.


“Ты знаешь, где остальные сокровища?”


“Нет”. Я подумал, что лучше не упоминать загадочную подсказку Лувертюра; пусть это будет карточкой, которую мы с Астизой оставим себе, пока не узнаем больше. “Но если Черный Спартак знал, возможно, другие черные в Сан-Доминго тоже знают. Вот почему вы должны отправить нас туда ”.


“Я слышал, они хотят назвать это Гаити. Представьте себе, что они выбирают себе имя”. Он был задумчивым человеком, который подозревал, что его образ жизни ускользает по мере того, как мы вступаем в современный девятнадцатый век. Все стареют, и всех нас в конечном итоге побеждают перемены.


“Мне нужен проход на остров, чтобы я мог связаться с их генералами”, - сказал я. “Я так понимаю, что командование взял на себя человек по имени Дессалин”.


“Черный мясник. Хуже, чем Туссен Лувертюр”.


“Но и победитель тоже. Французы отступают”.


“Да”. Ловингтон закусил губу.


“Я узнаю все, что смогу, у французов, обменяю это у Дессалинов на их собственные секреты и узнаю, существует ли это сокровище и как его достать”.


“И что потом?”


“Обратитесь за помощью к своему гарнизону, чтобы забрать его”. Это была ложь, но необходимая. Я понятия не имел, кто одержит верх, если чернокожие, французы и англичане сразятся за сокровища, но я не видел, чтобы кто-то из них заслуживал этого больше, чем я. Я надеялся использовать тайну ее местонахождения, чтобы вернуть Гарри и изумруд задолго до того, как до них доберутся остальные, а затем забрать все, что смогу унести. Я бы также отомстила Мартелю, убив злодея, как только у меня появится мой мальчик.


“Как вы собираетесь убедить Дессалина?” спросил губернатор.


“Во-первых, я американец, а чернокожие полагались на торговлю с моей страной все десятилетие своего восстания. Они послушают. Во-вторых, я пытался спасти Лувертюра, и им будет любопытно узнать о его судьбе. В-третьих, я собираюсь шпионить за французами и предложить свой военный опыт их негритянским стратегам ”.


“Ты собираешься помочь черным победить?” От этой мысли ему стало не по себе.


“Чтобы помочь Британии победить французов. Это игра врага и союзника. Ты это знаешь”.


Он неохотно кивнул. “Ты белый. Дессалин может просто насадить тебя на кол, как и многих других”.


“Но приветливый”. На самом деле, я боялся ехать в Сан-Доминго, но разве у меня был выбор? “Как только мы сдадим позиции французов, все могут захотеть нас повесить. Чума поразила их всех. Они не должны были забирать моего сына ”.


Астиза улыбнулась, услышав это, и наш хозяин заметил это подтверждение.


“Твоей жене следует остаться здесь. Леди Ловингтон была бы рада компании”.


“Вы очень добры”, - сказал я, чтобы избавить Астизу от необходимости отвечать.


“Вы найдете Карлайл очень удобным, - сказал ей губернатор. “И безопасным”.


“Я больше забочусь о безопасности моего сына, чем о своей собственной”.


“Да”. Я был удивлен, что он не настаивал на том, чтобы она занимала место женщины, но он был по-своему проницателен и, возможно, не очень хотел, чтобы мой супруг внушал своей жене странные идеи. “И в том, чтобы отправиться туда со своим мужем, есть одно преимущество”.


“Что это?”


“Французский командующий Рошамбо питает слабость к дамам”.


“Что ты имеешь в виду?” Спросила я, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду.


“Он сын генерала, который помог вашей стране завоевать независимость в Йорктауне, но у него нет ни ума, ни характера своего отца. Его стратегия - террор, который объединил против него весь остров. Женщины отвлекают его от беды ”.


“Ты хочешь, чтобы я занимался проституцией со своей женой?”


“Я думаю, он предлагает мне снова сыграть роль”, - сказала Астиза.


“Вот именно. Рошамбо - слабость французов, а не их сила. Вместо того, чтобы возглавлять атаку на Дессалина, он устраивает балы и карнавалы. Если вы хотите изучить стратегические позиции Франции, я полагаю, миссис Гейдж может узнать больше с помощью флирта, чем вы с альбомом для рисования и телескопом. ”


Ну, она уже выдавала себя за наложницу Лувертюра. И нам нужно было что-нибудь взять с собой в Дессалин. “Флирт, не более того”.


“Конечно”.


“Я знаю, где провести черту, Итан”.


“Рошамбо управляется своими эмоциями”, - сказал Ловингтон. “Такой человек уязвим”.


Это была ужасная идея, но это было не так. Астиза скорее отрубила бы себе руку, чем застряла на недели или месяцы с аристократической дурочкой вроде леди Ловингтон. Ей не терпелось поохотиться за Гарри, и она сама кастрировала бы Леона Мартеля, если бы у нее был шанс. Ее волшебница грези в трюме корабля предупредила ее о некоторых вещах, и она хотела манипулировать судьбой, совершая неожиданные поступки. И я был бы рядом, чтобы защитить ее честь. “Несомненно, этот французский генерал слишком осторожен, чтобы ухаживать за женой американского дипломата”, - сказал я.


“Напротив, я думаю, что превращение мужчин в рогоносцев доставляет ему такое же удовольствие, как и сам секс. Он безнаказанно ложится в постель под защитой своих солдат”.


“Это не обнадеживает”.


“Итан, это никогда не зайдет так далеко; я только притворяюсь”.


Я вздохнул. “Да. Что вообще может пойти не так?”


Астиза повернулась к губернатору. “Вы должны доставить нас на Сан-Доминго”.


Ловингтон кивнул. “У вашей жены решительный склад ума”.


“Это один из способов выразить это”.


“Мы захватили французский капер. Мы доставим вас на Кап-Франсуа на нем, все еще изображая судно-лягушку. Вы оба доберетесь до берега как дипломаты-янки ”.


“Тогда все улажено”, - сказала она.


“У меня нет права голоса мужа?”


“За что ты голосуешь, Итан?” Она держалась прямо, как рыцарь.


Что ж, было достаточно ясно, каким должен был быть мой ответ. Я неохотно отдал ей честь. “Что ты используешь свое обаяние, чтобы найти нашего сына, чтобы я мог пристрелить Мартеля раз и навсегда. Может быть, и этот Рошамбо тоже. Я буду целиться низко. ”


“И вам снова предстоит сыграть героя, мистер Гейдж”, - сказал Ловингтон. “Шпион во французском лагере и искатель приключений в джунглях, вступивший в сговор с дикими черными повстанцами на подожженном острове”. Он просиял. “Конечной целью которой является, давайте внесем ясность, обеспечение безопасности Карлайла”.


Часть II


## Глава 17


Желтая лихорадка начинается с острой боли. Не только в животе и пояснице, но, как ни странно, в ступнях и глазницах. Кажется, что глазные яблоки вот-вот взорвутся, рассказывали мне пострадавшие в Сан-Доминго. Затем они остекленевают и из них текут слезы.


В каждом случае наблюдается одинаковая прогрессия. Лица краснеют. Бушует лихорадка. Больным трудно дышать, они боятся удушья, пыхтят от ужаса. Густая бело-желтая жидкость покрывает язык и зубы, рвота желтая, кал красный. Рот покрывается черной коркой. Пациенты не могут пить. Раны открываются спонтанно, воспаленные и устрашающе глубокие. Тело как будто растворяется изнутри, а вес нанесенного ущерба уменьшается вдвое.


Более ужасную болезнь трудно себе представить.


Как ни крути, пациент выздоравливает, или кажется, что выздоравливает. Обычно этот подъем лишь сигнализирует о конце. Несколько часов передышки, а затем начинаются мучительные спазмы, носовое кровотечение и слабеющий пульс. Жидкость хлещет изо всех отверстий. По словам одного врача, тело “уже является трупом”. Врачи мало что могут сделать, кроме как откачивать пинты крови в тщетной попытке сбалансировать функции организма. Во французских больницах к каждой койке прилагалась чаша с кровью.


Кровотечение никогда не проходит. Единственное, что можно сказать об этом лекарстве, так это то, что оно приближает конец. Солдаты рассматривали заключение в больнице как смертный приговор. Из десяти заразившихся этой болезнью девять умерли.


Врачи потерпели поражение. Затем они тоже умерли.


Таков был ужас, уничтоживший карибские легионы Наполеона. Бонапарт набрал два полка польских наемников, и половина из них погибла в течение десяти дней после высадки. Прибыло шведское судно с военным снаряжением; срок годности всех членов экипажа истек, кроме юнги. Вновь прибывшие французские офицеры погибли так быстро, что те, кто уже был на острове, избегали с ними дружить, чтобы через неделю новый товарищ не оказался в саване. То, что французы называли mal de Siam, названное в честь похожих лихорадок, наблюдавшихся в королевствах Азии, отступило в более прохладные зимние месяцы. Но она обрекала на провал каждую кампанию и превращала в посмешище каждый марш. Белая раса казалась проклятой.


Остатки французской мощи отступили в Кап-Франсуа на северном побережье Гаити, кольцо укреплений держало их бывших рабов на расстоянии. Здесь они выстояли и зачахли. Большая аллея деревьев, которая вела в город с плантаций, была оголена, пальмы срублены, чтобы сделать брустверы. Между пнями виднелись кресты и свежевыпаленная красная земля могил, заполненных и ожидающих своего часа. Тех немногих рабов, которым не удалось сбежать из города, заставляли каждый день рыть десятки новых ям в ожидании, что вскоре их заполнят их хозяева.


Болезнь усиливалась влажным летом, и, по мнению врачей, причиной болезни были миазмы воздуха, поднимающиеся с болот. Но по мере того, как продовольствия становилось все меньше, а осада продолжалась, то, что англичане называли желтым джеком, сохранялось и в более прохладные месяцы октября и ноября. Французская аристократия устраивала взволнованные празднования, чтобы отогнать отчаяние. По мере того как винные погреба пустели, кураж все больше и больше зависел от рома.


Здесь, в этом солнечном доме смерти, мы искали нашего сына Гарри и его похитителя Леона Мартеля. Было начало ноября. 6 июня в его отсутствие мы отпраздновали его третий день рождения и молились, чтобы он был достаточно здоров, чтобы увидеть четвертый. В 1803 году не было ничего более обыденного, чем смерть маленьких детей. Для Астизы разлука была агонией. Для меня это означало вину и гнев. Я осуждала себя за то, что не смогла лучше защитить нашего мальчика, и терзалась под непривычным седлом ответственности. Я был отцом, но пока только номинально.


С моря Кап-Франсуа по-прежнему представлял собой приятную панораму многих тропических городов. Широкая бухта на северном побережье Сан-Доминго была окружена обсаженным пальмами бульваром у кромки воды, который назывался Набережная Луи - название, оставшееся со времен роялистов. Город позади был похож на театральную декорацию, его узкая плоская площадка пригодной для застройки земли служила верандой перед крутыми зелеными горами. Он переливался на солнце, словно подсвеченный для пущего эффекта.


Рядом с причалом располагался ряд крепких складов из кирпича и камня с красными черепичными крышами, какие можно встретить в европейском порту. В более счастливые времена этот портовый район был переполнен фургонами с ромом и сахаром, шикарными экипажами, аукционами рабов и быстрой торговлей: плантаторы острова получали в среднем более высокие годовые доходы, чем когда-то хвастались французские роялисты у себя на родине, а колонисты-нувориши тратили свои деньги так же быстро, как они поступали. Роскошная мебель будет доставлена с паромных баркасов. Из парижских магазинов прибыли сундуки с платьями, а чайная и столовая посуда была упакована из Китая после транзита по Европе. Поезда с закованными в цепи африканскими пленниками тасовались для досмотра, точно так же, как я тасовался в цепях в Триполи. Их раздевали догола и тыкали, как кусочками фруктов.


Но теперь, после десятилетия войны, склады и фабрики были закрыты ставнями. Набережная выглядела уставшей и грязной, усеянной сломанными тележками, которые никто не потрудился починить. Повсюду лежали груды мусора. Бездомные чернокожие разбивали там лагерь в соломенных шалашах, их владельцы умерли от резни или лихорадки. Эти негры бежали не потому, что боялись быть призванными Дессалином и его повстанцами за пределами укреплений. На них больше никто не претендовал, потому что им нечего было делать, и не осталось еды, чтобы прокормить их. Они добывали пищу, воровали и ждали падения города.


За набережной виднелись католические шпили и сеть улиц, аккуратных, как римский лагерь, ведущих к правительственным домам, казармам, паркам и плацу. Позади всех возвышались тропические горы, настолько крутые, что образовывали естественную стену, высоту которой подчеркивали облачные башни, раскинувшиеся подобно оперным занавесам и расцвеченные радугами. Переплетение джунглей и скользкой грязи было настолько крутым, что попытка атаковать с этого направления была стратегически невозможна для большой армии. Во время дождя грязные потоки стекали с холмов и через город.


Однако на востоке с гаитянской равнины, которая когда-то была богатой сетью плантаций, вытекала река. Между этой рекой и защитными горами Кап-Франсуа был почти плоским и открытым к рассвету. Там, казалось, бесконечно простирались старые сахарные поля, и там рыскала армия повстанцев. Французские валы и редуты, построенные из наваленной земли, бревен и камней, змеились от реки к горам, защищая эту последнюю французскую столицу, трехцветные флаги отмечали позиции пушечных батарей. За ней виднелись столбы дыма и, как предположили мы с Астизой, печально известный жестокостью генерал, которого мы должны были искать, если хотели узнать больше о сокровищах Монтесумы. Если Туссен Лувертюр был Черным Спартаком, то Жан-Жак Десалин изображался своими последователями как Черный Цезарь, а его врагами - как Черный Аттила.


Нас переправили на берег с захваченного капера, предоставленного лордом Ловингтоном, английская команда спустила с корабля французский флаг, пока не смогла выбраться обратно из гавани.


На ступеньках причала мы сообщили властям, что бриг "Тулон" направлялся из Чарльстона на Мартинику и высадил меня и мою жену с дипломатической миссией. С разрешения Бонапарта я должен был оценить, удастся ли французам удержать Сан-Доминго, и, если нет, дать рекомендации американскому и французскому правительствам относительно распоряжения Луизианой.


Это было достаточно правдоподобно. Однако часовые смотрели на нас так, словно мы заблудились.


Почему нас выбросило на берег в Аиде?


Каким чудом, должно быть, когда-то был Париж на Антильских островах! Чистая, теплая вода плескалась о замшелые каменные ступени, которые вели от пристани к каменной площади между городом и морем. Залив был цвета голубого сапфира, мелкий песок - золотистый. Каменная балюстрада, достойная Версаля, отмечала периметр волнореза, но после долгих лет войны она была испорчена, от пушечных и мушкетных выстрелов отлетели щепки. Декоративные колонны поддерживали то, что когда-то, должно быть, было приветственным памятником, но и эта скульптура была снесена взрывом, как нос Сфинкса. Другие королевские статуи в парках были без голов - напоминание о революции, произошедшей дюжиной лет назад.


Справа от нас, или к западу, находился каменный форт. Армия Леклерка взяла его штурмом, чтобы отбить Кап-Франсуа у повстанцев почти два года назад, и он был недавно отремонтирован после бомбардировки. Из амбразур торчали черные пушки, но солдат было не видно, артиллеристы держались подальше от солнца. Меня поразила дремотная тишина этого места, города, ожидающего конца.


Французский лейтенант по имени Левин был вызван из форта для изучения привезенных мной поддельных документов. Антигуанский офис лорда Ловингтона помог изготовить французские и американские документы, подтверждающие мой дипломатический статус.


“Ваша миссия устарела, месье”, - сказал он. Он обращался ко мне, но смотрел на мою жену, в его глазах была смесь признательности и размышления. Возможно, он ожидал, что я умру от желтой лихорадки в течение нескольких дней, избавившись от раздражения мужа. Я пожелала ему такой же чумы. “Нам сказали, что Луизиана была продана Америке в конце этой весны”.


Новости распространяются медленно, поэтому мое удивление было искренним. “Если продажа Луизианы уже завершена, я не могу быть счастливее”, - величественно сказал я. “Я приложил руку к началу переговоров, и теперь могу поставить себе в заслугу успех”.


“Дело не только в этом, месье. С возобновлением войны между Англией и Францией наше положение здесь еще более шаткое. Британская блокада может привести к нашему поражению. Я должен предупредить, что вы подвергаете свою жену серьезной опасности, привозя ее сюда. ”


Я повернулся, чтобы окинуть взглядом море. “У моей жены свои мысли, и я не вижу никаких британских кораблей”. Это была моя маленькая шутка, поскольку я смотрел прямо на маскирующийся Тулон. “Но я хотел бы представить моему американскому правительству самую свежую оценку, какую только возможно. Возможно ли получить интервью с командующим генералом Донатьеном-Мари-Жозефом де Вимером, виконтом де Рошамбо?”


Левайн снова взглянул на Астизу, как будто подумал, что это не самая лучшая идея. “Я уверен, что что-нибудь можно устроить”, - тем не менее сказал он. “Вам нужно жилье?”


“Не могли бы вы предложить еще функционирующий гостевой дом?”


“Это функционирует. Просто”.


Лейтенант вызвал экипаж. Наш гардероб был скромным, но мы позаимствовали у Ловингтона большой пустой сундук, чтобы выглядеть как дипломаты с тяжелым багажом. Наш чернокожий наемник вопросительно посмотрел на нас, когда поднимал контейнер в машину. Нам следовало бы набить его дополнительными одеялами, но теперь уже слишком поздно. Затем раздался щелчок кнута, и мы с Астизой въехали в город.


В то время как главные бульвары были вымощены булыжником, большинство боковых улочек были грязными или, когда шел дождь (который был почти ежедневно), слякотными. Некоторые здания были сложены из камня, такого же прочного, как у немецкого бюргера, но большинство были деревянными островными колониями, укрепленными на столбах в нескольких футах от земли. Под ними скрывались пальмовые листья, мусор и пиломатериалы.


“Сваи пропускают ветер и воду”, - сказал нам наш чернокожий водитель на французском с сильным акцентом. “Ураган тоже”.


Здания были в основном двухэтажными, с непрерывной аркадой вдоль нижнего этажа, которая проходила над землей подобно плавающему тротуару. Из спален наверху выступали узкие французские балконы с железными перилами, достаточно большие, чтобы обитатель мог выйти из спальни, чтобы обозреть мир, развесить белье или опорожнить ночной горшок. Цветы высыпались из посадочных ящиков, выглядевших потрепанными из-за стресса осады, а краска отслаивалась от влажности.


Несмотря на влажный упадок и стресс войны, белые (некоторые из них французы по происхождению, а некоторые местные креолы, как, например, жена Наполеона Жозефина) одевались элегантно, хотя и нелогично. Даже в самую жару здесь было множество великолепных синих мундиров, фраков и платьев, которые закрывались до самого горла, отражая новую моду. По крайней мере, гражданские шляпы были широкополыми и часто белыми или соломенными.


Больше всего привлекали внимание цветные. Даже в осажденном городе было по меньшей мере на треть чернокожих и мулатов из домашней прислуги, полевых рабов и свободных людей, которые не присоединились к восстанию. Худшие были в лохмотьях, но население Кап-Франсуа, состоящее из представителей разных рас, составляло вторичную аристократию, которая была более изысканно одета. Существовала сложная градация цвета с самой светлой кожей, подчеркивающей высочайший статус. Четвероногие были потомками мулата и белого, мустье - четвероногого и белого, а мустефино, лучшие из всех цветных, происходили от белых и четвероногих - на семь восьмых европейцев, но все еще “цветных” по обычаю и закону. Отношения между представителями этой палитры кожи когда-то регулировались так же точно, как придворный ритуал, и теперь привычки рушились. Даже самый красивый загар был захвачен невероятно сложной войной.


Когда в 1791 году началось восстание, объяснил Ловингтон, в Сан-Доминго насчитывалось примерно тридцать тысяч белых, сорок тысяч мулатов и более полумиллиона чернокожих рабов. За последние двенадцать лет все три расовые группы временами вступали в союз или враждовали друг с другом, создавая временные партнерские отношения с вторгшимися испанцами, англичанами и французами. Бойня была встречена ответной резней, а победы - предательством. Многие богатые уже бежали, и я видел, как некоторые беженцы высаживались на берег два года назад в Нью-Йорке.


Но какое великолепие человеческой кожи все еще витало в этом городе! Люди передвигались здесь медленно, но плавной походкой, чарующей своей грацией, покачивание женщин подчеркивало бедра и бюст. По сравнению с ними белые войска казались неуклюжими, а их красота поражала разнообразием цветов - от кремового до орехового, какао, кофе, шоколада и эбенового дерева. Зубы у них были блестящие, шеи высокие, мускулы гладкие, осанка прямая, а некоторые цветные мужчины и женщины носили сказочные шляпы, увенчанные оперением, ярким, как у попугаев. В более веселые времена это был бы рай.


Кап-Франсуа, однако, демонстрировал изношенность войной. Краски было невозможно достать. Кирпичи были изъедены выстрелами, когда город был взят чернокожими в 1793 году, а затем возвращен французами в 1802 году, с многочисленными боями между ними. Несколько блоков были покрыты почерневшими гильзами. Даже в тех кварталах, которые все еще были заселены, разбитые окна заколачивали, а не ремонтировали, потому что там было мало стеклопакетов и меньше стекольщиков. Мусор лежал кучами, потому что вывозить его в сельскую местность было слишком опасно, а рабы, выполнявшие эту работу, сбежали. Во всем городе стоял резкий запах гнили, нечистот и дыма, смешанный с спасительным запахом моря.


“Это место пахнет болезнью”, - пробормотала Астиза. “Я боюсь за Гора, если это чудовище привело его сюда. Мартель не медсестра”.


“А Гарри - сущее наказание. Я надеюсь, он разозлил своего похитителя. Может быть, к этому времени дьявол хочет вернуть его обратно”. Это была слабая попытка пошутить, но нам нужно было поднять себе настроение.


Мое тайное беспокойство, однако, заключалось в том, что мой трехлетний ребенок довольно хорошо приспособился к неволе и похитителю и почти совсем не помнил своего отца.


В Кап-Франсуа также пахло фермерским двором. На некоторых сгоревших участках теперь содержались загнанные животные, предположительно привезенные в город на корм. Там были коровы, ослы, овцы и куры. Козы и свиньи бродили свободно. Мухи жужжали над кучами навоза.


Площади города по-прежнему были геометрически засажены пальмами, которые затеняли лохматые газоны и скульптурный кустарник. Но вместо скульптур здесь были виселицы, на которых подвешивали мятежников. По пути из порта в гостевой дом мы прошли мимо трех разлагающихся черных тел, трупы развевались на ветру, как флюгера. Никто, кроме нас, не удостоил их даже мимолетным взглядом.


Мы сняли квартиру на улице Эспаньол, недалеко от Дома правительства, где мы должны были найти Рошамбо. Британцы выделили немного денег на расходы, поскольку в остальном мы были бедны; как же мне не хватало моего изумруда! Хорошо, что в этом осажденном городе почти нечего было купить, раз уж наше пособие было таким скромным: я всегда чувствовал себя стесненным, выполняя государственную работу, лучше заниматься торговлей и азартными играми.


“Кажется, все чего-то ждут”, - сказала Астиза, садясь на кровать.


Гостевой дом был ветхим из-за запущенности, ставни были сломаны, а маленькие зеленые ящерицы цеплялись за его стены. Горничные были угрюмыми, полы грязными. Мои мечты о том, чтобы стать богачом, снова рухнули, в то время как невообразимые богатства ацтеков манили куда-то в Карибское море.


Пришло время шпионить.


Я посмотрел в сторону штаб-квартиры Рошамбо. В сотне ярдов от ее двери стояла гильотина, лезвие которой сверкало на солнце.


## Глава 18


Пока мы ждали аудиенции у французского генерала, Астиза и я составили план знакомства с Кап-Франсуа, надеясь увидеть нашего сына. Учитывая ее интерес к религии, она начинала с церкви и расспрашивала о сиротах, беглецах или случайных прихожанах. Я не думал, что Леон Мартель может оказаться на скамье подсудимых или в исповедальне, но вполне возможно, что своенравный ребенок или недавно прибывший взрослый с плохим характером могут привлечь внимание монахинь.


Учитывая прошлое Мартеля, я думала, что поисками по борделям было бы более вероятно найти его, чем охотой по соборам, но я была замужем достаточно долго, чтобы знать, что не стоит предлагать это в качестве начала. Вместо этого я решил изучить военную географию города в надежде найти что-нибудь полезное, что можно было бы взять с собой в Дессалин. Я понятия не имею, как мы пересекли французские границы и попали к этому негру Ганнибалу, но мой опыт подсказывает, что если заглянуть в медвежью берлогу, то можно обнаружить медведя, что случилось во время моего пребывания у племени дакота сиу. Я не верю, что все всегда получается, как утверждает Сидни Смит, но я верю, что неприятности достаточно легко найдут вас, если вы начнете искать.


Итак, я начал прогуливаться, пытаясь составить приблизительную оценку гарнизона, одновременно присматривая за Гарри. Я бы попытался смутить Мартеля одним своим присутствием. Это произошло не так уж далеко от того, чтобы прятаться, Мартель сделал себя частью французского правительства и, вероятно, узнал о нашем прибытии, как только мы поднялись по ступеням набережной.


То же самое сделали и другие. Выживание в Сан-Доминго стало ненадежным, и ключом для всех сторон было использование глаз и ушей, чтобы предотвратить внезапность.


поначалу мой пеший патруль казался бесплодным. В городе царил беспорядок, движение было вялым, погода душной, а облака громоздились на вершинах, а затем тянулись над головой, как натянутый брезент. Раскаты грома перекликались со случайным грохотом осадных орудий. Затем послеполуденный ливень превратил улицы Кап-Франсуа во временные реки. Капли дождя, тяжелые, как мушкетные пули, стучали, пока я стоял на дощатом настиле под крышей веранды, наблюдая, как жижа из ила и мусора течет к морю.


Как мне было перебраться через этот потоп, чтобы продолжить свою разведку?


Кто-то темный и гигантский широкими шагами вышел из темноты с середины улицы, такой же непроницаемый для бьющей о землю воды, как бык в загоне. “Могу я предложить вам переправиться на пароме, месье?” Рослый чернокожий мужчина посмотрел на меня на моем тротуаре с сияющей улыбкой, каждый зубик которого был ярким, а десны розовыми, как орхидея.


Я вгляделся в завесу дождя. “Где ваша карета?”


“Мои плечи, искатель приключений”.


Я посмотрел вниз по улице. Еще один белый забирался на плечи другого негра, как малыш, взбирающийся на борт своего отца, паром из человеческих ног удерживал ноги своего груза подальше от грязи. И еще, и еще. Очевидно, это был странный обычай этого места. Первого пассажира отнесли на тротуар на противоположной стороне проспекта и положили там, как при доставке почты. Монета перешла из рук в руки.


“Есть целая компания перевозчиков”, - объяснил мой предприниматель. “Даже во время революции чернокожий человек должен зарабатывать на жизнь, да?” Я видел, как мимо проехал еще один дуэт: человек-мул распевал африканские песни со смаком венецианского гондольера, в то время как белый сгорбился, шляпа развевалась на ветру. Это казалось пародией на угнетение. Но когда в Риме…


“Как тебя зовут, широкоплечий?”


“Джубал, месье”.


Мне всегда было удобно иметь больших друзей или расторопных малышей. Этот парень был экстраординарным экземпляром, шести с половиной футов ростом, с гладкой кожей цвета угля, мускулами, как у ломовой лошади, и широкой улыбкой, сияющей, как снежный сугроб. На нем была потрепанная и залатанная пехотная шинель, мокрая как мочалка, а его панталоны были обрезаны по колено, чтобы он мог ходить босиком по нашей приливной части улицы. Красный платок придавал его шее задорный вид, а пояс был широким, как у пирата. В его позе было самообладание, совершенно отличное от горбатости настороженного раба, и его глаза оценивали меня с выверенностью инженера. Я был впечатлен, но не удивлен. Хотя у моей расы нет недостатка в философах, оспаривающих наше Богом данное превосходство, такому высокомерию противоречат явные способности темнокожих арабов, краснокожих индейцев и чернокожих африканцев, которых я встречал в своих путешествиях. Расы не очень отличаются друг от друга, но европейцы редко мне верят. Легче сортировать людей по пигменту.


“Пойдемте, месье, мы совершим путешествие к Левому берегу вместе! Я Меркурий трясины, Колумб мореплавания! Забирайся ко мне на плечо, и Джубал отвезет тебя туда, куда тебе нужно.”


“Вы кажетесь очень эрудированным портье”.


“Я умею читать и даже думать. Представь, что это говорит негр”.


“И зачем образованному свободному человеку работать мулом?”


“Почему ты думаешь, что я свободный человек?”


“Благодаря вашей выправке и трудолюбию”.


“Может быть, я просто самоуверен. Поднимись на борт и узнай”.


“И сколько ты получишь за эту услугу?”


“Франк. Но Джубал - лучший перевозчик, так что, возможно, вы захотите дать мне два ”.


Это было все равно, что вскочить на крепкую лошадь, и мы отправились под дождь. Я сохранил свою соломенную шляпу плантатора с Антигуа и смотрел на мир сквозь пелену воды, капающей с ее полей. Мои плечи мгновенно промокли, но ливень был теплым, а поездка приятной. Я чувствовал себя нелепо, но, по крайней мере, я не был по колено в грязи.


Джубал выбрал свой собственный курс. Вместо того, чтобы перейти вброд прямо на другую сторону, он доплыл до середины проспекта и поплелся параллельно, заставляя нас дрейфовать к гавани.


“Нет, нет, я хочу пойти туда!” Я указал. Он может даже не получить свой франк.


“Ты доберешься туда. Но, возможно, сначала ты захочешь поговорить с Джубалом. Здесь, на улице, под дождем, где ни один француз нас не услышит”.


Я сразу насторожился. “О чем?”


“Да, поговорите с могущественным Джубалом, который знает и горы, и море. Джубал, который слышал об американском дипломате, прибыл в гавань со своей поразительной женой, чтобы получить информацию об освобождении Гаити. Джубал слышал об электрике, который заходит в пасть льва, чтобы спросить о льве.”


Мое сердце забилось быстрее. “Как ты этому научился?”


“Черный человек знает все в Кап-Франсуа. Кто первым гребет на корабль, поднимает сундук или управляет экипажем? Черный человек. Кто убирает в зале заседаний, прислуживает на банкете или роет новые укрепления? Черный человек. Но должен ли американский посол разговаривать только с французской стороной? Или ему следует обратиться за информацией и к африканским легионам, тем, кто скоро будет править этой страной?”


Я посмотрел вниз на его лохматую голову, блестевшую от влаги. “Ты имеешь в виду Дессалина, который торгует с Соединенными Штатами оружием”.


“Вашингтон нашей революции. Да, Джубал знает”.


“Ты солдат другой стороны?” Последними людьми, которых я бы рассматривал на эту роль, были люди-верблюды.


“Редкий чернокожий в кепке Франсуа не служит двум, трем или более хозяевам. Это необходимо для выживания, да? Мамбо Сесиль Фатиман предвидела, что придет белый человек, который знает нашего героя Туссена Лувертюра. Это правда?”


“Да. Но кто такая Сесиль Фатиман?”


“Мудрая ведьма, которая проповедовала наше восстание двенадцать лет назад в Булонском лесу Кайман, в Лесу Аллигаторов. Там все и началось”.


“Ты имеешь в виду войну?”


“Она танцевала с мятежником Букманом и зарезала черную свинью, чтобы получить кровь. Я видел безумие рабов собственными глазами, потому что я уже убил своего хозяина и стал Темно-бордовым, который прятался в джунглях. Сесиль ведет дух вуду Эзили Данто, соблазнительница, которая знает все. Наша мамбо предсказала, что придет американец, и вот ты здесь ”.


Я все еще пытался разобраться в сложной истории. “Что случилось с Букманом?”


“Его голову насадили на пику. Однако его бунт продолжается”.


Это была возможность с широкими плечами. Я оказался в странном положении для переговоров, но также почувствовал проблеск надежды. “Я был последним, кто видел Туссена Лувертюра живым”.


“И он тебе что-то сказал, нет? Это то, что видит Сесиль”.


“Он рассказал моей жене. Она сама немного жрица”.


“Мертвый Туссен теперь ждет нас в Африке со всеми нашими любимыми и предками. Если мы падем в битве, мы отправимся в Лувертюр. Дессалин обещает это”.


“Я завидую такой убежденности”.


“Мы полагаемся на это, и именно поэтому мы победим. Знаете ли вы, что наши солдаты настолько вдохновлены, что вкладывают свое оружие в жерла французских пушек? Что вы об этом думаете?”


“Что это столь же рискованно, сколь и смело”. Когда дело доходит до веры, я опасаюсь ошибиться.


“Когда стреляют пушки, их души улетают на нашу родину. Тогда оставшиеся товарищи разрубают канониров на куски”.


“Я восхищаюсь таким мужеством. Хотя я с осторожностью отношусь к самопожертвованию, если только в этом нет реальной необходимости. Не совсем трусливым, но благоразумным. Просто кажется практичным сохранить себя на другой день. ”Полагаю, моя самооценка не была облагораживающей.


“Никто не знает, наступит ли следующий день. Вы инструмент Закона, месье, наш дух судьбы, но вы также в серьезной опасности. Люди слышали эти пророчества и могли ревновать или бояться. Поэтому тебе нужен Джубал. Плохие люди пошлют против тебя Смерть, темный лоа, которого мы называем барон Самеди. Или попытаемся превратить тебя в зомби.”


“Что такое зомби?” Мы обошли квартал, как будто я не мог решить, куда идти. Я был мокрый как губка, но должен сказать, что беседа была интереснее, чем ужин в доме плантатора.


Джубал проигнорировал мой вопрос. “Дессалин встретится с вами, месье Гейдж, если вы сможете сообщить ему что-нибудь стоящее”.


“Я надеюсь осмотреть французские позиции”.


“Мы, черные, построили французские линии. Вы должны придумать что-то получше этого. Вы будете говорить с французами? Тогда держите уши востро, и, возможно, мы будем держать глаза открытыми ради вас ”.


Для беглого раба этот парень был проворнее клерка. Я удивился его происхождению. “Это правда, что я видел Лувертюра, и это также правда, что я могу помочь делу повстанцев. Но мы с женой ищем нашего похищенного сына, трехлетнего мальчика по имени Гор.”


“Я мог бы присматривать за ним”.


“Его мать была бы благодарна”.


“Ради нее я бы искал еще усерднее”.


“Как насчет смуглого мужчины по имени Леон Мартель. С тяжелой челюстью, похожего на хорька?”


“Я его не видел. Французы не приглашают меня на свои вечеринки”.


“Мартель - полицейский-ренегат. Жестокий, как Рошамбо”.


“Но, возможно, я слышал о нем, потому что черный человек слышит все”.


“У тебя есть?” Я запрыгнула ему на плечи.


“Я спрошу”, - загадочно сказал он. Теперь он изменил направление, чтобы закончить переход улицы.


Клянусь шомполом стрелка, что еще знало это существо? “И я хочу выучить островные легенды, которые могли бы помочь нам с тобой”.


Это остановило его. “Какие легенды?”


“О сокровищах, найденных сбежавшими маронами, которые были спрятаны, утеряны и ожидают повторного открытия правым делом”.


“Если бы я знал о сокровищах, стал бы я нести тебя?” Он засмеялся. “Нет, Джубал не знает легенд. Может быть, Сесиль знает. Послушай, нам нужен ключ от Кап-Франсуа, а не старые истории. Принеси его, и я отведу тебя к Дессалинам и Сесиль Фатиман. Тогда мы поможем найти твоего сына.” Наконец он поставил меня на противоположный тротуар, с меня капало, как будто я упал в реку, мои ботинки все еще были чистыми. “К этим жестоким командирам ты пришел, Итан Гейдж. После дюжины лет войны пощады нет. Постарайся распознать, кто твой друг, а кто враг. ”


“Как мне это сделать?”


“По тому, как они обращаются с твоей женой”.


“Они будут обращаться с ней правильно или заплатят своими жизнями”.


“Ты тоже должен относиться к ней правильно, потому что никогда не знаешь, когда ее могут у тебя отнять”.


“Что это значит?”


“Беречь себя. А теперь до свидания”.


“Подожди! Как я найду тебя снова?”


“Я поговорю с Дессалином. Потом я найду тебя”.


Я повернулся, чтобы уйти, одновременно просветленный и озадаченный.


“Monsieur?” сказал он.


“Да?”


“Франк, если можно”.


Я дал ему три.


## Глава 19


Имя Рошамбо было известным в Соединенных Штатах. Как вспоминал Ловингтон, старший граф возглавлял французские войска, которые помогли Вашингтону победить Корнуоллиса при Йорктауне, что в конечном итоге привело к победе американской революции. Его сыну повезло унаследовать славу своего отца и не повезло унаследовать измученную армию Леклерка, после того как этот генерал умер от желтой лихорадки. Пока что второй Рошамбо проявлял больше жестокости, чем инициативы. Он отступил в Кап-Франсуа и укреплял свой моральный дух женщинами и выпивкой.


Поэтому я не был удивлен, что приглашение посетить его штаб-квартиру было направлено как мистеру, так и миссис Гейдж. Слух об экзотической красоте Астизы быстро распространился по городу, и печально известный Рошамбо, вероятно, обдумывал завоевания другого рода, чтобы компенсировать отсутствие побед на поле боя. Мы должны были позволить ему думать, что такая коррупция возможна, но в то же время не допустить этого.


Конечно, я осознал опасность. Некрасивые женщины более преданны, те, что постарше, более благодарны, но у меня тоже есть чутье на красоту - это моя вина - и я знал, что должен защищать женщину, на которой женился.


Дом правительства Франции представлял собой двухэтажное здание из белого камня, окруженное с севера и юга аккуратным ландшафтным дизайном, призванным подчеркнуть мощь. Теперь комплекс выдавал физическое и моральное разложение. Оконные переплеты были облуплены, цветочные клумбы заросли сорняками, по углам валялся мусор, а на газоны были нацелены четыре маленькие пушки, как будто губернатору собственное население угрожало не меньше, чем армия повстанцев. Двор и фойе здания были заполнены французскими офицерами и военной суетой, но их собрание было неопрятным, как у людей, теряющих надежду и дисциплину. Карты и бумаги были свалены в кучи, шпаги и мушкеты валялись в беспорядке, а немытые бутылки и тарелки привлекали мух. Шляпы были сняты, пальто разбросаны по мебели, а грязные следы пересекали пол.


У нас с Астизой проверили документы, а затем сопроводили в кабинет генерала наверху, и через дверь красного дерева до нас донесся запах табака и одеколона.


Рошамбо не произвел хорошего первого впечатления. Он был приземистым мужчиной с круглым, мягким, довольно угрюмым лицом, напомнив мне коренастого школьного хулигана. Его голова была втянута в плечи, а коричневое родимое пятно окружало один глаз, так что он выглядел побитым. Он принял нас в гусарской форме, синих бриджах и кавалерийской рубашке с красным воротником и шелковым поясом, от этого наряда он вспотел. Его пухлый торс был туго застегнут горизонтальными рядами серебряных пуговиц, которые для американского стрелка служили бы в основном заманчивой мишенью. Его наплечные эполеты были достаточно прочными, чтобы на них можно было поставить пивные кружки. Платье было безвкусным, но я знала, что некоторые женщины питают слабость к павлиньим нарядам. Он встал из-за стола, чтобы осмотреть нас, на нас была одежда, похожая на ту, в которой мы щеголяли на железном мосту Лувра.


Я огляделся; У меня есть привычка ориентироваться, потому что полезно иметь путь к отступлению, когда жизнь становится слишком захватывающей. Окна кабинета Рошамбо выходили через сады на порт и его лес кораблей, словно напоминая, где находится спасение. Балкон выходил на соседнюю дверь с его личными покоями. Тяжелые французские шторы отсырели, слишком тяжелые, чтобы колыхаться на ветру.


Генерал приветствовал меня по имени, но вышел из-за стола к Астизе, поклонился, поцеловал ей руку и произнес комплимент, как неуклюжий Казанова. Его глаза были маленькими и, как я решила с заранее определенным отвращением, поросячьими. Многие женщины, очевидно, считали его странно красивым, учитывая очарование, которое приносят высокое происхождение и деньги, но я этого не замечала. Я подозревал, что смерть Леклерка стала катастрофой для Франции во многих отношениях. Она оставила их армию человеку, лишенному воображения для чего-либо, кроме мести и неверности.


Конечно, я сам путешествовал под ложным предлогом, и Рошамбо вполне мог расстрелять меня как шпиона, если бы узнал о моей настоящей миссии. И здесь Астиза оказалась полезной. Она надела маленький кулон, который Бонапарт подарил мне в Сен-Клу, тонкая цепочка позволяла ему ниспадать на округлости ее груди.


“Я восхищен вашими украшениями, мадам”.


“Подарок от первого консула”. Она скромно покраснела.


Брови Рошамбо поползли вверх. “И это для чего?”


“Люди, которым он благоволит. На самом деле это в честь моего мужа. Итан такой способный дипломат”.


“Что ж”. Генерал снова сел, глядя на нас с новым уважением и, как я почувствовал, подозрением. “Надеюсь, вы понимаете значение этой безделушки”. Я знал, что у любого, кто был близок к Бонапарту, было столько же врагов, сколько и друзей.


“Я рассматриваю это как защиту”, - спокойно сказала она.


Генерал неуверенно кивнул, приглашая нас сесть. Затем он постучал по принесенным мной поддельным бумагам с фальшивыми подписями американских делегатов Ливингстона и Монро. “Я ценю твое желание понять наше стратегическое положение в Северной и Южной Америке, Гейдж, но если я не получу подкрепления, все, что ты сообщишь, будет устаревшим. Луизиана продана, и англичане атакуют повсюду. Они уже захватили Кастри на Сент-Люсии, а затем Тобаго и разгребают голландские острова, как грецкие орехи в бочке. Где мой военно-морской флот? Прячется во французских портах, насколько я могу судить. Если будет введена британская блокада, наше положение действительно станет шатким. Колония может стать полностью черной, что означает, конечно, полное дикарство. И все же решение, кажется, находится за пределами нашей досягаемости ”.


“Лекарство?” Я огляделся. Его кабинет был обставлен в обычном мужском стиле: флаги, штандарты, мечи, огнестрельное оружие, старинные алебарды и пики, как будто они вычистили чердак Бастилии перед тем, как снести тюрьму. Здесь также был пурпурный бархатный диван, усыпанный желтыми шелковыми подушками, и буфет с винами, бренди и ликерами в сервизе из тонкого хрусталя.


“Окончательное решение состоит в том, чтобы уничтожить нынешнее негритянское население Сан-Доминго, зараженное радикальными идеями, и привезти совершенно новое и послушное население из Африки. Рабам-новичкам не разрешается ничего читать или слушать, им запрещено встречаться и их учат, что неповиновение приводит к неописуемой боли. Это ничем не отличается от дрессировки собаки или объезжания лошади.” Он осмотрел свои округлые ногти. “Но для этого мне нужна огромная армия, а наша армия растаяла от лихорадки, как иней под лучами солнца. Как будто Бог против нас, чего я не понимаю. Хочет ли он правления языческого вуду? Церкви, построенные из деревьев и болот? Крестьяне выращивают ямс вместо плантаций, выращивающих сахар? У нас был Code Noir, Черный кодекс, в котором были прописаны равные права хозяина и раба. Результатом стал рай. Теперь негр выбрал анархию ”.


“Может быть, для них это был не рай”.


“Это запрещало избиение или казнь по прихоти. И мы оказали им услугу, вызволив их из Африки. Согласно Кодексу Нуар, у каждого мужчины было свое место. Сам король помогал составлять ее, когда у нас был король. Но это было давно, не так ли? Теперь Бонапарт пытается восстановить спокойствие, восстановив рабство, которое является единственной экономикой, которая когда-либо имела смысл. Но чернокожие стали фанатиками. Итак, мне пришлось положиться на свое воображение, чтобы сдержать варварство. Я по-своему творческий человек, но меня неправильно понимают и мало ценят даже мои собственные офицеры. Он вздохнул, само воплощение самопожертвования.


“Великих людей не всегда признают в их собственное время”. Я подумал, что лесть может оказаться полезнее правды.


“Моя главная забота - защита невинных людей, таких как ваша жена”, - продолжил он, адресуя улыбку Астизе. “Я также работаю над укреплением нашего морального духа с помощью развлечений. Завтра вечером бал; вы оба должны прийти. Нашим худшим поражением было бы отказаться от цивилизации. Поэтому я неустанно работаю над поддержанием нормальной жизни, так же как я неустанно работаю над тем, чтобы уберечь нас от Дессалина, который повесил и замучил больше хороших французов, чем можно сосчитать ”. Он кивнул ей и подмигнул, ублюдок. “Мы не должны позволять ему приставать к нашим женщинам”.


“Я ценю вашу галантность”, - сказала моя жена с такой поразительной притворной искренностью, что я снова оценил способность женщин договариваться об отношениях с мастерством актрис. “Я очень надеюсь, что вы сможете защитить нас во время нашего пребывания в Сан-Доминго, мой дорогой виконт”.


“Ты можешь быть в этом уверена”. Он взял пистолет и рассеянно погладил его, и я могла только надеяться, что он не заряжен. “Секрет обращения с неграми - в безжалостности. Леклерк изо всех сил старался быть суровым, привязав нескольких своих пленников к тяжелым мешкам с мукой и бросив их в гавань, чтобы утопить, но это пустая трата хорошего хлеба. Была точка, дальше которой он не пошел бы. У меня нет таких угрызений совести. Я вешал, я стрелял, я горел и меня варили. Вы когда-нибудь наблюдали, как людей варили заживо, миссис Гейдж?”


“Никогда”. Она слегка вздрогнула. Я предполагал, что если кто-то и мог выведать секреты у Рошамбо, то это была бы Астиза. Но будь я проклят, если она сделает это рядом с его спальней. “Как по-военному довести дело до конца”, - продолжила она, когда я неловко поерзал.


“Это требует определенной твердости”, - хвастался он. “Многие офицеры трепещут, когда жертвы начинают кричать. И все же результат для остальных чернокожих благотворен. Если бы я только мог пытать и казнить десять тысяч, я мог бы навести порядок в миллионе.”


“Значит, это своего рода милосердие”, - сказала Астиза.


“Точно!” Его взгляд то и дело опускался на выпуклости ее груди, как будто какая-то физическая проблема не позволяла ему смотреть ей в глаза. Не то чтобы я винил его, у меня была такая же проблема. “Я запер сотню из них в трюме корабля и задушил серой, а затем заставил еще сотню выбросить тела в море. осмелюсь предположить, слух об этом разнесся по всему острову.”


“Я должен себе представить”.


“Моим последним изобретением были собаки-людоеды. Я использовал свои собственные деньги, чтобы импортировать их из Испании на Кубу. Теперь ни одна черная армия не сможет выстоять против французского полка в открытом поле, можете быть уверены. Но каждый раз, когда мы преследуем повстанцев в джунглях, нас поджидает засада. Это сводит с ума, и мои люди становятся робкими. Однако собаки чуют мятежников и разоряют их, а мои войска получают справедливое предупреждение. Я сам не был в сражениях, но мне говорили, что звери действительно ужасны тем, как они разрывают своих жертв на куски.”


Боже мой, он был сумасшедшим и садистом. Я уже собирался выпалить искреннее отвращение, когда моя жена отреагировала первой. “Ужасающий”, - сказала Астиза. “И умный”.


“Это только для защиты таких красавиц, как ты. Каждое чудовище, которое я изобретаю, - всего лишь необходимость спасти детей Франции”.


“Ваша доблесть известна в Париже, могу вас заверить, виконт. А если это не так, мы отпразднуем это, когда вернемся”.


Он кивнул, ожидая именно этого.


Почему мясники чувствуют себя обязанными хвастаться? Правда заключалась в том, что Рошамбо и Дессалин перерезали бы каждый миллион глоток, если бы это способствовало их личным амбициям, и оба уничтожили бы весь остров, прежде чем допустить собственную гибель. Они также никогда не наберутся храбрости для дуэли на арене в одиночку, предпочитая пожертвовать тысячами других людей, чтобы уладить свою проблему. Мужчина не сводил глаз с моей жены, и я кисло решил, что у него такой мягкий вид, словно он переел пирожных и недостаточно походил.


“Так ты веришь, что есть шанс на победу?” Вмешался я, прочистив горло.


“Всегда есть шанс, месье Гейдж, и обязанность храбро противостоять, если его нет. Вспомните спартанцев при Фермопилах! Я надеюсь, что Бог все же увидит справедливость нашего дела и благословит нас против сил тьмы ”.


“Я так понимаю, чернокожие тоже верят, что у них есть сверхъестественная защита”.


“От африканского колдовства. Их храбрость совершенно сбивает с толку ”. Он снова выглянул в окно на гавань и корабли, которые могли увезти его. “Что ж. Я должен спланировать свой бал, и мне не терпится, чтобы вы украсили его своим присутствием. Вы обещаете мне хотя бы один танец, мадам Гейдж?”


“Я был бы польщен, генерал”. Клянусь, она захлопала глазами. Ей нравился этот фарс? Но нет, я знал Астизу: ее мысли ни на секунду не отвлекались от поисков маленького Гарри. “Я действительно хочу познакомиться со всеми вашими храбрыми офицерами. И моему мужу не терпится изучить вашу стратегическую диспозицию. Он участвовал в осаде Акко в 1799 году и с тех пор изучает фортификацию. ”


Это была полная чушь, поскольку то эпическое кровопускание научило меня держаться как можно дальше от осад. И все же она играла свою роль до конца.


“Это правда он?” Генерал задумчиво посмотрел на меня.


“Возможно, он сможет дать совет вашим офицерам”.


“Я ученый”любитель, - скромно сказал я, - электрик и исследователь, но льщу себя надеждой, что имею небольшой военный опыт”. Да, я тоже умею лгать. “На самом деле мне было интересно, могу ли я поучиться у вашей инженерной мысли. Вам принадлежит честь в том, что вы так долго сдерживали мятежников ”.


Он осторожно кивнул. “Я ценю ваше любопытство. Но, месье, вы иностранец и говорите о военной стратегии. Секреты, если хотите”.


“Поскольку Лафайет был иностранцем в Вашингтоне”.


“Мой муж очень хорошо хранит секреты”. Астиза наклонилась вперед, пристально глядя на него. “И он мог бы поделиться некоторыми из своих”.


“Я не знаю, есть ли у меня лишний сопровождающий...”


“Я, однако, не люблю кататься на солнце”, - добавила она.


Я понял, к чему она клонит. “И мне неудобно оставлять тебя одну в новом городе, полном напряжения”, - сказал я ей.


Рошамбо, который не был самым умным генералом, когда-либо выходившим на поле боя, наконец осознал свою возможность. “Но она не одна! Она со мной!”


“Генерал, если бы мой муж отправился в турне, я была бы очень благодарна подождать его здесь. Я бы чувствовала себя в безопасности, если бы это не было слишком отвлекающим ”.


Его свиные глазки заблестели, как будто мы вылили помои в корыто. “Как ты могла не отвлекать? И все же джентльмен всегда может уделить время нуждающейся женщине. Да, я важный человек; возможно, мне придется отдавать приказы, но, возможно, мы сможем отдавать приказы с веранды, пока месье Гейдж видит, как умело мы укрепили этот город. Мы с тобой можем выпить ромового пунша и сравнить воспоминания о Париже.”


“В Париже на Антильских островах”, - сладко сказала она.


“Увы, если бы только вы могли увидеть ее на пике своего величия!”


“Ваша мужественная позиция придает величия тому, что осталось”.


“Я посвятил свою жизнь ее защите”.


“Я не могу представить более подходящей компании для своей жены”, - вставил я, устав от этой болтовни. “И мне не нужен эскорт. Я могу побродить сам”.


“И быть застреленным испуганным часовым? Нет, я уверен, что внизу есть полковник или майор, который свободен”. Рошамбо порылся в каких-то бумагах, словно напоминая себе, кто служил в его штабе. “Наслаждайтесь моим гостеприимством, составьте свой дипломатический отчет и раскритикуйте нашу героическую оборону”. Он посмотрел на меня. “Я знаю, что у вас неплохая репутация воина, месье Гейдж, как на стороне Франции, так и против нее”.


Как я уже говорил, я сражался с британцами при Акко, но как американец, моя целесообразность позволяла мне также выполнять поручения Наполеона. Иногда бывает удобно попрыгать на месте, хотя при этом накапливается много недопонимания.


“Вы нейтральный человек, способный высказывать честное и прямолинейное мнение”, - продолжал Рошамбо. “Я надеюсь, вы поделитесь своей критикой с "баррикадами Кап-Франсуа", как это сделали Лафайет и мой отец в Йорктауне”.


“Я был бы рад учиться и преподавать. Я восхищаюсь вашим мастерством. У меня есть интерес к писательству; возможно, я смогу рассказать миру, как вы это сделали ”.


Он склонил голову набок, как будто я зашел слишком далеко, но затем снова посмотрел на грудь моей жены. “Итак. Позволь мне организовать экскурсию, пока мы с Астизой наслаждаемся видом на море. Это путь домой, мадам. Море.”


## Глава 20


Я не горел желанием оставлять свою жену наедине с развратником Рошамбо, но я также знал, что Астиза из тех, кто при необходимости заставит отступить даже Бонапарта. Я, тем временем, мог бы разузнать что-нибудь полезное для Дессалина, найти слабое место французов и обменять его на legends of treasure. Это, в свою очередь, могло бы помочь вернуть моего мальчика. Я могу показаться предателем своей расы, но Леон Мартель вызвал мою вражду, похитив моего сына и драгоценность. Кроме того, мне показалось, что лучшим выходом для войск Рошамбо было уйти, пока все они не умерли от лихорадки. Почему бы не поторопить их?


Благодаря моему цвету кожи, моей репутации, моим дипломатическим документам и моей чудесной жене французские офицеры убедились в моей лояльности. Я подозреваю, что им также было поручено занять меня днем, пока Рошамбо пытался заманить Астизу на тот фиолетовый диван. Итак, мне дали буйного кавалерийского скакуна - нам потребовалось несколько минут, чтобы прийти к надлежащему взаимопониманию, которое заключалось в том, что я укажу общее направление, в котором я хочу двигаться, и лошадь доберется туда по своему собственному выбору, - и полковника сопровождения по имени Габриэль Аукойн. Этот офицер выглядел так, как и положено выглядеть солдату: прямой торс, спокойная уверенность, легкое управление конем и пышное суфле белокурых кудрей, которые напомнили мне Александра Македонского.


“Они задали тебе Перцу, американец, но ты хорошо сидишь на нем”, - поздравил он.


“Возможно, правильнее было бы сказать, что он позволяет мне сидеть. На самом деле я не наездник. Тем не менее, я могу ездить верхом, когда мне нужно”.


“Я не инженер и не гид, но я могу показать вам наши орудийные батареи. А потом выпьем бордо. Я думаю, мы будем друзьями. Мне нравятся честные люди, а не хвастуны”.


И действительно, он мне нравился, и я чувствовал вину за то, что готовился предать его. Но если бы я мог помочь положить конец этой проклятой войне, возможно, Аукойн был бы жив. Длительная осада, скорее всего, означала бы, что он умрет. По крайней мере, это то, что я говорил себе, чтобы оправдать свое замешательство в лояльности. Я притворялся дипломатом, играя в шпиона, и притворялся лояльным белым, надеясь предать представителей своей расы здесь, в Кап-Франсуа. Ничего из этого не было бы необходимо, если бы Мартель не похитил Гарри, но я сожалел о том, что мне пришлось втягивать в свои ссоры таких людей, как Аукойн.


Мы подъехали к плоской восточной оконечности Кап-Франсуа, где находятся основные укрепления. Остров, который Колумб назвал Эспаньолой, разделен на две колонии: испанский Санто-Доминго на востоке и французский Сен-Доминго, или Гаити, на западе. Местность очень гористая, и поэтому французская колония была стратегически разделена на три части. На севере, западе и юге располагались отдельные участки плантаций, каждый из которых был окружен холмами. Черные уже завоевали запад и юг и теперь наступали на этот последний оплот белых на севере, захватив все, кроме самого города Кап-Франсуа.


Исход сражения будет решаться на восточной границе города, между рекой и горами.


Пока мы ехали, было жарко, пейзаж был сонным, но сочным. Остров представляет собой великолепную мозаику зелени, с тростником, фруктовыми садами и джунглями, почти сияющими, как мой изумруд, под ослепительно голубым небом. Птицы порхают, как языки пламени, а цветы - россыпь красок. Апельсины, лимоны, манго и бананы извергаются для сбора, как нечто из Рая. Порхают бабочки, жужжат насекомые.


Сегодня зеленую картину нарушали пожары на далеком горизонте, но я не могу сказать, от войны или сельского хозяйства. Гаити - это мечта, которую ненависть превратила в кошмар, пышный рай, ставший порталом в ад.


Мы ехали вдоль пней и могил на улице Эспаньол. В полдень из-за отсутствия тени солнце, казалось, било в мою соломенную шляпу. За окраинами города тянулись французские линии, а за ними - покрытые плесенью военные палатки, раскаленные, как печи, и вытоптанные травянистые поля. Артиллерия ждала вплотную рядом с аккуратными пирамидами черных пушечных ядер. Солдаты бездельничали под навесами. Мушкеты тоже были сложены пирамидами.


“Мы ограничиваем учения более прохладным утром”, - вызвался полковник Аукойн, когда увидел, что я наблюдаю за бездействием. “Половина моих людей нездоровы, и все похудели из-за урезанного рациона”.


Полезно, но Дессалин, без сомнения, знал это. “Когда ты выходишь на встречу с врагом?”


“Уже немного, потому что болезни истощают наши ряды. Армия Дессалина увеличивается, а наша уменьшается. Он становится смелым, а мы робеем. В его распоряжении весь остров для маневрирования, а у нас есть брустверы протяженностью в полмили.”


“Сколько у тебя людей?”


“Около пяти тысяч. У черных в три раза больше. Французское военное искусство - это все, что сдерживает мятежников. У нас лучшая дисциплина, и с подкреплением мы все еще можем переломить события. Но теперь война с англичанами делает еще более маловероятным прибытие помощи из Франции.”


“Тогда на что же ты надеешься?”


“Официально Десалин разбивает свою армию о наши укрепления, позволяя нашим пушкам делать свою кровавую работу. Затем мы преследуем остатки с нашими собаками”.


Поэтому я не должен рекомендовать лобовую атаку. “А неофициально?”


“Что нам дан шанс достичь почетного соглашения, прежде чем они убьют нас всех”.


Мы проезжали мимо питомника мастифов-людоедов, который Рошамбо купил у кубинцев. Это были монстры размером почти с маленьких пони, огромные пускающие слюни существа, которые мчались, лаяли и делали выпады, когда мы проезжали мимо. Наши лошади шарахались и ржали, инстинктивно увеличивая темп. Собаки весили, по моим прикидкам, около ста пятидесяти фунтов и с тревожным лаем и рычанием бросались на прутья своих клеток. Их возбуждение согнуло дерево, которое натянуло их назад, как луки.


Они напомнили мне грубую собаку, принадлежавшую моей старой противнице Авроре Сомерсет, и я содрогнулся при воспоминании. У той были разорваны глотки до хряща. “Как ты ими управляешь?”


“Иногда мы этого не делаем. Они несколько раз нападали на наших людей, и нам приходилось стрелять в некоторых. Но черные боятся их больше, чем кавалерийской атаки. Кроме того, наши лошади устали ”.


“Могут ли собаки переломить ход событий?”


“Повстанцы тоже умеют стрелять в собак”.


“А если Дессалину не удастся уничтожить свою армию, бросив ее против вашей пушки?”


“Тогда все это будет напрасно”. В его голосе звучала покорность. Поражение начинается за недели или месяцы до фактической капитуляции.


“Это кажется отчаянной стратегией”.


“В отчаянные времена”. Он натянул поводья, глядя мне прямо в глаза. “Я рад показать вам все, месье, но говорить правду угнетает, и я думаю, мы не будем задерживаться до вечера, потому что вам следует вернуться к своей жене. У нашего генерала есть вкус к женщинам других мужчин.”


“Я доверяю Астизе”.


В этом-то и может быть проблема. Ее преданность может создать тебе неудобства в глазах Рошамбо. Мне приказано обеспечивать твою безопасность, но не рассчитывай на это вечно. Ты же не хочешь сделать ее удобной вдовой.”


“Что ты имеешь в виду?”


“Рошамбо и адмирал Ла Туш недавно устроили танец на борту флагманского корабля адмирала, палуба которого превратилась в сад. На фальшбортах были растения, а с такелажа свисали лианы. Это было прекрасное бегство, позволившее притвориться, что войны не существует. Но молодая красавица, не совсем влюбленная в своего мужа, пришла в парижском платье, настолько скандальном, что была почти голой. Эта Клара танцевала всю ночь напролет с нашим командиром, а на следующий день ее мужа назначили в колонну, отправленную выкуривать черных. Она попала в засаду, и он так и не вернулся.”


“А Клара?”


“Соблазнила, а потом сбежала в Париж”.


“Астиза по уши влюблена в меня”. Даже когда я говорил это, я не был уверен. Ее слова отдавались эхом: Что, если женитьба была ошибкой?


“Тогда ты счастливчик”. По его тону было видно, что он тоже не уверен. “Но любой может поддаться искушению. Чего она больше всего желает? Рошамбо узнает об этом и потом предложит ей.”


Сын мой, подумал я. “Тогда я не собираюсь добровольно участвовать в вылазке”.


И не принимайте как должное верность вашей жены или слово нашего уважаемого генерала. Не проявляйте к ней неуважения. Это просто дружеский совет, месье, для коварного острова. Страх заставляет людей совершать странные поступки.”


“Без обид, полковник Окуан. Генерал Рошамбо своим поведением дает справедливое предупреждение, не так ли? Он просто жадный?”


“Боюсь, я думаю, человека, который не знает, что делать. Вот почему он убивает и мучает негров, из страха, что они сделают то же самое с ним. В конце концов, будет только хуже, и он это знает, и все же ничего не может с собой поделать. Я думаю, он так много делает, просто чтобы отсрочить свои кошмары. Слуги слышали, как он кричал по ночам ”.


Мне понравился реализм этого человека. Но у руля редко оказываются самые разумные люди.


“Вы, конечно, должны сохранить этот разговор в секрете”, - продолжил Аукойн. “Я солдат и буду делать то, что мне скажут, но я стараюсь говорить правду, чтобы защитить невиновных”.


Меня давно так не называли.


“По той же причине вы не должны рассказывать ему правду обо мне”, - добавил полковник.


“Но, конечно. Я ценю ваше доверие”.


Он пожал плечами. “Я тоже боюсь. Это настраивает меня на исповедь”.


В то время как восточные границы города были плоскими и, казалось, угрожали вторжению, французы использовали местность как могли. На невысоком холме справа от главной магистрали Рошамбо приказал построить прочный форт из камня, земли и бревен, высота которого была достаточной, чтобы контролировать подходы. Он был закреплен на гораздо более крутой горе, настолько отвесной, что никакая значительная группа людей не смогла бы обойти его с той стороны. Я решил, что этот форт будет ключевым.


Аукойн провел меня по дамбе на вершину бастиона.


Врага видно не было. Плоская местность с плантациями за ее пределами казалась пустынной, и с помощью его подзорной трубы я мог разглядеть почерневшие остовы разрушенных домов и сахарных заводов. Брошенный тростник колыхался на ветру, море десятифутовых стеблей скрывало все, что там было. Некогда убранные поля снова одичали, а горизонт затянуло дымом.


“Где Дессалин?”


“Наблюдает за нами так же, как мы наблюдаем за ним, и надеется, что болезнь завершит кампанию за него. Он предпринял несколько нападений на наши редуты, и мы научили его людей, что вуду не защищает их от пуль. Они нападают фанатично, даже женщины, и это только усиливает кровавую бойню. Вы можете почувствовать запах мертвецов ”.


Да, был намек на приторно-сладкое гниение брошенных в траве трупов, очевидно, слишком близко к французским пушкам, чтобы их можно было извлечь.


“И теперь он ждет, зализывая свои раны. Я бы хотел отправиться за ним, но генерал не верит, что у нас хватит сил удержать захваченные земли”.


“Итак, ситуация безвыходная”.


“Да. Он не может победить нас, а мы не можем захватить его. Без осадной артиллерии и опыта, необходимого для рытья подходящих траншей, я не вижу, как он сможет взять наш форт здесь, в Вертье. Он должен ждать, пока мы заболеем или умрем с голоду.”


Я кивнул. У французов были великолепные огневые рубежи, несколько пушечных батарей и склады, набитые порохом. Возможно, война все еще будет долгой. “Я восхищаюсь вашими инженерами”.


“Вы были в Акко, поэтому мы уважаем ваше мнение”.


Мой опыт был преувеличен, но на Святой Земле у меня развился глаз артиллериста. Я заметил складку на местности, которая была видна с высоты, но, вероятно, невидима Дессалину. Овраг представлял собой небольшой ров, змеящийся в тростнике, но он выходил на французские стены, как осадный окоп, и было трудно разглядеть его дно. Он мог послужить укрытием в темноте. Что ж, это было что-то. “У вас достаточно артиллерии, чтобы прикрыть все подходы?”


“Если не удивляться. Главное, чтобы мы узнали, что черные собираются делать, прежде чем они сами примут решение. Мы можем видеть их приближение, когда они двигаются; сахарный тростник трясется, выдавая их марш ”.


“Клебер и Наполеон использовали перемещение пшеницы в своих интересах в Святой земле в битве при горе Фавор”, - сказал я. “А как насчет того, чтобы обойти вас с фланга?”


“Горы слишком коварны для большего, чем небольшого патруля. Целый полк увязнет в грязи и змеиных укусах. Все будет решаться здесь, под открытым небом, на ровной, твердой земле. Если прибудет эскадра французского флота, мы все еще можем продержаться.”


Я смотрел на горы, большинство из которых настолько крутые, что атакующие могли бы обрушиться на французов с такой же силой, с какой атаковали бы их. Организация рушится на такой местности.


Но я также видел ручей, который вытекал из каньона в джунглях в тех же горах и впадал в маленький пруд прямо за французскими батареями. “У вас тоже есть запас воды”.


“Да. Скважины здесь солоноватые, и хотя мы можем доставлять бочки из Кап-Франсуа, это трудоемко. Наши инженеры отвели этот ручей ближе к нашим позициям. В жаркий день эта речушка - настоящее сокровище. На стороне повстанцев нет воды, кроме солоноватой реки, которая не позволяет им разбивать лагерь слишком близко. ”


Я увидел тропинку на рыжей почве, ведущую вдоль ручья в джунгли. “Там есть наблюдательный пункт?”


“Отсюда открывается вид, как на карту. Пойдем. Выпьем по глоточку вина”.


Мы оставили наших лошадей и поднялись вверх вдоль ручья, обливаясь потом от жары. Вершина холма в нескольких сотнях футов над французскими позициями наконец открыла мне ясный обзор. Здесь, высоко, поток ненадолго выравнивался в ложбине, холмы окружали обе стороны ручья, прежде чем он исчезал в джунглях. Водный путь протекал по краю, где мы стояли, и вниз, к французскому лагерю внизу. Я мог видеть змеящиеся линии обороны, зловеще тихие поля сахарного тростника, раскинувшийся Кап-Франсуа и запутанные горные цепи.


“Что ты скажешь своему правительству, Гейдж?” Аукойн хотел заверения, хотя мое мнение было ничуть не лучше его.


“Полагаю, это зависит от численности и опыта армии противника”, - сказал я нейтрально. “Возможно, я скажу им, что любая из сторон все еще может победить”.


“Я назвал тебя честным. Теперь я в этом не уверен”. Он предложил мне фляжку.


Я отхлебнул и огляделся, и мне в голову пришла идея. Возможно, у меня действительно был план предложить Джубалу, который, в свою очередь, мог бы отвести меня к Дессалину, его жрице мамбо и легендам о сокровищах Монтесумы.


“У ваших инженеров есть опыт”, - продолжал я. Это было правдой. “Возможно, вы могли бы продержаться вечно, имея достаточно еды и пороха”. Итак, идея пощекотала мой мозг, идея, вдохновленная моим сыном Гарри. Я посмотрел вверх по склону. “Вы использовали географию с большой пользой. В Америке мы называем эту крутую местность ‘землей, которая встает дыбом ”.


Он улыбнулся. “Подходящее описание”.


“Думаю, я должен поздравить вашего генерала с вашей должностью. Я так же счастлив быть по эту сторону ваших пушек, а не заряжать их”.


Полковник криво улыбнулся. “Надеюсь, Дессалин разделяет вашу осторожность”.


Я подошел к ручью, зачерпнул воды и умыл разгоряченное лицо, изучая географию и пытаясь ее запомнить. “Но твоим настоящим врагом всегда была лихорадка, не так ли?”


“Болезнь деморализует всех”.


“Чумой было побеждено больше армий, чем артиллерией”.


“Мал де Сиам медлит, потому что наши люди слабы”.


“И ваши врачи сбиты с толку?”


“Наши врачи мертвы”.


Я думал о рабстве. “Видишь ли ты руку Божью во всей этой бойне?”


“Когда удача против тебя, ты видишь дьявола”.


Я кивнул. “Ты же знаешь, я карточный игрок. Я размышляю об удаче”.


“Вся жизнь - это игра в кости, месье Гейдж”.


“Да. Бог. Сатана. Судьба. Фортуна. Моя жена размышляет о невесомом”.


“Ваша жена, сэр, в такой же опасности от лихорадки, как и от генерала Рошамбо. Пойдемте. Я покажу вам больницу для того, кого англичане называют "желтый джек ". Это поторопит тебя на обратном пути к твоему браку и твоему дому.”


## Глава 21


Как и ожидалось, Астиза вернулась ко мне целой и невредимой.


“Я сказала ему, что стесняюсь и боюсь возвращения моего мужа, - рассказала она, - но, возможно, мы могли бы осмотреть его покои, пока ты будешь отвлекаться во время бала. Этого было достаточно, чтобы убедить его в собственном обаянии и заставить отложить наступление. О своей армии он мне ничего не рассказал. О сокровищах, я почти уверен, он ничего не знает, иначе он бы их искал. Я также спросила об одиноких детях в этом городе, и он сказал, что сирот слишком много, чтобы сосчитать. Это явно было не то, что его интересовало ”.


“Этот город - смертельная ловушка, Астиза. Я видел, как люди умирали от желтой лихорадки. Если Гарри здесь, я боюсь за него. Если его нет, это почти благословение ”.


“Так и есть. Это материнский инстинкт”.


“Но разве такой человек, как Мартель, не вызвал бы комментариев, если бы рядом с ним был парень? Его вряд ли можно назвать отцовским типом. Конечно, мы бы услышали об этом”.


“Если Гор на его стороне. Что, если он где-то спрятан? Заперт в подвале или продан какому-нибудь монстру?”


“Не продано. Мартель забрал Гарри, чтобы сохранить контроль над нами. Он ждет, что я найду сокровище, раскрою секрет бегства, отдам ему ключ к завоеванию Англии, а затем обменяюсь на моего мальчика.


Она поморщилась. “Мы надеемся. Или он так устал ждать, что убивает”.


“Он слишком расчетлив”.


“Просто будь уверен, что сокровище волнует тебя не больше, чем твой сын”. Это было грубое заявление, сказанное в спешке, как иногда делают партнеры. Но оно также было откровенным, и оно задело. Я спас нас от берберийских пиратов, но она не придала мне значения, и потеря Гарри во время получения изумруда всегда будет мучительной. Если дети могут сблизить пары, то их потеря может необратимо разлучить их.


“Я забочусь об этом сокровище из-за моего сына”.


Она мрачно кивнула, зная, что я люблю нашего мальчика, но также зная, как я хочу обычного успеха. Она была бы довольна монашеской келью, в то время как я мечтал о особняках. Но я хотел и мальчика, и драгоценность, связанных друг с другом и связанных ацтекским выкупом. Я также хотел превзойти таких соперников-мужчин, как Леон Мартель и Виконт Рошамбо, и произвести впечатление на таких стратегов, как Наполеон и Смит. Да, я не была такой целеустремленной, как она, но разве это не хорошо?


“Путь к Гарри может лежать через Дессалин”.


Она продолжала сопротивляться. “Но если мы покинем Кап-Франсуа, мы не сможем вернуться”.


“Мы сможем, если город падет, и я думаю, что знаю, как это сделать”.


“Ты спровоцируешь резню, в разгар которой погибнет наш сын”.


“Более рискованно задерживаться здесь, надеясь, что Рошамбо проговорится во время вашего флирта. Они знают, что соглашение по Луизиане завершено. Почему тогда мы остаемся? Если они узнают, что наши дипломатические документы - подделка или что мы действительно прибыли с Антигуа, нас повесят, расстреляют или гильотинируют ”.


Астиза подошла к окну, чтобы посмотреть на горы за ним. “Ты действительно думаешь, что черные знают об этом мифическом сокровище?”


“Понятия не имею, но я встретил одного парня, который мне нравится, огромного парня по имени Джубал. Он думает, что жрица могла бы помочь ”. Это упоминание о жрице было рассчитано на то, чтобы заинтриговать ее противной стороной. “И мне не нравится мысль о том, что этот развратник снова попытается напасть на тебя”.


“Я могу справиться с Рошамбо”.


“Если бы он пообещал тебе твоего сына в обмен на услуги, что бы ты сделала?” Теперь это я была злой в жару и напряжении этого осажденного места, и моя ревность была глупой. И все же люди готовы на невероятные поступки, чтобы получить то, что они хотят. Астиза казалась отчаявшейся, Рошамбо - безрассудным, Кап-Франсуа чувствовал себя обреченным, и моим инстинктом было вытащить нас и искать союза с повстанцами.


“Я бы приставила острие ножа к любой части его тела, которая ему дороже всего, чтобы вернуть Гарри”, - парировала она. “Я не покину Кап-Франсуа, пока не буду уверена, что либо нашего ребенка здесь нет, либо я заберу его с собой”.


Я вздохнула, почти не удивленная. “Хорошо. Как насчет этого? Мы идем на этот бал. Ты флиртуешь с Рошамбо и учишься всему, чему можешь. Если вы узнаете, где держат Гарри, мы каким-то образом освободим его. Если ничего не будет известно, мы отправимся в Дессалин. После того, как черные захватят город, мы перевернем его вверх дном, чтобы найти доказательства существования нашего сына ”.


“Если ты дашь мне достаточно времени”.


“Я задержался в Париже, а теперь ты хочешь задержаться в Кап-Франсуа”.


“Но по более веской причине”.


“Знаешь, у черных есть шпионы. От них может быть больше пользы, чем от попыток вытянуть информацию из Рошамбо”.


Она обдумала этот момент и предложила пойти на уступку, чтобы уладить наши разногласия по стратегии. “У черных есть свои святые духи; их женщины учили меня. Когда мы отправимся в Дессалин, я призову на помощь богов Гаити. Я слышу их шепот из джунглей за стенами. ”


Астиза верила в сверхъестественное так же твердо, как я верю в деньги и удачу, и, как я уже говорил, она была довольно внимательна к тому, к каким богам взывала. Моя жена считала, что все религии являются проявлением одной и той же центральной идеи, а этот мир - всего лишь мечтой о более осязаемом царстве где-то за его пределами. Я знал, что лучше не называть ее неправой. Мы вместе видели странные вещи в Великой пирамиде и Городе призраков.


“Мой сопровождающий сегодня сказал, что их боги наделили черных необычайной храбростью”, - сказал я, соглашаясь исправить наше упрямство. “Они вложили свое оружие в стволы пушек”.


“Все политические перемены требуют веры”.


“К сожалению, затем им оторвало руки”.


Теперь она улыбнулась, зная о привычном скептицизме, который был подарком Бенджамина Франклина. “И все же французы проигрывают”, - сказала она. “Здесь я больше узнала об истории. Мне сказали, что эта война началась на собрании африканской религии вуду, которое проводилось в священном лесу. Их боги велели им восстать. У них есть верховный бог Маву, но есть и личные духи. Здесь есть Дамбалла, бог-змей; Легба, приносящий перемены; Огу огня и войны; барон Самеди из Страны Смерти; и Эзели, богиня красоты.”


“Джубал посоветовал мне проконсультироваться с последним”.


“Ты определенно этого не сделаешь. Твоими богами должны быть Согбо, бог молнии, и Агау, бог бурь и землетрясений. Ты уже призывал молнию раньше, мой американский электрик ”.


Действительно, у меня был опыт, и у меня не было желания повторять его. Это было ужасно. “Если бы боги действительно работали, ” рассуждал я, “ рабы восторжествовали бы десять лет назад”.


“А если бы они этого не сделали, французы одержали бы победу десять лет назад”.


Когда ты женишься на умной женщине, она ответит на все твои лучшие аргументы своими. Я был полон желания заполучить мою умную жену, и не только за ее ум. Слюнотечение Рошамбо усилило мою собственную супружескую похоть; все мы больше всего хотим того, чего жаждет кто-то другой. Но я также никогда не уставал от ее лица, от ритма движения ее пальцев, от ее затылка, от выпуклости ее груди и великолепия ее попки, от узости ее талии, от…


“Итан, каждая раса верит, что дух помогает плоти”.


“А плоть укрепляется спиртным”. Я налил нам по порции пунша. “Уже темнеет, и я думаю, что религию лучше всего обсуждать в постели”.


“Или постель - твоя религия?”


“Осмелюсь предположить, что такая религия была бы более практичной или, по крайней мере, более комфортной, чем более традиционные. Я также предположу, что если бы люди больше спали, мир был бы более спокойным местом. Одна из проблем Наполеона в том, что он никогда не высыпается. Держу пари, что у Рошамбо и Дессалина такая же проблема. Один полковник сказал мне, что генералу снятся кошмары. ”


“Я не удивлен”.


“Так гаитянские лоа похожи на католических святых?”


“В какой-то степени. Но я думаю, что Эзели - это черная Исида, эквивалент Марии, Венеры, Афродиты или Фрейи”. Астиза подошла к тому месту, где мы спали, и легла, словно позируя для картины: обнаженное плечо в свете свечей, а все остальное извивается, как змея, заставляя меня думать о чем угодно, только не о религии. Я не только хотела найти своего мальчика, я хотела завести другого. Или девочку. Верни изумруд, уйди с миром и защищай их всех.


“И я думаю, что Эзели - это ты”.


Дом правительства был преображен для бала Рошамбо.


Исчезли неряшливые пожитки уставших офицеров, их заменили каскады тропических цветов и гирлянды олеандра, растения, привезенного из Африки, запах которого я ощущал в ущельях Святой Земли. Мрамор был натерт до блеска, а деревянные полы блестели от свежей смазки. Зал для приемов, где должны были состояться танцы, ослеплял, казалось, тысячью свечей. Хрусталь и доспехи отражали свет. Боевые штандарты напомнили нам о воинской славе. Рошамбо явно вкладывал больше энергии в праздник, чем в войну.


Гости также сияли. Офицеры были в полной парадной форме, мечи звенели при повороте, так что ножны ударялись и гремели, как разноголосые колокола. Их форма была синей, кушаки - красными, нашивки - серебряными или золотыми, бриджи - белыми, а сапоги начищены почти до блеска. Гражданские джентльмены носили модные фраки, а слуги потели в расшитых французских жилетах, их пушистые волосы были напудрены добела под треуголками.


Женщины затмевали всех. Повсюду есть прекрасные дамы, но та ночь в Кап-Франсуа врезалась в память о красоте, хотя бы потому, что красота казалась эфемерной, а веселье вынужденным, учитывая отчаянную военную ситуацию. Надвигающаяся лихорадка, штыковая атака и изнасилование были негласными, незваными гостями на нашей вечеринке и придавали балу остроту.


Женские платья были столь же роскошными, сколь и дерзкими, декольте подчеркивалось блестящими ожерельями. Шеи подчеркивались высоко убранными волосами. Оттенки кожи варьировались от тщательно защищенного алебастра у дам, недавно прибывших из Европы, до загара креолок и смуглых мулаток; среди присутствующих не было ни одной по-настоящему черной женщины, кроме слуг. Таковы были цветные касты Сан-Доминго. Я подумал, что девушки смешанной расы обладают особой красотой, как будто боги вознаградили грех господина и рабыни небесной милостью. Их лица были безупречны, губы полны, а глаза излучали темные глубины и обещания гурии. Астиза по-прежнему была особенной, но здесь у нее была настоящая конкуренция. Водоворот тканей, кожи, духов и ослепительных улыбок приводит всех нас, мужчин, в нечто вроде лихорадки. Нам было жарко и тесно в нашей униформе и пиджаках, в то время как женщины казались яркими и невесомыми, как лесные нимфы.


Мы с Астизой начали циркулировать, и я увидел Рошамбо в центре, который приветствовал каждую пару и оценивал каждую женщину так смело, как если бы находился в публичном доме. Я была поражена, что какой-нибудь муж еще не застрелил его, но, конечно, убийство означало бы расстрел.


Я также вспомнил кое-что, что Франклин написал в своих книгах афоризмов. Тот, кто слишком часто показывает свою жену и свой кошелек, рискует позаимствовать и то, и другое. Я снова испугался, что он говорит обо мне.


Астиза увидела, что я нахмурился, и сжала мое предплечье, излучая свою собственную улыбку, как луч света. “Помни, мы здесь, чтобы узнать о Гарри”, - прошептала она. “Ты дипломат, контролирующий каждое выражение лица”.


“Только не оставайся наедине с генералом. Солдаты ограждают его от ответственности за свои аппетиты”.


“Тогда останься со мной”.


Но я не смог полностью. Там был полковой оркестр, и когда заиграла музыка, началась рулетка со сменой партнеров по мере того, как мы танцевали. Трое полицейских по очереди закружили Астизу на полу, а затем Рошамбо наклонился и схватил ее за руку, быстро переступив с удивительной грацией для такой приземистой позы. Он крепко обнял ее во время вальса, который старшее поколение считает скандальным. Его правая рука скользнула вниз, к выпуклостям ее бедра и ягодиц, и ухватилась за них, ища опоры, а нос нацелился на ее грудь. Ухмыляясь, как конкистадор с награбленным у инков, он промчался мимо с мастерством, с которым я не мог сравниться. Этот ублюдок, вероятно, тоже был хорошим фехтовальщиком, поэтому он мне не понравился еще больше, решив, что его фигура явно напоминает жабью.


“И вы тот самый американец, месье?”


Это была жена плантатора, обладавшая красотой и фигурой, которые обычно очаровывали меня. Я поклонился и протянул руки, но, пока мы описывали огромное колесо на паркетном полу, я продолжал смотреть мимо моего партнера на Астизу, полный решимости не потерять ее, как я потерял Гарри. Рошамбо опустил лапу на полпути к ее бедру, и она шептала ему на ухо какие-то доверительные слова, отчего он кривился. Мне ужасно хотелось вылить ром ему на бриджи и поджечь.


“Прошу прощения”. Я прервался, чтобы выпить пунша. Я не привык к тому, что у меня есть жена, которую желают другие мужчины, и это привело меня в отвратительное настроение. Я чувствовал себя наполовину виноватым за то, что планировал перейти к Дессалинам, предав каждую пару вокруг меня, но наполовину мстительным. Рошамбо схватил мою жену, как Франция и другие европейские державы захватили острова Карибского моря и труд Африки. Я понимал гнев повстанцев.


Были ли мы вообще близки к Гарри и камню?


Я размышлял о своих дилеммах и несправедливой судьбе, когда Астиза внезапно появилась на танцполе с раскрасневшимся лицом, блестящей шеей, пряди волос выбились и прилипли к вискам. Она сильно толкнула меня обратно в тень. “Он здесь!”


“Кто?” Я чуть не пролил свой напиток. В ее глазах горел огонь.


“Леон Мартель. Он проскользнул ко мне после того, как музыка смолкла, и сказал, что генерал приглашает меня на частную аудиенцию наверху ”.


“Какого дьявола он натворил!”


“Полицейский - сутенер Рошамбо”.


“Боже милостивый. Смит сказал, что он сыграл роль преступника. Так где же Гарри?”


“Я не мог спросить его, Итан. Я не думаю, что он узнал меня в ювелирном магазине Нитота; там все произошло слишком быстро. Он просто выполняет предложение генерала за него. У него хватило наглости представиться; я чуть не упала в обморок, назвав вымышленное имя. Достаточно скоро он узнает, кто я, от Рошамбо. И он узнал бы тебя, так как тебя поймали и пытали. Тебе нужно держаться подальше от посторонних глаз. ”


“С глаз долой? Я должен проткнуть этого ублюдка насквозь!”


“Пока нет. Мы должны узнать, где находится Хорус”.


“Это ловушка. Единственная причина затащить тебя наверх - изнасиловать или захватить в плен”.


“Говорю тебе, они не знают, кто я. Рошамбо просто надеется на секс. Мартель сводничает. Я должен научиться всему, чему смогу”.


“Нет, это слишком опасно...”


“Он приближается”. Она оглянулась через плечо, и действительно, я увидел Мартеля, пробиравшегося сквозь толпу к моей жене, смуглого, как грозовая туча, дикого, как лиса. У него была самодовольная осанка привилегированного придворного, человека, которому нравилось общаться с теми, кто лучше его. У меня такое же тщеславие.


“Обещай мне, что не будешь рисковать, поднимаясь по лестнице”.


“Подожди в библиотеке и позволь мне узнать все, что смогу”, - ответила она. “Потом мы решим, что делать с приглашением Рошамбо”. Еще один толчок, и я неохотно попятилась в дверной проем.


Я расстроенно ощупал свой пояс. Я намеренно приехал на Сан-Доминго без оружия, чтобы отвести подозрения. Теперь я страстно желал заполучить его, чтобы убить Леона Мартеля.


Когда похититель разговаривал с моей женой, в его голосе слышалась неприятная хрипотца, которую я узнал сквозь музыку, хотя понятия не имел, о чем шла речь. Он действительно был сводником французского командующего? Как ренегат втерся в доверие к здешнему гарнизону? Что, если я вызову его прямо сейчас, меч на меч? Может быть, полковник Аукойн и другие офицеры присоединятся ко мне против этого выскочки и потребуют, чтобы он выдал Гарри!


Пока я тушился, чернокожий слуга раздраженно дернул меня за рукав. “Месье, к вам на кухню посыльный”.


“Я занят”.


“Простите, но он говорит, что снова готов нести”. Негр пристально посмотрел на меня.


Сначала я ничего не понял, но потом понял.


Джубал. Из всех худших времен!


“Это может подождать?”


“Пожалуйста. Это безопасно, но срочно”.


Все происходило слишком быстро. Сердце бешено колотилось, мне была ненавистна мысль оставить свою жену развратникам, и я неохотно последовал за рабыней. Конечно, она не пошла бы наверх, к Рошамбо ... Вот только она была слишком самодостаточной, вот почему я любил ее.


“Сюда, месье”. К моему удивлению, полка с книгами повернулась, и я шагнул в проход. Это был не секретный, а скорее потайной коридор, по которому приносили напитки на частные собрания в библиотеке. Через двадцать шагов другая дверь привела нас в кладовую, за которой слышался грохот кухни. Чернокожие повара пели во время работы, в то время как дворецкие выкрикивали приказы и проклятия. С потолка кладовой свисали окорока и мясо птицы, на полках стояли банки с маринованными консервами, а на полу громоздились бочки с мукой и мясом. Это был запас продовольствия в разгар осады. В нескольких милях отсюда маячила огромная армия тьмы, готовая освободить всех работающих здесь слуг. Что должны думать черные о таких ночах, как эта?


Из темноты угла кладовой появилась крупная фигура, которую я хорошо знал.


“Джубал, ты рискнешь прийти сюда?”


“Я рискую тем, что приказывает мой командир”, - сказал он. “Дессалин отправил за вами патруль. Это лучшее время для побега, когда армейские офицеры заняты. Пока они будут пить и есть, мы поднимемся в горы, перейдем вброд ручей, чтобы сбросить с себя собак.”


“Я не могу пойти сегодня вечером. Мы почетные гости, послы, и у моей жены срочное дело к Рошамбо”.


“У тебя нет выбора, если ты хочешь встретиться с Дессалином. Это должно быть в его расписании, а не в твоем, иначе он боится, что ты устроила ловушку. Мы отправляемся через час”.


“Час! Что с нашими вещами?”


“Оставь их. Забери их обратно, когда мы захватим город”.


“Моя жена не согласится”.


“Оставь ее, если хочешь. Потом, если захочешь ее вернуть, присоединишься к нам в штурме стен”.


К тому времени она была бы вынужденной наложницей Рошамбо или еще хуже. Какое неудачное время! “Все не может произойти так быстро. Я ищу своего мальчика”.


“Если ты не придешь через час, ты никогда не встретишься с Десалином, разве что для того, чтобы повеситься на виселице вместе с другими белыми, когда он завоюет Кап-Франсуа”.


Проклятие. Но я также знал, что Джубал был прав: бал был идеальным временем, чтобы улизнуть от Кап-Франсуа. Смогу ли я убедить Астизу? “Я должен спросить свою жену”.


“Прикажи ей. Затем встретимся в парке неподалеку отсюда через час. Не позволяй за собой следить”.


Он растворился в тени. На мгновение я заколебался, расстроенный, а потом понял, что крайний срок, установленный Джубалом, был частичным решением моих проблем. Это означало, что мы с Астизой должны бежать, пока ее флирт с генералом не зашел слишком далеко. У меня был предлог увести ее! У нее был материнский инстинкт оставаться рядом со своим сыном, но стратегическим решением - отцовским расчетом - было связаться с преемником Лувертюра.


Не так ли?


Я поспешил обратно на празднование. Уровень шума повысился, когда гости пригубили пунш. Танцоры закружились быстрее, но более пьяные. Смех был пронзительным. В углах за колоннами целовались парочки. Офицеры без женщин пьяно спотыкались друг о друга, рассказывая грубые шутки.


Я не видел Астизу.


Ни Рошамбо.


Ни Мартель.


Клянусь бородой Одина, неужели я опоздал?


Я заметил Аукойна, моего предыдущего сопровождающего, и рискнул проталкиваться к нему сквозь толпу, держа пари, что Мартель покинул бальный зал. “Полковник!” Я поздоровался.


“Ах, месье Гейдж. Итак, мы играем на скрипке, пока горит Рим”.


“Вы знакомы с моей женой?”


“Я бы хотел. Я видел вас двоих вместе раньше. Она прекрасна, Итан”.


“Да, но сейчас я ищу ее. Мы уезжаем довольно срочно”.


“Возможно, вам придется подождать. Я полагаю, она поднималась по лестнице с адъютантом нашего генерала по имени Леон Мартель. Довольно грозный характер и неприступная внешность. Он прибыл несколько месяцев назад и околдовал нашего командира.”


“Вы видели Мартель с маленьким мальчиком?”


“Ходят слухи о нескольких мальчиках, но это всего лишь слухи”.


У меня заболели челюсти от того, что я их сжал. “Мне нужно передать ей сообщение”.


Он положил руку мне на плечо. “Лучше не беспокоить Рошамбо. Это больно, но политика превыше всего, не так ли?”


“Верность превыше всего, полковник. И честь”.


“Конечно. Но у него много солдат; она там, а ты здесь. Выпей и жди, как ждали другие мужья”.


“Черта с два я это сделаю”.


“Или рискнуть получить приказ отправиться в обреченный патруль”.


## Глава 22


Никто не прислушивается к моим советам, включая мою жену. Возможно, это из-за моей склонности попадать в политические передряги, военные драки, долги и необдуманные романтические связи, но все же - была ли Астиза склонна уважать и выполнять мое предостережение не подниматься наверх в отчаянии, чтобы получить информацию о нашем сыне? Очевидно, нет. На балконе, выходящем в кабинет и спальню Рошамбо, были выставлены часовые с мушкетами и штыками. Где-то за этими закрытыми дверями были Астиза, двое мужчин, которых я презирал, и старинные часы, привезенные из Breguet, которые безжалостно тикали, приближая мое свидание с Джубалом.


Я не продвинулся бы в поисках сокровищ Монтесумы, не сбежав к Дессалину и повстанцам, и не продвинулся бы в возвращении моего сына и доверия моей жены, не оставаясь рядом с Мартелем и Рошамбо.


Но что, если бы я мог забрать свою невесту у генерала Рошамбо, кастрировав ублюдка в процессе? Что, если бы я мог захватить Леона Мартеля и взять его с нами в горы? Без сомнения, он был бы достойным призом для негритянского генерала. Может быть, я бы получил удовольствие, попытавшись понарошку утопить полицейского-ренегата так же, как он утопил меня в Париже. Разминка перед тем, как черные повстанцы изобретут еще более отвратительные пытки? Я был безоружен в доме с сотней французских офицеров, но разве удача не вознаграждает смелых?


Да, я бы захватил Мартеля, вернул Астизу, кастрировал Рошамбо, сбежал в Дессалин, нашел сокровище, добыл изумруд и где-нибудь по пути спас своего сына.


Я поспешил обратно в библиотеку, снова распахнул книжный шкаф и направился по личному коридору в кладовую. Меня перехватил тот же слуга, что и раньше.


“Monsieur? Для Джубала еще не пришло время.”


“Сначала мне нужно подняться наверх, но главный путь охраняется”.


“Строго запрещено во время торжеств. Генерал Рошамбо развлекается в частном порядке”.


“Моя жена там, наверху”.


Он выглядел сочувствующим. “Генерал может быть очень соблазнительным”.


“Нет, она пленница против своей воли”. Я сомневалась, что это было полностью правдой, но мне нужна была его помощь. “У мужа есть права”.


“И у Рошамбо есть часовые, не так ли? Это невозможно”.


“Мне нужно, чтобы ты провел меня наверх тайным путем за спинами стражников. Там должна быть лестница для прислуги”.


“Также охраняется”. Однако он колебался. Он знал альтернативу.


“Тогда мы сбежим с Джубалом, чтобы помочь освободить Гаити”, - пообещал я. “Никто не узнает о твоей роли до победы, когда ты станешь героем”.


Он нахмурился. “Если они что-то заподозрят, то скормят меня своим собакам”.


“Если мы добьемся успеха, скоро не будет больше ни собак, ни французов. Больше никаких кнутов и кандалов”.


Он сглотнул, набираясь храбрости. “У нас есть подъемник, чтобы доставлять еду наверх. Идея пришла от вашего собственного президента Джефферсона. Морской капитан привез рисунки из Вирджинии. Возможно, вы сможете поместиться внутри ”.


Я похлопал его по плечу. “Хороший человек. Рошамбо, наверное, пьян, а его люди в полусне. Я найду ее, не пикнув, и мы ускользнем бесшумно, как олени”. Или вонзить немного стали в голову генерала, но зачем тревожить моего нового сообщника?


Когда раб повернулся, чтобы вести меня, я сунул кухонный тесак в бриджи под курткой сзади. Я осознал, насколько голым я себя чувствую, безоружным, в таком состоянии я был с тех пор, как сбежал от пиратов Триполи. Я должен заказать другую винтовку, но сейчас на это нет времени.


Хитроумное устройство, в которое раб предложил меня втащить, было похоже на шкаф, и потребовалось некоторое кряхтение и сгибание, чтобы втиснуться внутрь. Господи, как же неприятно становиться старше, а мои тридцать с небольшим - это серьезный шаг вперед по сравнению с подростковым возрастом. Не помогло и то, что у меня было лезвие тесака, которого следовало опасаться. Я позаботился о том, чтобы не отрезать от себя ни кусочка.


“Когда подъемник остановится, вылезай”, - проинструктировал раб. “Если они найдут тебя в кухонном лифте, они проткнут тебя штыками, как свинью, чтобы не мешать вечеринке выстрелами”.


“И порох экономит”. Я отдал честь с того места, где лежал, свернувшись калачиком. “Не волнуйся, я ни на йоту не собираюсь мешать празднеству. Я буду красться, как призрак”.


“Только не становитесь одним из них, месье”.


Дверь закрылась, и я оказался в темноте. Затем, пошатнувшись, я почувствовал, что поднимаюсь, беспомощный, как гусь, запеченный в духовке. Я просто молился, чтобы Астиза не весело спускалась по лестнице в поисках меня, когда я поднимался, чтобы найти ее.


Кухонный лифт остановился, и я толкнула его, чтобы выйти. Дверца шкафа, как я поняла слишком поздно, была заперта с другой стороны. Я была заперта внутри. Без сомнения, мой товарищ по заговору не помнил этого. Или помнил, и я сам загнал себя в ловушку?


Я подумывал подать сигнал, чтобы снова спускаться, но у меня не было возможности сделать это. Не придумав ничего лучшего, я уперся ногами в подъемник и толкнул дверь. Дерево застонало, но не поддалось.


Было жарко, и не хватало воздуха.


Поэтому я сжался, насколько мог, натянул ботинки и бросился к двери. Защелка с треском щелкнула, полетели щепки, и по инерции я вылетела в коридор, обшитый деревянными досками. Я приземлилась с глухим стуком.


Вот и все, что нужно для подкрадывания.


“C’est quoi?” Один из часовых, не такой сонный, как я надеялся, трусил в мою сторону. Я откатился в сторону и, когда он завернул за угол, подставил ему подножку и прыгнул. Он упал, бряцая мушкетом, а я прыгнул на него сверху и ударил рукоятью тесака ему в висок. Он замер. У меня не было желания убивать, просто чтобы увести свою жену подальше от главного развратника. К сожалению, другой охранник, вероятно, услышал шум. Пора спешить!


Я вскочил, сориентировался после нашего предыдущего визита в кабинет Рошамбо и подбежал к тому, что, как я предположил, было дверью спальни, сжимая тесак и понимая, что мне следовало схватиться за мушкет. Скорость развития событий сбивала меня с толку, и это не помогало, я был смазан ромовым пуншем. Ну что ж. Кухонная утварь была немного похожа на мой знакомый томагавк. Почему я не заказал новую такую же?


Ну, потому что я был женат и отцом, тихо ушедшим на покой, скромным сквайром с ученостью и разумными инвестициями.


Комната Рошамбо была не заперта. Я проскользнул внутрь и поискал свою жену. У меня были считанные секунды до того, как следующий часовой последовал за мной. В спальне царил полумрак, горела единственная свеча, сквозь открытые французские двери падал свет тропической луны. И там, на кровати за газовыми занавесками от москитов, женщина восседала верхом на нашем Казанове коммандере. Ее спина была выгнута, груди высоко подняты, волосы ниспадали на ее раздвинутые ягодицы, мужчина под ней хрюкал, когда она тихонько вскрикивала.


Астиза! Это было так, словно в нее вонзилось копье.


Я знал, что она отчаянно хотела узнать новости о Гарри. Но то, что нас так быстро предали в нашем браке и так сильно унизили, что мы стали разинувшими рот рогоносцами, задело меня за живое. Я мысленно проклинал ужасную дилемму, в которую меня поставил план Мартеля, и отчаяние, в которое была доведена моя жена. Рошамбо должен страдать!


Поэтому я поднял тесак и бросился в атаку. Яростным рывком я сорвал занавеску с кровати и потянулся к темным волосам Астизы, чтобы оторвать ее от командира. Она закричала.


Рошамбо изумленно посмотрел на меня. Тесак блеснул.


И тут я понял, что вовсе не дергал Астизу.


Это было одно из других обольщений ублюдка: ее грудь вспыхнула, рот открылся в замешательстве и страхе, она выгнула шею, чтобы ослабить мою хватку за ее волосы.


Где была моя жена?


Позади меня дверь камеры с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался часовой. “Стойте здесь! Кто вы?” Его мушкет поднялся, штык нацелился на нашу замершую группу втроем.


“Не стреляй в меня, идиот!” Закричал генерал Рошамбо.


Я отпустил шлюшку и толкнул ее на генерала, который потянулся за пистолетом, лежавшим на тумбочке. Проклятие, где была моя жена? Я метнулся к французским дверям и балкону, прежде чем раздался хлопок, и мушкетная пуля просвистела у моей шеи. Теперь я был в деле!


“Это американец!” Рошамбо закричал. “Он убийца!”


Что ж, я потерпел неудачу в этой роли, поскольку совершенно забыл размозжить голову ублюдку. Я развернулся и метнул в него оружие, лезвие закрутилось, когда пара пригнулась, а женщина вскрикнула. Тесак застрял в столбике кровати. Затем я перепрыгнул через каменные перила балкона снаружи, над садом. В этот момент пистолет Рошамбо выстрелил, и на этот раз что-то горячее задело мое ухо, обжигая, как огнем.


Я провалился во тьму, мое тело врезалось в кустарник и влажную почву, я намеренно перекатился, чтобы не сломать ногу. Затем я вскочил, задыхаясь. Мое ухо было порезано мячом, но, кроме кровотечения, оно казалось целым. Я был поцарапан, грязен и сбит с толку. Если его любовницей была не Астиза, то куда, черт возьми, она подевалась?


А где был Леон Мартель?


Что за похлебка. Я слушал хор криков, когда бал охватила паника от выстрелов. Раздавались крики, ругательства и скрежет обнажаемых мечей.


Я превратил котильон в осиное гнездо.


## Глава 23


Я поднял глаза. На балконе появились двое мужчин, предположительно часовой и обнаженный Рошамбо. Их пистолеты были разряжены, они промахнулись. Я пожалел, что у меня не было своего. Мне было любопытно узнать размер мускатных орехов ублюдка, но судить было слишком смутно. Не имея возможности нанести ответный удар, я захромал прочь, нянча подвернутую лодыжку. Почувствовав чье-то присутствие, они закричали, но я продолжал идти, растворяясь в садах.


Что теперь? Ни жены, ни сына, ни отвлекающего праздника, которые могли бы прикрыть меня, когда я пробирался к Дессалину. Вместо этого я поднял на ноги гарнизон. Я полагаю, мне следовало все обдумать более ясно и броситься в атаку менее импульсивно, но страх, что моя жена в объятиях другого, овладел мной. Любовь, похоть и ревность могут затуманивать разум, как английский джин.


Меня также захватила идея использовать тесак, и не обязательно в верхней части анатомии генерала. Если меня поймают, он может использовать его против меня.


Я мог бы потребовать суда, но подозреваю, что мой супружеский гнев вряд ли смягчил бы французский военный трибунал, особенно после того, как я метнул нож для разделки мяса в их командира, когда он был полностью занят чужой женой. Я слышал, как солдаты высыпают из Дома правительства, и грохот барабанов из казарм на фоне гор. Я также слышал лай собак и задавался вопросом, почуяли ли они новый ужин. Возможно, у меня было более белое мясо, чем они привыкли, но я был совершенно уверен, что их вкусы не будут возражать.


“Месье Гейдж!” Это было шипение. Джубал протянул лапу и дернул меня глубже в листву сада. “Что происходит? Я слышал выстрелы”.


“Я пытался спасти свою жену”.


“Где она?”


“Я вообще ее не нашел”. Это прозвучало глупо даже для меня. “Оказалось, что Рошамбо трахался с каким-то другим супругом. Теперь гарнизон взбудоражен, и генерал хочет убить меня так же сильно, как я хотел убить его.”


“Я думал, мы собираемся тихо улизнуть”.


“Таков был план, но, боюсь, я стал немного безрассудным, когда пропала моя жена. Я не привык быть женатым ”.


“Женщины делают тебя глупым?”


“По-видимому, так”.


“Сейчас это очень опасно. Мы должны бежать в горы, но они будут наблюдать. Месье, я немного разочарован. Англичане сказали нам, что вы хитрый человек”.


“Выход на пенсию - это просто больше работы, чем я себе представлял. Боюсь, я заржавел ”.


“Merde. Ладно, поторопись, я слышу их собак!”


Он повернулся, чтобы убежать, но я остановил его. “Джубал, прости, но мы не можем пойти без моей жены. Мы выследили опасного человека, который пытал меня во Франции, и я беспокоюсь, что Астиза у него. Вы видели, как из Дома правительства вышла женщина, довольно красивая, неброского цвета, спешащая по какому-то заданию?”


“Женщины не одиноки. Но я видел женщину, которую скорее подталкивали, чем сопровождали, с мужской рукой на одной руке и ребенком в другой”.


“Ребенок! Мальчик?”


“Возможно. Не было видно, то ли он ее куда-то принуждал, то ли она требовала, чтобы они ушли. Она несколько раз оглядывалась назад. Они направлялись к гавани ”.


Чушь собачья. Мартель пообещал ей воссоединение с Гарри, если они сбегут до того, как я столкнусь с ним лицом к лицу, и она предпочла мне моего сына, доверяя своей находчивости, а не моей. Теперь я потерял их обоих. “Если это Астиза, то какой-то ублюдочный француз везет ее туда”.


“Мои соболезнования, месье Гейдж, но мы должны ехать сейчас, в Дессалин, или рискуем быть повешенными или съеденными. Возможно, уже слишком поздно ”.


“Нет, это я сожалею, Джубал, потому что вместо этого мы должны отправиться в гавань, чтобы спасти мою жену. И ты можешь называть меня Итаном. Отныне мы будем равны ”.


Он застонал, нисколько не впечатленный моим предложением дружбы. Мы услышали командные крики по-французски. Горн посреди ночи. Нарастающий хор лающих собак. “Это очень плохая идея. Наши повстанцы придерживаются противоположного мнения”.


“Мы должны, мой новый друг. Я теряю свою семью, как старик свои очки, и я хочу доказать, что могу держаться. Не могли бы вы провести нас к гавани извилистым путем, где нас никто не увидит?”


“Такого пути не существует. Сетка улиц была проложена с помощью компаса. Мушкетная пуля может пролететь по улице от одного конца Кап-Франсуа до другого. Они перережут нас, как кроликов. И если мы все-таки доберемся до моря, то окажемся в ловушке между собаками и водой.”


“Мы украдем лодку”.


“Я даже не думаю, что мы сможем добраться до моря. Ты поднял на ноги целые полки”. Очевидно, он считал меня сумасшедшей и глупой. Но нет, я была просто верна.


Я огляделся. Группа офицеров находилась в конусе света, льющегося из главных дверей Дома правительства, их сабли были направлены вперед, когда они пытались понять, из-за чего поднялась тревога. Рошамбо исчез, вероятно, чтобы переодеться. Лай приближался, и мне показалось, что рядом с казармами я вижу прыгающих волков, их волчьи зубы белели в ночи. По улице Дофин в сторону Карибского моря собирался отряд пехоты. Вскоре собаки вынюхивали нас в тени, и мы присоединялись к мужчинам, раскачивающимся на виселицах, и наш запах добавлялся к запаху разложения в городе. Если не…


“Мы можем сбежать в этом”. Я указал на фургон, набитый бочками, в темном дворе, примыкающем к парку, во дворе, расположенном недалеко от главной улицы, ведущей к морю. В каждой бочке, как я догадался, был сахар, остатки производства на плантациях военного времени, которые были слишком поздно доставлены на корабль, где хватало места для сладостей. Все отплывающие суда были битком набиты беглыми аристократами и семейными реликвиями беженцев.


“У нас нет ни лошадей, ни быков, месье”.


“Это длинный, пологий спуск к Карибскому морю. Мы целимся, толкаемся и едем”.


Теперь мы могли слышать в темноте стук копыт, когда люди садились на лошадей. Лай собак становился все ближе. “Вы не оставили нам выбора”, - признал он, с сомнением глядя на тяжелую машину.


“Он полетит, как фаэтон”. Я хотел, чтобы он летел, как планер Кейли, но он был весом в несколько тонн и двигался не в том направлении. Я отпустил рычажный тормоз. В одиночку я не смог бы управлять тяжеловесной повозкой, но Джубал схватил ее за язык и выволок на улицу с грубой силой медведя. Я поддерживал его дух, слегка подталкивая сзади. Мы понеслись по улице, как валун, скатывающийся с горы. Чтобы автомобиль не буксовал, я ослабил язычок, высвободив железный штифт, а затем использовал этот штифт, чтобы заклинить переднюю ось, чтобы она не могла поворачиваться. Затем я бросил тяжелый язык на груз бочек. “Теперь толкай, толкай, толкай! Направь его, как стрелу!”


Наша колесница, весившая несколько тонн, пришла в движение.


Медленно.


Когда мы резко ускорились, то попали в слабый свет, падавший из окна дома.


Когда нас наконец заметили, послышались крики и возбужденный хор пускающих слюни собак. Животные бросились врассыпную, их глаза горели в ночном свете факелов и фонарей. За ними бежали мужчины, держа в руках сверкающие сабли.


Повозка покатилась быстрее.


“Ты взял с собой пистолет?”


“Слишком опасно”, - сказал Джубал. “С меня бы содрали кожу, если бы поймали. Конечно, сейчас также опасно этого не делать”.


“Ретроспективный анализ всегда острее всего”. Я посмотрел на собак. “Мы будем использовать язык фургона. Шест, как лодка”.


Джубал опустил тяжелое бревно на мостовую, и мы оттолкнулись. Наш груз набрал большую скорость.


В ночи сверкнули ружья, и пули издали знакомый звук горячей осы. Мое ухо перестало кровоточить, но все еще пульсировало. Мне показалось, что я вижу Рошамбо рядом с его офицерами, он жестикулировал, застегивая на себе женский шелковый халат. Майор - обиженный муж? — грозил генералу кулаком.


Теперь мы быстро катились вниз по склону, нацеленные на море, как мяч на кегли, но мастифы с поразительной скоростью появлялись из мрака, бросаясь к нашим колесам и щелкая зубами. Огромная собака прыгнула, чтобы заполучить наш груз, но Джубал описал языком фургона огромную дугу так же легко, как дубинкой. Он ударил зверя дубинкой, отбросив его в сторону к зданию, где он отскочил и упал среди своих собратьев. Они остановились, чтобы наброситься на него, и это отвлечение дало нам драгоценные секунды.


Теперь мы грохотали с ужасающей скоростью летательного аппарата Кейли, мимо проносились размытые здания, Карибское море впереди мерцало под луной, теплый ветер дул нам в лица.


“Как нам замедлиться?” Спросил Джубал.


“Рычаг тормоза”.


“Это сработает на такой скорости?”


“Возможно. Я попробую”.


Раздался скрежет, и дерево хрустнуло, обжигая мои руки. Мы дернулись и поехали быстрее.


“А может, и нет. Прикуси язык!”


Он попытался. Деревянная балка подпрыгнула, подняв фонтан грязи, зацепилась за что-то и дернулась в сторону, чуть не стащив Джубала с повозки. Теперь мы мчались быстрее, чем могла бы бежать любая лошадь.


Собаки и преследующие их солдаты растаяли в темноте позади.


Я услышал громкую команду и повернулся туда, куда мы катились. Впереди выстроилась шеренга французских солдат, чтобы перекрыть дорогу. У одного была горящая спичка, которую он держал над пятифунтовым полевым патроном. “Стой!” - крикнул он.


Мы не смогли. Джубал дернул меня вниз. “Они собираются стрелять!”


Рявкнула пушка. Последовал потрясающий удар, почти отбросивший нас в сторону, и наша скорость на мгновение замедлилась. Бочонок с сахаром взорвался, превратившись в облако сверкающей белизны - он был очищен до дорогого цвета, и неудивительно, что они хранили его, рассеянно подумал я, - а затем мы снова набрали скорость. Мы ударили по пушке и отбросили ее в сторону, колеса отлетели, а вращающийся ствол разметал вопящую пехоту. Я думаю, мы сбили с ног одного или двух человек, все мы были покрыты кристаллами, как снеговики. У немногих хватило ума выстрелить, и пули угодили в бочки. Струи сахара проложили линии на улице, похожие на следы белого пороха.


Где были Астиза и Гарри?


“Больше французского!” - предупредил мой спутник.


Я посмотрел на быстро приближающееся море. На набережной стояла группа солдат, а от каменных ступеней в гавань отваливал баркас. Матросы налегали на весла, и я увидел женщину, повернувшуюся к нам спиной, и мужчину на корме, направившего на нее что-то - пистолет? —. Она подняла руку, чтобы указать, и мужчина - должно быть, Мартель - повернулся, чтобы посмотреть на нас. И тогда я увидел, что она держит ребенка.


“Мы переходим!” Джубал предупредил.


Мы врезались в каменную балюстраду, которая отмечала край набережной, и все разлетелось вдребезги, камни и сахарные бочки разлетелись, как новые британские осколочные бомбы. Я читал в газетах об их изобретении лейтенантом Генри Шрапнелем, имени которого я никогда раньше не слышал. Мы тоже полетели, стартовав в сахарной короне. Появилось сияющее белое облако, а затем я нырнул в темные воды Карибского моря, и обломки нашего автомобиля разлетелись по воде вокруг нас.


Опасаясь выстрелов, я отплыл так долго, как только мог, задерживая дыхание, прежде чем вынырнуть. Когда моя голова показалась из воды, я дико огляделся по сторонам, мельком увидев двух людей, которых я больше всего на свете хотел увидеть.


“Астиза! Гарри!”


“Итан!” Она закричала издалека. “Плыви прочь!”


Маленькие фонтанчики вспыхнули, когда разбежавшиеся приспешники Мартеля открыли огонь на мой голос. Затем они остановились, чтобы перезарядить оружие. Я обдумывал, в какую сторону плыть, благословляя утомительную природу трамбовки патронов.


Что-то схватило меня, и я почти запаниковал, прежде чем понял, что это был мой черный спутник. Он тащил меня прочь от баркаса, держась за другую руку. “Сюда”, - прошипел он. “Твоя глупость все испортила, но, может быть, еще есть шанс”.


“Мне нужно поймать свою жену!”


“Ты собираешься опередить катер? А потом дать им шанс перерезать тебе горло, когда ты попытаешься взобраться на борт?”


Я позволила ему тащить меня за собой. “Что-то не ладится”.


“Наш единственный шанс - сбежать в Дессалин, о чем я говорил тебе в самом начале”.


“Ты ведь не женат, не так ли?”


Он остановился на мгновение, притягивая меня ближе, сердитый и нетерпеливый. “Ты думаешь, я никогда таким не был? Что из-за того, что я черный или бывший раб, я не знаю, что ты чувствуешь прямо сейчас? Я убил мастера, который изнасиловал и убил женщину, которой я отдал свое сердце. Но я не выживал последние пятнадцать лет, совершая ошибки и хвастаясь. Я использовал свой ум. Возможно, пришло время тебе вернуть свою.”


Это отрезвило меня. Я не привыкла, чтобы бывший раб унижал меня, но я это заслужила. Вместо того, чтобы ловко выследить Мартеля, на что Астиза, без сомнения, рассчитывала, что я это сделаю, я бросился с мясницким тесаком и поднял на ноги целый город. То, что начинается в гневе, заканчивается стыдом, предупреждал меня Бен Франклин.


Может быть, я бы позволил Джубалу вести на некоторое время.


Мы взяли курс на восток, оставаясь в сотне ярдов от берега, параллельно набережной Кап-Франсуа к устью реки, которую я видел ранее. К сожалению, моя жена и сын направлялись в противоположном направлении. “Она собирается сесть на корабль, и я снова потеряю ее”, - пожаловался я.


“Она вдали от осады и чумы. Может быть, это благословение. Теперь ты должен обратиться за помощью к блэку, чтобы найти ее снова”.


“Ты имеешь в виду Дессалина?”


“Да. И, возможно, я”. Это было сказано неохотно, но предложение было искренним.


Я был расстроен собственным замешательством. Возможно, Астиза пыталась подать мне сигнал, прежде чем уйти с Мартелем, но я бросился наверх. Почему она не позвала на помощь французских офицеров? Они бы посочувствовали матери и возненавидели похитителя.


Я видел людей, бегущих вдоль причала, кричащих и указывающих на меня, но их выстрелы были безумными. Очевидно, нас было нелегко засечь в темноте, когда над водой были только наши головы. Собаки тоже носились взад и вперед по каменной переборке, дико лая, но все, что они могли уловить, - это запах Карибского моря.


“Я устал”, - признался я.


“Сними пальто и ботинки и ложись на спину. Вот, я обниму тебя на минутку ”. И он сделал это нежно, когда мы оба поняли, что у нас больше общего, чем ожидалось: трагедия.


“Плантатор действительно похитил вашу жену?”


“Любовь моя. Чтобы наказать меня. Он видел во мне надежду, когда я была маленькой, и научил меня читать и писать, несмотря на то, что из-за моего роста я была хорошей стрелкой на поле. Но я использовал эти знания, чтобы общаться с чернокожими, замышлявшими революцию, и когда он обнаружил, что я предал его с образованием, он решил причинить мне боль более сильную, чем любая порка. Мы стали близки, как отец и сын, и он пообещал в конечном итоге свободу. В наказание он изнасиловал ее и пригрозил продать, чтобы напомнить мне о моем положении. Поэтому я убил его, чтобы напомнить ему, что я был человеком.”


“Но он убил ее?”


“Я удивил его ею, как ты пытался удивить Рошамбо. Она умерла в борьбе, все мы кричали. На плантации эмоции сложны”.


Я снова начал грести, медленно. “Эмоции везде сложны”.


“Никогда так не было, как с мужчинами, которые имеют власть над тобой. Это было похоже на убийство моего собственного отца. Все это восстание было похоже на убийство отцов, разрушение чудовищной, кровосмесительной семьи. Рабство - это не просто жестоко, Итан. Это интимно, самым худшим из возможных способов. ”


Очевидно, проблемы были не только у меня. И теперь я затащил эту бедную душу в море.


“Мне очень жаль, Джубал”.


“Тебе не нужно сожалеть о моей истории. Ты меня едва знаешь”.


“Я сожалею обо всей этой ерунде в мире”.


“А, в этом есть смысл”.


Мы гребли увереннее. “Ты сильный пловец”, - сказал я.


“Я вырос недалеко от берега и молюсь Агве, лоа моря”.


“Я почувствовал твое образование. Вот почему Дессалин использует тебя как шпиона, не так ли?”


“Я могу многое. И у меня есть горе. Революционеры питаются ненавистью”.


“Иногда бывает счастливый конец”.


“Финал, Итан, это всегда смерть”. В этом заявлении не было горечи, просто констатация факта.


Наконец мы добрались до косы в устье реки, которая находилась напротив Кап-Франсуа, на расстоянии легкого мушкетного или ружейного выстрела. Мы вдвоем на мгновение задержали дыхание, лежа на песчаном мелководье и глядя на город, из которого бежали.


“Не стоит ли нам бежать вглубь материка?”


“За ней болото”, - сказал Джубал. “Змеи. Нам нужна лодка”.


“Может быть, это одно”. Я указал на то, что казалось бревном.


К моему смущению, она двигалась.


“Кайман”. Его тон был скорее раздраженным, чем испуганным.


“Что?”


“Аллигатор”. Чудовище в чешуйчатой кольчуге и коварстве рептилии стряхнуло с себя летаргию движением мускулов, скользнуло в воду и направилось к нам, завивая хвостом, как каллиграфия. “Он чует нас, когда собаки не могут, и хочет поесть”.


## Глава 24


Что нам делать?” Скорость, с которой плыл монстр, пугала. Он летел прямо на нас, как будто мы натягивали его на веревочку.


“Встань и кричи”, - проинструктировал Джубал.


“Но французы!”


“Совершенно верно”.


Мы выпрыгнули на мелководье, вода доходила нам только до икр. “Это отпугивает кайманов?”


“Это привлекает огонь! Сюда! Сюда!” Он махнул рукой.


Тело зверя изгибалось, как руки кузнеца, и напомнило мне о крайне неприятном опыте общения с нильским крокодилом. Но когда мы встали, лунный свет вырисовал наши силуэты. Поднялся громкий крик, выстрелили мушкеты, пули вспороли воду. Грохнула небольшая пушка. С визгом пятифунтовое ядро ударилось о воду и, отскочив, как камень, отскочило от берега.


“Это и есть твоя стратегия?”


“Смотри”. Джубал указал. Испуганный аллигатор развернулся и отступал к болоту. “Теперь беги по песку!”


Я в последний раз взглянул на гавань. Баркас все еще был отчетливо виден, он тянулся за кораблем, и я подумал - или мне показалось? — Астиза привстала, пытаясь разглядеть, во что стреляли солдаты ночью. Затем мы мчались вверх по реке, мои ноги были босиком, песок плотно утрамбован, мужчины следовали за нами по противоположному берегу и стреляли с расстояния в двести ярдов. Мы были смутными тенями на фоне джунглей болота. Я сжался в комок, когда мимо нас пролетел свинец.


“Вон там, рыбацкая лодка”, - указал Джубал. Каноэ-долбленка, снова похожее на бревно, было затянуто в болотную траву.


“Как ты отличаешь лодку от зверя в этой проклятой стране?”


“Если оно укусит”. Он потащил каноэ, и мы запрыгнули на борт, судно закачалось, и схватились за весла. “Вот так”. Внезапно другие ”бревна" соскользнули в воду. Река кишела аллигаторами, разбуженными ото сна нашим шумом и потом. Я услышал, как они плюхнулись, а затем щелчок работающих челюстей.


“Греби быстрее”, - сказал Джубал.


Я не нуждался в поощрении и сделал точную имитацию предложенных Фултоном пароходов. За мной последовали кайманы, каждый из которых создавал зловещую дельту пересекающихся волн. Это было похоже на то, что нас сопровождали на ужин, где мы ели главное блюдо.


Мы плыли вверх по реке, все еще с трудом различимые на фоне джунглей. Одна мушкетная пуля угодила в дерево нашего каноэ, но в остальном пули жужжали мимо, как надоедливые шершни. Прилив повернул медленное течение в нашу сторону. Темные фигуры рептилий следовали за нами, как фрегаты сопровождения, их доисторические глаза оценивали наш темп, а примитивные мозги прикидывали, какими мы можем быть на вкус, когда разольемся. На противоположном берегу лошади скакали галопом, а собаки скакали вприпрыжку.


Город уступил место аллее стриженых пальм, а затем французским лагерям и аванпостам. Раздавались приказы, зажигались факелы, будили солдат. Рошамбо не собирался упускать меня из виду, если бы захотел помочь этому.


“Это был глупый способ спастись, но через милю река отклоняется от их линий”, - сказал Джубал.


“Слава богу. Я немного плавал на каноэ в Канаде, но не поддерживал форму. Я не считал это необходимым для завершения карьеры ”.


“Тебе следует потренироваться, потому что неприятности, похоже, преследуют тебя по пятам, друг. Мой план состоял в том, чтобы тихо уйти из города, но по твоему плану нам придется сражаться со всей их армией. Это твой образец, не так ли?”


“Я бы не назвал это точно планом. Скорее неудачной тенденцией. Я просто влюблен ”.


“Тогда держись за свою жену крепче, чем ты сам”.


Я начал верить, что худшее позади. Засверкали ружья, но прицел был почти случайным. Кавалерия звенела, но не могла добраться до нас. Собаки выли, но это был вой разочарования. Аллигаторы почти начали казаться безобидной парой, и несколько человек ускользнули, как будто им было скучно.


Затем мы приблизились к яркому сгустку пламени на берегу реки, и моя уверенность снова пошатнулась. Артиллеристы разводили костры, чтобы осветить реку, и была выставлена целая батарея полевых орудий, нацеленных через воду. Нам пришлось грести прямо мимо них.


“Должны ли мы бежать в болото?”


“Мы были бы мясом аллигатора и жевали бы змей”.


“Французы разнесут нас в щепки”.


“Да. Поэтому, когда я скажу, переверни каноэ”.


“В рептилий?”


“У нас нет выбора, любимый Итан. Подплыви под наше судно, чтобы подышать. Прилив поможет. Пинай ногами, и если почувствуешь зубы каймана, постарайся попасть ими по носу. Но сначала ускоряемся, так быстро, как только можем.”


Мы наклонились к нему в нашем каноэ, создавая небольшую носовую волну и приличный пузырящийся кильватерный след, я задыхался от напряжения. И все же мы просто спешили на свет костра. Мы слышали выкрикиваемые команды и насчитали зловещий ряд пушечных стволов: семь, каждое нацелено в мое правое ухо. Кавалерия остановилась, чтобы посмотреть на наше исчезновение. Встревоженные собаки тоже. Они рычали и скулили. С такой аудиторией мы, казалось, ползли по их полю огня.


“Следите за своим оружием!” Эти слова плыли по воде.


Отблески костра плясали на воде. Аллигаторы сбились в небольшую стаю.


“Целься...”


Я чувствовала себя обделенной вниманием, как муха на свадебном торте.


“Теперь, - сказал Джубал. “Держи весло”. Он дернулся в сторону, я последовал его примеру, и мы с плеском перевернулись. Когда мы заходили в воду, я услышал последнее слово.


“Огонь!”


Вода была как смоль, и только держась рукой за борт каноэ, я сохранял ориентацию. Я уткнулся головой в его перевернутый деревянный корпус. Как и обещал Джубал, там был воздушный карман. Я не мог видеть его в темноте, но слышал, как он дует и дышит, когда бьет ногами.


Что-то чешуйчатое ткнулось мне в ногу, и я дернулся.


Затем мир взорвался. Снаряд попал в нашу землянку, и она загудела, как барабан. Другие пушечные ядра врезались в реку вокруг нас, хлопая, как бобровые хвосты. Я не мог видеть брызг, но чувствовал их сотрясение. Послышался приглушенный визг мячей, пролетавших мимо того места, где мы сидели несколько секунд назад, и с глухим стуком падавших на илистый берег реки за нами.


“Я надеюсь, это удержит мсье Каймана подальше”, - сказал Джубал.


И действительно, у аллигаторов хватило здравого смысла сбежать.


Я слышал радостные крики из-за деревянного корпуса. Неужели французы думали, что их заградительный огонь опрокинул нас? Должно быть, так и выглядело, и что мы утонули или были съедены, раз мы больше не появлялись. В темноте каноэ было бы очень низко. Джубал плыл неловко, держа весло и лодку. Я делал все возможное, чтобы помочь, пока мы медленно дрейфовали на восток мимо костров.


“Я думаю, у нас заканчивается воздух”, - сказал я.


“Ждите, как терпеливые мыши”.


“Что, если кайманы вернутся?”


“Тогда мы скормим им тебя, а не меня”.


“Спасибо, Джубал”.


“Ты же сам хотел сходить в гавань”.


За этим последовала короткая вечность темноты, судорожные вздохи в спертом воздухе перевернутого каноэ, случайные выстрелы, которые, как я надеялся, были слепыми, и тошнотворное чувство ожидания, что зубы проверят мою ногу. Я понятия не имел, движемся ли мы вообще в правильном направлении, и уверенность в том, что я снова потерял жену и сына, почти не волновала меня. Какое кровавое фиаско.


Я задыхался. “Джубал, мне нужно выйти подышать”.


“Еще минутку”.


Затем раздался барабанный стук - что-то ударилось о наше перевернутое каноэ. Мы резко остановились. Спустили ли французы лодки, чтобы преследовать нас? Я мог бы доплыть до болот, чтобы меня пристрелили или съели, или сдаться, чтобы меня повесили или сожгли.


Я решил, что слишком устал, чтобы больше убегать.


“Всплывай”, - сказал Джубал.


“Сдаться?”


“Быть спасенным”.


Я подплыл к нашему судну. На его верхушке виднелась большая яркая выбоина в том месте, куда попал мяч, но в остальном оно было на удивление целым; выдолбленное бревно, должно быть, было твердым, как железо. Я сморгнул воду, увидев в темноте белые крест-накрест нашивки униформы, и открыл рот, кашляя, готовясь извиниться за то, что бросил тесак во французского командира.


Но потом я понял, что все лица, смотрящие вниз, были темными, а руки тянулись к нам с дощатой рыбацкой лодки.


“Вы мятежники?”


Сильные руки схватили меня. “Освободители”.


“Самое время”, - сказал Джубал.


“Может быть, это вы опоздали”, - ответил солдат. “Или, может быть, генерал Жан-Жак Десалин зол, что вы пошли противоположным путем от того, что он приказал”.


Я вздохнул. “Боюсь, наш маршрут был моей идеей”.


“Мой спутник - идиот, Антуан”, - сказал Джубал из воды рядом со мной. “Но, возможно, полезный идиот”.


Они втащили меня на борт. “Он не выглядит полезным”, - сказал человек с сержантскими нашивками. “Он выглядит утонувшим”. Они рассмеялись. Джубал плюхнулся рядом со мной. Французские костры отступили, ночь защитила нас.


“У меня срочное сообщение для генерала Дессалина”, - сказал я.


Антуан наклонился ближе. “Тогда ты можешь доставить это, пока он решает, убить тебя или поджарить, белый человек”.


Они снова засмеялись, и я молча помолился, чтобы это веселье не вызвало перестрелки.


## Глава 25


Мы с Джубалом, шатаясь, выбрались из лодки повстанцев и рухнули спать на берегу реки. Нас не было видно за мангровыми деревьями, и мы проснулись в середине утра от жары и насекомых. Затем мы разделили завтрак из свинины и подорожника, наблюдая, как удирают сухопутные крабы и зевают кайманы. Наш эскорт из дюжины чернокожих был вооружен, как взвод пиратов, пистолетами, мушкетами и штыками. Вместо мечей были тростниковые ножи и мачете. Десятилетний мальчик забрался на дерево, неподвижный, как кот, и высматривает французские патрули.


“Тебе нравится создавать проблемы, белый человек”, - сказал Антуан, бывший полевой пехотинец, дослужившийся до полного полковника. “Никогда я не слышал, чтобы столько стреляли в одну мокрую голову”.


“Двое, если считать Джубала”.


“Я думаю, они целились именно в тебя, не так ли?”


Я признал свою правоту. “Меня преследуют недоразумения”.


“Он действует сердцем, а не головой”, - перевел Джубал.


“Ты имеешь в виду женщину”, - догадался Антуан. “Член вместо осторожности”. Они рассмеялись.


“Еще хуже”, - сказал Джубал. “Жена”.


“Забота вместо беззаботности!”


“На самом деле я довольно тщательный планировщик, а моя жена - тем более”, - сказал я им. “Просто французы в Кап-Франсуа легковозбудимы”.


“Итак, теперь ты попробуешь зайти с другой стороны”.


“Ты действительно кажешься более расслабленной”.


“Это потому, что мы побеждаем”.


Меня повели под конвоем повстанцев на заброшенные поля сахарного тростника, я все еще хромал из-за растяжения связок, у меня болело ухо, ноги были босы. Почва, к счастью, была красной, как на мягких сельскохозяйственных угодьях. Для меня было облегчением избавиться от своего пальто; я удивлялся, почему я так долго носил его на Карибах. Негры дали мне еще одну соломенную шляпу и намазали пеплом нос и уши, чтобы защититься от солнца.


Грязные улочки, соединяющие плантации, вели туда-сюда, но вместо величественных домов в колониальном стиле здесь были только пустые памятники двенадцати годам резни. Земля была влажной и поначалу казалась пустынной, но потом мы проезжали поляну, вырубленную в тростнике, и там разбивал лагерь взвод чернокожих солдат, одетых в мешанину из трофейной французской военной формы, украденных украшений плантаторов и лохмотьев, оставшихся от рабства. Мужчины были стройными, крепкими и уверенными в себе. Один мог курить трубку, другой точить клинок. Они прекращали болтать и с подозрением смотрели на меня, когда я тащился мимо, одинокий белый среди отряда черных. Я был пленником или наемником?


Но, изучая их, я теперь был уверен, что Наполеон никогда не восстановит рабство на этом острове. Жители стали независимыми не только на деле, но и в мыслях. Это все равно, что пытаться вернуть мальчика или девочку, достигших совершеннолетия, в детство; это невозможно.


“Я понимаю, почему французы не решаются сражаться с вами”, - сказал я Джубалу.


“Некоторые из этих мужчин были на войне всю свою сознательную жизнь”, - сказал он мне. “Большинство потеряли братьев, матерей, жен. Когда мы освобождаем плантацию, мы делимся захваченным, но любые деньги идут на покупку оружия у торговцев оружием янки. У нас есть люди с американскими винтовками, которые могут застрелить французских офицеров прежде, чем те поймут, что в них целятся ”.


“Когда-то у меня было длинноствольное ружье. Вообще-то, я довольно хороший стрелок”.


“У нас есть все стрелки, которые нам нужны. Дессалин ищет мыслителей”.


“Ты думаешь, не так ли, Джубал?”


“Книги стали хлебом насущным. Это была ошибка моего учителя. Я понял, что есть альтернативы”.


“Ты из тех мужчин, которые читают и размышляют, и думают, прежде чем говорить. Знаешь, большинство мужчин в Париже и Лондоне на это не способны”.


“Прямо сейчас я думаю, как изложить тебе суть дела”.


В нескольких милях от Кап-Франсуа мы начали проезжать деревни с хижинами освобожденных чернокожих женщин и детей. Они уже превратили небольшие участки тростниковых полей в огороды и загоны для животных. Кудахтали цыплята, хрюкали свиньи, бродили голые малыши, последние напоминали мне о моем пропавшем сыне. Насколько хорошо трехлетний ребенок запомнил бы меня после всех этих месяцев? Я могла только молиться, чтобы он нашел поддержку с возвращением своей матери и чтобы она рассказала ему много хорошего о папе.


Как было бы интересно, если бы правили женщины, а не мужчины с их мечтами о воинской славе! Меньше горя и больше серости, как я догадался. Больше удовлетворенности и меньше вдохновения. Не обязательно лучше или хуже, но по-другому. Более легкие условия для поддержания пенсионного возраста.


Тропический лес венчал тростниковые поля на невысоком холме, слишком каменистом и непригодном для сельского хозяйства. В его тени находился главный лагерь повстанцев. Вместо закрытых палаток французской армии чернокожие натянули между деревьями брезентовые навесы, чтобы создать сеть павильонов, пропускающих легкий ветерок. Из-за возвышенности штаб-квартира находилась на преднамеренном расстоянии от стоячей воды, отпугивая москитов. Уличной мебелью служили награбленные на плантации столы и стулья, а для сна были натянуты гамаки. В ветвях висела дымка от костра. Я почувствовал запах жареного поросенка и пекущегося хлеба, и после нашего марша я был так же голоден, как при встрече с Наполеоном.


Я тоже ничего не ел перед этой встречей.


Армия повстанцев была не совсем угольного цвета. Среди них были мулаты, а другие белые дезертиры. Поляки, которые надеялись, что служба во Франции распространит революцию на их родину, вместо этого оказались наемниками на знойных Карибах. Большинство из них сразу умерли от желтой лихорадки, но некоторые выжили и перешли в армию повстанцев. Некоторые стали инструкторами по строевой подготовке, потому что неграмотные полевые рабочие почти автоматически подчинялись командам белых - привычка, укоренившаяся с рождения. Я видел роту, марширующую взад-вперед под непристойные выкрики на французском, африканском и польском языках.


Я также видел детей и бабушек, модниц и калек, ремесленников и поваров. Там были собаки, кошки, ручные попугаи и ревущие ослы. В одном углу мужчины столпились вокруг бойцовых петухов, подбадривая птиц.


Штаб-квартира Дессалина находилась в центре этого скопления нескольких тысяч мужчин и женщин, его павильон был покрыт чем-то похожим на освобожденный грот. На земле были расстелены восточные ковры. Огромные черные телохранители окружали помещение, похожее на тронный зал под открытым небом, а генерал восседал на красном бархатном диване, который напомнил мне о фиолетовом в кабинете Рошамбо. При моем приближении он поднял взгляд от бумаг и нахмурился. Я был бледен, хромал, безоружен, перепачкан и босиком. Я не был похож на героя или на большую пользу, если уж на то пошло.


Жан-Жак Дессалин, напротив, излучал силу и угрозу.


Он был красивее Лувертюра, негра сорока пяти лет, с высокими скулами, твердым подбородком, мощным торсом и прямой осанкой офицера французской армии, которым он когда-то был. Его бакенбарды растянулись в бараньи отбивные, всклокоченные волосы были подстрижены вплотную к черепу: в жару, с блестящей кожей, он выглядел высеченным из черного мрамора, как римская статуя нубийца. Его взгляд был хищным, как у орла. Генерал отложил на диван двурогую шляпу со страусовым пером и был одет в расстегнутую парадную военную куртку с эполетами и тесьмой. Он был африканским вождем, скрещенным с военным маршалом, но его свирепый ум превосходил любой из них. Дессалин слыл жестоким, быстрым и блестяще решительным человеком.


Джубал рассказал мне, что генерал был назначен надзирателем в молодости из-за его очевидного ума, был куплен свободным чернокожим по имени Дессалин и взял фамилию своего негритянского хозяина. Когда в 1791 году началось восстание рабов, раб-оппортунист присоединился к восстанию. Благодаря мужеству, безжалостности и силе личности он стал ключевым лейтенантом L'Ouverture. Он последовал за Туссеном через сложную сеть союзов и разногласий с испанцами, британцами, французами и соперничающими черными армиями, каждая сторона снова и снова предавала другую, поскольку переплетение этнических групп острова боролось за власть. Дессалин был кулаком Лувертюра, не брал пленных и сжигал дотла вражеские дома. Всего за год до этого он героически защищал форт от восемнадцати тысяч нападавших французов, отступив только после эпической двадцатидневной осады. Затем он сменил Туссена, когда этого генерала предали в июне 1802 года. Теперь, в ноябре 1803 года, этот генерал выжал из Кап-Франсуа последних белых. Он встречал каждое зверство, которое могли изобрести французы, с присущей ему жестокостью: вешал, расстреливал, сжигал, топил и подвергал пыткам.


Именно к этому человеку я бежала за милосердием и помощью.


“Мы выловили американца”, - объявил Антуан. “Он решил поплавать, а не идти пешком. Джубал был достаточно хорош, чтобы не оставлять его на растерзание кайманам”.


“Рептилии выплюнули его”, - сказал мой чернокожий друг.


Дессалин скептически оглядел меня. “Он полезен?”


“Он знаменит”, - сказал Джубал.


“Это не одно и то же”.


“И красавчик!” - крикнула чернокожая женщина из толпы, лениво прислонившись к дереву. Еще больше людей засмеялись, что, я надеялся, было хорошим знаком. Я выпрямился, пытаясь выглядеть решительным ученым, а не отчаявшимся беженцем. Может быть, я смог бы заинтересовать их электричеством, поделиться некоторыми афоризмами Франклина или научить их игре в карты.


“Тишина”. Дессалин поднял руку, и смех погас, как потушенная свеча. Он повернулся ко мне. “Итак, вы перешли на сторону победителя”. Его голос был низким и звучным.


“Я верю, что у нас общие интересы”, - ответил я с большей уверенностью, чем чувствовал. “Соединенные Штаты желают видеть вас победителями, чтобы Наполеон завершил передачу Луизианы моей стране. Британцы надеются, что вы лишите их заклятого врага Сан-Доминго, богатейшей колонии Франции. А французы ищут легенду, которая, как они думают, поможет им покорить англичан. Вы стали не просто самым важным человеком на земле, которую вы называете Гаити, генерал Дессалин, но и одним из самых важных людей в мире ”.


Я репетировал эту лесть, потому что не был уверен, как меня примут. Вокруг меня была Африка во всей ее темной силе, и каким-то образом я должен был заручиться помощью. Его офицеры выглядели такими же скептичными и оппортунистичными, как средневековые графы. Тот, кого, как я узнал, звали Кристоф, был внушительного роста семи футов, в то время как другой по имени Капуа напрягся, как сжатая пружина. Даже когда он отдыхал, казалось, что он готов к нападению. Это были проницательные на вид, мускулистые, чванливые мужчины с пистолетами за поясом и татуировками на руках и лицах. Некоторые были так же безвкусно одеты, как Дессалин, но один стройный гигант носил эполеты на шнуре, перекинутом через шею, так что его торс был обнажен в жару. У него на спине были шрамы от старой порки.


Они все еще были такими же людьми, как я, напомнил я себе. Мы называем их дикарями, потому что их манеры отличаются от наших, как однажды заметил старый Бен Франклин.


“Действительно”, - ответил Дессалин на мою речь. “Весь мир знает важность Жан-Жака Дессалина. И люди приходят ко мне теперь, когда у меня есть сила, только по одной причине - в надежде, что я смогу им помочь. Он пристально посмотрел на меня. - Разве это не правда?


Бесполезно отрицать очевидное. “Это правда для меня”.


“Хм”. Он обвел взглядом собравшихся, удерживая внимание на своем выступлении с мастерством актера. “Мне сказали, что вы были последним, кто разговаривал с Туссеном Лувертюром”.


“Я пытался спасти его, но его застрелили в тюрьме”.


“И все же он кое-что тебе сказал”.


“Секрет моей жены”.


“Он был первым из чернокожих, но теперь он руководит своими погибшими братьями в Гвинее. Теперь я, Дессалин, первый из чернокожих”.


“Именно поэтому я пришел к вам, генерал”.


“Но я помогаю только тем, кто может помочь мне”.


“Мы с тобой можем помочь друг другу”.


“Французы украли его жену и сына”, - заговорил Джубал. “У него есть причина присоединиться к нам, комендант”.


“В самом деле?” Генерал взял французскую табакерку, красивую вещицу из серебра и жемчуга, взял щепотку табаку и чихнул.


“Месть”, - сказал Джубал.


“Хм”. Черный лидер указал на красно-синее знамя, свисающее с дерева. В середине был герб. “Вы знаете, что это такое, месье Гейдж?”


“Боевой штандарт?”


“Это новый флаг Гаити. Вы видите, чего ему не хватает?”


Я взглянул, но покачал головой. “Я плохо разбираюсь в загадках”.


“Оно сшито из французского триколора, но я убрала белый”.


“Ах”.


“Я ненавижу белых, белый человек. Я ненавижу мулатов, высокомерный род кулера, которые сражались с нами и притворялись, что они лучше нас из-за светлоты своей кожи”. Его глаза метнулись к некоторым подписчикам, которых он только что оскорбил. “Я ненавижу французов, я ненавижу испанцев, я ненавижу британцев и я ненавижу американцев. Меня и моих братьев-рабов белокожие били плетьми и вешали двести лет. В ответ я содрал кожу, сжег, зарезал и задушил тысячу человек своими собственными руками. Что ты об этом думаешь?”


Все шло не очень хорошо. Несмотря на мои сражения, все кажутся более воинственными, чем я. Я прочистил горло. “Я не хочу быть номером тысяча и один”.


Воцарилась мертвая тишина, и я испугался, что сказал что-то не то, сразу же понадеявшись на быстрое обжаривание на медленном огне. Затем Дессалин резко расхохотался, Джубал облегченно захохотал, и другие офицеры повстанцев тоже присоединились. Смех прокатился по лагерю, когда повторили мою шутку, женщины завизжали вместе с мужчинами. Я нерешительно улыбнулся.


Всегда лестно быть в центре внимания.


Дессалин поднял руку, и все снова мгновенно замолчали. “Тогда ты будешь отрабатывать свое содержание, как и любой другой солдат в моей армии. Теперь ты мой солдат, Итан Гейдж?”


Когда тебя призывают, разумнее всего использовать все возможное. “Я, конечно, надеюсь на это. Я хочу освободить Кап-Франсуа ”. Я попытался сделать свою нервную улыбку шире, расправить плечи, поднять подбородок и в остальном имитировать боевые качества. “Я поддерживаю чернокожих и восхищаюсь тем, чего вы достигли”.


“И, может быть, я позволю белому человеку помочь нам закончить, если он окажется полезным”.


Это был мой шанс. “Я могу помочь вам разгромить французские укрепления”.


Он приподнял бровь. “Как?”


“Но если я сделаю это, то и ты должен кое-что сделать для меня”. Мой опыт общения с тиранами показывает, что они восхищаются некоторой дерзостью, поэтому я собрал все свое мужество. Бонапарт отреагировал на мою дерзость, и Сидни Смит тоже.


“Ты смеешь торговаться со мной?” Дессалин нахмурился, как грозовая туча. Белки его глаз имели слабый желтоватый оттенок, а бледная нижняя сторона пальцев постукивала по рукояти меча со стуком барабанных палочек. Но я готов был поспорить, что он тоже притворялся.


“Я ищу древнюю тайну”, - провозгласил я, заставляя свой голос звучать громче. “Возможно, что ваши люди, и только ваши люди, могут мне помочь. Если я найду это, мы сможем поделиться этим, и это так потрясающе, что вы сможете построить на этом свою новую нацию. Я - ключ. Ты будешь больше, чем Спартак, больше, чем Вашингтон, больше, чем Бонапарт ”.


“Я хочу быть императором”.


“И я могу помочь тебе стать им”. Я, конечно, не мог сделать ничего подобного, но то, что произошло после того, как мы нашли сокровище Монтесумы, было для меня несущественным. Мне нужно было найти добычу, чтобы выторговать ее для Астизы и Гарри, и этот блестящий мегаломаньяк был путем к этому. “Однако это не секрет, которым можно поделиться с целой армией, и не то, что нужно знать вашим офицерам”. Я оглядела его окружение убийц. “Я помогу с атакой на Кап-Франсуа; у меня есть план, как прорвать их оборону. Но прежде чем я это сделаю, мне нужно встретиться с теми хунгарами и мамбо, священниками и жрицами, которые знают больше всего о ваших богах и легендах. Мне нужно узнать то, что знают они ”. Астиза научила меня названиям, и я отчаянно скучал по ней. Ее принимают лучше, чем меня среди незнакомых людей, и она замечает детали, которые я упускаю.


“Будь осторожен с нашим вуду, белый человек. Оно обладает силой, которую даже мы не можем контролировать”.


“Мне не нужна сила. Только легенды. Тогда я смогу тебе помочь”.


“Он ни с чем не торгуется”, - пробормотал высокий чернокожий Кристоф. Дессалин взглянул на него с уважением.


В любой карточной игре есть время поставить все. “Мне нужно встретиться с Сесиль Фатиман”, - заявил я.


“Сесиль?” - спросил Дессалин. “Откуда ты знаешь это имя?”


“Джубал сказал мне, что она знаменитая жрица”.


“Мамбо, да”.


“Мамбо с самого начала восстания в Букманском лесу”.


“Она наша самая мудрая, говорят, ей больше ста лет”.


“Вот кто мне нужен. Она предвидела мой приход. И моя жена узнала, что Сесиль ведет дух вуду Эзили Данто”. При упоминании этих имен в толпе послышался ропот. “Мне нужно встретиться с Мамбо Сесиль, воспользоваться ее колдовством и решить ваши проблемы и мои одновременно”.


“Но как насчет французской обороны?”


“После того, как я встречу Сесиль, я буду готов помочь тебе удивить их”.


## Глава 26


Дессалин сказал, что проконсультируется со своими офицерами по поводу моей просьбы, и ободряюще приказал нам с Джубалом что-нибудь поесть. Мой рослый спутник был еще голоднее меня. Нас подвели к изящному резному столу, облупившемуся и покрытому пятнами с тех пор, как его перетащили из какого-то особняка в лагерь в лесу. Там нас накормили свиньей, козлятиной, бататом и жареным подорожником, а воду очистили выделенным ромом. Я редко ел более вкусную еду, но Франклин сказал, что голод - лучшее блюдо.


Нас обслуживала эффектная молодая чернокожая женщина, которую Джубал назвал Чери и дружески хлопнул по заднице. Когда я вопросительно посмотрела на него, он представил ее.


“Это Джульетта, моя новая жена”.


“Жена!”


Она толкнула его. “Я тебе не жена! Найди священника или ангара, если хочешь жену! Ты достанешь мне немного денег или дом ”.


“Гражданская жена”. Он подмигнул. “Когда мы побеждаем, мы создаем дом”.


“А любовь, о которой ты мне говорил?” Я спросил.


“Давным-давно”. Он бросил реберную кость и подобрал другую. “Этот американец знаменит, девочка. Он разбирается в молниях”.


“Тьфу”. Она оглядела меня с ног до головы. “Он и полдня не продержался бы, рубя тростник”.


“Ни один белый человек не может”.


“Тогда на что же он годен?”


“Он собирается найти для всех нас сокровища, и тогда я смогу купить тебе этот дом”.


“Тьфу. Ты просто гордишься, что у тебя есть белый человек. К Рождеству он умрет от лихорадки ”. Она дала мне ложку пюре из батата. “Будь осторожен, Джубал. Из-за него у тебя неприятности”.


Я смирился с теорией, что они не стали бы тратить еду на человека, которого собирались повесить. Потом я понял, что они могут откормить человека, которого собираются съесть, и с тревогой огляделся в поисках большого кипящего котла или вертела для запекания. На самом деле я не верил слухам о том, что повстанцы были каннибалами, но кто знал, что их родственники натворили в Африке? Фантастические книги об этом континенте были популярны, потому что чем меньше авторы знают о том или ином месте, тем больше они могут выдумать. Все, что я читал о черных, было написано белыми, и это были самые яркие и сенсационные брошюры, которые продавались лучше всего в Париже.


Я ожидал, что армия рабов будет оборванной группой бандитов и головорезов, но это было совсем не то, что я нашел. Многие из этих людей были одеты в трофейную европейскую форму и на различных этапах войны прошли военную подготовку в Европе. Многие обладали грацией газели, которой я завидовал, легким атлетизмом, но они также демонстрировали дисциплину. Они были организованы в довольно компетентные полки, с суровыми офицерами и регулярными тренировками. У них были десятки захваченных или купленных артиллерийских орудий, и у большинства из них были хорошие мушкеты, штык-ножи и тростниковые перочинные ножи. Неподалеку был бивуак кавалерии с тысячей хороших лошадей, а общая численность повстанческих сил, по секрету Джубала, превышала пятнадцать тысяч. Чернокожие сражались с французами дольше, чем Вашингтон сражался с англичанами во время нашей войны за независимость, и настойчивость - секрет успеха. У них была уверенность, которая приходит после многих побед, и хитрость, которая приходит от расставления хитроумных ловушек.


Французов одолевало нечто большее, чем просто болезнь.


Потягивая перебродившие соки и обдумывая свои собственные планы, я понял, что если я хочу заслужить хоть какую-то заслугу в их победе, мне придется постараться, чтобы опередить этих прирожденных воинов. Они все равно победили бы, но я должен был убедить их, что отчасти это благодаря мне, чтобы они помогли мне добыть сокровище. То есть, если оно вообще существовало.


Наконец, насытившись, я прислонился спиной к дереву, пока тени удлинялись и сгущались, мои мысли обратились к Астизе. Я знал, что было ошибкой позволять моей жене быть шпионкой, но тогда она не оставила мне большого выбора в этом вопросе. Она была независима как дьявол. И все же, почему она ушла с Леоном Мартелем? Узнал ли он ее в конце концов? Не могла она удержаться, чтобы не спросить о Гарри? Неужели она заключила дьявольскую сделку, предпочтя выгодный союз с Мартелем и верное воссоединение с Хорусом сомнительному партнерству со мной? И какую игру затеял француз? Ему надоело заботиться о маленьком мальчике, или он решил повысить ставку? Как я мог сделать его алчным партнером в моем собственном деле? У меня болела голова, мышцы ныли, кожа была искусана, и вскоре я заснул.


Меня разбудили толчком около полуночи. Лагерь спал, но несколько офицеров и сержантов сновали по разным заданиям, стояли часовые, и фонари светили там, где стоял трон Дессалина. Возможно, генералы еще не спали; привычка Наполеона к бессоннице могла быть распространена среди кровожадных людей. Именно Антуан потряс меня. Когда Джубал тоже проснулся, он положил руку на моего товарища. “Не ты. Американец. Один”.


Я неуклюже поднялся в темноте, дезориентированный. “Что это?” Я все еще боялся казни как белый человек.


“То, о чем ты просил. Будь спокоен и следуй за мной”. Он провел меня через лагерь повстанцев и спящих солдат, ни разу не оступившись, хотя я почти ничего не видел. Он что-то пробормотал мужчинам, стоявшим на страже, и мы вышли из леса и пошли пешком по тростниковым полям. Звездного света было достаточно, чтобы различать грунтовые дорожки, но я заметил, что луна убывает. В ноябре скоро наступят темные ночи - оптимальное время для внезапной атаки. Время от времени я слышал отдаленный выстрел, который обычно раздается в армиях, расположенных близко друг к другу.


Мы шли на юго-восток, все дальше от Кап-Франсуа, земля шла под уклон, и мои босые ноги становились все более грязными. Еще деревья, а затем влажная, гниющая, нависающая архитектура болота. Было совершенно темно, но я чувствовал запах застоявшейся воды и догадался, что мы снова где-то рядом с рекой. Клубился туман, мох свисал с ветвей, как рваные занавески, и мой проводник, который больше не произнес ни слова, снял с дерева фонарь и зажег его. Почва стала ненадежной, и на этот раз наш кружной маршрут пролегал от острова к острову, время от времени переходя вброд короткие участки черной болотной воды. Я высматривал кайманов и водяных змей и вздрогнул при виде нескольких бревен и веток. Антуан улыбнулся, когда я это сделал, его зубы сверкнули в ночи.


Раздался знакомый хор лягушек и ночных насекомых, но он начал затихать перед другим звуком. Из темноты донесся слабый барабанный бой в такт моему собственному сердцу. Тук, тук, тук. Он шел в ногу с темпом нашей прогулки, отголоском тайны самой жизни. Был ли это путь к Сесиль Фатиман? Мы шли в направлении барабанов, звук становился глубже, ощущался так же сильно, как и слышался. Ритм был зловещим.


“Куда мы направляемся?”


Глаза животных поблескивали из джунглей, наблюдая, как мы проскальзываем мимо.


Все дальше и дальше, глубже и глубже. Звук барабанов нарастал. Я дрожал, несмотря на теплый влажный воздух, укутавший меня, как одеяло.


Внезапно мой проводник остановился. “Вот”. Он протянул мне роговой фонарь. “Теперь иди сам”.


“Что? Подожди!” Я посмотрела туда, куда он указал. Темнота. Это была ловушка?


Я повернулась, чтобы попросить Антуана остаться. Он исчез.


Лягушки пели своим шумным хором. В ушах у меня жужжали насекомые. На эту музыку накладывался грохот барабанов. Одиночество было пугающим.


Вот только я был не один. Теперь я понял, что впереди в тумане виднелась фигура, поджидавшая меня.


Я поднял фонарь. Этот новый спутник выглядел хрупким, скорее уравновешенным, чем посаженным, что означало, скорее, женщину, чем мужчину. Cecile? Ее фигура казалась слишком юной, так что, возможно, просто гидом. Я шагнул навстречу этому новому видению.


Она подождала, пока я не подойду поближе, а затем, не говоря ни слова, повела меня глубже в болото, неуловимая прежде, чем я смог разглядеть ее черты. Вода, мимо которой мы плыли, была непрозрачной, неподвижной, как колодец. Корни выползали из грязи, как замерзшие змеи. Сырой запах был таким же тяжелым, как кровь при рождении.


Да, это была женщина, ее грация на неровной земле была сверхъестественной, а скорость превосходила мою. Ее капюшон покрывал свободную рубашку из светлого хлопка, и хотя поначалу это делало ее бесформенной, теперь я увидел изгиб плеч и бедер. Было что-то в ее облике, естественное, как туман, вода, облака, изгиб волны, что убедило меня, что она, должно быть, не просто красива, но прекрасна каким-то неземным, невероятно совершенным образом. Я поспешил догнать ее, чтобы убедиться в этом волшебстве, и все же она, казалось, легко плыла впереди меня, удаляясь, как радуга. Я знал, что если она бросит меня, я буду совершенно потерян.


Она притягивала меня, как опилки к магниту.


Теперь я был уверен, что слышу барабанный бой из глубины болота. Я предполагал, что иду на какую-то религиозную или политическую церемонию, возможно, подобную той, что состоялась в Букман-Вуде и положила начало этой революции. Эта лесная фея легко вела меня на шум, замедляясь, если мне нужно было догнать, уплывая вне пределов досягаемости, если я подходил слишком близко. Я вспотел от волнения и дурных предчувствий. Кто она была?


То, что ты ищешь, внезапно отозвалось эхом в моем мозгу.


Мы вышли на поляну, маленький бесплодный островок влажной земли в заболоченной глуши. Посередине стояла маленькая хижина из соломы и прутьев, в которой горела единственная свеча. Моя проводница остановилась на дальнем краю этого острова. Она указала на полутемную хижину. Очевидно, я должен был войти. Последует ли она за мной? Но нет, она растворилась в тени, и я почувствовал сильное разочарование. Я был предоставлен самому себе.


Я нерешительно шагнул вперед, отставил фонарь и наклонился, просовывая голову в хижину так нервно, словно подставлял ее под лезвие гильотины.


Сооружение было таким же примитивным, как моя мысленная картина Африки, его купол был сплетен из листьев и тростника. Пол был земляным. Свеча горела на маленьком алтаре высотой всего в фут, покрытом тканью в красную клетку, так что я не мог разглядеть, сделан он из дерева или из камня. В центре этой скинии стоял кубок с чем-то, что казалось чистой водой, а четыре гладких речных камня удерживали ткань по углам. На одной стороне кубка был изображен человеческий череп, а на другой - россыпь цветов. Там же была небольшая кучка ракушек.


Что ж, это было экзотично, но на самом деле в этой коллекции не было ничего более зловещего, чем экспозиция в масонской ложе. Конечно, я не почувствовал той религиозной угрозы, которую испытал при посещении египетского обряда.


“Символом Эзили Данто является сердце в красную клетку”.


Я вгляделся в тени хижины. На противоположной стене парило освещенное лицо пожилой карги, ее кожа казалась кожаной в свете свечей. Ее возраст не был заметен по морщинам на ее лице - на самом деле, ее лицо казалось удивительно гладким, хотя и покрытым пятнами, - но ее долгие годы выдавали тонкие седые волосы и глаза, утопавшие, как камни в тесте, в их глубине таилась мудрость, которая приходит только со временем и тяжелым опытом. Из ее приоткрытых губ показался кончик языка, словно змея пробуя воздух на запах. Я догадался, что это Сесиль Фатиман, знаменитая мамбо революции.


“Я в некотором роде изучаю религиозную символику. Моя жена - в большей степени. А цветы?”


“Эзили. Она сама цветок”.


“Вода?”


“Чистота жизни. Камни определяют четыре направления”. В голосе Сесиль слышалось одобрение; ей понравилось мое любопытство.


“А ракушки?”


“Разыгрываю, чтобы предсказать будущее. Чтобы увидеть твое пришествие, Итан Гейдж”.


Я присел на корточки у входа, не уверенный, что мне следует делать.


“Ты не привел с собой свою жену-волшебницу”, - продолжила она на своем хриплом французском. Это был наполовину выговор, наполовину вопрос. “Раковины тоже говорили о ней”.


“Ее забрал у меня злой француз”.


“И теперь ты приходишь к нам, белым, которым нужны черные”.


“Да. Я ищу информацию, чтобы вернуть моего сына. Эта же информация может помочь вам ”.


“Ты имеешь в виду мой народ”.


“Революционеры Гаити. Вы Сесиль, да?”


“Ну конечно. Садись”. Она указала на место у входа. Хижина была не больше маленькой палатки. Я забрался внутрь и скрестил ноги. Когда я сидела, моя голова почти касалась тростникового купола. Свеча была красной, как кровь, воск стекал по краям алтаря, как ручейки лавы.


“Ты можешь мне помочь?” Я спросил.


“Возможно, лоа смогут тебе помочь. Ты знаешь, кто такие лоа?”


“Боги, или духи”.


“Они говорят с верующими”.


“Тогда я попытаюсь поверить. У меня это получается не так хорошо, как у моей жены”.


“Лоа говорят через силу, которая оживляет все истинные религии. Ты знаешь, что это за сила, искатель?”


“Вера?”


“Любовь”.


Труднее всего заработать и отдать. Я промолчал.


“Только любовь обладает силой отгонять зло. Без нее мы прокляты. Теперь. Выпей это ”. Она протянула мне деревянную чашу, наполненную прохладной жидкостью с прогорклым запахом. “Это поможет тебе слушать и видеть”.


“Что это?”


“Мудрость, белый человек. Пей”.


Я пригубил, убедившись в ее горечи. Я колебался.


“Ты думаешь, мудрость должна быть сладкой?” спросила она.


То, что ты ищешь. Я пожал плечами и проглотил все это, едва не подавившись. Какой у меня был выбор? Не было смысла травить меня; они могли убить меня тысячью более простых способов. Они могли бы накачать меня наркотиками, но для чего? Поэтому я проглотила, задыхаясь, его горький привкус виноградных лоз, паутины и надгробных надписей.


Я поморщилась и вернула чашу обратно.


Она тихо рассмеялась. Половины зубов у нее не было.


“Тебе действительно больше ста лет?” Спросила я, сдерживая желчь.


“У рабыни нет собственного имени, у рабыни нет собственного рождения. Рабыня просто есть. Поэтому я считаю свой возраст исходя из того, что, как я помню, говорят французы, происходило в мире, пока я рос. Да, я вижу больше и помню больше, чем кто-либо другой. Я возвращаюсь на столетие назад, может быть, больше ”. Она снова тихо рассмеялась.


Мой желудок скрутило, и он успокоился. Я начал чувствовать себя пьяным, но очень странным образом. Мое тело покалывало, не неприятно, но неестественно, и пламя свечи колебалось. Да, наркотики. Я бы хотел увидеться с лоа, все в порядке. Таково было намерение?


“Я ищу истории о сокровище, о котором вы, возможно, знаете, но только для того, чтобы поделиться ими после того, как воспользуюсь им, чтобы вернуть свою семью”. Мне приходилось работать, чтобы поддерживать концентрацию. “Если ты поможешь мне, твой народ сможет сохранить награбленное до того, как оно достанется британцам или французам. Ты сможешь построить свою страну. А я помогу тебе отбить Кап-Франсуа у Рошамбо”.


“Какое сокровище?”


“У Монтесумы”.


Она улыбнулась. “Если бы я знала о сокровищах, разве они не были бы у меня сейчас?” Она захихикала над собственной шуткой. Ее лицо, казалось, растаяло и преобразилось в свете свечей. Теперь я увидел, что это была полная женщина, хорошо откормленная, закутанная от шеи до лодыжек в платье с рисунком, приглушенных в темноте цветов. У нее был плоский и широкий нос, а ногти на длинных пальцах были узловатыми, как плавник.


“Я не знаю”. Я чувствовал себя сбитым с толку. “Лувертюр рассказал моей жене секрет. Британцы считают, что ваш народ может знать больше. Я только надеюсь ”.


“Вы видели Туссена живым?”


“Я видел, как его убили. Я пытался спасти его. Он был очень болен”.


“Его убил Наполеон”. Она отвернулась и сплюнула в грязь, темный комок, который внезапно показался таким же угрожающим, как змеиный яд. “Такой человек, как Наполеон, накапливает много проклятий”.


“Великие люди привлекают великих врагов”.


Она сама отпила из чаши, прихлебывая, вздохнула и поставила ее на стол, прикрыв рот рукой. “И что тебе сказал Лувертюр, Итан Гейдж? Лоа сказал, что ты придешь к нам из-за моря с вестью о нашем герое Туссене.”


От выпитого у меня запекся язык. “Что изумруды были в бриллианте”.


Она разочарованно нахмурилась. “Я не знаю, что это значит”.


Мое собственное настроение упало. “Я был уверен, что так и будет! Ты самая мудрая мамбо”.


“Есть истории. Беглых рабов, которые прятались в джунглях, называют маронами, и всегда ходили истории о том, что кто-то из них нашел огромное сокровище и спрятал его по неизвестным причинам. Но никто не помнит, где он был спрятан. И никто никогда не упоминал о бриллианте. Никаких сокровищ так и не появилось. ”


“Лувертюр был болен. Мог ли он бредить?”


Она задумалась, затем пожала плечами. “Но лоа, духи, они знают. Ты хочешь понять, что Лувертюр сказал твоей жене, американец?”


“Конечно”.


“Тогда приходи. Ты должен потанцевать с Эзили Данто, темной соблазнительницей дерева и воды”.


## Глава 27


Я попятился из хижины, и Сесиль тяжело последовала за мной. Она взяла мой фонарь и вразвалку направилась на звук барабанов. Я снова последовал за ней. Она так же уверенно, как и другие мои проводники, петляла по лабиринту суши и воды, но гораздо медленнее, и иногда останавливалась, чтобы отдышаться, насекомые жужжали в такт ее дыханию. Я с тревогой ждал, чувствуя, что меня привели на испытание, а не по приглашению.


Лес пульсировал от звуков.


“Я чувствую, что за нами наблюдают”, - сказал я.


“Просто бака”, - отмахнулась она. “Маленькое чудовище”.


“Маленький что?”


“Они бодрствуют по ночам. Диаб тоже. Дьяволы. Не дай им забрать тебя”.


“И как мне это сделать?”


“Оставайся на правильном пути. Сейчас ты на Гаити”.


То, что ты ищешь. Я шел так близко, что ее юбка касалась моих лодыжек. Лес казался зловещим, как будто я шагнул через портал в подземный мир. Я чувствовал, что за мной кто-то наблюдает или подкрадывается, и кружился вокруг, но я никогда ничего не мог разглядеть.


Сесиль тихо хихикнула.


Наконец я заметил свет костра сквозь листву и понял, что мы приближаемся к источнику барабанного боя. Наш мокрый след расширился до протоптанной дорожки, окаймленной двумя рядами столбов, похожих на фонарные. Я взглянул вверх на то, что сначала принял за цветы или ленты, украшающие верхушки столбов. Но нет, черные петухи болтались вниз головой, горло каждого было аккуратно перерезано и осушено.


“Бедняки будут есть завтра”, - сказала Сесиль.


Мы вошли в церковь под открытым небом, болотные деревья - стена собора, потолок - конусообразная соломенная крыша. В центре этого перистиля, выступающий к вершине крыши, находился толстый фаллический столб высотой в пятнадцать футов. По меньшей мере сотня человек выстроилась по периметру этого храма, сосредоточившись на шесте, как прихожане Филадельфии были бы сосредоточены на алтаре. Яма для костра освещала темные лица. Участники праздника раскачивались под завораживающий барабанный бой. Музыка исходила от четырех мужчин-барабанщиков напротив нашего входа, их инструменты были расширяющимися вверху, узкими внизу и сделаны из шкур, натянутых на дерево джунглей . У других музыкантов были плоские колокольчики, бамбуковые флейты и деревянные треугольники. Ритм колотился, как сердце.


“Теперь вы видите вуду”, - сказала Сесиль. “Это древнейшая религия. Она берет свое начало с момента рождения человека”. Она взяла тыкву в форме погремушки и потрясла ею, и я услышал, как внутри посыпались семена. “Это эсон. Я должен освятить это место для Эзили”.


Она обошла перистиль по периметру, отвечая на приветствия верующих в мантиях, встряхивая свой инструмент, пока они кланялись. Они отбивали ритм ногами, церемония была такой электрической, словно заряжалась от генератора, который я когда-то построил в Акко. Казалось, сам воздух покалывает. Мои собственные чувства обострились, как будто я мог слышать отдаленный шепот и видеть в темноте.


Сесиль приняла кувшин с чем-то, что, как я предположил, было святой водой. Это было принесено в жертву четырем сторонам света, а затем вылито трижды: один раз у столба, один раз у входа в перистиль и один раз, как ни странно, у моих ног. Был ли я своего рода жертвой? Сесиль говорила на рабском креольском, толпа отвечала, и я уловил только несколько слов. Иногда мне казалось, что я слышу имя одного из богов вуду, о котором упоминала Астиза, воспоминания о старой Африке перемешивались с историями о католических святых: Маву, Босу, Дамбалла, Симби, Согбо, Огу. Старуха чопорно наклонилась и начала рисовать узоры на земляном полу. Если Причастие предназначено для того, чтобы принести Христа в души его участников, я предположил, что эти рисунки были предназначены для привлечения богов вуду на собрание.


Что именно я здесь делал, я все еще не знал, но барабаны постепенно набирали обороты, раскачивание участников праздника становилось все более заметным. Наконец они начали танцевать и петь, двигаясь по кругу змееподобными волнообразными движениями. Они, как и я, прихлебывали из чаш и хором отвечали на креольские призывы Сесиль. Танцы были величественными и замысловатыми, не дикими или эротичными, и поставлены так же тщательно, как котильон, который я только что видел в Доме правительства Рошамбо.


Черные руки потянули меня, и я нерешительно присоединилась к хороводу, не совсем танцуя, но раскачиваясь изо всех сил, чувствуя себя неуклюжей и бросающейся в глаза. Мои спутники, однако, улыбнулись моей попытке. Была предложена еще одна миска, и я выпил горький бульон, просто из вежливости. На этот раз вкус показался мне не таким едким, но рот у меня онемел. Меня мучила жажда, и я выпил еще.


Время остановилось, или, скорее, мое восприятие его. Я не ощущал, как долго мы танцевали, за исключением того, что это казалось одновременно мгновением и вечностью, а мелодия проникала так глубоко, что я почувствовал, как сам становлюсь музыкой. Шум был мостом между нашим миром и сверхъестественным и действительно приглашал духов из другого мира.


Толпа внезапно расступилась, словно подталкиваемая невидимой силой, и на утоптанный пол храма ступила новая фигура. Я споткнулся и разинул рот. Это была моя предыдущая проводница в капюшоне, неуловимая женщина с болот, за исключением того, что теперь капюшон был опущен, и ее роскошные темные волосы каскадом ниспадали до талии. Она шагнула к центральному посту с грацией лани, глаза большие и темные, губы чувственные, шея высокая, взгляд пронизывающий. В ней было что-то животное, человеческое, но дикое, раскованное, пугливое.


“Эзили”, - пробормотала толпа.


На самом деле она не могла быть богиней; это была молодая женщина, игравшая эту роль. За исключением того, что в моем нетрезвом состоянии она, казалось, парила, а не ходила, и светилась полупрозрачностью, а не загораживала свет. Когда она протянула руку, чтобы коснуться центральной колонны, между плотью и деревом, казалось, промелькнула искра, и я подпрыгнул. Я был ошеломлен, загипнотизирован, разум покинул меня, эмоции бушевали.


Женщины, как заметил Джубал, делают меня глупым.


Это существо прислонило ее спиной к столбу и повернуло голову, чтобы улыбнуться всем нам, но особенно мне. По крайней мере, я думал, что ее внимание было сосредоточено на мне. Я разинул рот, пытаясь вспомнить о достоинстве. Астиза была красива, но эта женщина была за гранью красоты; она была сияющей, как Мадонна, отполированной, как мраморная святая, нежной, как венецианское стекло. Цвет ее лица был мулатским, но с золотистым отливом, напоминающим мне янтарь или небесный мед, его переливы каким-то образом объясняли томную точность ее движений. Все ее черты были совершенны, в почти неестественный образ, который привлекал и отталкивал одновременно. Эзили казалась идолом, к которому человеку запрещено прикасаться. Ее улыбка была ослепительной, и когда она подняла руки над головой и поставила одну ногу на стойку, чтобы откинуться назад, эта поза приподняла ее грудь, выгнула спину и подчеркнула ее неземное величие. Где они нашли эту девицу? Но, возможно, она действительно была вовсе не девушкой, а настоящей Эзили во плоти! Или, по крайней мере, Эзили, какой я мог бы ее представить после трех мисок бульона Сесиль. Я не мог отвести взгляд. Теперь ее сорочка казалась искусно задрапированной эротическим скульптором, складки тоги были легкими и тонкими, как паучий шелк.


Барабаны становились все громче.


“Дамбаллах!”


Толпа издала крик, который был почти вздохом, и я вздрогнула, увидев, как в наше собрание вползла змея. Никто не отскочил в сторону. Змея была толщиной с мою руку и длиннее моего тела, но волнообразно двигалась по грязи к Эзили, словно дрессированная домашняя зверушка. Ее глаза приветственно сверкнули, а язык прищелкнул. Я взглянул на Сесиль. Кончик языка мамбо был у нее между губ.


“Дамбалла благословляет нас своим визитом!” - крикнула она.


Змея, казалось, боялась людей не больше, чем они боялись ее, и двинулась к женщине у столба, словно собираясь сжать или проглотить ее. Я был ошеломлен, напуган, очарован. Неужели никто не спасет красавицу?


Но нет, Эзили наклонилась, протянула руку, и змея поползла вверх, словно взбираясь по ветке дерева, а прихожане одобрительно застонали. Женщина и животное переплелись, змея обвилась вокруг ее плеч. Ее ромбовидная голова опустилась, словно желая исследовать ее торс, картина одновременно отвратительная и эротичная.


“Дамбалла говорит, что пришло время”, - сказала Эзили своей аудитории ясным, повелительным голосом. Мужчины вышли вперед, забрали у нее змею и отнесли ее обратно в окружающие джунгли с благоговением, подобающим Ковчегу Завета. Они бросили рептилию в листву, и она быстро ускользнула.


Раздался визг и цокот маленьких копытец. В эту церковь в джунглях втащили черную свинью, натягивающую красную кожаную веревку. Животное было чисто вымыто, как кошка, его хвост и уши перевязаны ленточками. Глаза были широко раскрыты, как будто оно угадывало свою судьбу, тело тяжело вздымалось.


Глаза Эзили - и именно так я теперь думаю о ней, Эзили Данто лоа, неотразимой богине красоты мира вуду, - приветственно закрылись.


Свинья наткнулась на рисунки Сесиль, призвавшие богов, и старуха вразвалку двинулась вперед с блестящим стальным ножом. Она обратилась к прихожанам; их хор запел в ответ. Призыв и песнопение, призыв и песнопение. Это была жертвенная песня. Теперь девушка-богиня держала в руках серебряную чашу - когда ее успели принести ей? — и когда Сесиль наклонилась, чтобы умело перерезать животному горло, собрание взревело и запело. Эзили поймала струйку крови в свой металлический сосуд, и когда струя утихла и свинья легла в пыль (как мне показалось, с усталым достоинством жертвы), она высоко подняла чашу и закружилась в танце, изящном, как ирландская джига. Гаитяне тоже подняли руки и закружились, подражая ей.


Затем она принесла малиновую жидкость, и Сесиль добавила травы, соли и щедро плеснула рома. Эзили танцевала вокруг церкви во время этого языческого причащения. Некоторые окунали пальцы в кровавый бульон и обсасывали их досуха, в то время как другие набирали достаточно, чтобы нарисовать крест у себя на лбу.


Это было богохульством, и все же богохульство соответствовало истинам о жизни и смерти на нашей земле, как символ вина при Причастии.


Столб, растоптанные узоры и инструменты музыкантов были забрызганы кровью, яркие капли стекали с пальцев Эзили. Она смеялась, танцуя.


Меня обслужили последней. Богиня повернулась и остановилась передо мной, ее волосы и платье расправились, когда она позировала. Она одарила меня соблазнительной улыбкой, испытующе глядя. Что я должна была делать? Но я знал, что именно, и пока она и все остальные в собрании смотрели, я обмакнул пальцы и высосал кровь, как это делали остальные. Оно было соленым, обжигающим с добавлением рома, а от трав у меня еще больше помутилось в глазах. Прихожане взревели, барабанный бой стал еще громче, а затем я стал танцевать по кругу с Эзили, не прикасаясь к ней, но каким-то образом поворачиваясь вместе с ней, как будто сами барабаны Африки обучали меня танцу. Я был безнадежно опьянен ее красотой и задавался вопросом, не стал ли я только что проклятым.


Сесиль внезапно вцепилась мне в плечи, ее старые когти были крепки, как когтистые лапы. “Ответы исходят от нее, месье”, - яростно прошептала она.


“Я хочу ее. Я в ужасе от нее”.


“Ты должен последовать за ней, чтобы узнать то, что ты хочешь знать”.


То, что ты ищешь. Неосознанно я последовал за Эзили из перистиля в джунгли, двигаясь словно во сне. Она снова унеслась вперед, но не настолько далеко, чтобы я не смог продолжить погоню. Она повела меня от болота к низким холмам в джунглях, все дальше и дальше от барабанов, вверх по гребням хребтов и вниз по небольшим лощинам, ее платье сияло, как волшебный свет.


Следуя за ним, я почувствовал и другое присутствие, хищное и надвигающееся. Это были не те дьяволы, которых я раньше ощущал с Сесиль, а что-то огромное, темное, со злыми намерениями; оно преследовало меня, его дыхание было горячим. За исключением тех случаев, когда я украдкой оглядывался по сторонам, я не мог видеть его глаз или чего-либо еще, только чувствовать это в своем воображении. Меня преследовало не животное, а человек, колдун, лоа, непоколебимый, как тень или вина за ужасную тайну. Я оборачивался, снова и снова, но там ничего не было. По крайней мере, ничего, что я мог увидеть. Лес закрывал небо; я не чувствовал ни звезд, ни луны, ни направления. Я поспешил за Эзили, теперь уже тяжело дыша. Ее платье стало почти прозрачным, подчеркивая каждый изгиб ее тела. Я смутно помнил, что женат и что я здесь ради своей жены, но не мог перестать следовать за этим видением, как не мог перестать дышать.


О чем я только думал? Совсем ни о чем.


Барабанный бой церемонии стал настолько слабым, что его заглушил новый звук льющейся воды. Папоротники высотой в шесть футов были дверью, через которую Эзили прошла. Я последовал за ним в грот скал, к фосфоресцирующему водопаду, низвергающемуся на тридцать футов с поросшего папоротником утеса в бассейн с темной водой. Теперь я мог видеть тысячи звезд, отражающихся в зеркале воды. Здесь было прохладнее, воздух влажный, и она остановилась на краю бассейна и повернулась ко мне.


“Это наш священный источник. Что ты хочешь знать, Итан Гейдж?” Ее голос был подобен музыке.


У меня вырвался хрип. Было трудно даже вспомнить свой вопрос. “Что это за бриллиант?” Я наконец справился. Имело ли это вообще значение?


Я чувствовал человека-зверя позади себя, притаившегося в тени.


“Приди, и я скажу тебе”. Ее одежда соскользнула с тела без малейшего прикосновения. Она, конечно, была совершенна, но настолько безупречна, что казалась жуткой, запретной. Ее формы были царственными, ее кожа - такой, какой мы были лишены в Эдеме, а ее груди, живот, бедра и темный треугольник - безнадежно соблазнительными. Она была воплощением секса. Я застонал от вожделения и тоски. Эзили вошла в воду, и рябь, казалось, отражала ее плавные формы, ее осанку, грациозную, как шея лебедя. Я поплелся вперед, как последний дурак, каким я и являюсь, весь здравый смысл пропал, мой разум был так же переполнен, как и мой возбужденный член.


Темная тварь нависла высоко позади и надо мной, но если бы я только мог дотянуться и слиться с Эзили, это оставило бы нас в покое, не так ли? Она была богиней! Лоа! Каждая мечта, каждая фантазия. Зачарованная вода доходила ей до середины бедер, подчеркивая наготу того, что все еще было видно.


“Подожди”, - выдохнула я.


Я потянулся, чтобы снять с себя одежду. Она улыбнулась улыбкой соблазнительницы.


И тут я резко остановилась, моргая.


Астиза. Это имя взорвалось в моем затуманенном сознании, как осколок стекла.


Я был ошеломлен. Боже мой, я был женат, и не просто женат, а сросся с матерью моего сына, самой замечательной женщиной в мире, эпической красавицей сама по себе. Я принял обет! Я вырос!


Внезапно я почувствовал тошноту. Мне показалось, что в живот ударили, и я застонал, наклонился и меня вырвало ядовитой дрянью, которую я попробовал, так что она разлилась по всей воде. Пахло мерзко.


Эзили с презрением смотрела, как я оскверняю ее бассейн. Я отступил назад, опустошенный, пристыженный, сбитый с толку, мое тело тряслось от болезни и унижения.


Ее соблазнительная улыбка исчезла, а вместе с ней и ее сияние. Бассейн потемнел, отраженные звезды погасли. Она превратилась в силуэт. Водопад был просто серой линией в темноте. Оскорбил ли я сверхъестественное?


“В чем дело?” спросила она через воду, наблюдая за мной с холодной объективностью.


Она по-прежнему была до боли красива, но что-то фундаментально изменилось. Я не мог предать свою плененную жену. И с моей решимостью чары были разрушены. “Я женат”.


“И что?”


“Я пытаюсь спасти свою жену. Я не могу этого сделать”.


“Это твой выбор - искать меня и сопротивляться мне”.


“Мне очень жаль”.


“Для чего?”


“Я просто хотел получить ответ на загадку Лувертюра”.


Она слегка подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. “Бриллиант находится на Мартинике”.


“Что?”


“ Бриллиант, - медленно повторила она, - находится на Мартинике.


“Как я найду один бриллиант на всем французском острове?”


“Это будет прямо перед тобой, Итан”.


В голове у меня все кружилось. Темная тень выгнулась дугой, как облако, готовая наброситься, но разъяренная тем, что ее отстранили. Эзили отступает. Неужели я совершил непоправимую ошибку? Или спасла нас всех?


“Но как изумруды могли оказаться внутри?”


“Они несут проклятие Монтесумы”. Теперь ее голос звучал отстраненно. “Они несли смерть почти триста лет. Ты готов рискнуть?”


“Для Астизы. Для моего сына”.


Она становилась призрачной. “Но спасешь ли ты ее?”


Что-то злое, мощное и недоброжелательное, тянется ко мне. “Подожди! Пожалуйста...”


Она угасала, как мечты на рассвете. “Сила, Итан. Но если ты сделаешь неправильный выбор, то то, что ты больше всего любишь, исчезнет навсегда”.


“Подожди...”


Ледяной холод коснулся моей щеки, прикосновение было липким, как смерть, но оно не овладело мной. Это было похоже на чешую каймана, скользкость Дамбаллы, холодную сталь французской гильотины ... а затем ушло, отступило.


Я, шатаясь, добрел до берега пьяным человеком, глядя в самую глубокую тьму, которую я когда-либо видел.


Какой неправильный выбор она могла иметь в виду?


Потом я потерял сознание.


## Глава 28


Я пришел в себя с тем, что мне показалось ветром в ушах, с лопастями огромных мельниц Антигуа, взбивающих фрагменты ночного кошмара. Затем я понял, что слышу воду и ощущаю солнечный свет. Я вздрогнула, прищурившись.


Над прудом, куда я последовала за богиней Эзили, был небесный купол. Вокруг росли деревья, ярко-зеленый колодец. Пели и летали яркие птицы, раскрашенные в цвета коробки с красками. Цветы вились, как маленькие золотые трубочки. От водопада расходилась серебряная рябь. Заколдованное место, без чародейки.


Застонав, я сел. Прекрасная женщина ушла, оставив после себя чувство огромного облегчения и невосполнимой потери - искушения, которое мне больше никогда не предложат. Я чувствовал себя опустошенным. Я тоже верил, что прошел испытание, и, проходя его, каким-то образом спас себя. То темное присутствие, которое ждало, чтобы поглотить меня, ушло.


Голова у меня болела, а не кружилась.


Но подождите, кто-то же присутствовал. Я неловко повернулся на илистом берегу. На камне сидела Сесиль Фатиман, пожилая, полная и безмятежная.


“Ты накачал меня наркотиками”. Мой рот был ватным, щеки все еще онемели.


“Я показала тебе начало”. Она улыбнулась, щели в ее зубах придавали ей более солидный вид днем и менее коварный.


“У меня были галлюцинации. Я думал, что следую сюда за женщиной”.


“Ты последовал за Эзили. Она не ведет за собой кого попало. Ты ей понравился, белый человек”.


“Лоа? Она не настоящая и не могла быть такой”.


Сесиль ничего не сказала.


“Она была слишком совершенна, чтобы быть настоящей”.


Сесиль по-прежнему ничего не говорила.


Я неуверенно подводил итоги. Моя одежда была влажной и грязной, лицо покрыто щетиной. Мой желудок был слишком тошнотворным, чтобы чувствовать голод. Я действительно испытывал сильную жажду, поэтому отпил немного из прозрачного пруда.


Сесиль продолжала наблюдать за мной.


“Что ты здесь делаешь?” Наконец я спросил.


“Решаешь, зомби ты или нет”, - сказала она как ни в чем не бывало.


От этого слова веяло злом, и на мгновение джунгли, казалось, потемнели. Я вспомнил того отвратительного духа. “Что такое зомби?”


“Люди восстали из мертвых, или, скорее, вообще никогда не умирали”.


Я был озадачен. “Как Лазарь?”


“Нет. Ты не хочешь встречаться с зомби. Они проклятые рабы своих хозяев, магических жрецов, известных как боко. Боко дают своим врагам зелье, которое заставляет врага лежать как мертвый. Враг похоронен. Затем боко выкапывают могилу и оживляют врага, но только как зомби, живых мертвецов, которые должны служить своему хозяину. Вместо того, чтобы вернуться в Гвинею для воссоединения со своими предками, зомби становятся вечными рабами, запертыми на Гаити. Никакое восстание никогда не освободит их. Это проклятие гораздо хуже смерти. ”


“Твой напиток был зельем от зомби?” Я был потрясен и более чем немного оскорблен.


“Нет, и, по-видимому, ты не принял то, что тебе предложили. Боевик "Боко" преследовал тебя и Эзили. Ты переспал с ней?”


“Нет, конечно, нет. Я женат. Верен. Недавно исправившийся Итан Гейдж. Она исчезла ”.


Сесиль посмотрела на меня с сомнительным удивлением. “Эзили не привыкла, чтобы ее отвергали”.


“Я не привык отказывать такой женщине”.


“Возможно, в тебе больше силы, чем я подозревал, белый человек. Я думаю, твоя преданность защитила боко. Эзили не позволила бы ему прикоснуться к тебе, потому что ты не прикасался к ней. Лоа, она защищает тебя, спасает для чего-то другого. Но она ревнивый дух, и за это всегда приходится платить.”


“Значит, я не зомби?”


“Возможно, все еще глупы, но не так глупы, как зомби. У них отвисшие рты, пустые взгляды и неуклюжая походка. Они уродливы и пахнут могилой. Ты не так уж плох.”


Я принимаю комплименты, где только могу.


“Это означает, что лоа найдут тебе большее применение, что удивит Дессалина. Ты не произвел на него впечатления. Но теперь, возможно, он возьмет тебя в свою армию. Эзили разгадала для тебя загадку?”


“Я умоляю вас пояснить. Эта женщина на самом деле была не Эзили, не так ли?”


Сесиль ничего не сказала, глядя на меня с легким нетерпением.


“Она была? Я имею в виду, как это могло быть?”


“Ты не ответил на мой вопрос”.


“Она сказала мне отправиться на Мартинику. Что я найду там бриллиант, в котором хранятся изумруды. Я даже не знаю, что это значит. И даже если я это выясню, это означает отправиться на остров, контролируемый французами, и попытаться вырвать сокровище у них из-под носа, одновременно спасая Астизу и Гарри. Я не знаю, смогу ли я сделать это без посторонней помощи.”


“Тогда ты должен попросить помощи у Дессалина”.


“Будет ли ему небезразлична моя миссия?”


“Если он тебе небезразличен”.


У меня все еще не было вразумительного ответа на загадку драгоценностей, которые умирающий Лувертюр подарил моей жене, но у меня, по крайней мере, появилось новое место назначения и, я надеялся, новые союзники. Я думал убедить Джубала поехать со мной на Мартинику, но, чтобы получить его взаймы от армии повстанцев, мне нужно было заключить партнерство с Дессалином. Итак, я вернулся в лагерь черного генерала, наедине объяснил, за каким сокровищем охотятся все стороны, и попросил людей помочь найти его. Этот черный король дал мне такую возможность, отправив к Сесиль Фатиман. Теперь мне предстояло наилучшим образом использовать это.


“Ты рассказываешь очень красочную историю”, - сказал Дессалин, проницательно глядя на меня. “Императоры ацтеков, потерянные драгоценности и летательные аппараты”.


“Что-то из этого должно быть правдой. Я не настолько богат воображением”.


“Я не верю, что это правда, но и не верю, что это неправда. Я не очень верю в твою храбрость, Итан Гейдж, но я чувствую инстинкт выживания, который отличает некоторых мужчин. Я могу пощадить тебя, солдат, только после того, как возьму Кап-Франсуа и выгоню французов. Я получил сообщение, что британская эскадра приближается, чтобы блокировать Рошамбо, и нападение на суше может решить проблему. На чьей стороне вы на самом деле?”


Это был вопрос, не так ли? “На чью бы сторону я ни перешел, это поможет мне заполучить жену, сына и эмеральд. На чьей сейчас вашей стороне, и я должен добиться успеха, прежде чем британцы и французы догонят меня”.


Он кивнул. Амбициозные люди понимают целесообразность. “Вы обещали идею о том, как застать врасплох французские позиции, и вы должны сначала помочь мне выиграть битву, прежде чем я помогу вернуть вашу жену или сына. В противном случае, проще насадить тебя на шест и высадить, живого и зовущего свою мать, перед французскими укреплениями. Это продемонстрирует, что будет с белыми людьми, когда мы, наконец, победим. Я думаю, твои вопли подорвали бы их боевой дух.”


Он предложил эту альтернативу довольно буднично. Когда я вспоминаю о таких неприятных знакомых, как Алессандро Силано из "Египетского обряда", мясник Джеззар, вождь воинов Красная куртка или паша Юсеф Караманли, единственное, что их объединяет, - это ужасающее безразличие к моему здоровью. Похоже, существует обескураживающая корреляция между силой и безжалостностью. Мой инстинкт сочувствия, вероятно, дисквалифицирует меня для высшего командования; я не смог заставить себя казнить столько невинных, сколько, по-видимому, требовалось.


Однако я умный советник и не желаю, чтобы меня посадили на кол. “Я выиграю вашу битву или, по крайней мере, помогу выиграть ее с помощью плана, который прорвет французские позиции и положит конец этой войне. Но я белый человек, поэтому ты должен пообещать, что позволишь побежденным французам бежать, как только они сдадутся ”.


“Они не заслуживают того, чтобы сбежать”.


“То, чего они заслуживают, не имеет значения. Если их загнать в угол, они будут сражаться еще ожесточеннее”.


Он подумал, затем кивнул. “Я мог бы отпустить их, если это спасет кровь моего народа. Но как ты предлагаешь выиграть осаду, когда вся моя армия не может?”


“С идеей моего трехлетнего сына”. И я подробно объяснил, что я намеревался сделать.


## Глава 29


Две бури собрались перед утром 18 ноября 1803 года. Одной из них была башня из дождевых облаков, строящаяся на горизонте, бурлящее взаимодействие солнца и надвигающегося ливня. Другая была последним приближением армии черных повстанцев к французским позициям.


Это был людской прилив, который невозможно было замаскировать. Тростниковые поля были вытоптаны по мере того, как полк за полком выдвигались на позиции, перетаскивались пушки, возводились временные брустверы, складировались запасы ружей и разбивались бивуаки. Французы были не менее заняты, и через подзорную трубу, которую мне одолжил офицер-негр, я мог видеть суматоху обороны, готовящейся к нападению. Зазвучали горны. Земляные редуты были насыпаны немного выше в надежде, что последняя лопата, набитая землей, сможет остановить смертельную пулю. Было поднято еще больше триколоров, которые развевались на тропическом ветру, чтобы убедить нападающих в том, что они столкнулись с невероятными трудностями. Кавалерия важно разъезжала по обе стороны, оповещая об угрозе громом своих копыт. Французская артиллерия произвела дальнобойные выстрелы, чтобы подкрепить свою точку зрения. Пушки Дессалина рявкнули в ответ. Это копошение и фырканье напомнило мне оленей в пыли и жаре, которые знают, что ключ к любой драке - не просто перегрызть глотку, но и выпотрошить кишки сжимающемуся страху на другой стороне. Война - это блеф, шок, неожиданность, отчаяние и едва сдерживаемая паника.


Сеять еще большую панику было моей работой.


Пока армии занимали позиции, я готовился возглавить ночной марш за несколько часов до финальной атаки. Джубал, Антуан и дюжина отобранных товарищей последуют за мной слева от линий повстанцев к горам, которые прикрывали французский фланг.


Мы намеренно сократили этот отряд. Крупный отряд черных можно было заметить и устроить засаду, когда он медленно взбирался по зарослям джунглей, покрывавших холмы вокруг Кап-Франсуа. Но моя отважная группа ходила босиком, без огнестрельного оружия, чтобы оружие случайно не выстрелило и не выдало нас. Вместо этого мы были вооружены трофейными кортиками и ножами из плантационного тростника. Дессалин присвоил мне звание капитана и предложил пару забрызганных кровью эполет, от которых я отказался, но как их командир я был вооружен копьем. Это было африканское оружие, выкованное повстанцами, с наконечником в форме капли длиной с мое предплечье, который крепился к древку из железного дерева.


“Наши предки использовали это против льва”, - сказал мне Дессалин.


“Им пришлось подобраться довольно близко, не так ли?”


“Они почувствовали ее горячее дыхание”.


“Я предпочитаю использовать свой мозг”.


На самом деле, я был склонен оставить этот доисторический багаж позади. Но Джубал убедил меня, что глупо идти в бой безоружным и что копье - довольно удобный штандарт, трость для ходьбы, шест для палатки и знак власти. Копье казалось совершенно диким, но как только моя рука сомкнулась на полированном дереве, я почувствовал себя довольно свирепым. Это было первое настоящее оружие, которым я обзавелся с тех пор, как потерял свою винтовку в Триполи, и оно укрепило мою уверенность, как мог бы чувствовать себя первобытный человек, столкнувшись с одним из шерстистых мамонтов Джефферсона. Бывшие рабы, казалось, рассматривали это как знак высокого ранга, свидетельствующий о доверии, которое оказал мне Дессалин, и безропотно следовали моему примеру. Я был настолько непривычен к этому (большую часть времени меня вообще никто не слушает), что был довольно взволнован. Определенно, быть военачальником - это кайф.


Итак, мы дождались сумерек перед битвой, а затем отправились в путь.


Даже с заходом солнца мой отряд вскоре задыхался и обливался потом. У каждого из нас за спиной было по тридцатифунтовой бочке с черным порохом (еще одна причина не рисковать огнестрельным оружием, чтобы кто-нибудь не взорвал бочку с порохом и не превратил нас в цепь извержений), а когда охотничьи тропы сворачивали не в ту сторону, нам приходилось рубить листву, чтобы пробраться через джунгли.


На закуску у нас были тыквенные калабасы с водой, нарезанной мобби, горьким напитком, сброженным из сладкого картофеля. В конце концов, от выпивки некоторым мужчинам захотелось загудеть, и Джубалу пришлось их утихомирить, поскольку опасно быть слишком веселым, когда крадешься куда-то украдкой. Я также захватил с собой фляжку рома, глотком которого поделился с каждым бойцом, чтобы поддержать боевой дух.


Джубал был нашим проводником, как только мы добрались до гор. Он знал тропы, как пума, и повел нас вверх по извилистому ущелью, где тропический ручей пробивался сквозь папоротники с ровным журчанием, заглушавшим наши шаги. Под деревьями было так темно, что я едва мог разглядеть широкую спину моего проводника, поэтому я остановил нас, попросил добровольца разорвать свою рваную белую рубашку в клочья и привязал по клочку к каждой бочке с порохом, чтобы мы держали человека впереди в поле зрения. Джубал шел впереди, Антуан - сзади, а я шел в середине.


Мы скользили, карабкались и спотыкались. Замечательно, что все ругательства на английском, французском, креольском и африканском мы произносили вполголоса.


Мы поднимались все выше и выше. С деревьев капало и поднимался пар от прошедших ранее ливней, и я слышал, как дикие свиньи хрюкали и убирались с нашего пути. Я снова подумал о притаившихся дьяволах, но это суеверие показалось глупым, когда я протрезвел от вудуистских наркотиков и связался с группой солдат. Мы периодически останавливались, чтобы прислушаться к французским патрулям или поглядеть на огонек трубки часового, но, казалось, этот мир принадлежал только нам.


Никому из моих людей не разрешалось зажигать сигареты, чтобы мы не подорвались или не выдали себя. Поэтому я просто наблюдал за белками их глаз, когда они запрокидывали головы, чтобы насладиться своим мобби, в то время как они говорили, что я светился, как призрак.


Поход, казалось, длился целую вечность. “Я хочу подняться выше французских позиций, а не переваливать через Альпы”, - пожаловался я Джубалу, вытирая пот.


“Горы на Гаити крутые, да?”


“И грязная. Кишащая паразитами, одичавшим скотом и острыми шипами”.


“Скоро мы перевалим через хребет и спустимся туда, где нам нужно быть. Не волнуйтесь, месье Итан, Джубал знает горы. Дессалин проповедует, что капля пота может спасти каплю крови.”


“Я уверен, что это правда. Но мы потеем и экономим ему кровь”.


Мой спутник рассмеялся. “Я бы предпочел иметь наш пот, чем его заботы”.


Наконец наш маршрут выровнялся на гребне, и с Карибского моря подул приятный бриз. Мы были над французской крепостью, за которой простиралось темное море. Как я и планировал, луны не было, и лишь несколько огней светились в далеком Кап-Франсуа. Я также мог видеть низкие костры французской линии на востоке. Если мои расчеты были верны, мы находились над лощиной, куда я поднимался с полковником Аукойном, чтобы осмотреть его редуты и запасы воды.


Теперь я собирался использовать эту географию, чтобы помочь положить конец войне.


Прошла уже половина ночи, и у нас было не так уж много времени для осуществления моего плана. “Нам лучше поторопиться. Ваша армия нападет на рассвете”.


“Да, но мы уже наступаем на французов, как топор, занесенный над плахой”, - удовлетворенно сказал Джубал. “А эти мальчики - трудяги, не так ли, мои уродцы?”


Они ухмыльнулись, дюжина полумесяцев в темноте.


“Хорошо”, - ответил я. “В противном случае мы все покойники”.


Спуск дался легким, но тяжелее для ног, и мы быстро услышали журчание другого ручья и вырвались из джунглей. Мы добрались до небольшого горного бассейна в этой чаше холмов на возвышенностях до того, как ручей спал, поливая французов. Мы крались вдоль ручья, как пантеры. Затем самый маленький и тихий из нас, бывший раб по имени Кипр, вызвался отправиться на разведку вперед. Мы молча ждали десять минут, стараясь не обращать внимания на москитов, пока он не вернулся, чтобы доложить.


“Шесть солдат, четверо спящих и двое на страже, на берегу ручья”.


Полдюжины тростниковых ножей достали из ножен.


“Ни звука”, - напомнил Джубал. “Ни от них, ни от тебя”.


Я сглотнул. Это была война, самая близкая и ужасная.


Ассасины ползли впереди, а мы прикрывали тыл, чтобы в случае необходимости подоспеть на помощь. Я боялся стрельбы, криков и борьбы. Вместо этого стояла глубокая тишина. Мы крались вдоль бассейна, пока не оказались на краю, откуда открывался вид на французские укрепления. Я ничего не слышал, ничего не видел. Но шесть отрубленных французских голов были выстроены рядом с выходом из ручья, как ряд дынь. Их глаза были закрыты, как будто они испытывали облегчение от того, что все закончилось.


Куда делись тела, я так и не узнал.


“Очень красиво”, - похвалил Джубал.


Я пыталась не отождествлять себя с бледной кожей, прерывисто вздыхая. “Теперь, подобно бобрам, мы должны запрудить ручей так же энергично, как это сделал мой сын во Франции”.


“Что такое бобр?”


Я был в недоумении из-за ее африканского эквивалента. “Как слон”, - наконец сказал я. Эти звери тоже что-то строили, и Гарри наблюдал за работой одного из них в Триполи.


“Что такое слон?” Эти бывшие рабы, по-видимому, никогда не видели ни одного из этих существ ни на Гаити, ни в Африке. Какая зоология была у нас общей?


“Бобр - волосатый, очень трудолюбивый мул”, - описал я. “Пойдем, потащим эти дрова”. И мы принялись за работу так же усердно, как мой мальчик.


## Глава 30


Восход солнца пришел из-за тыла армии Дессалина, светя в лицо французам. Учитывая нашу высоту над надвигающимся полем боя, мы увидели его раньше, чем кто-либо другой. Я наблюдал за разворачивающейся битвой при Вертье, как будто изучал схему из военного учебника, колонны солдат двигались, как стрелки на карте. Некоторые черные, некоторые белые.


Цель моей плотины была двоякой. Первая состояла в том, чтобы перекрыть приток воды к расположенному внизу гарнизону. Действительно, с первыми лучами солнца раздались крики удивления, когда пруд для полива солдат начал иссякать. Была поднята рота пехоты и начала с трудом карабкаться к нам, чтобы выяснить, почему ручей внезапно пересох. Мы должны были закончить до того, как они подойдут на расстояние выстрела, иначе нас всех убили бы.


Нашей второй целью было обеспечить своевременный отвод. Мы превратили бассейн ленивого ручья в солидный резервуар на нашей высоте, перетаскивая бревна и камни, срезая молодые деревца и разбрасывая грязь. Теперь мы взяли бочонки с порохом и расставили их вдоль основания плотины, каждый с выступающим фитилем. Мы должны были застать врасплох французские линии внизу как раз в тот момент, когда лучшие полки Дессалина были готовы штурмовать обороняющийся редут. Мой план состоял в том, чтобы наслать внезапное наводнение на вражеский тыл точно так же, как мы с Гарри прорвали нашу собственную плотину в Ниме, наслаждаясь хаосом, который она вызвала, сметая листья, палки и насекомых. Астиза покачала головой, видя наше волнение.


Я наблюдал за наполнением водохранилища, наслаждаясь собственной сообразительностью с удовлетворением ребенка. Чернокожие лежали на гребне плотины, наблюдая, как французы карабкаются к нам. Между ними лежала отрубленная голова. Мои люди разложили их как трофеи, напоминая о худших днях Террора в Париже.


“Я полагаю, нам следует подготовиться к поджиганию предохранителей”, - сказал я своей группе. К этому времени я был так вымазан грязью, что мы выглядели одинаково - дюжина грязных, ухмыляющихся бобров или мулов. Вскоре водохранилище превысит нашу плотину и будет угрожать намочить бочонки с порохом. Я нащупал в кармане жилета жестянку, которую принес с углями, и достал ее вместе с трутом, который прихватил из лагеря.


Я нахмурился. Трут был сырым. Олово было холодным.


Увлеченный строительством плотины, я не забыл, что сильно промок. Вода и грязь проникли в вентиляционные отверстия жестянки из-под угля, за которой я не ухаживал, благодаря достаточному количеству глотков мобби и рома. Я открыл контейнер. Мой маленький огонек погас. Я тупо смотрел на это. Ну и черт с ним.


Мне действительно было три года.


Я откашлялся. “Итак, кто принес кремень и сталь?”


Джубал и его спутники непонимающе посмотрели на меня. “Много стали, Итан”, - сказал он. “Никакого кремня”.


“Тогда пистолет”. Мы могли бы использовать вспышку его выстрела.


“Вы приказали нам оставить все оружие в лагере”.


“Полагаю, что да”. Я лихорадочно соображал. “Оружие французских часовых?”


“Вы сказали нам бросить их в воду, чтобы избежать каких-либо выбросов”.


“Это совершенно верно. Я был очень осторожен, чтобы мы сидели тихо, как мышки ”. Я понял, что не до конца продумал непредвиденные обстоятельства своего плана, что входит в мою привычку. Возможно, мне стоит начать все записывать.


Затем я вспомнил трюк, о котором мне рассказал Фултон. “Фосфор, есть кто-нибудь?”


“Кто они?” - спросил один из моих отважных строителей плотины.


В Париже я экспериментировал с бутылкой с фосфором. Герметичный контейнер откупоривают, вставляют осколок, и химикат воспламеняется, когда его поднимают в воздух. Совершенно волшебно.


“Итан, в черной армии нет фосфора”, - сказал Джубал.


“Вы правы. Жаль”.


“Некоторые мужчины умеют разводить огонь палками”.


“Великолепно!”


“Это займет около часа”, - поправил Антуан.


Адские колокола. Когда-то я помог найти гигантское древнее металлическое зеркало, способное поджигать целые корабли, а теперь я тащил запас пороха на горный склон, не имея возможности его поджечь. У нас была сталь, но мы находились на склоне из мокрой глины. Я послал людей на поиски камня, способного высекать искры, но звон и скрежет были бесполезны. У меня было столько же шансов разжечь огонь в этой грязевой яме, сколько найти сухую растопку под ливнем.


Я хотел бы, чтобы мой гений обладал большей последовательностью.


Внизу рота пехоты, поднимавшаяся к нам, остановилась перевести дух, настороженная странными звуками, доносившимися сверху. Они позвали своих часовых, но, конечно, ответа не последовало. Мы смотрели, как они снимают с плеч мушкеты. Затем их офицер отдал команду, и они снова двинулись вперед, настороженные, но решительные.


Тем временем колонна Дессалина была почти в конце ущелья, готовая к атаке. Если солнце поднимется достаточно высоко, чтобы осветить их позицию, одна-единственная пушка, заряженная картечью, может пронестись по ущелью подобно урагану, остановив мятежников прежде, чем они успеют начать.


Если только мы не обеспечили отвлекающий маневр.


Подумай, Итан, подумай! Что бы сделал Бен Франклин?


Не сумев подготовиться, ты готовишься к провалу, читал он мне лекции своими раздражающими поучениями. Он утверждал, что я вдохновил по крайней мере половину из них. Это не могло быть правдой, но это прояснило его точку зрения на мой сомнительный характер.


Что еще, что еще?


Не прячь свои таланты. Они были созданы для использования. Что такое солнечные часы в тени?


Солнечные часы. Солнце. Солнце! Конечно! У меня был не один почтенный философ, у которого я мог почерпнуть. Архимед построил гигантское зеркало, чтобы использовать солнце ужасающим образом, и, возможно, я мог бы использовать ту же идею, чтобы взорвать свои бочонки с черным порохом. Тропический рассвет поднялся над горами на востоке, лучи ярко ударили в то место, где мы стояли. К счастью, у меня все еще было увеличительное стекло, которое я купил, чтобы подтвердить наличие изумруда, который я неизбежно заберу у Мартеля, как только мои руки сомкнутся на его горле. Иногда помогает быть осмотрительно жадным.


Во время нашей схватки за камни, вызывающие искры, Джубал собрал немного сухого хвороста из-под лесных бревен. Теперь я попросил его поставить ее так, чтобы я мог использовать свой стакан для фокусировки новых лучей рассвета. “Выпуклость отверстия может сфокусировать эффект излучения”, - важно сказал я им, сам не уверенный в том, что говорю. Когда играешь роль ученого, лучше всего быть как можно более непонятным.


Они выглядели впечатленными, пока я возился. Тем временем я слышал, как внизу наступающая пехота перекрикивалась друг с другом, поднимаясь к нам. У нас не было ничего, что могло бы их замедлить. Они были всего в сотне ярдов от нас, среди деревьев.


Я взял подзорную трубу, направил ее на тропическое солнце и сконцентрировал его свет, напрягшись от нетерпения. Неправда, что время постоянно; в зависимости от обстоятельств оно ползет, как страдание, или вспыхивает, как страсть. Оно мчится сквозь весенний день и затягивает за собой больной, дождливый. Теперь все, казалось, почти замерло, пока я ждал, когда дафф начнет тлеть, я стонал, что солнце еще не поднялось выше и не стало жарче, и задавался вопросом, сработает ли это вообще.


Тучи тоже поднимались, собираясь на восточном горизонте. Что, если они заслонили мой источник света? Усиливался ветер.


Скорее, скорее!


“Оберните наконечник моего копья сухими ветками, как факел”, - приказал я, бормоча себе под нос, пока мы ждали. “Залейте его остатками рома. Если это сработает, мы используем это, чтобы поджечь предохранители.”


Черные кивнули. Они действительно думали, что я знаю, что делаю.


Прошла вечность, прежде чем мы услышали лязг снаряжения - пятьдесят французов поднимались по склону холма в нашу сторону.


“Они приближаются, Итан”. Мои спутники лежали, в то время как вода ручья неуклонно приближалась к проливу, омывая их тела. Когда, когда, когда? Как я мог забыть о такой элементарной вещи, как ухаживать за огнем, после того как часами потел с бочкой за спиной? Сначала я потерял сына, потом жену, а теперь, по-видимому, и здравый смысл.


Это была беспокойная неделя.


Но я не совсем утратил свою изобретательность. Трут начал дымиться.


“Дамбалла, не оставляй нас”, - молился Джубал.


И, наконец, змеиный язык пламени. “Убирайся с дамбы”, - предупредил я.


Французы заметили движение, и снизу раздался выстрел. Я мог представить, как головы поворачиваются к редутам, где полки ждали Дессалина, озадаченные этим беспорядком в их тылу. Возможно, это предупредило бы французов о внезапном нападении с фронта. Из-за моей глупости вся атака была поставлена под угрозу.


“Твой факел, белый человек”.


Они вручили мне копье, наконечник которого был обернут листьями и смочен огненным ромом. Я окунул его в свой крошечный костер, и оно вспыхнуло.


“Они выстраиваются в очередь для стрельбы!” - крикнул один из повстанцев.


Я повернулся к нашей плотине. Вода была до краев, бочонки стояли внизу, фитили торчали, как пшеничные стебли, а внизу по склону более двух десятков человек издали громкий крик, увидев меня, поднимающегося со своим факелом. Они опустились на колени, направив свои мушкеты вверх по горе. Было самоубийством спрыгнуть с одного из них, чтобы поджечь порох, но это была моя идея, не так ли? Я посмотрел на своих спутников. Больше нет рабов, выполняющих грязную работу. Только я и необходимость в необдуманной смелости.


Поэтому я подпрыгнул и взмахнул своим самодельным факелом, его дым, оставляя след в воздухе, устремился к первому бочонку. Со вспышкой и шипением воспламенился фитиль.


Раздались выстрелы.


Я перескочил к следующему бочонку, и он загорелся.


Снова выстрелы, и теперь я слышал, как пули шлепают по грязи нашей дамбы, звук, который в последние дни стал тревожно знакомым. Слава богу, у них были неточные мушкеты, а не высокоточные длинные винтовки. Вода начала стекать по поверхности плотины, направляясь к взрывчатым веществам.


“Поторопись, Итан!” Позвал Джубал.


Какого дьявола, по его мнению, я делаю?


Три бочонка, затем четыре, пять, грохот мушкетных выстрелов, струйка дыма от французского залпа красиво поднимается в лучах рассвета, фитили весело горят и пускают вверх свои собственные струйки, я сияю, как монета на солнце, и теперь крики разносятся далеко внизу по главной французской линии. Я карабкался, как мишень в тире, по поверхности нашей плотины, поджигая каждый бочонок пороха. Безумие.


“Итан, первый сгорит дотла!” Джубал предупредил.


Теперь люди атаковали меня, с примкнутыми штыками карабкаясь вверх по крутому склону, а встревоженный лейтенант размахивал своей саблей в моем направлении. Они выкрикивали предупреждения о бочонках с порохом и явно намеревались их потушить.


У нас не было оружия, чтобы отстреливаться.


Поэтому я повернулся и метнул копье, огненный метеор, издав при этом рык, как африканский воин. Молодой офицер был всего в нескольких ярдах от меня, лицо его покраснело от напряжения. Его глаза расширились при виде моей ракеты. О чем он думал в свой последний момент, находясь за тысячи миль от Франции, половина его товарищей умерла от желтой лихорадки, его командир - жестокий развратник, а черная армия стучится в двери его гарнизона? А теперь пылающее копье, брошенное перемазанным грязью сумасшедшим, ряд тлеющих бочонков с порохом и головы шести часовых на гребне дамбы, невидяще уставившихся в его сторону?


Копье ударило, и человек вскрикнул, его меч описал в воздухе дугу, не причиняя вреда, вращаясь, как лопасть ветряной мельницы. Затем он сделал сальто назад к своим товарищам, мое примитивное оружие торчало у него из груди.


Я вскарабкался на одну сторону нашего сооружения и заметил, что день резко потускнел; облака, которые я видел ранее, продолжали сгущаться. Солнце уже скрылось за горизонтом. Мне просто повезло, что у меня был свет для моего бокала.


Взорвался первый бочонок.


Остальные взорвались цепью, как фейерверк, волнообразный взрыв прокатился от одного конца основания дамбы до другого, грязь и палки разлетелись в сторону наступающей пехоты огромным, зияющим фонтаном древесных щепок. Затем остальная часть сооружения и его отрубленные головы рухнули и обрушились на атакующую пехоту подобно лавине, отскакивая черепами, а вслед за этим поднялась стена воды.


Чернокожие кричали, а вода ревела и превращалась в хаотичную кашицу из грязи, деревьев и пены. Прилив подхватил самых медлительных жертв и унес их с собой, когда более проворные солдаты отскочили в сторону. На редуте между ущельем тростниковое поле и кэмпским водохранилищем артиллеристы обернулись и разинули рты. Вырвавшиеся на волю воды хлынули с горы и обрушились на лагерь, сметая палатки, разбрасывая ржущих лошадей и с ревом обрушиваясь на заднюю часть земляного и бревенчатого редута, словно бурун. Артиллерия была брошена, когда солдаты разбежались в обоих направлениях, спасаясь от удара каскада.


Внезапное наводнение не разрушило редут, но ненадолго завалило его, а затем оставило язык обломков от подножия горы до линии фронта французов. Все было в хаосе.


Затем последовала атака.


Свернувшаяся кольцом черная змея, которая ползла вперед по ущелью, издала оглушительный крик, который эхом разнесся по полю боя, и ударила в сторону бреши в обороне. Это была колонна стали, сверкающие штыки, а затем рябь более яркого света, когда они дали залп. Появился клуб дыма. Ответный огонь был яростным, и чернокожие мужчины и женщины падали, как подкошенные сахарным тростником. Нападавшие просто атаковали быстрее, наваливаясь на французов. Их лидер Франсуа Капуа, тот самый сгусток энергии, которого я видел в штаб-квартире Дессалина, провел их под градом пуль , размахивая мечом. Его лошадь упала, и Капуа вскочил. Еще одна пуля сорвала с него шляпу. Когда упало гаитянское знамя, он поднял его и высоко размахивал, чтобы сплотить своих мужчин и женщин.


Сотни мятежников прорвали французские линии, и я мог слышать громкие крики об их доблести со своего высокого насеста на горе. Они наступали так безрассудно, что некоторые из изумленных французов даже зааплодировали.


В 1803 году рыцарство все еще существовало.


Затем бывшие рабы хлынули через зубчатые стены огромной темной волной, высоко подняв красно-синие боевые знамена со зловещим белым разрезом посередине. Они рубили штыками и тростниковыми ножами, хватали пушки и направляли их на своих врагов. Их колонна растянулась вдоль французской линии, чтобы обойти ее с фланга. Мушкетный и артиллерийский огонь усилился до крещендо. В рядах атакующих образовались бреши. В ответ целые шеренги наполеоновской пехоты в синих мундирах были вырублены.


Я предпринял временную диверсию, и повстанцы в полной мере воспользовались этим.


Ошеломленные французы отступали к Кап-Франсуа и внутренним укреплениям, которые они там вырыли, но я знал, что мы поставили мат их последнему великому гарнизону. Высота форта в Вертье позволяла контролировать восточный подход к городу, и орудия повстанцев вскоре прорвали последнюю линию обороны французов. Сражение было отчаянным - вскоре мой обзор скрыли огромные клубы оружейного дыма, - но конечный исход больше не вызывал сомнений.


С Рошамбо было покончено.


Я увидел Дессалина, наблюдающего за своим наступлением со спокойствием Бонапарта, сидящего на камне и нюхающего табак, в то время как мимо него рысью проносились колонны ликующих войск. Настоящие облака сливались с облаком пороха, и, словно в ответ на этот шум, сверкнула молния и загрохотал гром. Я чувствовал себя богом на Олимпе.


“Итан, вернись!”


Джубал дернул меня за руку, и пуля просвистела мимо. Французская рота, поднимавшаяся к нам, была уничтожена, но самые храбрые все еще стреляли, полные решимости отомстить.


Я бросил последний взгляд на хаос, который мы учинили. Повсюду повстанцы рвались вперед, падали триколоры и поднимались гаитянские знамена.


Затем небеса разверзлись, и хлынул дождь, электрические вспышки возвестили о переменах в мире, когда белое бежало от черного. В одно мгновение мы промокли насквозь, и наш взгляд на хаос пропал, как будто опустился занавес.


Мы отступили в джунгли.


## Глава 31


Наше бегство было недолгим. Французская пехота перевалила через край земли, где раньше была дамба, остановилась, чтобы дать залп по джунглям, и ждала ответного огня, который мог бы показать, где мы находимся. Когда мы отказались подчиниться, они благоразумно отступили. Их армия отступала, и они не хотели быть отрезанными.


Мы наблюдали за ними из-за папоротников.


“Твой лоа Эзили защищает тебя, - поздравил Джубал, - несмотря на то, что ты безумец“. Слух о моем странном пребывании с Сесиль Фатиман распространился подобно заразе. “Что ты сделал ей за такую милость?”


“Ничего”, - сказал я. “Я последовал за ней, но потом вспомнил о своей жене, и лоа исчезла, хотя Сесиль предположила, что она спасла меня от превращения в зомби. Как обычно, я ничего не понимаю из того, что происходит.”


“Мужчине не суждено понять ничего важного, особенно в женщинах”, - философствовал мой спутник. “Они так же загадочны, как странствия среди звезд. Но тебе повезло”.


“Возможно”, - сказал я. “Мы победим, мой друг, а это значит, что я могу следовать подсказке, которую дала мне Эзили. Ты поедешь со мной на Мартинику, чтобы спасти мою жену и сына и поохотиться за сокровищами?”


“Если ты пользуешься благосклонностью лоа, то да. Ты достаточно глуп, чтобы быть интересным”.


Я был воодушевлен. Джубал был лучшим союзником, которого я мог себе представить, настолько же разумным, насколько и хитрым. Я боялся того, что Мартель делал с моими женой и сыном, и нуждался во всей возможной помощи.


“Наши товарищи тоже верят в тебя”, - добавил он.


Они понадобились бы мне все, чтобы победить на острове, управляемом Францией.


К тому времени, когда мы осторожно прокрались обратно к "оверлуку", мы были в тылу победоносной армии Дессалина. Тысячи повстанцев рыли новые защитные траншеи перед внутренней линией французской обороны, в то время как сотни разворачивали захваченные пушки и подтягивали собственные полевые орудия. Черные захватили высоту, и стратегическое положение Рошамбо стало безнадежным.


Я посмотрел на море и понял, что оно наполнилось новыми кораблями. С тех пор как я бежал из города с Джубалом, прибыл целый флот. Если бы корабли были французскими, мои враги (моя способность переваливаться с борта на борт удивляет даже меня) могли бы продержаться какое-то время. Если бы английскими, все было кончено.


“Давайте отправимся в Дессалин”, - сказал я. “Мне нужна подзорная труба”.


Мы спустились к обычной бойне на поле боя, кровь окрашивала грязные лужи, оставленные ливнем. Раненые ползали и стонали. Супруги и партнеры, последовавшие за армией и пришедшие искать любимых, обнаружили это и заплакали. У солдат, оглушенных выстрелами из дула, текла кровь из ушей. Это коррупция, с которой я познакомился, ставшая терпимой только благодаря победе.


Мы обошли французских мертвецов. Я с грустью увидел, что одним из них был полковник Габриэль Окуан, убитый выстрелом в грудь и растоптанный в атаке. Последнее выражение его лица было сардоническим. Мое предательство не спасло его.


Трупы с обеих сторон оттаскивали для быстрого массового захоронения, прежде чем они раздулись на жаре. Операции тяжелораненым проводились кровавым мачете таким же жестоким способом, как на сахарном заводе Ловингтона: быстрым ударом, который, возможно, по своей скорости был милосерднее, чем пила хирурга. Однако некоторые уползли, чтобы скорее умереть, чем встретиться лицом к лицу со сталью.


Несмотря на наше отвлечение, атакующие черные потеряли несколько сотен убитыми и ранеными. Груда отрубленных рук и ног была более убедительным свидетельством их мужества, чем более поздние медали, темная плоть, сложенная, как полено.


Я наблюдал, как собак Рошамбо, охотящихся на людей, казнили в клетках, повстанцы с ликованием стреляли из мушкетов в визжащих животных. Затем двери были открыты, чтобы дикие свиньи могли обглодать останки.


Сам Дессалин был на самой высокой точке захваченных Вершин, облаченный в боевое великолепие. Он промок после тропического ливня, но в своей двурогой шляпе с черным пером, униформе с золотым галуном и сапогах французской кавалерии выглядел таким же величественным и безжалостным, как воины-мамелюки, которых я помнил по Египту. Он отдавал четкие приказы легиону, закаленному дюжиной лет войны. Я собирался стать свидетелем первого исторического события, полного триумфа восстания рабов. Лувертюр был отомщен. Спартак бы позавидовал.


Я немного подождал между посыльными, а затем протиснулся вперед. “Поздравляю, комендант”.


“Месье Гейдж”, - сказал он. “Вы ждали до самого последнего момента, чтобы преподнести свой сюрприз, и, признаюсь, я боялся, что вы нас бросили. Но в конце концов разразился потоп, как и обещал христианский Бог Ною.”


“Нам пришлось ждать, пока Бог поднимет солнце достаточно высоко, чтобы зажечь наш трут. Боюсь, он не торопился”.


“У нас почти совсем не было солнца”.


“Провидение дало нам ровно столько, сколько нужно”. Я решил умолчать об отсутствии у меня более надежных методов воспламенения, но он все равно угадал мой характер.


“Вы играете в азартные игры, месье”.


“Я импровизирую. Это ошибка, над которой я работаю”.


“Что ж, победа за нами. Британские корабли у берегов. Рошамбо в такой же ловушке, как Корнуоллис в Йорктауне. Моя новая нация родится такой же, какой была ваша. Мы отплатим французам. Им предстоит ответить за столетия преступлений ”.


Я ожидал такой реакции. Проблема с подлостью, какой были французские надзиратели, заключается в том, что рано или поздно твои жертвы узнают о той же подлости и дают сдачи. Что ужаснуло французов, так это то, что им предстояло испытать все пытки, которые они изобрели первыми. Наш Спаситель надеялся, что прощение окажется заразительным, но пока я не видел особых признаков этого. Люди возвращают худшее, а не лучшее, и эта привычка делает меня мрачным. Вероятность того, что я способствовал массовому убийству, меня тоже не привлекала.


“Может быть, ты можешь оставить прошлое в прошлом”, - попытался я.


Генерал посмотрел презрительно. “Когда это они нам такое предлагали?”


“Желтая лихорадка выжала из них все соки, ты это знаешь. Не то чтобы французская армия не пострадала. Корнуоллису позволили сдаться с честью ”.


“Если все белые люди такие же кроткие, как вы, неудивительно, что они проигрывают. Возможно, я не остановлюсь на Гаити. Возможно, я возьму свою армию и завоюю мир”.


“Тебе бы не понравилось многое из этого. В Европе холодно и гуляют сквозняки. В Америке тоже. Лувертюр мог бы тебе рассказать, если бы он все еще был рядом”.


Он нахмурился, и я решила, что чем скорее я покину Гаити, тем лучше, учитывая цвет моей кожи. “Если это британские корабли, пусть англичане делают за вас вашу работу”, - возразила я. “Вы, без сомнения, можете захватить Кап-Франсуа, но если тысячи белых окажутся перед угрозой вымирания, они будут сражаться насмерть и заберут с собой многих ваших солдат. Если им будет позволено бежать на английских кораблях, вы выиграете свое дело без дальнейшего кровопролития. Сан-Доминго станет свободным, не запятнав своей чести. Иностранные государства быстрее признают вашу нацию ”.


Он задумался. Месть так заманчива.


“Вы становитесь не просто освободителем, но милосердным”, - продолжил я. “Героем в салонах Парижа, примером для английского парламента, партнером Соединенных Штатов. Дессалин Справедливый! Мужчины будут приветствовать вас. Женщины восхищаются вами. ”


“Я полагаю, умеренность - признак великих людей”. Он произнес это с заметным сомнением.


“Так думал Бенджамин Франклин. Знаете, он был моим наставником. В некотором роде ворчун, но острый как бритва ”.


“Но эти переговоры должны быть моей идеей, а не твоей”.


“Конечно”.


“Это должно звучать во мне, а не в тебе”.


“Я совершенно непонятен”.


“Переговоры должен вести кто-то, кому белые доверяют, и все же это вполне допустимый расходный материал, поскольку я не доверяю Рошамбо, который не схватит ни одного гонца и не выпотрошит его на виду у моей армии. Он опрометчивый, ядовитый и порочный.”


Злодеи узнают друг друга, как собаки по запаху. “Этот парень мне тоже безразличен”.


“Да”. Он принял решение. “Человек, который будет вести переговоры об эвакуации французов, месье Гейдж, - это вы”.


Проблема с предложением советов заключается в том, что есть опасность, что люди действительно примут их. Итак, я оказался под палящим полуденным солнцем, без шляпы плантатора, марширующий с белым флагом между двумя озлобленными армиями. Я подсчитал, что по меньшей мере десять тысяч мушкетов были направлены в мою сторону со всех сторон света. Я думал, что идея с потрошением вполне реальна, поскольку в последний раз, когда я видел генерала Рошамбо, я прервал его во время полового акта, метнув нож для разделки мяса ему в голову, когда он запускал в меня пулей. Лучше держать при себе, что отвлекающий маневр "флуд" был моей идеей. И что я был замешан в вуду, гаитянских богинях и отрубании французских голов для демонстрации на импровизированной дамбе. Дипломатия, как и романтика, проще, когда другая сторона не знает всего, что происходит.


Я надеялся, что волнения последних нескольких дней заставили французского генерала даже забыть, кто я такой, но он узнал меня с тем злобным выражением лица, которое обычно приберегают для сборщиков налогов, морских журналистов или тещ. Я отдавал все, что мог, все еще страдая от того, что был потенциальным рогоносцем, даже если Рошамбо, по-видимому, на самом деле не переспал с моей женой. Он, конечно, хотел этого, но в процессе потерял ее.


Мы встретились у основания его последних редутов. Наш разговор был откровенным.


“Предатель и убийца Итан Гейдж осмеливается вернуться?” начал он.


“Чтобы спасти твою развратную шкуру”.


“Как ты мог дезертировать к черным и участвовать в их бойне?”


“Как ты мог преследовать мою жену и отправить ее на корабль со своим сутенером Леоном Мартелем?” Я ответил тем же. “Не сумев изнасиловать ее, ты вместо этого занимаешься проституцией?”


“Как вы смеете оскорблять мою честь, месье!”


“И как вы смеете, генерал”. Я понял, что такая язвительность может продолжаться еще какое-то время, поэтому я попытался сдвинуть дело с мертвой точки. “Всем вашим солдатам достаточно ясно, как Бог вознаградил ваши преступления. И если вы не послушаете меня, они, так же как и вы, жестоко заплатят”.


При этих словах группа полковников придвинулась ближе.


Рошамбо выглядел как вулкан, но он также был в ловушке и знал это. Если Итан Гейдж был его единственным шансом на спасение, не стоило насаживать меня на его меч. Он с трудом подавил ярость и выпрямился. “Дессалин требует условий?”


“Его пушки командуют городом. Его войска готовы начать резню не только против ваших мужчин, но и против женщин и детей города, со всей жестокостью, которой вы его научили. Черная Африка у ворот, генерал, ждет, чтобы взять реванш ”. Я позволил этому на мгновение повлиять на воображение его офицеров.


“Тогда зачем ты здесь?” неохотно спросил Рошамбо.


“Чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие, Дессалин предлагает вам возможность эвакуироваться на британском корабле, если вы пообещаете, что Франция навсегда покинет Сан-Доминго”.


“Мы тоже находимся в состоянии войны с Британией!”


“Но я не такой. Как американец, я единственный переговорщик, способный вести переговоры между тремя сторонами. Вы можете презирать меня так же сильно, как я презираю вас, но если вы подтвердите местонахождение моей жены и сына, я уговорю британцев вывезти вас всех и спасти вашу жалкую жизнь. Лучше плен у англичан, чем месть Дессалина, разве я не прав?”


Вокруг нас послышался шорох и вздох офицеров. Они услышали "отсрочку" и с ожиданием посмотрели на своего генерала.


Рошамбо, прищурившись, посмотрел на море. Если бы он согласился плыть с британцами, то почти наверняка стал бы военнопленным. Но, поступив так, он мог спасти десять тысяч жизней, что стало первым достойным поступком, который он совершил за некоторое время. Он все еще колебался, словно взвешивая, какой путь к чести лучше.


Наконец он нахмурился. “Очень хорошо”.


Что “очень хорошо"? Где Астиза и Хорус, крошечный ребенок, которого похитил ваш монстр-преступник?”


Среди собравшихся офицеров раздались вздохи, которые ничего об этом не знали. Лицо Рошамбо потемнело от нового смущения, но он также решил попытаться обратить это в свою пользу.


“Форт-де-Франс на Мартинике”, - коротко сказал он, признавая, что он действительно знал о похищении моей жены. “Послали туда для их собственной безопасности, идиот. Чтобы защитить вашу жену от ее жалкого подобия мужа ”. Он повернулся к своим людям. “Этот идиот хотел затащить ее в джунгли к черным, и мы все знаем, каков был бы результат. Я, однако, увидел на ней медаль доверия от Бонапарта и был полон решимости спасти ее. Французское рыцарство защитило ее от американского безрассудства ”.


Теперь все они смотрели на меня с упреком. Правда заключалась в том, что я довольно неуклюже управлял своей семьей. Я решил, что мы оба сказали достаточно, и ответил презрительным молчанием, которого было достаточно, чтобы заставить собрание задуматься, какая версия событий была правильной.


Когда я не ответил, Рошамбо продолжил. “Да, вы можете поблагодарить меня за то, что я спас вашу семью. Тем временем мы отправим вас на лодке к британцам, чтобы положить конец этому кровопролитию. Бонапарт услышит о ваших предательствах, и я войду в историю как спаситель добрых людей Кап-Франсуа”. Он повернулся к своим офицерам. “Вот увидишь, меня запишут как героя”.


Я кивнул. “Согласен. И я хочу рекомендательное письмо губернатору Мартиники”.


## Глава 32


Я признаю, что, как только я оказался в нескольких ярдах от берега, у меня возникло непреодолимое желание срезать путь и бежать, найдя проход на Мартинику с британцами и предоставив Дессалина и Рошамбо самим себе. Я отчаянно скучал по Астизе и Гарри. У Сан-Доминго было неспокойное будущее после апокалиптической войны, и я знал, что окончательная эвакуация будет хаотичной и душераздирающей. Французским креолам, родившимся на острове и посвятившим свою жизнь Сан-Доминго, в конце концов придется отказаться от того, что станет Гаити, изгнанникам от всего, что они знали. Я бы задержался, ожидая, пока завершатся капитуляция и переход.


Но я также знал, что в качестве посредника я мог бы спасти несколько жизней. Кроме того, если бы я заслужил удовлетворение Дессалина (не думаю, что я когда-либо мог рассчитывать на его одобрение или дружбу; он слишком сильно ненавидел мою расу), я получил бы помощь Джубала и его людей в возвращении моей семьи и немного отплатил бы Мартелю. Итак, я поднялся на борт британского флагмана и сообщил его командиру, что без единого выстрела он может предложить беженцам транзит, который окончательно лишит Францию того, что когда-то было ее богатейшей колонией.


“Французы проиграли рабам?” Он казался ошарашенным.


“Не просто потеряны, но и находятся в опасности для своей жизни”.


Соответственно, соединение британских военных кораблей и французских торговых судов закрылось в гавани, чтобы принять побежденных. Эвакуация началась в полном порядке, демонстрируя лишь абсурдность того, что люди пытаются спасти. Они пришли на набережную, неся написанные маслом портреты уродливых предков, потускневшие супницы, домашнюю козу, сундук с театральными костюмами, ящики со спиртным, старинные дуэльные пистолеты, шляпные коробки, столовое серебро, свежеиспеченные буханки длиной более двух футов, резьбу в стиле вуду, серебряные распятия и декоративное седло. Малыши сжимали в руках кукол и игрушечных солдатиков. Матери заглядывали в свои декольте, чтобы перепроверить сохранность временно хранящихся там украшений, а мужчины похлопывали по курткам, чтобы подтвердить наличие монет. Офицеры Рошамбо и английские прапорщики выстроили их в шеренги, отсеивая самые нелепые семейные реликвии (одна семья катила клавесин к кромке воды), и на какое-то время воцарилось настроение общих трудностей и доброй воли.


Но с наступлением сумерек и освобождением винных погребов как французские войска, так и гражданские лица напились, и в заброшенных уголках города начались грабежи. Когда ожидавшая армия повстанцев увидела беспорядки, чернокожие солдаты начали просачиваться в Кап-Франсуа, чтобы присоединиться к грабежам. Начались пожары, вызвавшие панику. Очередь быстро превратилась в толпу, несколько баркасов затонули, и их пришлось выправлять, а последний переполненный французский корабль вышел в море с такой тревогой, что налетел на риф и начал тонуть. Его пассажиров пришлось перегрузить на другое английское судно.


Я был поражен, что больше не было изнасилований и убийств, учитывая историю конфликта. По моему совету Дессалин строго следил за своими людьми, чтобы избежать ответной бомбардировки с европейских кораблей. На борту судов царил хаос: спасающаяся толпа протискивалась между орудиями, запихивалась в рундуки с парусами и пряталась под баркасами. Даже сумасшедшие были эвакуированы из городской лечебницы и прикованы цепями к планширу, бредя в суматохе. Матери рыдали, дети причитали, собаки лаяли, а армейские офицеры поднимались на борт с ручными обезьянками, ара и попугаями. Суда были так переполнены, что часть багажа была выброшена за борт нетерпеливыми матросами.


Несколько чернокожих бежали вместе с белыми, некоторые слуги отказались бросить своих хозяев. А некоторые белые и мулаты предпочли рискнуть и остаться на берегу. Но ошеломляющим эффектом капитуляции стало окончательное разделение рас. Корабли, палубы которых были забиты бледными лицами, заметно осели в воду. На некоторых квартердеках было так тесно, что рулевой едва мог повернуть штурвал. Суда не столько плыли, сколько тяжело выходили из переполненной гавани.


На берегу тлел "Париж Антильских островов", недавно переименованный в Кап-Аитьен.


С наступлением ночи победители радовались и танцевали на улицах с той ритмичной энергией, которую я видел в джунглях. Горящие дома отбрасывали зловещий свет на празднование. В воздухе стоял резкий запах дыма, пороха от выстрелов наверху на "виктори", гнили из разбитых кладовых и жареных свиней, козлят и цыплят, приготовленных на уличных кострах. Я видел несколько лиц белых и мулатов, но они были редкими и подавленными, с опаской наблюдая за армией рабов из тени.


Каким бы нетерпеливым я ни был, я знал, что лучше не приближаться к Дессалину в разгар его триумфа; он был озабочен организацией нации. Я записался на прием в удобное для него время и остался в своей гостинице, поскольку некому было собирать арендную плату. Генерал даже не въезжал в завоеванный город до 30 ноября 1803 года. Я, наконец, смог увидеть его на следующий день, когда он правил в бальном зале Дома правительства Рошамбо, выглядя усталым, но мрачно могущественным, и западная половина Эспаньолы наконец принадлежала ему. У него был постоянный поток посетителей, ищущих продвижения по службе, торговли или устранения претензий. На длинном столе сбоку от его стола помощники вели учет того, что было захвачено и утеряно. Офицеры суетились, выполняя задания, чтобы снова навести порядок в Кап-Франсуа, а вновь назначенные министры приступили к формированию постоянного правительства. Я понял, что стал свидетелем чего-то похожего на зарождение моей собственной нации тридцать лет назад. Мне следовало бы сделать заметки, будь у меня ручка и бумага. Но нет, мне не терпелось найти свою семью, а не играть в историка.


“Я поздравляю нового ”Спартака"", - поприветствовал я его, прождав более часа после назначенного времени.


“Я превзошел Лувертюра и короную себя императором”, - провозгласил генерал. “Сам Наполеон не смог бы устоять передо мной”.


Наполеон был в пяти тысячах миль отсюда, а Рошамбо не был Цезарем, но я знал, что лучше не менять эту самооценку. Я сменил тему. “Я сделал то, о чем вы просили, чтобы помочь нам одержать победу, и теперь я могу сделать еще больше для Гаити”, - сказал я. “Золото нужно всем правительствам. Может быть, я смогу его найти”.


“Те легенды, о которых ты говорил”.


“Одолжите мне Джубала, Антуана и нескольких спутников, и я отправлюсь на поиски сокровищ Монтесумы. Я порву с вашим режимом и окончательно уйду из общественной жизни”.


“Вам нужна моя помощь в поисках вашей жены и сына”.


“Конечно”.


“Тогда, возможно, Гаити придало тебе здравый смысл. Семья дороже безделушек”. Это было заявление, произнесенное достаточно громко, чтобы его услышали все в зале. “Верность дороже страха”.


Я понимал необходимость выразить такие чувства. Он был новым Моисеем для новой страны, но Моисеем с окровавленными руками, у которого на протяжении дюжины лет было множество врагов, ожидавших его падения. Каким-то образом ему пришлось установить этику, и я не завидовал его власти или ответственности. “Тогда я могу послать ваших людей на поиски моих близких и реликвий, которые, по слухам, спрятали мароны?”


“Если мои люди вернутся. Ты будешь искать где?”


“Лоа сказал мне о Мартинике. Мой враг Леон Мартель отправился туда”.


“Возможно, в следующий раз мы, черные, восстанем на Мартинике”.


“Позволь мне сначала осмотреться”.


Он отмахнулся от меня, наше интервью закончилось. “Тебе уже пора отправляться в плавание. Следующий!”


Часть III


## Глава 33


Правитель Франции и его жена оба были выходцами из островных колоний. Бонапарт - корсиканец, настоящее написание его имени итальянское, и в его жилах течет кровь римских полководцев и заговорщиков эпохи Возрождения. Мартиника, остров рождения, детства Жозефины и место, где я надеялся выторговать себе жену и сына, - это томный рай под медленным жаром вулкана.


Остров возвышается над Карибским морем подобно изумрудной мечте, его северная половина возвышается в дымящемся Пели. При приближении к острову он выглядит более драматично, чем Антигуа: атлантические волны разбиваются о его восточное побережье, а бирюзовые карибские отмели омывают его западные пляжи. Дома на плантациях взбираются по пышным склонам, образуя бело-зеленую шахматную доску, а французские корабли ютятся в поисках защиты от британцев под пушками покрытого лавой форта-де-Франс в заливе принцип на острове. После ужасов Гаити остров с моря выглядел совершенно безмятежным, но я знал, что моя маленькая компания негритянских воинов не могла просто выскочить на берег и спросить адрес Леона Мартеля. Они освободились и, таким образом, стали худшим кошмаром правящих белых на этом острове.


В моем черном взводе были жизнерадостный практичный Джубал, логичный Антуан и шесть других негров, жаждущих новых приключений и проблеска золота ацтеков. Азарт вызывает привыкание. Мы отплыли из Кап-Франсуа с голландским торговцем, который искал работу, которая позволила бы ему держаться на безопасном расстоянии от британских войск, атакующих острова его собственной страны. Карибские сахарные острова меняли флаги так же часто, как куртизанка меняет одежду, когда конкурирующие флоты заходили и выходили на промысел, гремели пушки и морские пехотинцы высаживались на берег.


Нашим судном был прибрежный люггер "Неймеген" с двумя мачтами, маленькой каютой, в которой капитан, помощник капитана и я спали раздельно, как белые, и открытой палубой, где товарищи Джубала - как только они оправились от морской болезни - устроили себе уютный дом под тентом, сделанным из поврежденного паруса. Капитан Ханс Ван Лювен сомневался, что негритянский груз не закован в цепи, но вскоре он обнаружил, что мои авантюристы, заплатившие вперед трофейными монетами Дессалина, были лучшей компанией, чем капризные европейцы. Они также были готовы помочь поставить галс, рифы и якорь.


“Как будто они такие же люди, как и все мы”, - восхищался он.


Мы две недели пробирались вдоль Подветренных островов к Мартинике на северной оконечности Наветренной стороны, каждую ночь бросая якорь в другой бухте на другом острове и избегая встречных парусов.


Теперь мы были на острове, где французская мощь все еще была нетронута.


Наш план состоял в том, чтобы обогнуть мыс Саломон к югу от залива Форт-де-Франс и высадиться в одной из бухт южного побережья Мартиники. На картах долина вела от деревни Труа Ривьер на север к основным населенным пунктам, и я мог бы прокрасться по ней для получения дополнительной информации, прежде чем представляться губернатору Мишелю Ламбо с документами Рошамбо. Найти мою жену не должно быть невозможно. Астиза из тех женщин, которых замечают, и, если бы она не была полностью спрятана, сплетни о ней просочились бы во все уголки острова.


Затем фортуна внесла еще больше ясности.


Когда мы взяли курс на юго-восток к нашей цели, я заметил остроконечную вулканическую скалу в двух милях от берега Мартиники. Она была поросшей кустарником и возвышалась почти на шестьсот футов над морем. Его вершина заканчивалась точкой, и вся его архитектура была довольно внушительной, монолит был виден на многие мили. Он возвышался над морскими путями, ведущими к острову Сент-Люсия на юге. Мы держались в стороне на случай, если встретим окаймляющие рифы.


“Гибралтар Карибского моря”, - лениво прокомментировал я.


“Или укол Агве, бога моря”, - сказал Джубал.


“Если так, то он, должно быть, смотрит на Эзили”, - присоединился Антуан.


“Больше похоже на бриллиант, янки”, - ответил наш бородатый капитан. “Посмотри, как он сверкает на солнце”.


На минуту я пропустил это замечание мимо ушей, а затем внезапно оно потрясло мой заторможенный мозг. “Алмаз?” Я выпрямился, глядя на камень.


“С граней скал. Французы называют это "Бриллиант". При ярком освещении после дождя он может выглядеть как бриллиант”.


“Этот камень называется Алмаз?”


“Разве я только что не сказал этого?”


Я почувствовал озноб. Эзили предсказала, что алмаз будет прямо передо мной. “Ты уверен?”


“Прочти карту, американец”.


Удача отвернулась от меня. “В этой скале есть пещеры?”


“Не удивлюсь. Но я не знаю никого, кто ходит туда, если только они не хотят кактусов и гуано чаек. Нет воды, и ничего ценного. Теперь на Мартинике, напротив, есть ресурсы. Самые красивые женщины в мире. Насколько я понимаю, одна из них пленила Бонапарта.”


“Джозефина, его жена”.


“Да, хитрый креол. Должно быть, это был приз”.


“На самом деле, он был беден, а она в отчаянии”, - сказал я авторитетно, зная их обоих. “Ее первого мужа только что гильотинировали. Эта пара поднимается по социальной лестнице, и они ведут расчеты, как на счетах. Я полагаю, они созданы друг для друга. Жозефина на шесть лет старше, но понимает парижское общество. Она хорошенькая, или, возможно, мне следовало бы сказать, харизматичная, хотя у нее плохие зубы.”


“Должно быть, его интересовали не ее зубы”.


“Она была более искушенной из них двоих, по крайней мере, в начале. Она поймала в сети его амбиции, как рыбу”.


“И теперь она сидит на вершине мира. Ты не можешь сказать мне, Гейдж, что весь этот вонючий бардак в жизни - это не случайность, нагроможденная на обстоятельства, помноженная на расчет и разделенная на удачу. Держу пари, на берегу есть тысяча женщин красивее Джозефины, но какое это имеет значение, когда Бог бросает свои кости?”


“Я ищу только одну женщину. Мою собственную жену, украденную другим мужчиной”.


“Да, теперь у нас неприятности. Сбежала от тебя, да? И ты напрашиваешься на новые неприятности, чтобы приземлиться с этими неграми. Рабы с Гаити? Вас встретят с факелами и вилами.”


Я размышлял над этим. “Нам нужно тихо разбить лагерь, а не парадно входить в порт. Сколько ты хочешь за свой баркас и немного лески?” На расходы Дессалин дал мне немного денег, награбленных в Кап-Франсуа.


Будучи голландцем, капитан Ван Лувен назвал цену, вдвое превышающую реальную стоимость корабля. Вас могут обобрать в Нью-Йорке или побрить в Амстердаме.


“Готово”, - сказал я, поскольку это была не моя монета. “А еда?”


Это было втройне.


“Еще раз готово. Работайте в сумерках, а потом мы спустим на воду ваш баркас. Черные высадят меня на берег”.


“А как же мы, Итан?” Спросил Джубал.


“Я помазываю вас свободными рыбаками, промышляющими своим ремеслом в окрестностях Алмазной Скалы. Возможно, именно туда нам посоветовал отправиться Туссен Лувертюр, сам Черный Спартак”.


Я высадился на Мартинике вооруженный, но не таким заметным и примитивным предметом, как копье. Результатом моей работы по ведению переговоров об эвакуации Кап-Франсуа стало то, что повстанцы наградили меня пистолетом, порохом, пулей, офицерской саблей, кинжалом, спрятанным в ножнах под пальто на пояснице, и крошечным игровым пистолетом, засунутым в рукав. Если бы я обнаружил мушкетон на этом новом острове, я бы и его купил. Я ожидал, что мне, возможно, придется пробивать себе путь к успеху.


Моя маленькая компания сошла на берег при лунном свете на пляже с мелким и белым, как сахар, песком. Он сиял, а плещущаяся вода фосфоресцировала. Мы спали под шум моря, когда голландское судно направлялось в Картахену. На следующее утро я приказал Джубалу и его команде разбить тайный лагерь и незаметно разведать Алмазную скалу, порыбачив, чтобы пополнить запасы провизии, которые мы купили у сметливого голландца.


Тем временем двухчасовая прогулка вдоль береговой линии привела меня к плантации, ее переулку, а затем к дороге, и вскоре я окликнул проезжавшую мимо повозку с тростником и попросил подвезти меня. Погонщик рабов не возражал против моей компании. Когда мы добрались до первой деревни, я заплатил два франка, чтобы пересесть в более быстрый и респектабельный экипаж, объяснив, что я франкоговорящий американец, которого довольно неожиданно высадило голландское судно, спасавшееся от британского фрегата. Я сказал, что направляюсь в Форт-де-Франс, чтобы обсудить деловые возможности, возникшие в связи с возобновлением войны в Европе, и показал свои документы из Рошамбо.


Поскольку Соединенные Штаты зарабатывали хорошие деньги, продавая товары воюющим сторонам со всех сторон, это объяснение было с готовностью принято. К концу дня я был в столице острова, месте неизмеримо более веселом, процветающем и многолюдном, чем Кап-Франсуа. Сюда приехали несколько гаитянских беженцев, и гостиницы были переполнены. Тем не менее, я забронировал номер в лучшем отеле, принял ванну и поужинал лучше, чем когда-либо в Париже, и отправил сообщение в Дом правительства острова, что я американский торговый представитель с французскими документами, требующий встречи с губернатором Мишелем Ламбо. Там я хотел бы расспросить о красивых , но несчастных греко-египетских женщинах, сопровождаемых человеком с сомнительной репутацией таракана, который воровал имущество других мужчин и держал маленьких детей в рабстве. Если Мартель был преступником, почему бы не обратиться за помощью к Франции в его поимке?


Я бы свел счеты, а потом отправился на поиски Алмазной Скалы.


В половине одиннадцатого пришло письмо, в котором мне предписывалось нанести визит губернатору, и я, как мог, почистил пиджак и брюки. Но когда я вышел на ослепительную улицу с колышущимися на ветру пальмами, ко мне быстро подошел высокий, коренастый, крепко сложенный европеец с тропическим загаром, чьи глаза метались так же настороженно, как у рептилии. Он был одет в суровое черное, плохо выбрит, а зубы у него были цвета прогорклого масла. Его запах заставил меня инстинктивно отпрянуть.


Он сжал мое запястье и ладонь обеими руками, яростная фамильярность, которой я не ожидала, его улыбка была широкой, но не дружелюбной. “Это Итан Гейдж, не так ли?”


“Знаю ли я вас, месье?”


“Мы встретились в Париже”.


Я настороженно оглядел его с ног до головы.


“В ювелирном магазине Нитота. Ты сбил меня с ног и сломал нос моему работодателю”.


От этого у меня участился пульс. Другая моя рука потянулась к рукоятке пистолета. “И ты промахнулся в меня своим выстрелом, если я помню. Я обнаружил, что это хорошо работает на практике; в противном случае цель выживает, чтобы, возможно, отстреливаться. ”


Негодяй наклонился ближе. “Возможно, когда-нибудь мы это проверим”.


“Предупреждаю вас, я под защитой губернаторов Сан-Доминго и Мартиники”.


“Рошамбо капитулировал”.


“Но здесь нет Ламбо”.


Он пожал плечами. “Я здесь не для того, чтобы причинить вам вред, но вмешательство официальных лиц осложнило бы наше сотрудничество на данном этапе. Мой работодатель желает направить более раннее приглашение ”. Он не отпустил мою руку. “Тебе нет необходимости доставать оружие, и выбора еще меньше, поскольку у меня есть друзья, которые в этот самый момент целятся тебе в голову. Они пристрелят тебя прежде, чем ты успеешь взвести курок ”.


Я поборол искушение оглядеться по сторонам, стараясь выглядеть спокойным, хотя и вспотел. “Ваш наниматель - негодяй Мартель?”


“Французский патриот Леон Мартель”.


“Проницательный, негодяй и негодяй”.


“Амбициозный, целеустремленный и яркий. Он ждал вас и приглашает поужинать с ним в его замке в Труа-Иле”.


“У этого уличного вора есть замок?”


“Высокопоставленные друзья, включая Ламбо. И у него есть женщина и ребенок, с которыми, как он думает, вы хотели бы познакомиться. Это намного проще, чем аудиенции у губернаторов, на которых возникают неудобные вопросы ”.


Итак, мне не нужно было искать сатану, а просто прислуживать ему за чаем. “Он заключил в тюрьму моих жену и сына?”


Напротив, он их хозяин. Хотя они благодарны ему за гостеприимство, они также с нетерпением ждут вашего приезда. Вы нужны всем, чтобы начать ”.


“Начать что?”


“Найди то, что мы все ищем вместе. Чтобы мы все могли взять то, что нам нужно”. Он наконец отпустил мою руку. “В одном мы можем согласиться. Ты такой же жадный, как и мы”.


## Глава 34


Мы прошли с двумя его спутниками мимо массивных базальтовых стен Форт-де-Франса и спустились к причалу с паромом. Оказавшись на борту, мускулистые чернокожие гребцы перевезли нас через широкую гавань в деревню Труа-Иле, которая выходит окнами на северо-восток остальной части Мартиники. Мой сопровождающий, представившийся как Ворон - шпионы, по-видимому, привыкли брать драматические прозвища, - сказал, что Джозефина выросла в этом пригороде и что там живут одни из лучших семей острова. “Они убеждали свою родную дочь объяснить своему мужу необходимость сохранения рабства и считают, что она добилась некоторого успеха”.


“Да, Бонапарт верит ей. Что привело к резне в Сан-Доминго”.


Как и Мартель, этот разбойник предпочитал черный цвет для своей моды, как и его плохо отстиранные компаньоны. В костюме чертовски жарко в тропиках, но выглядит соответственно устрашающе. Ворон казался мне до смешного претенциозным, поэтому я думал о нем как о Вороне, а о его сопровождающих - как о стервятниках и канюках. Всем троим не помешало бы прихорашиваться.


“Мартинике никогда не позволят стать Гаити”, - сказал Кроу, когда мы гребли. Это было сказано скорее с надеждой, чем с уверенностью. “Революционный пыл здесь неприменим к чернокожим”.


“Это решат рабы Мартиники”.


“Мы делаем свободу дороже, чем рабство”.


“С пытками и казнью?”


“Насилие, месье, - это цена процветания”.


Там ждал экипаж. Кроу рассказал мне немного истории этого острова, когда мы въезжали в пышную растительность фиговых деревьев и гумбо, дорога напоминала зеленый туннель, который светился. Мартиника развивалась во многом так же, как Антигуа, но с французским колоритом. Обилие гор и осадков означало, что водная энергия заняла здесь место ветряных мельниц. Рабы, сахар, лихорадка и касты.


“Вон в том переулке выросла Джозефина”. Он указал.


“Она настоящий социальный карьерист, такой же способный, как Эмма Гамильтон в роли Нельсона”.


“Воспитанный, рожденный и обученный этому. Нет политики более беспощадной, чем островная политика. Я не удивлен, что креол и корсиканец правят революционной Францией. Островитяне выжили ”.


Мы проехали еще две мили и подошли к изящному замку во французском стиле, не такому внушительному, как особняк лорда Ловингтона на Антигуа, но более изящному. Искусно посаженные деревья создавали каскад цветов по периметру лужаек, а вокруг витал пьянящий аромат гибискуса, орхидей и олеандра. Кедры росли позади эвкалиптов и каштанов, все раздулось из-за влажного климата до гигантских размеров. Листья банана были широкими, как лопасти ветряной мельницы. Виноградные лозы свисали, как канаты на оперной сцене. Огненные деревья были яркими, как съезд кардиналов, буйство красного на фоне сливок общества. Это была тюрьма Астизы? Это было точь-в-точь как то место, в которое я мечтал уйти на покой.


Мы спешились и пошли по гравийной дорожке. Затем Кроу резко остановился, жестом велев мне подождать, и из сада выбежала маленькая фигурка. Он заметил нас, остановился, задумался и заколебался, как олененок.


Мое сердце дрогнуло, и я упала на колени, чтобы приблизить нас по высоте. “Гарри!” Он выглядел скептически, узнав меня и все же пытаясь запечатлеть во мне нужные воспоминания. “Это папа!” Мне было больно напоминать ему.


“Все в порядке, Гор”, - позвала Астиза.


Я посмотрела мимо своего сына. Она стояла у красного антуриума, красивая, как цветок, в белом французском платье. Ее безопасность, ее красота и самообладание были облегчением, которое также было поразительным. Я ожидал, что моя семья будет прикована к стене подземелья, но они выглядели так, словно отправились на итальянские каникулы. Они договорились о каком-то странном условно-досрочном освобождении? Гарри, наконец, осторожно подошел ко мне, выглядя серьезным, каким может выглядеть только трехлетний ребенок, когда происходит что-то неопределенно серьезное. Он изучал меня в поисках каких-либо изменений.


“Я скучал по тебе, Гарри. С тобой все в порядке?” Очевидно, что скучал, что было эгоистичным разочарованием. Я ожидал блестящего спасения обезумевших заключенных.


“Мама сказала, что мы должны подождать тебя. Я хочу домой”.


Боже мой, как сердце может биться в груди, перескакивая с ребра на ребро от тоски и раскаяния. “Я тоже хочу домой”. Где бы это ни было.


“Ты поиграешь со мной? Здесь скучно”.


“Конечно, я поиграю с тобой”. Мой голос дрогнул, когда я заговорила. “Ты можешь показать мне свое любимое место?”


“Там есть пруд с рыбками”.


“Тогда давай поймаем одного”. Я встал.


“Одну минуту, Гейдж”. Появились еще двое головорезов Мартеля, и банда окружила меня. У меня унизительно отобрали пистолеты, шпагу и нож на глазах у моего сына. Затем они отступили. “На несколько минут, чтобы продемонстрировать нашу добрую волю”, - сказал Кроу. “Но поторопись. Мартель ждет”.


“Я ждал шесть месяцев”.


“Не начинайте наше партнерство с плохого отношения”.


“Партнерство!”


“Теперь все по-другому”.


На мой взгляд, разные, как близнецы. Эта банда была злой, как диаб из лесов Гаити, и уродливее зомби, восставших из могилы. Прихвостни кисло наблюдали за воссоединением моей семьи. Астиза быстро поцеловала меня и прошептала: “Прости, но я должна была пойти к нему”, в то время как Гарри нетерпеливо дергал меня за ногу. “Я объясню подробнее позже”, - сказала она.


Рыба была пугливой, поэтому мы сделали несколько лодочек из листьев и пустили флотилию плавать над карпом. Затем Ворон сказал: “Время”, и рука Астизы выскользнула из моих пальцев, как будто я был горячим. “Заключим сделку”, - пробормотала она.


“Почему ты не подождал меня на балу?”


“Он обещал мне Гора. Мы знали, что ты придешь. Были старые истории с Мартиники, поэтому он сказал мне, что все должно закончиться здесь”.


Затем они увели ее прочь.


Я вошел в особняк в поисках оружия, чтобы убить Леона Мартеля. Но там, конечно, ничего не было, и я был безнадежно в меньшинстве. Полдюжины бандитов провели меня в комнату, и двум женщинам, которые, как я предположил, были шлюхами сутенера, указали на черный ход. Он изнасиловал мою жену?


Там сидел Мартель, самодовольный, как кот, объевшийся сливок, его нос был удовлетворенно вздернут, но твердые черты лица придавали ему ауру командования. Этот похититель моей жены и ребенка улыбался так, словно мы были старыми друзьями, что раздражало вдвойне. Я, конечно, не доверял ему, и он был дураком, если доверился мне.


Мартель указал на стул. “Наконец-то, месье Гейдж. Прошло слишком много времени. Садитесь, садитесь после вашего долгого путешествия. Признаюсь, я сомневался в твоей репутации драчуна, и все же ты здесь, сияющий, как пуговица, и натянутый, как лук, после битвы при Вертьере и разграбления Кап-Франсуа. Пожалуйста, расслабься. Ты это заслужил! Ходят слухи, что ты помогал вести переговоры о капитуляции города, спасая бесчисленное количество жизней. Должно быть, это великолепно - быть героем ”.


“Чувство, которого ты никогда не узнаешь”.


“Твои манеры”. Он поморщился. “Я получил корреспонденцию из нашей побежденной армии, и мне сказали, что ты не стесняешься называть людей нехорошими именами. Даже генерала Рошамбо в присутствии его офицеров! Удивительно, что тебя не убили на дуэли или не пристрелила расстрельная команда.”


“Мужчины пытались”.


“Гораздо легче быть вежливым”.


“Я говорю только правду. Если честность оскорбляет тебя, ты будешь расстраиваться весь день”.


Мартель печально покачал головой. “Мы плохо начали в Париже. Я должен был поверить, что ты невежественный полоумный, каким себя называл, вместо того, чтобы продолжать пытаться утопить тебя, но у меня очень сильно болел нос.”


“Судя по ее размерам, я бы не удивился”.


“Несмотря на это, я великолепно заботился о вашем сыне”.


“Не все равно? Как его тюремщик?”


“Так ли это? Я утверждаю, что являюсь Хорусу лучшим отцом, чем ты. Я провел с ним больше времени, чем ты за всю его жизнь, и держал его ближе и в безопасности. Твоя жена, к которой я тоже относился пристойно, говорит мне, что ты даже не знал, что породил его, оставил его одного на корабле берберийских пиратов и слонялся по Парижу, изображая дипломата, вместо того чтобы обеспечить ему безопасность, которой он заслуживает. С ублюдками обращаются лучше, чем с твоим парнем. Ты у меня в долгу. ”


Лучший отец! Как мне хотелось убить его. “Легче быть вежливым, Мартель”. В моем голосе звучала низкая угроза.


Он откинулся на спинку стула, демонстрируя легкое превосходство, довольный тем, что может проявить свои чудовищные качества. “Его мать предпочла сопровождать меня, а не тебя, так что в этой части семьи есть разумные люди. Мы расслабились в ожидании, изучая историю. Мартиника вошла в легенды, вы знаете. И вот вы здесь, без сомнения, с информацией, которая всех обрадует. Ты получишь свою семью, я - сокровища, а Франция - древние авиационные секреты ацтеков.”


У него хватило наглости, потому что он превосходил меня численностью дюжина к одному, и я был почти готов начать свою собственную войну прямо там. Но это ничего бы мне не дало. Я бы терпела его до тех пор, пока не отпала бы необходимость. “Как я могу тебе доверять?”


Он широко развел руки в жесте великодушия. “Как ты можешь этого не делать, когда я еще не убил тебя?”


“Давайте начнем с моего изумруда”.


“Но, конечно”. Он ожидал этого, и дьявол вытащил это с апломбом Екатерины Великой, бросив к моим ногам, как бесполезный камешек. “Я не вор, месье Гейдж”.


“Черта с два ты им не являешься”.


“Я позаимствовал это только для того, чтобы поддержать наше партнерство”.


“Тогда верни это как заемщик, если хочешь хороших манер”.


При этом мы смотрели, как соперничающие львы. Удивительно, что могут передать эти глаза: презрение Мартеля и ненависть меня. Ненависть и упрямая решимость в том, что наше “партнерство” нуждается в крайних изменениях. Начинаю прямо сейчас, или, клянусь Богом, я бы задушил его прямо там и вонзил кулак в горло, прежде чем его хулиганы смогли бы оттащить меня от него.


К моему удовлетворению, я наконец увидел, как негодяй опустил глаза и кивнул.


Ворон неохотно подошел, поднял изумруд и протянул его мне с большей грацией. Не говоря ни слова, я сунул руку под рубашку и вытащил то же самое увеличительное стекло, которое использовал, чтобы поджечь бочонки с порохом в Вертьере. Не торопясь, я изучал драгоценный камень, вспоминая его красоту так же ярко, как прелести моей жены.


“Такой недоверчивый”, - сказал Мартель.


Это был тот же самый камень. Я положил драгоценность в карман. “Наконец-то, начало”.


“Ты знаешь, где остальные сокровища Монтесумы?” спросил он.


“Я знаю, где это может быть”.


Он улыбнулся. “Тогда пойдем посмотрим. Франция и Америка объединились”.


“Как только я верну свою семью и твое согласие на треть, а не на все, что мы найдем”. На самом деле я не собирался отдавать ему ничего из добычи, за исключением, может быть, ацтекского нефритового кинжала, вонзенного ему в сердце, но мне нужен был этот манипулятор еще немного. Если бы я мог связать Астизу и Гарри с Джубалом и его людьми, мы бы полностью разделались с этими французскими преступниками и британцами, вернули Дессалину часть того, что мы нашли, и оставили щедрую долю себе. В конце концов, я бы ушел на пенсию джентльменом.


Это предполагало, что клад существовал.


“Ваша семья воссоединится, месье, когда мы добудем сокровище”.


“Вы получите сокровище, месье, когда я воссоединюсь”.


“Тогда, боюсь, мы в тупике, за исключением того, что у меня уже есть твоя семья, в то время как у тебя пока ничего нет”. Он холодно посмотрел на меня. “Я вернул твой драгоценный камень в качестве жеста доброй воли. Я представил твою жену и ребенка целыми и невредимыми. Ты должен проявить ко мне вежливость. Расскажи мне, что ты знаешь, и я отпущу их”.


“Наполеон, сэр, презрел бы вас за такой шантаж”.


Он покачал головой. “Если быть честным, то нет человека более практичного и безжалостного, чем Бонапарт”.


Я подумал. Если бы я поделился тем, что догадался об Алмазной Скале, ничто не помешало бы Мартэлу застрелить меня, оставить у себя мою жену и продать моего ребенка - действия, на которые, я был уверен, он был вполне способен. И все же он был прав, у меня не было ничего, что можно было бы обменять на них. Пока.


“Раз ты хочешь заключить пиратский пакт, я подчинюсь”, - сказал я. “Награбленное для семьи. Но я собираюсь проверить то, что знаю, на своих товарищах, а не на твоих. Если я что-то найду, я собираюсь обменять часть этого - не все - на свою семью.”


“Я хочу летающие машины”.


“Если ты причинишь вред моей жене и сыну, ты ничего не получишь. Если ты попытаешься предать меня, ты ничего не получишь. Если ты провалишь открытие, которое может стоить Наполеону шанса пересечь Ла-Манш и завоевать Англию, Бонапарт прикажет тебя расстрелять. Будь очень осторожен, Леон Мартель.”


Это был тот вид воровского торга, который он понимал. “И если ты ничего не найдешь, ты не получишь свою семью”, - возразил он. “Если ты не поделишься со мной секретной технологией ацтеков, я убью тебя сам. Если ты расскажешь свои секреты англичанам, Бонапарт сделает тебя преследуемым человеком, в какую бы точку мира ты ни сбежал. Будь очень осторожен, Итан Гейдж. ”


Мы снова уставились друг на друга.


“И на этом, месье, я полагаю, у нас установились прекрасные отношения”, - закончил он.


“Я хотел бы поговорить со своей женой”.


“Невозможно. Она очень умная женщина и сейчас довольно нетерпелива. Я полагаюсь на нее в интерпретации найденных вами подсказок или значения сокровищ. Пусть твое желание поговорить с ней подстегнет тебя. Чем скорее мы получим сокровище ацтеков, тем скорее вы воссоединитесь. ”


“Если ты прикоснешься к ней, я уничтожу тебя”.


“Мне не нужна твоя женщина. У меня много своих”. Он вздохнул, как будто измученный моим недоверием.


“Тогда я хочу от нее еще одного поцелуя”, - упрямо сказал я. “И объятий от моего сына”. Я хотел, но не мог признаться в этом, чтобы меня успокоили. Я хотел любви. Она оставила меня в Кап-Франсуа, чтобы пойти с этим монстром.


“Боюсь, что нет. Au revoir, Monsieur Gage. Делись своими знаниями, как пожелаешь, и возвращайся, когда будешь готов заключить наш союз. Сокровище объединяет людей. ”


## Глава 35


Скала Имонд, Ле Диамант, выглядела одинокой и мрачной, когда Джубал и его люди доставили меня к ее внушительной громаде. Кустарник и кактусы цеплялись за утесы, покрытые солью и гуано. Карибское море беспокойно вздымалось у подножия скалы, море вздыхало, как великан. Солнце и облако боролись за власть над небом.


“Выглядит таким же неприступным, как пирамиды”, - сказал я.


Джубал посмотрел на отвесные скалы. “Пустые, как пустыня”.


Это место было предоставлено нам самим. Затопленные вулканические рифы окружали монолит, поэтому корабли держались в стороне. Морские птицы кружили вокруг Гибралтара, словно играя в часовых. Подводные сады из морских водорослей колыхались на мелководье. Время вырезало пещеры в его боках, но удобного места для посадки не было.


“Мы можем бросить якорь с подветренной стороны и доплыть до берега”, - сказал Джубал. “Ребята останутся в баркасе и сделают вид, что мы рыбачим”.


“Надень какую-нибудь обувь. Эти скалы выглядят суровыми”.


“Обувь - для белого человека. Я цепляюсь ногами”.


Итак, я нырнула в воду в ботинках, а Джубал - нет. Море было восхитительным, успокаивающим, как ванна, и я снова удивилась отвращению врачей к нему. Мгновение я покачивался, чувствуя прилив заботы. Затем я вспомнил, зачем я здесь, и мы поплыли. Я рассчитал волну, позволил ей отбросить меня к базальтовому выступу и цеплялся, пока она отступала. Затем я подтянулся, Джубал последовал за мной. Я балансировала в ботинках на узких выступах, в то время как он обматывал ноги липким, как пиявка, бинтом.


“Довольно неудобное место для того, чтобы прятать сокровище”, - сказал я.


“Да, и это торчит, как флаг”, - заметил мой спутник. “Вовсе не секрет. Может быть, Эзили имела в виду что-то другое?”


Я ошибся? “Нет, она знала, что это привлечет меня”.


Мы карабкались, безуспешно выискивая укромные места, а затем медленно добрались до вершины, цепляясь за эластичные лианы и отдыхая на выступах. В монолите было несколько небольших пещер, неглубоких и потрепанных непогодой, но ни одна не выдавала признаков заселения. Ниши были едва ли достаточно глубокими, чтобы обеспечить тень, не говоря уже о том, чтобы спрятать богатства Монтесумы.


Вершина Алмазной скалы была просторнее, чем казалась с моря, с похожим на кратер углублением, в котором находилась лужа дождевой воды. На полке было как раз достаточно места для лагеря. Но не было никаких признаков раскопок, скрытых люков или потайных дверей.


Вид был великолепным. Мартиника взмывала в тропические облака в дымчатом зеленом великолепии, прибой гарцевал на ее мысах. Некоторые районы Карибского моря сверкали там, где лучи света из разорванных облаков превращали пятна серебра на море. На высоте шестисот футов мы насчитали несколько парусов, которые были над горизонтом на уровне моря; скала, подобно орлиному гнезду, контролировала южные подходы к Форт-де-Франсу. Одно судно, судя по виду, военный корабль, было отделано так, словно направлялось в Форт-де-Франс, и я испытывал мальчишеский восторг, глядя на него сверху вниз, как орел.


“Когда Гарри подрастет, я приведу его сюда”.


“Сначала ты должен вернуть его. И убедить его мать, что он не упадет”.


Прямо внизу глубокая синева океана сменилась сапфировой и бирюзовой, смешавшись с тенью затопленной скалы. Наш маленький баркас покачивался, как игрушечный. И все же монолит казался таким же неприступным, как Великая пирамида, в которую я проникла только с помощью Астизы. Там мы нашли подземное озеро, шлюз и…


“Джубал, а как насчет подводного входа?”


“Пещера, американец?”


“Подводная морская пещера. Ведущая, возможно, к гроту внутри. Это имело бы смысл как укрытие, не так ли?”


“Только если ты сможешь войти и выбраться обратно”.


“Мы оба доказали, что умеем плавать, сражаясь с кайманами и стреляя из пушки”.


Он улыбнулся. “Я предпочитаю не прыгать отсюда”.


“Нет. Давай спустимся и понаблюдаем под водой”.


Мы использовали баркас, чтобы обогнуть скалу в поисках подходящих мест, но ничего очевидного не было. В конце концов мы снова бросили якорь на юго-восточной стороне, в районе, который я сверху оценил как многообещающий. Он был испещрен подводными выступами, и море, казалось, подмывало основание скалы.


“Я попробую первым”.


Я нырнул, открыл глаза в соленой воде и был поражен ее прозрачностью. Это было похоже на то, как если бы я смотрел сквозь бутылочное стекло. Мои первые три погружения ничего не дали, только лабиринт подводных скал и оврагов с чистым песком на дне. Но на четвертом я заметил темноту треугольной формы, и когда я приблизился, течение понесло меня вперед, как будто к сливному отверстию. Я зацепился за скалу у входа, колеблясь. Огромные морские веера колыхались в волнах. За ними была кромешная тьма.


Изумруд заключен в бриллианте.


Это обещание не помешало мне быть осторожным.


Я ударил ногой по серебристой поверхности.


“Я нашел пещеру, но понятия не имею, куда она ведет. Течение хочет засосать тебя внутрь”.


“Позволь мне попробовать”, - сказал Джубал. “Я могу надолго задерживать дыхание”.


“Возможно, ты не сможешь выбраться”.


“Однажды он победил каймана”, - вставил Антуан. “Мы не были уверены, кто кого топит”.


“Тогда привяжи веревку. Когда тебе понадобится вернуться, дерни, и мы вытащим тебя на поверхность”.


Джубал кивнул, завязал веревку узлом, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы как можно глубже наполнить легкие, и с громким всплеском перевернулся. Мы разыгрывали коноплю, наша лодка мягко покачивалась на поверхности.


Я считал. Прошло две минуты.


Затем три.


Я начал беспокоиться. Конечно, Джубал не мог так долго задерживать дыхание. Он был мертв? Я ждал рывка, но его не последовало.


Четыре минуты. Невозможно.


“Может быть, нам стоит затащить его внутрь”, - пробормотал я.


Мятежник по имени Филипп положил руку мне на плечо. “Пока нет, месье. Этот Джубал, он знает, что делает”.


Итак, мы ждали, я боялся, что мой новый друг утонул.


Наконец послышался рывок, настойчивый. Я тянул так же отчаянно, как рыбак, у которого сеть полна. Джубал вынырнул на поверхность, чтобы подуть, как кит, ухватившись на мгновение за планшир, чтобы передохнуть. Вода обволакивала его голову, как бриллианты.


“Боже мой, куда ты ходил?”


“Течение подхватило меня. Вжик, бедного Джубала понесло, как лист. Я отчаянно потянулся вверх, и наконец-то там был воздух. Я вынырнул, у меня перехватило дыхание, и я оказался в какой-то впадине со щелью, дающей тусклый свет. Она маленькая, никаких сокровищ. Но вода все равно куда-то течет. Слишком далеко для Джубала! Наконец-то у меня хватило дыхания снова нырнуть, но теперь я не могу плыть против течения. Поэтому я потянул, и ты потянул. ”


Это звучало как смертельная ловушка, но в то же время как место, где можно спрятать что-то, что нелегко найти.


“Клянусь легкими Посейдона, как, черт возьми, мы можем следовать по пещере до конца?” Нам нужна была погружающаяся лодка Роберта Фултона "Наутилус". Но, конечно, мне удалось помочь потопить ту подводную лодку в гавани Триполи. Трудно предусмотреть все непредвиденные обстоятельства.


“Нам нужен способ перевести дух”, - сказал мой чернокожий друг.


И тогда мне пришло в голову решение, такое же простое, как каноэ Джубала. Точно так же, как Гарри заставил меня задуматься о дамбах и разрушениях, мой спутник дал мне понять, что мы могли бы обойтись гораздо более грубой подводной лодкой.


“Я думаю, что знаю способ попасть внутрь, друзья мои. Я не знаю, как выбраться”.


“Ах. Звучит как план Итана Гейджа”.


Мой отважный взвод посмотрел на меня так, словно я действительно был ученым, и я на мгновение поздравил себя со своей сообразительностью. Затем менее чем в сотне ярдов от нашего стоявшего на якоре баркаса взметнулся гейзер, и вслед за ним совсем близко раздался грохот его пушки, эхом разнесшийся по воде. Мы в тревоге обернулись. Тот военный корабль, за которым мы наблюдали с вершины, направлялся не в Форт-де-Франс, а к Даймонд-Рок, и на нем развевался не французский триколор, а Юнион Джек Королевского военно-морского флота. Какого дьявола? Англичанам нечем было заняться, кроме как стрелять по лодке рыбаков-негров?


“Кто они?” Спросил Антуан.


“Враги”, - сказал я. “За исключением случаев, когда они друзья. Которыми, я полагаю, они и являются, за исключением случаев, когда это не так. Не волнуйся, европейская политика сбивает с толку даже меня”.


Могли ли они подозревать, что сокровище находится здесь? Но это было невозможно, не так ли? Я был единственным, у кого была подсказка Эзили. “Давайте поднимать якорь, ребята, и грести к берегу, пока они не послали в нашу сторону еще одно пушечное ядро в качестве поощрения. Я собираюсь лечь на доски здесь, чтобы все, кого они увидели, были безобидными черными рыбаками ”.


“Да, мы валяем дурака”.


Мы плыли так быстро, как только могли. Очевидно, пушечный выстрел был всего лишь предупреждением держаться подальше; фрегат лег в дрейф в полумиле от монолита и спустил свой баркас. Англичане, казалось, не были заинтересованы в том, чтобы преследовать нас.


“Я думаю, они собираются исследовать скалу”, - сказал Джубал. Я взглянул наверх. На борту военного корабля была большая суета и толпа красных мундиров. Из всех случаев, когда англичане проявили интерес к этому торчащему фаллосу из шипов и птичьих гнезд, они выбрали именно этот?


Мне очень странно везет.


И наша задача только что стала намного сложнее.


## Глава 36


Боюсь, мне нужна ваша помощь.”


Несколько предложений было произнести труднее. Леон Мартель выглядел торжествующим, как цезарь, наблюдающий за вождем варваров в цепях. У него была моя жена, у него был мой сын, а теперь он думал, что у него есть я. Прибытие британцев в Даймонд-Рок должно было сделать нас союзниками по расчету. Я тысячу раз видел такую улыбку, когда играл в азартные игры; это была улыбка человека, который видел карты противника и знает, что у него выигрышная комбинация.


“Бонапарт был бы доволен”, - сказал он.


“Наполеон послал меня вести переговоры о Луизиане, а не охотиться за летающими машинами ацтеков. Если бы он знал, что мы пытаемся сделать, он отправил бы нас в сумасшедший дом вместе с де Садом ”.


“Не будь так уверен”. Мы сидели на террасе роскошной штаб-квартиры Мартеля, которую я все еще не понимал, как он мог себе позволить. Джунгли представляли собой пульсирующую стену зелени, птицы и лягушки издавали хор, достаточный, чтобы скрыть любой разговор от посторонних. Он сделал глоток вина, вздыхая от удовольствия при виде урожая. То, что я был просителем, доставляло ему еще большее удовольствие. “И тебе нужна моя помощь, потому что?”


“Британский военно-морской флот захватил Даймонд-Рок”.


“Британцы?” Теперь он сидел прямо.


“Боюсь, они строят из этого крепость”. Это была типичная альбионская наглость. Лайми приплыли так ловко, как вам было угодно, забрались на карибский Гибралтар, как стадо коз, и подняли на вершину артиллерию на лебедках. Теперь они могли безнаказанно обстреливать любое французское судно, которое осмеливалось приближаться. Пушечный огонь вынудил бы корабли, приближающиеся с юга, сделать большой крюк, чтобы найти безопасное место на западе, что, в свою очередь, потребовало бы от них двигаться против ветра и течения, чтобы попасть в Форт-де-Франс. Многие торговые суда не стали бы утруждать себя этим, нанося ущерб экономике Мартиники. В довершение к травме англичане спустили свой флаг со своего насеста. Они даже окрестили "монолит" HMS Diamond Rock, но это был корабль, который нельзя было потопить. Это была грубость, граничащая с вдохновением, и я не мог не восхищаться ее злым гением. И все же джек тарс сидел на корточках над тем, что могло бы стать самым сказочным сокровищем в мире, как невежественный гусь на яйце, о том, что оно не осознает, что золотое.


“Англия!” Мартель снова воскликнул с той же злобой, которую я слышал от Наполеона. “Они пожирают все, потому что их превосходящий флот позволяет это”.


“Кажется, это называется войной”.


“У нас трусливый флот”.


“Нет, без лидера. Ваши лучшие морские офицеры бежали или были казнены во время революции. Чтобы командовать линейным кораблем, требуются десятилетия опыта, и ваша нация назвала такой опыт роялизмом. Ты прогнал ее.”


Мартель нахмурился. “Когда-нибудь Франция отомстит, но пока мы занимаем оборонительную позицию. Англичане были пиратами и варварами со времен падения Римской империи. Никто не знает этого лучше, чем Америка. Ты и Франция - естественные союзники, Гейдж. Я пытался сказать тебе это в Париже ”.


“Утопив меня в ванне с водой?”


“Иногда я бываю нетерпелив. Но неудачное знакомство может привести к хорошей дружбе. Теперь мы партнеры в поисках сокровища, которое будет иметь огромное стратегическое, историческое и научное значение. Англия, наконец, будет завоевана, и во всем мире воцарится мир под дальновидным руководством Наполеона Бонапарта. Ты будешь богат, я буду могуществен, и мы поужинаем с первым консулом и расскажем Жозефине сплетни о ее родной деревне Труа-Иле.”


У него определенно было воображение. Поскольку у меня тот же недостаток, меня это отнюдь не воодушевляло; чрезмерное видение имеет тенденцию заслонять реальность. Тем не менее, мы с моими неграми нуждались в технической помощи и способе отвлечь британцев. Итак, я участвовал в заговоре с полицейским-ренегатом с неохотного благословения моей жены.


Когда я вернулся в замок Мартеля после разведки скалы, я настоял на встрече с Астизой, прежде чем заключить сделку. Поскольку мой враг почувствовал, что моя агрессивность смягчилась, он позволил нам встретиться наедине в библиотеке плантации.


Это было страстное воссоединение. Ранее я наблюдал, как сухопутный краб на пляже подкрадывается и набрасывается на подругу, зарывшуюся в песок, с целеустремленностью домовладельца в день аренды. Я сделал почти то же самое со своей возлюбленной, промчавшись через комнату, как безумный юноша, чтобы схватить и поцеловать ее, моя рука скользнула от ее талии к низу, в то время как другая сжимала грудь. Это была долгая разлука! Пока я шел ощупью, я втайне был настороже в поисках любого признака колебаний, которые могли бы намекнуть на неверность или насилие. Но нет, она поцеловала меня в ответ со своим собственным пылом, задыхаясь, когда мы оторвались, чтобы глотнуть воздуха, и растаяла при мне так, что мне захотелось овладеть ею на ковре. Будь проклят тот Ворон и его стражники, которые были прямо за дверью.


“Он напал на тебя?” Я спросил.


“Если бы он попытался, один из нас был бы мертв”.


“Почему ты не подождал меня в Сан-Доминго?”


Она снова поцеловала меня и прислонилась к моему плечу. “Он сказал, что у него есть Хорус и что конечной целью, скорее всего, будет Мартиника. Если я хочу своего сына, мы должны временно расстаться с моим опасным мужем. Тем временем он соблазнил меня своим собственным исследованием легенд. Итан, я не хотела идти в джунгли с Дессалином, когда мой сын был в Кап-Франсуа в руках сумасшедшего. Поэтому я пошла с Мартелем в надежде защитить нашего мальчика, пока ты не найдешь нас. И я не могла объяснить. Ты исчезла из библиотеки, и не было времени тебя искать. ”


Я спрятался в кухонном лифте. “Я думал, тебя отвезли в Рошамбо. Я чуть не убил генерала”.


“Такая импульсивная! И такая ненужная. Зачем мне соблазняться ящерицей вроде Рошамбо, когда у меня уже был Адонис в качестве мужа?”


Что ж, мне это понравилось. По правде говоря, я симпатичный негодяй. “Когда мы выйдем на пенсию, нас будут приглашать вдвоем на лучшие вечеринки. Мы очень стильные”.


Она также научилась игнорировать меня. “Мартель знал, что город вот-вот падет. Он хотел уйти и знал, что ты последуешь за ним. Я не выбирал Гора или Леона вместо тебя. Я просто сделал единственный возможный выбор.”


“Знаешь, я собираюсь убить Мартеля”.


“Он тоже знает, так что будет готов, когда ты попытаешься. Это то, что делают мужчины, не так ли? Все, чего я хочу, - это шанс уйти от него всей семьей. Мне плевать на это сокровище или войну. Пожалуйста, мы можем это сделать, Итан? Просто убраться отсюда? ”


“Абсолютно. Но я не думаю, что у нас будет такая возможность, пока он не отвлечется на сокровища. Мы находим их, торгуемся, сражаемся и убегаем ”.


“И это сокровище...?”


“Под скалой, такой же массивной, как Великая пирамида. Возможно. Мы нашли подводную пещеру, но нам нужен способ пройти через нее, и теперь британцы сидят на вершине. Вот тут-то и вступает в дело Мартель.”


“Сокровище проклято, Итан. Ацтеки наложили на него заклятие. Я видел тревожные вещи в маленьком храме, который я построил в Гекате, когда мы пересекали Атлантику, и подробнее читайте здесь. Вы не должны поддаваться искушению. Пусть это достанется французам; они пожалеют о своем открытии. Нам просто нужно убираться отсюда ”.


“Что ты читал?”


“Мартель обнаружил сообщения о пиратском корабле в этих водах, на борту которого были черно-мароны, два столетия назад. Они обогнули Мартинику, как будто искали укрытие, возможно, эту скалу, которую вы нашли. Поскольку они не нападали на торговые суда, ходили слухи, что они зарывали сокровища, а не захватывали их. С тех пор плантаторы безуспешно копают берега Мартиники. Но в этом нет ничего странного. Я нашел еще несколько документов, о которых Мартель не знает. ”


“Записи о чем?”


“Несколько недель спустя их пиратское судно было найдено дрейфующим в море”.


“И что?”


“На борту никого не было. Все мароны исчезли. Ни тел, ни боя, ни зацепок”.


Я почувствовал озноб. “Они сошли на берег, и корабль, возможно, снялся с якоря”.


“Возможно”. Она пристально посмотрела на меня. “Но вот мой вопрос, Итан. Если они пришли с Сан-Доминго, пришли ли эти чернокожие сюда, чтобы спрятать сокровище? Или избавиться от нее? Были ли они полны решимости вернуться за ней? Или закопать ее так глубоко, чтобы никто никогда не нашел ее снова? ”


“Ты думаешь, они были прокляты”.


“Подумайте обо всех неприятностях, которые причинил один-единственный изумруд, как Юсефу Караманли в Триполи, так и теперь нам”.


Я покачал головой. “Во-первых, я верю в удачу, но не в проклятия. Во-вторых, я уже вернул изумруд, и он по-прежнему будет финансировать нашу пенсию. В-третьих, глупо не взять королевский выкуп, если мы его найдем. Так что пусть Мартель будет проклят. Или пусть Джубал и черные возьмут это и заключат сделку между своими богами и богами ацтеков. Нам просто нужен шанс сбежать вместе, но у нас его не будет, пока мы все не станем такими же богатыми, как Монтесума ”. Честно говоря, я тоже хотел взглянуть.


“Твоя семья за золото. Не забывай и не жадничай”.


“Согласен. Но чтобы победить, у нас должен быть план мести. Итак, вот что мы сделаем ”.


В качестве примера можно привести Роберта Фултона или действующую подводную лодку. Схема, которую я придумал, была вдохновлена перевернутым каноэ Джубала. Мы использовали водолазный колокол, устройство, восходящее к древней Греции.


Идея проста. Переверните котел и опустите его в воду, чтобы он задерживал воздух, точно так же, как это было в каноэ. Вы можете проверить идею, опустив ведро в воду вверх дном. Ныряйте, всплывайте внутри контейнера и дышите в пространстве перевернутого сосуда. Если возможно, обновите воздушный карман с помощью шланга.


Водолазный колокол размером, который обычно используется для спасения судов, с баржами и воздушными насосами, был бы громоздким в пещере под Алмазной скалой. Такое устройство также привлекло бы внимание англичан.


Моя схема была менее сложной. Мы обшивали бочку из-под рома свинцом, чтобы придать ей необходимый вес и герметичность, чтобы оставаться под водой, удерживая воздух. Сбоку можно было бы сделать маленькое окошко, чтобы смотреть наружу и ориентироваться по нему. Foxfire, фосфоресцирующее свечение, иногда встречающееся в гниющей коре, давало бы немного света. Без шланга и насосов мы бы освежали нашу атмосферу кожаными сумками, наполненными воздухом. Я бы носил этот бочонок на плечах вместе с ремнем безопасности. Мое туловище было бы на Карибах, но моей голове было бы чем дышать.


Мы привязывали веревку, как это было с Джубалом.


Это была находчивость, достойная ученого, за исключением того, что для меня это было не оригинально. На самом деле, мы просмотрели диаграммы в книге в арендованной библиотеке Мартеля, чтобы помочь разгадать эту загадку. В других томах были представлены планы того типа военного корабля, который нам понадобится.


“Если пещера никуда не ведет, я дергаю, и меня вытаскивают обратно”, - заверил я Астизу, когда мы встретились с Мартелем и Джубалом в библиотеке. Держать военный совет с женщиной и негром было необычно, но сейчас современные времена. “Если там есть сокровища, то я переправляю их целую охапку за раз”.


“А англичане?”


“Мы отвлечем их морской атакой со стороны скалы, противоположной той, где мы работаем”, - сказал Мартель.


“Все на доверии”. Ее тон был скептическим.


“Конечно, нет, мадам. Деловые партнеры используют контракты и юристов, а не доверие. У нас будете вы, а клад достанется вашему мужу. Но ведь у воров есть честь, не так ли, месье Гейдж? Дружеский обмен, и ваша семья свободна. Полагаю, в Соединенные Штаты.”


“Так далеко, как только сможем”.


“Треть отправляется на Гаити”, - настаивал Джубал.


Мартель нахмурился. “Я не привык торговаться с черными”.


“А свободный гаитянин не привык общаться с мужчинами, которые состоят в союзе с рабовладельцами”, - сказал мой массивный друг. “Поэтому мы поступаем так, как поступают рабыни”.


“Что это?”


“Сотрудничаем с кем должны, а потом плюем”.


Мартель рассмеялся. “Из тебя вышел бы отличный преступник в парижском преступном мире”.


“А ты прекрасный полевой мастер с тростниковым козырьком и соломенной шляпой”.


Француз неуверенно оглядел своего гигантского нового союзника. “Через две недели у нас наступит полнолуние”, - наконец сказал он. “Лучше всего работать, когда британцам трудно видеть”.


“И тогда мы покончим друг с другом раз и навсегда”, - сказал я.


## Глава 37


Пока мы готовились, я запоздало осознал, что мы вступили в новый, 1804 год, и что я совершенно пропустил Рождество. Мартель дал три возможности поиграть с моим сыном, нам двоим под охраной. Итак, мы с Гарри вырыли пещеру, пробрались сквозь кустарник и бросали камни в пруд. Но в основном я был занят на верфи и в мастерской. Астиза руководила пошивом кожаных подушек безопасности.


Когда луна пошла на убыль, ослепительное солнце Мартиники тоже потемнело, уступив место знойной дымке. Джубал наблюдал за небом в поисках предзнаменований. “Надвигается плохая погода, больше похожая на сентябрь, чем на январь”, - пробормотал он. “Мы должны поторопиться”.


“Шквал мог бы послужить нам прикрытием”, - рассудил я.


“От такого шторма не укрыться”, - предупредил Джубал. “Он переворачивает море. Мы хотим нырнуть до того, как он начнется, и закончить до того, как он достигнет кульминации”.


“Небольшой дождь, чтобы ослепить британцев. Молитесь об этом”.


“И я буду молиться за успех вашего плана поставить мат французам”.


Наша схема была неизбежно сложной. Для погружения нам нужен был дневной свет. Но поскольку Англия находился на вершине скалы, мы могли приблизиться только под покровом темноты.


Итак, наша стратегия состояла из трех этапов. Джубал, Мартель и я были ныряльщиками за сокровищами и подходили к Алмазной скале ночью. Антуану и остальным людям Джубала предстояло присоединиться к "Ворону", "Стервятнику", "Канюку" и остальным людям Мартеля на бомбовом кетче, парусном судне, предназначенном для стрельбы по вершине скалы с помощью высокой дугообразной мортиры, установленной на носу. У "кеча" было две мачты за кормой огромной пушки, с квадратными парусами на носу и корме, и управлять им предстояло нескольким опытным матросам, взятым напрокат губернатором Мартиники. Мои жена и сын поплывут в качестве заложников.


Французская бомбардировка захваченной скалы начнется на следующий день, и мы воспользуемся этим моментом, чтобы начать наше погружение. Все сокровища будут найдены, извлечены и сохранены на дне моря. Затем кетч возвращался под покровом темноты, и мы забирали добычу с донного песка, прежде чем убегать.


Другими словами, все должно было произойти идеально.


Леон Мартель охотно пошел со мной и Джубалом - у него была самонадеянная храбрость, пока моя семья была пешкой, - и мы втроем безлунной ночью поплыли к Ле Диаманту, держа пеленг, потому что курс был чернильным, если не считать ослепительного фосфоресцирования в кильватере. Я беспокоился, что англичане могут заметить наш блеск, но потом решил, что наш баркас настолько мал, что опасность невелика. Мы плыли в тишине, ничего во вселенной, кроме нашего хвоста из голубого огня. Ветер был теплым, настроение тревожным. Была зыбь, которая предвещает отдаленный шторм.


В середине нашего баркаса лежали переделанная бочка из-под рома и воздушные бурдюки.


Через час на веслах мы оказались на расстоянии звука волн, бьющихся о Алмазную скалу. Подняв голову, я увидел на вершине сияние британских фонарей. Мы подплыли к небольшому углублению в скале, обращенной к Мартинике, и вошли в “бухту”, которая была немногим больше расщелины шириной с наш баркас. Навес скрывал нас от глаз гарнизона. Мы причалили, установили водолазный колокол для быстрого развертывания и расположились в ожидании рассвета.


Сон был неуловим.


“Итак, Итан, чем ты будешь заниматься, когда станешь богатым человеком?” Наконец спросил Джубал.


Я заерзал, чувствуя себя неловко и нервничая. “Как можно меньше”.


Мартель фыркнул. “Никто не наскучил бы быстрее вас, месье Гейдж. Вы не знаете своего собственного характера”.


“Так что бы ты сделал, Леон? Шлюхи и лошади?”


“Деньги - это власть, а власть - это правило. Я хочу, чтобы мужчины отвечали мне, а не я отвечал им”.


“Еще одна причина держаться от меня на расстоянии. А ты, Джубал?”


“Я хочу восстановить свою родину. Гаити была самой красивой страной в мире до войны. Это может повториться”.


“Разве это не звучит благороднее, чем наши мотивы, Мартель?”


“Настолько благородный, что я хочу купить твоего чернокожего друга и заставить его работать. Его раса может восстановить наши плантации”.


“Больше нет, француз”.


“Попомните мои слова, ваша проклятая революция окажется ошибкой”.


“Идею нам подала ваша собственная революция. Франция проповедовала свободу и равенство! И теперь плантаторы на каждом острове лежат без сна в темноте ночи, ожидая, когда им перережут глотки за свободу ”. Он одарил нашего временного союзника призрачной улыбкой.


“Ты собираешься порезать мою?”


“Нет, потому что я уже свободный человек, и мы партнеры, как ты говоришь. Это намного лучше, чем быть рабом, не так ли, и для тебя, и для меня? Это то, что ваша раса должна понять.”


Мартель повернулся на бок, чтобы задремать. “Тогда ладно. Итан, скучай. Джубал, выброси свои деньги на ветер в стране, которая никогда их не оценит. Я куплю статус во Франции и буду править как лорд.”


“По крайней мере, ты откровенен”, - согласился я.


“Я честен. Все продажны, но только я признаю это”.


Солнце взошло над Мартиникой, заливая нашу маленькую щель, но также светило в глаза любым английским часовым, которые случайно смотрели в нашу сторону. Если только они не спускались вниз с какой-то невероятной миссией, я чувствовал, что мы достаточно невидимы. С рассветом Джубал тихо соскользнул за борт с деревянным буем, удерживающим якорь и леску. Он подплыл к месту прямо перед затопленной пещерой, нырнул, чтобы установить якорь, и отрегулировал длину лески так, чтобы маркер находился прямо под водой. Затем он протянул веревку от буя обратно к нашей лодке. Когда пришло время, мы могли быстро подтянуться к закрепленному на якоре бую, чтобы развернуть водолазный колокол.


Солнце поднялось выше, море из черного стало синим, а затем аквамариновым. Я наблюдал, как Мартель лениво наблюдает за мной. Он ждал, что я попытаюсь убить его, одновременно обдумывая множество способов предать меня. Действительно продажный. Джубал слонялся между нами, как рефери перед боем на призы.


Наконец мы услышали крики сверху и даже звук трубы.


“Прилив изменился, и они заметили подарок твоей жены”, - прошептал Мартель. “К вечеру мы сможем действовать”.


Как бы мне ни было неприятно это признавать, у нас с Мартелем было много общего. Мы оба были инстинктивными оппортунистами и умными импровизаторами. Нелегко было напасть на англичан на их скале, потому что их новая орудийная батарея была выше мачты любого корабля, соответственно, полицейский-ренегат воспользовался моими документами из Рошамбо, чтобы вовлечь губернатора Мартиники в тщательно продуманную диверсию. Мы переоборудуем восьмидесятифутовое судно в бомбосбрасыватель, получивший название Pelee, копируя привычку называть такое оружие в честь вулканов. Рабочие сняли его фок-мачту, укрепили палубу деревянной обшивкой и установили массивную мортиру. Орудие было таким тяжелым, что новый кеч слегка накренился в носовой части. Теоретически, миномет мог бросать снаряды достаточно высоко, чтобы достичь вершины, но "Пели" был неуклюжим моряком, его парусина была слишком отодвинута назад, чтобы должным образом балансировать. Настоящей задачей миномета было отвлекать внимание.


Мы ничего не сказали губернатору о сокровищах, но заверили его, что одно удачное попадание в британский журнал может разнести к чертям весь их гарнизон. “Мы используем опыт отважного наемника и мудрого ученого Итана Гейджа, героя Пирамид”, - сказал Мартель, и губернатор Ламбо совершенно не уловил его ироничного сарказма. Шансов на успех было достаточно, чтобы уговорить одолжить крепостную мортиру весом более тонны; победа над этим британским “кораблем” на французской скале могла привести губернатора к повышению во Франции.


Ламбо тоже хотел сбежать домой, пока его не свалила лихорадка.


Эта манипуляция моего преступного союзника была достаточно умной.


Еще лучше было предложение Астизы о предварительной уловке, настолько продуманной, что я пожалел, что не додумался до этого сам. В ту же ночь, когда мы гребли к скале, "кетч" дрейфовал между Ле-Диамантом и Мартиникой, чтобы сбросить в море несколько наполовину заполненных бочонков. К рассвету они проплыли мимо скалы напротив нашего укрытия. Мы услышали возбужденные крики, когда гарнизон бросился спасать эти обломки. Все любят плавать на пляже.


Что еще лучше, бочонки были наполовину наполнены ромом.


“Очевидно, вы изучали английский военно-морской флот”, - сказал я Астизе.


“Я изучаю человеческую природу и знаю, как, должно быть, одиноко и ошеломляюще скучно находиться на этой скале. Эти наполовину заполненные бочонки будут заполнены на четверть к тому времени, когда их поднимут туда, где командир сможет их осмотреть, и британская цель соответственно ухудшится. И их дозорные не будут столь бдительны. Первая цель в любом сражении - помочь врагу уничтожить самого себя.”


“Ты говоришь как Наполеон, моя прелесть”.


“Я учился у тебя, мой хитрый электрик”.


Итак, как я мог заставить Мартеля помочь уничтожить самого себя, когда придет время?


Было жарко и скучно, пока мы качались на волнах, ожидая начала артиллерийской дуэли. Кружащие по орбите птицы, явно раздраженные таким человеческим интересом к их замку, время от времени забрызгивали нашу лодку ответным гуано. Небо посерело. По мере того, как тайком доставали ром, голоса с вершины скалы становились все громче. Смех, песни, сердитые команды, горячие нотации… да, спиртное подействовало. Затем раздались новые крики, когда заметили бомбосбрасыватель, падающий на скалу напротив нас, миномет на его палубе был похож на разинутую пасть.


Может быть, это безумие действительно сработает.


Что, если сокровищ здесь не было?


Тогда ни Мартель, ни я никогда не выйдем из пещеры живыми, предположил я.


В два часа ночи мы услышали взрыв миномета, а затем грохот, словно где-то наверху разорвалась бомба. Осколки камня и ракушек разлетелись во все стороны и осыпали море вокруг, как дождь из гравия. Мартель улыбнулся. “Это началось. Все взгляды будут прикованы к кетчупу”.


Раздался еще один глухой удар в ответ на первый, и еще, и еще, так отвечали английские орудия. Вскоре артиллерийская дуэль была в самом разгаре. Мы ожидали, что даже пьяные английские артиллеристы в конце концов прогонят наш корабль, и я беспокоился, что удачный выстрел может поразить мою жену и сына. Мы должны были действовать быстро.


Отчалив от Даймонд-Рок, мы быстро поплыли туда, где Джубал установил буй и приготовил наш импровизированный водолазный колокол. “Я полагаю, что мы в нужном месте, так что риск тоже есть”, - мужественно сказал я. На самом деле я не настолько храбр, но я хотел как можно больше контролировать нашу ситуацию.


Итак, я соскользнул за борт, держа в одной руке наш баркас, а в другой - мешок с мушкетными пулями. Свинцовый бочонок с ромом был перевернут у меня над головой, кожаная сбруя удерживала меня на месте, когда я отпустил борт нашей лодки. Моя голова и плечи были над водой, тело погружено в воду, и единственным, что я видел, было маленькое стекло, которое мы соорудили. Под тяжестью свинца и мушкетных пуль я утонул, как мешок с зерном, и погрузился футов на пятнадцать, прежде чем мои ноги наткнулись на подводную скалу. Я посмотрел на море. Я находился в пузыре пригодного для дыхания воздуха внутри водолазного колокола. Я покачнулся и устоял на ногах. От нашего хитроумного устройства к бую, через кольцо, тянулся трос и дальше, к корме нашего баркаса. Кожаные подушки безопасности были привязаны у меня за спиной. Мои спутники скрывались из виду, пока я проводил разведку, но через четверть часа тащили бочонок обратно, независимо от того, был я привязан или нет.


Если все шло хорошо, я должен был прикрепить белый носовой платок, похожий на те белые тряпки, которыми мы обвязывали бочки с порохом на Сан-Доминго. Это было бы знаком того, что я нашел сокровище. Тогда Мартель мог бы решить, следовать ли за мной внутрь Алмаза.


Я дал себе половину шансов, поэтому заставил Мартеля поклясться. “Если я утону, ты должен освободить моих жену и сына”.


“Согласен. Тогда от них не будет никакой пользы. Видишь? Я джентльмен”.


“Ты интриганка”.


“Да. Мы братья, ты и я”.


Теперь я осмотрел морское дно. Я едва мог разглядеть треугольное отверстие пещеры и великолепные морские веера у входа, которые колыхались, словно подбадривая меня. Итан, сюда! Это говорила Эзили или какая-то другая сирена заманивала меня на верную смерть?


Грохот артиллерийских залпов разносился по воде.


Я рассыпал несколько мушкетных пуль, чтобы придать себе больше плавучести. Заправка водолазного колокола была похожа на полет на воздушном шаре, и я завис в нескольких футах от скалы, на которую изначально приземлился.


Затем течение подхватило меня, и меня потащило к темному отверстию. Бочка задела одну сторону, покатилась к другой, снова подпрыгнула и скользнула в черноту. Это было похоже на падение в яму, из которой невозможно выбраться обратно.


Но то, что было внутри, могло изменить мир.


## Глава 38


На мгновение я погрузился в кромешную тьму. Появилось быстрое голубое свечение, как будто расщелина пропускала свет сверху - не там ли Джубал перевел дух? — и снова темнота, неприступная, как канализация. Я закружился, покачиваясь в своей бочке. Я поставил на то, что скала была всего в несколько сотен ярдов шириной и что пещера не могла простираться далеко, но что, если океан спустился до самых недр земли?


Только необходимость поторговаться ради моей семьи удержала меня от паники и сигнала, чтобы меня вытащили обратно.


Внезапно я резко остановился и сначала подумал, что мои спутники пытаются повернуть мне навстречу. Я выглянул в иллюминатор в поисках ориентира, но за маленьким окошком было темно. Внутри моей штуковины было слабое свечение от бутылки fox fire, но оно освещало мало что, кроме моих собственных рук. Потом я понял, что, должно быть, зацепилась леска. Я ослабил привязные ремни, погрузил голову в море и вытянул руку за бочку, чтобы дернуть. Леска наконец освободилась, и бочка снова поплыла вперед.


Я поспешно поднялся обратно в его воздушное пространство и продолжал двигаться, как лист в канализации, слепой и задыхающийся. Затем я врезался в скалу и почувствовал ногами поверхность утеса. Я был в тупике, зажатый течением. Темнота как смоль, дыхание сперло.


Сначала я освежил воздух, достав одну из кожаных сумок Astiza и вставив ее пробку в мое маленькое воздушное пространство внутри водолазного колокола. Я вытащил пробку и почувствовал, что в голове прояснилось.


А теперь пришло время исследовать.


Я освободился от привязных ремней, перевел дыхание и поплыл вверх, нащупывая потолок пещеры.


Вместо этого я оторвался от поверхности. Я был в гроте.


Я втянул в себя воздух. Я мог дышать! Утес, на котором приземлился водолазный колокол, был мокрым, шероховатым и тихим. Не было слышно ни звуков орудий, ни моря. Я чувствовал себя так, пока не нашел выступ над водой. Я не осмеливался идти дальше, чтобы не потерять положение водолазного колокола, поэтому я подсчитал, сколько футов мне удалось пройти, осторожно прошел это расстояние обратно и нащупал ногами бочку. Я достал из-под рубашки белую ткань, нырнул и вдавил ее в мягкий свинец ствола. Это означало, что вход в пещеру безопасен. Как только я это сделал, колокол дернулся, словно ожил сам по себе, и мои спутники начали его поднимать. Четверть часа истекла.


Я подплыл к выступу и вылез. Да будет свет.


Усвоив урок, полученный в битве при Вертьере, я развернул клеенчатый сверток с кремнем, сталью, трутом, свечой и бутылочкой с фосфором. Я осторожно откупорил последнее изобретение и вытащил щепку. Она вспыхнула ровно настолько, чтобы зажечь мой пушок из промасленной ваты и древесной стружки. Затем я зажгла фитиль, и тени отступили еще больше. Я вставила восковую свечу в щель, которая после полной темноты казалась яркой, как люстра. Бассейн, из которого я вынырнул, блестел.


Наконец я огляделся.


Я сидел под скальным куполом, который возвышался на пятнадцать футов над поверхностью моря. Наверху была расщелина, старое вулканическое жерло, которое, должно быть, снабжало нас воздухом. Везде, кроме того места, где я сидел, купол отвесно погружался в море. Но позади…


Я повернулся и прыгнул. Аллигатор присел на корточки, одарив меня зубастой улыбкой, как будто он терпеливо ждал, когда ужин выползет из моря. Его зубы блеснули.


Но я понял, что это чудовище было золотым, его глаза были огромными изумрудами, а ряды зубов - кристаллами кварца. Оно было длиной с мою руку. Позади, отступая в тень, виднелся риф из золота и серебра. Я нашла драконьи ожерелья и короны, огромные серебряные диски с таинственными письменами и скульптурных животных, усыпанных драгоценными камнями. На некоторых изделиях бирюза и нефрит были яркими, как солнечное Карибское море, а работа такой же изысканной, как в ювелирном магазине Нитота. Были также небольшие россыпи изумрудов, зеленых, как ирландский образец.


Я нашел потерянное сокровище Монтесумы, или, по крайней мере, то, что от него осталось. Эти остатки равнялись богатству тысячи королей. Я подсчитал, что можно профинансировать целые армады. Возводились дворцы, набирались армии, возводились соборы. Как удалось убедить спасателей оставить это здесь?


Словно в ответ, я заметил, что рядом были груды белого, и присмотрелся повнимательнее. Кости, их было много. Скелеты сгрудились вокруг клада, как солдаты у походного костра. Их черепа смотрели на сокровище словно с укором, плоть и одежда давно сгнили.


Мароны, по-видимому, так и не появились вновь. Убиты, чтобы сохранить тайну? Захвачены течением? Или пожертвовали собой, чтобы похоронить открытие, слишком опасное для использования, как предположила Астиза?


Суеверие.


Все, что я знал, это то, что я не хотел присоединяться к ним.


Я подполз к добыче, чтобы осмотреть ее. Там были отвратительно красивые металлические маски, мечи с нефритовыми наконечниками и золотые ожерелья, тяжелые, как рабские ошейники. Золотые игрушки катались на крошечных колесиках, а простые литые бруски драгоценного металла были сложены, как кирпичи. Я подозревал, что конкистадоры переплавили часть произведений искусства ацтеков для перевозки.


Наконец, появились любопытные треугольные объекты, которые я вообще не узнал: машины в форме сосисок с треугольными крыльями и всадниками в шлемах. Это были хитроумные приспособления, отличавшиеся от всего, что я когда-либо видел, за исключением того, что они напомнили мне бесшабашного парусинового гуся в Форт-де-Жу, которого сумасшедший Джордж Кейли запустил в воздух.


Короче говоря, это были летающие машины или, по крайней мере, их подобия.


Возможно, Мартель был не просто сумасшедшим. Действительно ли было достаточно деталей, чтобы позволить французским ученым изобрести что-то для перелета через Ла-Манш?


Я преклонил колени, словно перед святыми, пораженный сказочностью находки и недоумением от ее значения. Как и почему беглые рабы подобрали это с какого-то подмытого штормом рифа и перенесли сюда, чтобы спрятать? Они избежали соблазна украсть это тайком и потратить. Почему? Разве у них не было жадности? Или сокровище заманило их сюда обманом?


Позади послышался всплеск, и я снова прыгнул. Но это был всего лишь Мартель, вынырнувший из водолазного колокола гибким, как тюлень. Он подтянулся рядом со мной, стряхнул воду со своих густых волос, как собака (я быстро заслонил свечу от этого идиотизма), а затем уставился на богатство империи. На мгновение даже он растерялся, не найдя слов.


В конце концов он подполз к одной из необычных игрушек, похожих на птичек, и осторожно держал ее, как будто она была волшебной и могла улететь сама по себе. У него был почти мальчишеский вид, полный удивления и триумфа.


“Я же тебе говорил, Гейдж”.


Dietrich, William


Изумрудная буря


## Глава 39


Я понял, почему никто так и не забрал сокровище Монтесумы, когда попытался выйти с пригоршней. Морская вода не застопорилась в пещере; она нашла другую подводную трещину и продолжалась, возможно, до самого конца Алмазной скалы. Это означало, что в пещеру постоянно прибывал прилив, а из нее не выходил. Без посторонней помощи это был туннель, из которого не было возврата. Неудивительно, что в нем были кости мертвых!


Я нырнул в бассейн, пристегнулся ремнями внутри водолазного колокола и дернул за веревку, чтобы Джубал вытащил меня, и это единственный способ, которым я выбрался живым. Побег был подобен попытке переплыть реку грудью, будучи завернутым в сосиску. Мой чернокожий друг вернул баркас в укрытие и подплыл к насесту над входом в пещеру, чтобы ухватиться за буксирный трос, но даже с этой платформой ему приходилось тянуть, как портовому грузчику.


Его наградой было то, что я отстегнулась, вынырнула и подняла золотое ожерелье, достаточно тяжелое, чтобы заставить его владельца согнуться от тяжести.


“Это действительно там, Джубал!”


“Клянусь чешуей Дамбаллы, одного этого ошейника достаточно, чтобы начать восстановление моей страны”.


“Я думаю, Эзили благоволит нам”.


“Эзили любит себя, как наш французский партнер любит себя. У каждого свои мечты ”.


ДА. Как только мы достанем сокровище, у нас будет больше соблазнов, чем у школьников в борделе. Тем временем мы все должны были работать на доверии.


“Я доплыву этим под водой до якоря буя, брошу его на дно и принесу еще”.


Он указал на небо. “Поторопись. Погода ухудшается”.


Я посмотрел. Море посерело, волны стали выше. Я все еще слышал артиллерийскую дуэль, но ее начал заглушать барабанный грохот прибоя. Я надеялся, что наша бомбоубежище скоро уйдет, пока моя семья не пострадала. “Может быть, так будет легче прокрасться под носом у британцев”.


“Агве, морской лоа, неспокоен. Что-то не так, Итан”.


“Джубал, если бы ты увидел чудеса этой пещеры, ты бы понял, что наконец-то все стало на свои места”.


Его кивок выражал сомнение. “Почему мароны принесли и спрятали это здесь? Почему они так и не вернулись за этим?”


“Они оставили свои кости. Мы не оставим”.


“Может быть, нам стоит просто покинуть Мартель сейчас и уехать вместе с ожерельем и баркасом”.


“Нет, его люди захватили мою семью. И там, внизу, целая сокровищница. Это расплата за все, что ты выстрадал, Джубал: годы войны, потерю твоей возлюбленной ”.


“Я не думаю, что жизнь сводит концы с концами”. Он вздохнул. “Сколько поездок, чтобы осуществить все это?”


“Десятки”.


“Я не могу тянуть так долго”. Черный взглянул вверх. В облаках послышались вспышки, похожие на раскаты грома, грохот британской артиллерии. “Слишком тяжело столько раз тащить вас или месье Мартеля по туннелю. Ты посылаешь его следующим помогать мне. Затем вы наполняете мешок, привязываете его к бочке, и мы просто тянем за это. Мы опустошаем сокровище, вы оттягиваете эту веревку, и вместе мы переносим все золото и драгоценности на якорь. В последний раз, когда ты выходишь с водолазным колоколом.”


“Согласен. Я доверяю тебе. Но ты не должен доверять Мартелю”.


“Итан, я была рабыней. Я никому не доверяю”.


Итак, мы принялись за работу, и это была работа. Я снова пристегнулся ремнями к бочке и поплыл в пещеру, чтобы сообщить Мартелу о нашем плане. Я был поражен тем, насколько короче казалось расстояние теперь, когда я преодолел его раньше.


Мартель поначалу так же скептически отнесся к тому, что оставил меня наедине с сокровищем, как и я к тому, что оставил его с Джубалом. Я объяснил, что, во-первых, мне некуда идти без его помощи, а во-вторых, когда мы переедем, я оставлю его с растущей кучей золота. “Но не игрушечные птички, или как ты там их хочешь называть”.


“Летающие машины”.


“Они останутся, пока я не приду. И если ты попытаешься предать меня или убить Джубала, ты потеряешь их. И помни, мои черные на борту твоего кеча ”.


“Как и ваши жена и ребенок. А также мои инспекторы и матросы”.


“Единственный способ добиться успеха - это если мы все будем работать вместе”.


“Я пытался объяснить вам это с самого начала, месье Гейдж. Хорошо иметь партнеров, не так ли?” И, фыркнув по-галльски, он нырнул в водолазный колокол и дернул за леску, чтобы ее вытащили, вода помогла нейтрализовать золотого аллигатора, который весил по меньшей мере сто фунтов и которого он баюкал на руках.


Я приступил к работе до того, как моя свеча догорела полностью.


Мы создали эффективную систему. Джубал и Мартель поменялись заданиями: один переплыл мешки с золотом и драгоценными камнями в наше хранилище на якоре, другой потянул за веревки, чтобы вытащить сокровище или подать мне сигнал вернуть пустой колокол обратно. Во время каждой эстафеты я загружал оружейный мешок добычей, вешал его на плавучую бочку и наблюдал, как она уносится прочь, прежде чем вернуться пустой через десять минут. Постепенно запасы ацтеков уменьшались, мой труд был таким же механическим, как если бы я перекладывал уголь. Запас был опустошен только наполовину, когда я подплыл, чтобы прикрепить мешок и нашел грубую записку, которую Джубал или Мартель прикрепили к воздушной камере, прежде чем я вытащил ее обратно.


“Надвигается буря. Заканчивай сейчас”.


Я не спорил. Да, я оставил после себя золотое гнездо дракона, но у нас было достаточно сокровищ, чтобы трижды купить дворец Наполеона в Сен-Клу. Свеча оплывала. Итак, я взял летающие модели, засунул их за пазуху, наполнил оружейный мешок последними драгоценными идолами, пристегнулся ремнями к свинцовой бочке из-под рома и дернул.


Я все еще был готов к предательству. Если веревка ослабнет из-за того, что ее перерезали, я был полон решимости ухватиться за неровные стены туннеля и попытаться проложить себе путь наверх и наружу.


Но нет, мое путешествие прошло гладко. Меня схватили за руки. Я вынырнул на поверхность с последним сокровищем, смаргивая воду. Свет быстро угасал. Я больше не слышал выстрелов.


“Это британцы подбили наше судно?”


“Нет, мы бы услышали радостные возгласы”.


Сумерки были странного, зловещего зеленого цвета, а волны становились все выше. Было так туманно, что я не мог разглядеть вершину скалы. Я беспокойно покачивался на волнах и слышал, как наш баркас поскребывает там, где он был спрятан в расщелине. Воздух казался очень тяжелым.


“Да, больше нет времени на золото”, - сказал я. “Когда корабль вернется?”


“Полночь”, - сказал Мартель. “Ты привез летательные аппараты?”


“Если это то, что они есть на самом деле, то да. Ты победишь мой ужас, если превратишь их во что-то, что действительно летает ”.


“Ваш вызов принят, месье. Французская наука лидирует в мире”.


“У тебя безумие настоящего ученого, Мартель”.


“А у тебя наглость хорошего расхитителя могил”.


Обменявшись комплиментами, мы доплыли до крошечной бухточки, где был пришвартован баркас, поднялись на борт, надели побольше одежды - у меня был жилет - и съели сыр с вином. Наш хлеб, увы, размок, и я тоже недосчиталась ложки сахара. Джубал наблюдал за штормом, пока Мартель пытался разгадать треугольные предметы, а я наблюдала за Мартелем. Первоочередной задачей было защитить Астизу и Гарри, ожидающих кетчупа. А потом?


Если бы все остальное потерпело неудачу, изумруд все равно был бы у меня.


Я научился быть осторожным со своими врагами, поэтому проглотил его на случай, если Мартель попытается отобрать его у меня. Чтобы правильно рассчитать время его появления, мне все равно не следует есть много. Итак, я выбросил свою порцию испорченного хлеба за борт и наблюдал, как рыбы подплывают, чтобы его сожрать.


“Так ты можешь прилететь в Лондон?” Я лениво спросил Мартеля.


“Смотрите, вот крылья. А между ними сидит человек, который управляет кораблем. Я уверен, что это скульптура из чего-то, что видели ацтеки. Но крылья взмахивали? Это потребует длительного изучения.”


“Я был на планере, который разбился. Только храбрый человек первым смонтирует хитроумное устройство, основанное на игрушке”.


“Я буду этим человеком”.


Наступила ночь, и мы потеряли Мартинику из виду. Мы были словно выброшены на берег, звезд над головой не было, ветер продолжал тревожно усиливаться. Прибой начал с грохотом ударяться о камни. Баркас беспокойно раскачивался взад и вперед. Поставить кеч на якорь, чтобы вытащить сокровище, будет непросто.


Время тянулось. Неужели французы не придут? Я бы лучше доплыл до берега до рассвета, чем рисковать провести здесь еще один день.


Затем наверху раздался скрежет, и посыпались песчинки и галька. В сотне футов над головой раскачивался на ветру роговой фонарь. “Смотрите, проблеск”, - прошептал я остальным, указывая на огонек.


Люди спускались со скалы. Они видели нас?


Один раз по суше, два раза по морю - британцы приближались.


## Глава 40


Жизнь никогда не бывает простой. Моя захваченная семья и я теперь находились на расстоянии ружейного выстрела от английских, французских и гаитянских соперников; погода ухудшалась, приближаясь к настоящему шторму; и рыба съела все наши булочки. Я был липким от соли, обветренным, измученным жаждой. Любой человек, который говорит тебе, что приключения - это развлечение, - лжец.


“Может быть, англичане не заметят нас, если мы поплывем к бую”, - прошептал в ответ Джубал.


“В этих морях? Мы будем плескаться, как утки”, - сказал я.


“Они больше ничего не увидят, если мы встретим их сталью”, - предположил Мартель. Он вытащил стилет, зловещий, как палочка чернокнижника, и он сверкнул в ночи, как осколок льда. Этот ублюдок выглядел таким же предвкушающим, что воткнет нож между ребер мужчины, как я - что поглажу женщину. Наш полицейский-ренегат был собакой, которую нужно усыпить, но сейчас нам не помешал бы его укус.


“У тебя определенно больше мужества, чем у меня”, - сказал я, чтобы подбодрить его. “Не мог бы ты показать нам, как подкрадываться, пожалуйста? Мы с Джубалом будем прикрывать тыл, пока Пеле не придет в себя. Мы также позаботимся о безопасности ваших летательных аппаратов ”.


Он посмотрел на фонарь, качающийся над головой. “Я предпочитаю, чтобы мы вместе перерезали глотки англичанам, Гейдж. Просто чтобы продолжить наше партнерство”.


“Мне больше нравятся "Альбионы", несмотря на наши разногласия в "Лексингтоне" и "Конкорде ". Они ужасно серьезны, но у них сухое чувство юмора. Перерезать глотки англичанам кажется скорее французской, чем американской задачей, тебе не кажется? Не то чтобы мои надежды и молитвы не были с тобой. ”


“Ты прибьешь меня к скале”.


Отличная идея. “Нет, если ты поторопишься”, - солгал я.


Но прежде чем Мартель смог продемонстрировать свои навыки убийцы или, что еще удобнее, быть убитым, посыпалось еще больше камешков, и сверху донесся крик. “Здесь внизу лодка!”


“Слишком поздно”, - пробормотал француз. Он убрал свой стилет, развернул клеенку, достал пару пистолетов и бросил по одному Джубалу и мне. Он взял третий, встал в нашем подпрыгивающем суденышке, прицелился и выстрелил. Раздался крик, и фонарь упал, подскочив в воздух, как метеор, а затем погрузился в море, снова оставив нас в темноте. “Да здравствует Наполеон!”


“Лягушки!” - воскликнули британские моряки. Над нами сверкнули мушкеты, а пули зазвенели и засвистели над нашими головами.


“Разве мы не могли обсудить нашу стратегию до того, как вы закричали, как атакующий полк?” Я проворчал.


“Французская выдержка и похвальный выстрел в этих условиях”, - ответил Мартель. “Пеле скоро будет здесь. Заставь их колебаться, Гейдж”.


Итак, мы с Джубалом тоже выстрелили. В ответ застучали британские пистолеты, я услышал богатейшее разнообразие ругательств по эту сторону портсмутской пивной, а потом мы все были заняты перезарядкой. На вершине скалы появилось еще больше огней, и была поднята общая тревога. Зазвучала труба и загрохотали барабаны. Мы потратили весь день, унося сокровища из-под носа у британцев, а теперь, глубокой ночью, подняли на ноги весь гарнизон. Мартель пытался нас убить?


“Мы не можем сражаться со всем этим чертовым фортом”, - сказал я. “Давайте грести к Мартинике, а вы, ребята, сможете вернуться за сокровищами позже. Я заберу Астизу и Гарри и отправлюсь восвояси ”. Оставлять императорский выкуп, конечно, обидно, но мой изумруд был на депозите.


“Они заинтересуются, зачем мы здесь были, нырнут и найдут это”, - ответил Мартель. “Нам нужно это сокровище, Гейдж. Ни один мужчина не должен понимать важность денег лучше, чем бродячий нищий вроде тебя.”


Увы, он был прав. Мы работаем всю свою жизнь ради грязной наживы в надежде вообще не работать. Это не имеет смысла, но тогда не имеют смысла ни любовь, ни мода, ни Американский конгресс.


С вершины Алмазной скалы прогремела пушка. Они не смогли достаточно нажать на ствол, чтобы попасть в нас, пуля пролетела над головой. Но фонтан воды, который он поднял в море, напомнил нам, что отступление таит в себе свои опасности. Затем сверху раздались новые мушкетные выстрелы, один из которых срикошетил от скалы и с грохотом ударился о деревянную обшивку нашего баркаса. Слишком близко! Хотя навес давал нам защиту, в конечном счете мы были рыбой в бочке в нашей маленькой расщелине бухты.


Я посмотрел вверх. Еще фонари, веревки, скользящие при спуске, разматываются. Я не сомневаюсь, что моряки и морские пехотинцы скоро будут раскачиваться по ним, как разъяренные обезьяны. Я мог видеть дула мушкетов, высовывающиеся из щелей наверху, поворачивающиеся в нашу сторону, как антенны насекомых. Я позавидовал Джубалу за его темную кожу, полагая, что это делало его более незаметным.


“Вот они!” - эхом разнесся крик. “В той тесной бухте! Готовы


…”


Мушкеты взметнулись, целясь в нас. Я поморщился, задаваясь вопросом, не собираюсь ли я использовать свой изумруд задолго до того, как планировал.


А затем раздался выстрел другой пушки, на этот раз с другой стороны, и пушечное ядро с грохотом ударилось о скалу наверху, и во все стороны полетели каменные осколки. Люди взвыли.


Это был "Пеле", сильно накренившийся на ветру, когда он стремительно выныривал из ночи, из жерла палубного орудия поднимался дымок. Затем выстрелила другая его пушка, вспышка была подобна молнии. Мартель радостно закричал при появлении наших союзников и зажег наш собственный фонарь в баркасе, открыв борт, обращенный к воде, чтобы показать, где мы находимся.


"Кетч" грохотал снова и снова, пули отскакивали от склона Алмазной скалы, как от стены замка. Британские моряки начали полное отступление, карабкаясь наверх еще быстрее, чем спускались. В ответ загрохотала их собственная артиллерия, взметнулись водяные гейзеры. Рявкнула французская мортира на кетче, и снаряд с визгом взлетел к облакам, разрываясь. Во вспышках освещения мы присоединились к суматохе, снова стреляя из наших пистолетов.


Мартель отвязал баркас. “Мы спасаемся под дулами их ружей”, - сказал он. “Приготовьтесь нырнуть туда, где нас не достанут пули”.


У меня не было лучшего плана. Мы с Джубалом оттолкнулись в сторону Пели и буя, который мы установили. Мушкетный огонь осыпал воду, загрохотали пушки, но французский "кетч" развернулся против ветра так близко к Даймонд-Рок, что британцы не смогли удержаться и промахнулись мимо него. Судно сбросило бизань и встало на якорь, продолжая обстреливать из миномета скалу и одновременно обстреливая ее из поворотных орудий. Его капитан, человек по имени Огастес Бриенн, показывал элан свой собственный корабль.


“Вперед, товарищи!” Я услышал, как Антуан позвал меня.


Я изучал толпу на борту. Да, там была Астиза, она махала мне через планшир. Пригнись, дорогая. Гарри должен быть где-то внизу. Кроме Антуана, я также видел головы других негров, которые заверяли меня, что французы еще не предали людей Джубала. Шанс все еще был.


Как только мы добрались до нашего затопленного буя, мы нырнули за борт нашего баркаса, стремясь эвакуироваться до того, как его обнаружит британский огонь. Море внизу было чернильного цвета, его волны тянули и толкали под поверхностью. Ночью я мог представить тысячу отвратительных тварей, надвигающихся на меня из глубины. Но самым верным способом выбраться из этой передряги было забрать то, за чем мы пришли, поэтому я последовал за буйковым канатом ко дну, нащупал якорь баркаса и ухватился за гладкий металл.


Золото ацтеков!


Я подплыл, едва не ударившись головой о привязанный катер. Затем я оттолкнулся от кеча и крикнул, чтобы принесли лестницу. Одна из веревок с колышками спустилась вниз по борту. Маленькое суденышко подпрыгивало на волнах, как карета на ухабистой американской дороге, погода скрывала нас от посторонних глаз и затрудняла спасение. Мне пришлось выбирать время для захвата, чтобы избежать царапанья ракушек, опоясавших ватерлинию судна. Наконец я частично взобрался наверх и швырнул то, что схватил, - я увидел, что это одно из золотых ожерелий, - на палубу. Французы разинули рты.


“Положи это в сейф”, - приказал я. “Впереди еще многое”.


Мартель прижался ко мне, взывая о помощи, чтобы поднять "золотого аллигатора". “Да, и не снимайтесь с якоря, пока мы все не окажемся на борту”, - добавил он. “Пошлите черных на помощь”.


Мы нырнули обратно в море, пули врезались в корпус "кеча" и погрузились в воду. Джубал проплыл мимо, поднял свою часть сокровищ на палубу и крикнул своим товарищам. “Ныряйте, свободные люди! Чем быстрее мы достанем, тем быстрее уплывем!”


Люди спрыгнули с корабля и поплыли с нами обратно к бую. Даже Ворона и канюк прыгнули на помощь. Мы нырнули вниз, как выдры, в поисках золота, а затем, задыхаясь, поплыли к дальнему берегу Пели. Кашляющая корабельная мортира озаряла нас вспышками света. Британские пушечные ядра описывали над нами дугу и падали, не причиняя вреда, в море за нами, а их артиллеристы ругались, как настоящие моряки, которыми они и были, расстроенные тем, что не смогли достаточно сильно опустить стволы своих пушек, и, без сомнения, недоумевали, какого черта мы там делаем.


В конце концов они попробовали просто запустить пушечное ядро вручную. Это, в определенной степени, сработало: шар упал с высоты трехсот футов, ударился о выступ скалы и отскочил в сторону нашей спасательной операции. Мы не очень хорошо прицелились, но мяч шлепнулся в море в нескольких ярдах от того места, где мы плавали, и вызвал неприятный удар.


Безумие! Но и золото тоже. Я снова нырнул.


С нашей командой бандитов сокровище было перенесено быстро. Мы бились вслепую - одному бедняге досталась пригоршня шипов ежей - и постепенно находить то, что осталось, становилось все труднее. Я слышал, как рикошетят пушечные ядра, ударяясь о воду, и, наконец, подумал, что мы хорошо поработали ночью. Я решил предложить это Мартелу, когда раздался еще один всплеск, на этот раз другой, и что-то подпрыгнуло на тусклой поверхности. Я нырнул и в последний раз нащупал сокровище.


Внезапно у меня в ушах раздался глухой удар и агония. Меня ударили в бок, и поверхность моря взорвалась. Затем послышалась путаница звуков и предметов, падающих в воду. Я подплыл, ошеломленный. Вокруг меня показались другие головы, все мы поднимались и падали на волнах, которые с грохотом разбивались о Алмазную скалу. У нескольких текла кровь из ушей. Один человек неподвижно плавал лицом вниз.


Наш баркас и буй исчезли.


Мартель что-то крикнул. У меня зазвенело в ушах.


“Что?”


Он подплыл ближе, посмотрел на одно ухо, а затем повернул меня, чтобы крикнуть в другое. “Пороховая бочка!”


Ах, англичане сбросили заплавленную мину с достаточным количеством воздуха, чтобы она могла плавать, и мина взорвалась рядом с нашим драгоценным баркасом. Наш буевой канат, обозначающий сокровище, соскользнул на дно.


“Пора уходить!” Крикнул Джубал.


Нас не нужно было уговаривать. Опустилась еще одна бочка, и мы поплыли, спасая свои жизни. Он разразился с яростью и огромным фонтаном брызг, когда мы карабкались по склону Пеле, как белки. Один чернокожий получил осколок и с криком упал обратно в море; мы выловили его, истекающего кровью.


Что-то ударилось о наш борт. Это был водолазный колокол, выброшенный взрывом из нашей лодки. Руководствуясь скорее чувствами, чем здравым смыслом, я настоял, чтобы мы подняли его на борт. Освинцованный бочонок с ромом с грохотом упал вниз, сохранив нетронутым маленький стеклянный иллюминатор.


Затем я рухнул на палубу, мокрый и измученный. Взмахнул топор, якорный канат оборвался, и кливер развернулся, чтобы поймать ветер. Нос "кетча" качнулся так же резко, как своенравная стрелка компаса, пушечные ядра продолжали падать, а затем мы отчалили от Даймонд-Рок.


С британской стороны раздался крик, когда они увидели, что мы проплываем в пределах досягаемости их орудий, но к этому времени начал накрапывать дождь, еще больше скрывая нас. Их пушка прогрохотала, и удачный выстрел все еще мог потопить нас, но у нас была только пара ядер, которые безвредно просвистели по нашему такелажу. Мы похитили одно из самых сказочных сокровищ в истории прямо из-под носа англичан, и, скорее всего, они даже не знали, что мы взяли. Когда шторм утихнет, они, вероятно, спустятся вниз и почешут затылки - свидетельства нашей экспедиции, смытые штормовым прибоем.


Однако они могут подать сигнал английскому фрегату, чтобы тот выследил нас. Итак, мы подняли побольше парусины, перегрузка столкнула поручень в море, и понеслись, как скаковая лошадь, а люди карабкались, чтобы поймать скользящие по палубе сокровища и отнести их в хранилище внизу. Я не сомневался, что не одна безделушка исчезла в брюках или ботинках, но у нас не было времени на осмотр. Корабль мчался, раскачиваясь на нарастающих волнах с отвратительными взмахами планера Кейли. Пели был плохо сбалансирован раствором и кренился больше, чем обычно.


Тем не менее, мы вернули то, что потеряли конкистадоры. Печальная ночь Кортеса была обращена вспять.


Я устало прислонился к мачте и поискал глазами Астизу. Она была на корме, как и планировалось, именно там, где я ей сказал быть. Я снова помахал рукой, и наши улыбки сверкнули в ночи. Сигнал подтвердил, что Гарри в безопасности спрятан в парусном рундуке.


И эта расплата может скоро начаться.


## Глава 41


Мы спасались от искусственного шторма с громом и молниями, надвигавшегося с британского выхода на Даймонд-Рок, слепого артиллерийского обстрела, подобного ударам молнии с Олимпа. Монолит окончательно скрылся позади нас в дожде и тумане, брызги летели с вершин волн, звезды скрылись. Близлежащие горы Мартиники были невидимы. Теперь единственным признаком острова было белое свечение предупреждающего прибоя.


Если бы Мартиника была подветренным берегом и ветер дул в ее сторону, нам было бы трудно держаться подальше от ее рифов. Но ветер дул с юго-востока, толкая нас на северо-запад, в открытое Карибское море.


“Приближается ураган!” Джубал прокричал мне в ухо.


“Не в этом сезоне”, - запротестовал я.


“Это из Агве. Или, может быть, бог Монтесумы?”


“Бог должен быть благосклонен к нам. Мы используем сокровища свободы”. Ветер унес мои слова, как листья во время бури.


“Только если мы победим”. Мой друг смотрел на Мартеля.


Полицейский-ренегат отдавал приказы, как адмирал. Матросы подбежали к линям, с опаской поглядывая на наш такелаж.


“Боже мой, ” сказал я, “ он попытается маневрировать при таком ветре. Он рискует сломать гик”.


“Он хочет приплыть в Форт-де-Франс”.


Мы ожидали этого. Оказавшись под французскими пушками, у нас не осталось бы ни малейшего шанса сохранить какие-то сокровища, несмотря на обещания Мартеля. Моя семья по-прежнему была бы в его власти. Мои черные спутники были бы вновь обращены в рабство. Негодяй вернулся бы в Париж, торжествуя победу, с треугольными игрушками. Я поднялся с мачты и положил руку на плечо матроса. “Нет”. Мужчина заколебался, его мышцы дернулись под моей ладонью. “Для вашей же безопасности, подойдите к перилам”.


Но тут острие меча укололо меня сзади в плечо. “Вам пора спуститься вниз, чтобы укрыться от непогоды, месье Гейдж”. Мартель надел пальто поверх мокрой одежды, подол которой трепетал на ветру. “Мы согреем тебя в подземельях Форт-де-Франса”.


“Я думал, мы партнеры, Леон”.


“Действительно, были. Но все партнерские отношения должны закончиться”.


Это было предательство, которого мы ждали, на которое рассчитывали. У отряда негодяев Мартеля были пистолеты, направленные на людей Джубала, и мечи на случай, если оружие не выстрелит под тропическим дождем. Они хотели забрать все, не только летающие игрушки, но и каждое ожерелье, каждого идола, каждого золотого аллигатора. Даже снова изумруд, если он продержит меня в плену достаточно долго, чтобы мое тело смогло его изгнать. Или он перерезал бы мне задницу до горла, чтобы добраться до него, если бы знал, куда я спрятал драгоценность.


“Дернешься при таком ветре, и ты рискуешь повредить грот-мачту”, - предупредил я.


“Это наш единственный шанс добраться до Мартиники. И я не верю, что ты моряк, Гейдж. Предоставь это экспертам, которые им являются”.


Я взглянул на капитана Бриенна, стоявшего у руля, который следил за гиком и ярдами парусов так же нервно, как жених за приближающейся невестой. “На Гаити, Мартель, с подветренной стороны”, - попытался я. “За справедливый раздел, как и обещал”.


Он улыбнулся. “Ну же, Гейдж. Ты с самого начала знал, что так и должно быть. Мы все здесь пираты. Либо меня посадили в тюрьму на Гаити, либо тебя - на Мартинике. И я не из тех, с кем можно делиться. Так что


... спускаемся в люк. Ты можешь попрощаться со своим сыном в последний раз, пока мы бежим в гавань. Ваша жена и сын могут наняться прислугой, или она может работать шлюхой; она бы хорошо на этом зарабатывала. Вы выиграете доставку обратно во Францию в цепях, чтобы ответить Наполеону. Для меня большая честь заслужить такие неприятности.”


“Я агент Наполеона, идиот”.


“Ты действительно настолько наивен? Может быть, тебе отдадут старую камеру Лувертюра, которая, как мне сказали, была очень большой. Я не жестокий человек. Просто


... полон решимости.”


“И высокомерный”.


“Только в присутствии моих подчиненных”. Он махнул кончиком меча. “Иди, иди. Я не хочу протыкать тебя на глазах у твоей жены. Я ненавижу женские рыдания.”


Это был такой же хороший намек, как и любой другой. Я посмотрел поверх него на корму нашего корабля. “Астиза?”


“Готов, Итан”. Раздался скрежет металла, и она повернула поворотное ружье на кормовом поручне и направила его дуло вниз по палубе. Глаза капитана Бриенна расширились, и он пригнулся.


“Набит мушкетными пулями и ждет часами”, - сказал я Мартелю.


Он думал о моей жене. Спокойная пленница Мартиники исчезла. Теперь Астиза выглядела мстящей банши, ее платье и пальто трепетали на завывающем ветру, мокрые волосы были распущены и развевались, как флаг. В ее руке была зажата горящая спичка.


“Ты, должно быть, шутишь”, - попытался Мартель. “Она женщина. Мать. Скажи ей, чтобы она отошла от этого пистолета, пока не поранилась”.


“Она мать, а ты забрал ее детеныша”, - предупредил я. “Советую тебе опустить меч. Ты сказал "Партнеры". Еще не слишком поздно”.


“Она блефует”, - крикнул он своим людям. “Используйте Гейджа как щит!”


Они подтолкнули ко мне черных Джубала, которых застали врасплох, все покачивались и спотыкались из-за нечестивого крена корабля, собираясь в мишень.


У нас было всего мгновение до того, как вокруг нас сомкнулись канаты, но Антуан вывел людей на берег. Подготовка и расчет времени решают все.


“Сейчас”, - сказал я.


Джубал и его чернокожие присоединились ко мне и упали плашмя на палубу.


“Нет!” Мартель взревел.


Астиза выстрелила.


Ударила поворотная пушка, и раздалось шипение, когда конус свинцовых шариков пронесся по палубе, как злая метла. Французские головорезы закричали и упали, когда пули разорвали плоть. Шары со звоном отскакивали от раствора на носовой палубе, со свистом уносились прочь или ударялись о дерево. Мартель пошатнулся от удара, я подставил ему подножку и прыгнул сверху, швырнув его меч за борт и приставив его собственный нож к его горлу. Люди Джубала делали то же самое с остальными. В одно мгновение ситуация изменилась на противоположную.


Матросы на оснастке замерли, включая того, о ком я предупреждал. Астиза шагнула с кормы к капитану Бриенну, стоявшему у штурвала, и приставила пистолет к его телу. “Держись своего курса, или у тебя не хватит мужества”.


Мартель задыхался от боли. Одна пуля разорвала ему живот, другая - руку. “Ни одна женщина не сделала бы этого”, - пожаловался он. Я чувствовал липкость его крови.


“Моя женщина поступила бы так с мужчиной, который украл ее ребенка”.


“Будь ты проклят”. Он влажно кашлянул. “Я наблюдал за всеми, кроме нее”.


“Ты проклял себя”.


“Послушай ветер, Гейдж”. Его голос был булькающим хрипом. “Он приближается к урагану. Если мы не войдем в порт сейчас, то никогда не войдем. Дерзайте за Форт-де-Франс, и я проведу переговоры с губернатором и честно разделюсь с вами, обещаю. Если мы не войдем в порт, мы обречены. ”


“Что поделить? Вы только что потеряли свою долю сокровищ, включая ваши дурацкие летательные аппараты. Вот что получается при нарушении соглашения ”.


“Эти модели являются собственностью французского правительства!”


“Я думаю, что теперь они собственность правительства Гаити. Или, возможно, я отвезу их в Лондон. Вы можете объяснить свои ошибки в письме Бонапарту”.


“Бонапарт будет охотиться за вами на край света, если вы сбежите с этим сокровищем. Он ожидает, что древние секреты помогут ему завоевать Британию. Дело не в деньгах: дело в власти. Ты ничего не понял с самого начала.”


“Если бы Наполеон был здесь, он проявил бы к вам меньше милосердия, чем я. Первый консул - мой покровитель. Он был бы потрясен тем, что французские полицейские-ренегаты пытали, похищали и предавали”.


Мартель застонал. “Дурак”.


“Это ты дурак, что напал на мою семью”.


“Гейдж, ты думаешь, у меня есть право приставать к тебе в Париже, развлекаться с Рошамбо и вести себя как принц на Мартинике?”


“У тебя талант к мошенничеству, я отдаю тебе должное”.


“Все это было по приказу Бонапарта. Кража изумруда, похищение вашего сына, охота за легендой. Наполеон не ваш покровитель. Он ваш враг. Он держал тебя в Париже не ради Луизианы, о которой уже почти договорились. Он польстил тебе, предложив последовать за этим сокровищем, манипулируя тобой с помощью кражи твоей семьи. Ты была его игрушкой с самого начала.”


“Что?”


“Нито рассказал Жозефине об изумруде, которая рассказала Наполеону, который рассказал Фуше, который рассказал мне. Ты была нашей марионеткой со времен Сен-Клу. Я всего лишь служащий. Это не я украл твоих сына и жену. Это был Бонапарт, который знал, что ты никогда не вызвался бы добровольно искать технологии ацтеков в одиночку. Но он знал, что тебя можно втянуть в это обманом, используя правильный стимул, например похищение, и что у тебя есть талант находить улики, которые ускользают от обычных людей. Вряд ли имело значение, проводил ли ты разведку для Дессалина, британии или Франции. Ты пришел бы за своей семьей, и когда бы ты это сделал, Наполеон получил бы по заслугам. ”


“Ты лжешь”.


“Корсиканец хочет эти летательные аппараты и готов пожертвовать семьей, чтобы заполучить их. Он пожертвует миллионом семей ради шанса попасть в Англию. Твоя единственная надежда, Гейдж, - вернуться в Форт-де-Франс и положиться на милосердие франции. Наполеон простит, но никогда не забудет ”.


“Наполеон простит? За то, что предал мою семью?”


“Это то, что делают великие, чтобы оставаться великими. А меньшие принимают их расчеты за минутную милость. Это все, на что мы можем надеяться. Я поражен, насколько наивной ты остаешься после всех предательств, которые тебе пришлось пережить.”


Это правда. Инстинктивно я добродушен и хочу верить в лучшее в людях, за исключением тех случаев, когда мне приходится стрелять в них или закалывать. Я полагаю, это ошибка. Итак, теперь мой разум закружился, как качающийся корабль. Мартель работал на того же первого консула, который предположительно назначил меня работать над продажей Луизианы? И этот мастер считал меня полностью одноразовым? Конечно, Наполеон чувствовал себя неприступным в своих собственных великолепных дворцах.


“Я тебе не верю”. Но мой тон выдал меня.


“Вы думаете, безработный полицейский может заказать кетчуп с бомбами? Ламбо переоборудовал этот корабль по приказу Наполеона, а не по моему”.


“Почему Бонапарт не нанял меня напрямую?”


“Потому что ты продолжал настаивать, что уволишься”.


Я был ошеломлен. По палубе из стороны в сторону текла морская вода, смешанная с кровью мертвых и раненых. Теперь у меня был выбор: сдаться правительству Мартеля или плыть в урагане с раненой командой, вцепившейся друг другу в глотки. “Я всего лишь хотел уйти в отставку”, - сказал я глухо.


“Ты можешь уйти в отставку только тогда, когда могущественные скажут, что ты можешь уйти в отставку”.


“А ты, Мартель, раненый, промокший, в пяти тысячах миль от дома?”


“Я полицейский. Солдат. Я принимаю свою судьбу”.


Я огляделся, размышляя. Астиза все еще стояла за штурвалом и нашим капитаном, когда корабль понесся вперед, преодолевая рычащие волны. Бриенна испуганно смотрела на наш курс, но фаталистически цеплялась за штурвал. Взгляд Мартеля был насмешливым, жалостливым, презрительным, гордым, страдальческим, как будто он был моральным лидером. Поэтому мне пришлось поставить его на место. “Возможно, то, что вы говорите, правда. Мы позволим Дессалину закончить ваш допрос, чтобы убедиться ”.


Наконец он побледнел. “Месье, это чудовищно...”


“У него свои представления о справедливости для французов, любящих рабство”. Я потащил истекающего кровью ублюдка к люку, ведущему в трюм. “У тебя дар вести беседу. Я уверен, ты сможешь его убедить.”


“Ты предатель своей расы, если отдашь меня Дессалину!”


“Не говори мне о предательстве”.


“Предупреждаю тебя, Гейдж, я никогда не пойду! Сначала я покончу с собой!”


“Ты слишком большой негодяй, чтобы осмелиться”. Я стащил его вниз по лестнице, спотыкаясь, и обнаружил, что цепи были приготовлены для нашего собственного захвата. Поэтому я надел их на него и других негодяев и взял связку ключей. Я чуть не позволил Мартелю истечь кровью до смерти, но в последний момент обернул его раны тряпками, чтобы мы могли спасти его для последующих пыток.


Я тоже могу быть безжалостным.


В рундуке с парусами я нашел Гарри, свернувшегося в комочек и напуганного вращением корабля. Я заполз внутрь и обнял его. “Гарри, это папа! С тобой все в порядке?”


Он плакал. “Где мама?”


“Веду наш корабль”. Я протянула руку, чтобы дотронуться до него, и он съежился. Его ранил страх. “Я отведу тебя к ней. Ты останешься в капитанской каюте”. Я заключил его в объятия. “Все почти закончилось, сынок”.


“Я хочу домой”.


“Хижина похожа на дом”.


Я отнес его в Астизу. “Я буду охранять Бриенну!” Я крикнул вопреки ветру. “Оставь Гарри в капитанской каюте!” Я вручил ей одну из летающих моделей Мартеля. “Он предавал нас с самого начала, но это то, за чем он пришел”.


Она посмотрела. “Это то, что видели ацтеки, а не то, что они создали”, - догадалась она. “Они слишком примитивны. Индейцы копировали что-то экстраординарное”.


“Согласен, но я все равно покажу одну Фултону. Согрей Гарри”.


Она удалилась в отсек на корме.


Я повернулся к капитану Бриенне, которая, казалось, боялась моря больше, чем моего пистолета. “Можем ли мы придерживаться этого курса?”


“Слишком поздно возражать; мачты сломаются. Поэтому мы бежим с подветренной стороны. Но почувствуй сам”.


Я был потрясен, когда дернул штурвал, и испугался, что руль сломается. Корабль дрожал, когда мы бороздили волны. Нам нужно было убрать больше парусов; пытаться управлять неуклюжим бомбовым кетчупом было все равно что держать за уздечку пьяную корову.


“Сейчас было бы лучше обойтись без миномета, месье”, - сказал капитан.


Я посмотрел на пистолет. Кетч покатился, как будто ему на шею повесили наковальню. “Согласен”.


“Но в этих морях это невозможно”, - продолжал он. “Если мы попытаемся выбросить его за борт, пушка оторвется, пробьет планшир и унесет с собой половину корпуса. Поэтому вместо этого мы должны зайти в порт.”


“Любая бухта, которую мы выберем, должна находиться с подветренной стороны на острове, который не является французским”.


“Возможно, у нас нет такого выбора”.


“Быть пойманным снова - тоже не лучший выбор. Джубал, ты поможешь рифу отплыть, а я принесу карту. Нам просто нужно переждать это ”. Я сказал это с большей уверенностью, чем чувствовал, помня о дурном предчувствии Астизы.


“Я прикажу своим людям помочь морякам”, - сказал чернокожий.


“И молись Агве, Марии, Нептуну или Бенджамину Франклину”.


Он мрачно кивнул. “Скоро это все, на что у нас останутся силы. Я никогда так не уставал, Итан. Даже на тростниковых полях. Помолись также Эзили”.


## Глава 42


Управляемое судно находится в равновесии между порывами ветра и сопротивлением моря, руль толкает его вперед. Но при чрезмерной нагрузке и плохой балансировке суда могут опасно выйти из-под контроля. По указанию Бриенны мы привязали веревку к штурвалу, чтобы облегчить его удержание, спустили оставшиеся у нас лоскутки парусины и поехали на голых шестах навстречу ветру, но все равно должны были вести машину осторожно. Шторм продолжал вращаться в огромном круговороте циклонической ярости, раскручиваясь, чтобы отбросить нас все дальше и дальше на север. Час за часом ночью все, что я мог видеть, была грязно-серая морская пена, когда разбивающиеся волны проносились мимо нашей кормы, кипение, несущее в себе всю злобу богов, которых мы оскорбили. Несмотря на широту, я окоченел от холода и отупел от усталости. Астиза вышла из каюты Бриенны и поддержала меня ромом и сосисками.


“Гарри пошел спать”, - сказала она мне. “Мартель тоже”.


“Я им завидую”.


“Я думаю, француз может умереть от полученных ран”.


“Для него это лучше, чем встреча с Дессалинами”.


Наш нос был невидим в темноте, но я слышал, как там бьются волны, как будто о скалу. Затем по всей палубе прокатился поток воды, который стекал обратно. Водолазный колокол был прикреплен к грот-мачте, его окно смотрело на нас, как глаз циклопа. Корабль поднимался на каждой волне, словно старый и усталый. Французские моряки и чернокожие свободные люди убрали паруса, за исключением двух, которые были разорваны в клочья и трепетали на ветру, а затем сгорбились и прижались друг к другу, как ракообразные, каждый молясь своему любимому святому. Шторм завывал так, как я никогда ничего раньше не слышал; он бренчал по мачтам, пока они не засвистели и не забарабанили, и этот стон терзал меня. Я ждал, когда весь трясущийся корабль, наконец, развалится на части, растворится в древесных брызгах и будет унесен ветром в виде града опилок, пока ничто не укажет, где мы когда-либо были.


Однако бомбовый кетч, хотя и неуклюжий, был в то же время крепким. Корабль раскачивался, как прочная игрушка, поднимаясь на каждой волне, и с каждым подъемом трепетала надежда. Может быть, мы смогли бы переждать это. Мы ныряли в корыто, вода переливалась через него, а потом мы всплывали, усталые киты.


Без какого-либо четкого объявления о наступлении рассвета наше окружение постепенно посветлело, видимость постепенно распространилась до кончика бушприта, а затем и за его пределы. Свинцовые моря неслись рядом, и мы, пошатываясь, взбирались на склоны огромных водянистых холмов, чтобы полюбоваться соленым туманом, прежде чем спуститься в более темные долины. Я взял карту, но не было никакой возможности определить, где мы находимся. Мой смутный план состоял в том, чтобы вернуться в Кап-Франсуа, доставить сокровища и пленников, а затем просто уехать. Не задерживаться в Париже, не разыгрывать из себя дипломата. Я покончил с великими делами, и мне понадобилась тысяча лет, чтобы загладить травму, которую я нанес своей семье.


Я бы все равно нашел для нас место, где никогда ничего не происходило.


“Гарри справится?” Я спросил Астизу, когда посетил ее.


“Он болен, но его желудок опорожнился”. Она выглядела такой же измученной, как и я. “Он даже не знает, кто он, Итан. Плен, разлука, война”.


“Какую жизнь я ему подарила. Прости меня, Астиза”.


Она выглядела обреченной, видя то, чего не мог видеть я. “Мы не можем отвезти сокровище на Сан-Доминго”.


“Я обещал черным”.


Она покачала головой. “Сокровище проклято. Посмотри на эту бурю. Оно принесет им больше вреда, чем пользы. Оно было зарыто в той скале не просто так ”.


“Ты говоришь, что каждое сокровище проклято”.


“Разве это не так?”


“Мы не прокляты быть бедными. Я в это не верю”.


“Что, если мароны не хранили сокровище, а избавлялись от него? Что, если бы они сочли его злым? Что, если они отправились в ту пещеру, зная, что не смогут выбраться, просто чтобы спасти свой народ?”


“Нет. Их унесло течением”.


“Сокровище должно отправиться в Мексику”.


“Мексика! Больше нет ацтеков, только испанские правители, более жестокие и алчные, чем французы и британцы вместе взятые. Слишком поздно ”.


“Мы заключили дьявольскую сделку. Эзили - обманщица, Итан”. Это было подозрение одной женщины по отношению к другой.


“Мы доберемся до порта, и это будет так здорово”. Я старался говорить увереннее, чем чувствовал на самом деле. “Мы проходили через худшее, помнишь?”


“Только не с ребенком”. Она прикусила губу.


“Когда-нибудь эта буря должна будет пройти”.


И чудесным образом это произошло.


Сначала в облаках образовался разрыв, и вниз хлынул свет, раздвигая границы того, как далеко мы могли видеть.


Мы плыли в атмосфере, в которой граница между морем и воздухом была нечеткой, в тумане из взбитых брызг и пены. Мы дышали туманом. Мы ощущали вкус соли, тяжелой, когда поднимались по покрытым водой склонам, и невесомой, когда падали вниз. Наша вселенная была вздымающимся океаном.


Но по мере того, как свет становился шире и ярче, ветер начал резко стихать. Перемена была жуткой. Вой такелажа стих, как будто нестройный оркестр взял антракт. Пеле по-прежнему кренилось и погружалось в хаотичное море, но теперь звук был похож на шлепанье провисших канатов о дерево, скрип раствора о снасти, стон корпуса и плеск хлюпающей воды.


Над головой появилось Голубое небо.


Чернокожие и французские моряки, пошатываясь, стояли и в изумлении смотрели вверх. Мы получили отсрочку! Во всех направлениях простирался дюнный пейзаж вздымающегося моря с белыми прожилками воды. Соли было так много, что даже когда мокрое дерево блестело, корабль казался пыльным. Маленькие ручейки бежали вверх и вниз по планширям, и в воздухе все еще стоял густой запах. Однако через несколько минут буря превратилась в странное затишье.


Было ли это божественным вмешательством? Ответил ли Бог католикам? Нашла ли Астиза правильную молитву? Присутствовала ли Эзили и помогала ли ей?


Джубал повернулся, оглядываясь по сторонам. Никакой земли не было видно, только стена облаков на расстоянии нескольких миль во всех направлениях, вздымающаяся в небо. “Это очень странно”.


“Это как оказаться в колодце”. Астиза смотрела на высоту в тысячи футов на этот голубой купол неба.


“Это спасение”, - попытался я. “Сокровище не проклято, оно благословлено. Если когда-либо и было знамение от Бога, то это оно, ты так не думаешь?”


Наш кеч раскачивался, как взбесившаяся колыбель, смятенные моря раскачивали его то туда, то сюда. Мужчины перекрестились.


“Я слышала об этом”, - обреченно сказала Бриенна. “Ложное затишье”.


“Чудо”, - настаивала я с большей решимостью, чем чувствовала. “Мы должны ответить на это милосердие своим собственным. Когда волны утихнут, мы разведем огонь в корабельной печи и приготовим что-нибудь горячее для всех, даже для выживших Мартеля. Джубал, раздели команду на три смены и дай немного поспать. Когда шторм полностью утихнет, французские моряки смогут осмотреть достопримечательности, и мы проложим правильный курс. После такого ветра звезды сегодня ночью будут яркими; мы сможем ориентироваться. Давайте свяжем то, что болтается, выбросим мертвых за борт и приготовимся снова поднять устойчивый парус. Астиза, подай Гарри еду. ”


Люди начали делать то, что я предложил. Четверо головорезов Мартеля были мертвы от ран и переохлаждения. Их без церемоний сбросили в море, и они затонули у нас в кильватере.


Я проверил ниже. Мой заклятый враг все еще дышал, и он открыл глаза, чтобы одарить меня усталым, злобным взглядом. У Ворона и его спутников тоже были глаза-буравчики.


“Что случилось с ветром?” Спросил Мартель.


“Она ослабевает”.


“Что это значит?”


“Ты проиграл, Мартель”.


Его голова фаталистически поникла. “Вода”.


Я дал ему немного, и потребность в доброте заставила меня усомниться в собственном инстинкте мести. Должен ли я действительно отдать его Дессалину? Но он планировал отправить меня пленником во Францию, не так ли?


Я вернулся наверх, размышляя.


Корабль стал еще более неуклюжим без сильного ветра, поэтому я спросил Бриенну, каким парусом рискнуть. Парусина выровняла бы наш крен и начала давать нам ощущение командования.


Он огляделся. “Никаких, месье”.


“Конечно, стаксель помог бы, не так ли?”


Он указал. Облака за нашей кормой стали намного ближе, в то время как те, что были на носу, удалялись. “Это то, чего я боялся. Мы просто оказались в эпицентре шторма”. Источник света удалялся от нас, наш корабль дрейфовал от одного края к другому. Небо потускнело, как будто Всемогущий опустил занавес. “Это было не чудо, месье, а жестокость. Мы не прошли через бурю. Мы в ее середине”.


А затем, с удвоенной силой, буря разразилась снова.


## Глава 43


Теперь ветер усилился выше всяких разумных пределов, и видимость исчезла вместе с надеждой. Дождь и брызги смешались в некое подобие супа, в котором можно было почти утонуть, а моря напоминали гребни гор. Они разразились громом, который соперничал с непрерывным трубным ревом небес, и зеленая вода обрушилась на Пеле, словно желая поглотить нас. Корабль пошатнулся, кончики мачт описали огромные дуги, а вес раствора удерживал нос корабля под водой в течение мучительно долгого погружения. Затем мы, пошатываясь, снова всплывали на поверхность, вода стекала с нас, и каждый водяной удар сдирал части нашего судна, как безжалостный скрежет. Лодки, бочки, тросы и пушки сломались и исчезли. Я боялся, что запасы бомб внизу оторвутся и будут кататься, как шарики, пока удар и искра не приведут их в действие, разнеся нас на куски. Я ждал, что лопнут канаты, порвутся цепи, унесут якоря. Мы мчались по Карибскому морю, используя только навесы из хлопающей парусины, преодолевая волны, как салазки, перед лицом ужасающе неумолимой силы.


Я вцепился в штурвал вместе с капитаном Бриенной и Джубалом. “Я думал, худшее позади”.


“Ураганы - отличное колесо, а мы просто перешли с одного обода на другой. Теперь будет еще хуже”. Он указал. “Мы слишком неповоротливы”.


Я посмотрел на ступку. Ее дуло превратилось в котелок, из которого выплескивалась морская вода. Пели был опасно неуравновешен. Огромная пушка ударялась о палубу каждый раз, когда мы кренились, доски вздувались, а швы расходились. Корабль поворачивался не так, как предполагалось, и двигался не так, как планировалось.


“Что мы можем сделать?”


“Все сопряжено с риском. Подожди, я думаю”.


Итак, кроме нас, стоявших у штурвала, все остальные отступили вниз. Мы целый час брели, покачиваясь, во мраке, бревна стонали, когда волны становились все выше.


Затем решение было принято за нас. Джубал указал. “Прибой!”


Я прищурился. Компас вращался так бешено, когда мы взбрыкивали и ныряли, что я понятия не имел о нашем истинном курсе или о том, рядом с какой землей мы могли быть. Но сквозь миазмы я мог разглядеть угрожающую белую линию на каком-нибудь подветренном берегу, обозначающую риф, утес или пляж. Мы должны были обойти его, иначе потерпели бы крушение, но ураган безжалостно подталкивал нас к катастрофе.


Я повернулся к Бриенне. “Можем ли мы оторваться от суши, поплыв против ветра?”


“Кливер мог бы это сделать, но только если у нас не такой тяжелый нос. Мы не можем плыть так близко к ветру, как нам нужно. Раствор - это жернов ”.


“Я думал, ты сказал, что это слишком опасно, чтобы от него избавиться”.


“И сейчас слишком громоздко этого не делать. Нам нужно рубить или пилить”.


“Я приведу людей!” Джубалу пришлось прокричать это в нескольких дюймах от моего уха. Такова была ярость шторма.


“В моей каюте есть плотницкий шкафчик”, - проинструктировала Бриенна.


Джубал спустился на главную палубу. Я, пошатываясь, добрался до капитанской каюты и объяснил Астизе, зачем я достаю топоры и пилы. “Мы собираемся избавиться от миномета”.


Она кивнула, одной рукой прижимая к себе вялого Гарри, а другой держась за ребро корабля. Она сидела, свесив ноги на палубу, чтобы не упасть, когда судно раскачивалось по кругу, мои жена и сын были физически больны. Пол был усеян разбитой керамикой, сброшенными капитанскими шляпами и жестяным горшком, который, переваливаясь с борта на борт, гремел, как игрушечный. Кормовые иллюминаторы были затемнены водяными пеленами. Рев волн здесь был подобен грохоту прибоя в морской пещере.


“Выброси сокровище, Итан. Это облегчит нам задачу больше, чем раствор”.


“Мы не можем выжить на суевериях”. Я не собирался отдавать добычу, только не после того, что мы все пережили. Я посмотрел на своего сына, наполовину потерявшего сознание. “Мы просто катаемся на слонах, Гарри!”


В ответ он прижался лицом к груди матери.


Отбросив страх, что мы все обречены, я схватил охапку инструментов и спустился вниз. Трюм был почти черным, освещенным одной бешено раскачивающейся лампой. Вода просачивалась сверху и бурлила из трюмов внизу, распространяя нечестивую вонь нечистот и блевотины. Шум был менее катастрофичным, но движение вслепую было ужасающим; палуба опускалась, как будто левитировала, а затем кренилась, чтобы хлопнуть, как взбрыкнувший бык. Мне пришлось надавать пощечин нескольким людям Джубала, чтобы вывести их из состояния кататонической паники.


“Мы собираемся избавиться от миномета!” Люди начали подниматься с трудом, неуверенно, держась за балки палубы над головой.


Я обратился к матросу. “Кто корабельный плотник?”


Он указал на пожилого мужчину, скорчившегося в полумраке.


“Пошевеливайся! Покажи нам, где использовать эти топоры и пилы, или мы все утонем”.


“Это большая пушка, которую трудно передвигать даже в сухом доке”, - пробормотал плотник.


“Если мы вырежем кегли, то сможем перекинуть его за борт, рассчитывая время броска”.


“Приятный трюк, если ты сможешь им управлять, и катастрофа, если не сможешь. Если он ускользнет, он раздавит корабль, как сапог свадебный торт”.


“И если он останется на месте, то потянет нас вниз, как якорь на воздушном шаре”.


Мы разделились на две команды. Те, кто был в одной группе, начали взламывать основание раствора снизу, изо всех сил орудуя своими инструментами над головой. Другие подползли к рубке и распилили орудийное основание с открытой палубы наверху, привязавшись к тросу, который мы протянули от грот-мачты к бушприту, чтобы удержать людей на борту, когда волны омывали палубу.


“Быстрее, быстрее!” Я крикнул им, когда они поднимались по лестнице наружу. “Мы приближаемся к рифу! Но приурочьте финальный выпуск к волне, когда мы сможем безопасно перевернуть монстра. ”


“Месье Гейдж, а как же мы?”


Это был Мартель, закованный в цепи в трюме, куда его заперли бывшие рабы. Теперь он казался более бдительным и указал на своих товарищей.


“Просто держись от нас подальше”.


Он поморщился от боли в своих ранах. “С большей помощью дело пойдет быстрее, а четверо моих людей все еще достаточно здоровы, чтобы работать. Посади меня на цепь, как собаку, если хочешь, но, ради всего святого, будь мужественным, чтобы спасти своих жену и сына ”.


Я колебался. Я доверял Леону Мартелю примерно так же, как страдающий артритом граф должен доверять покладистой кобылке жены, которую он купил на неправедно полученное наследство, но время было дорого. Каждая сэкономленная секунда на снятии железа с носа давала нам больше шансов уйти от подветренного берега. У меня были пистолет и нож, а у него и его негодяев - нет.


“Не оставляй нас здесь тонуть, американец!” - добавил один из его людей.


Что ж, некоторые ублюдки были мертвы, другие ранены, и из всех выбили дух.


Итак, я разблокировал четырех самых здоровых, включая Кроу. Они плакали от благодарности. “Вы выбрали так, как сделал бы святой”, - заверил Кроу.


“Тогда работай, чтобы спасти свою жизнь и нашу. Скалы рядом”.


Стук молотков и скрежет стали более неистовыми. Я повернулся, чтобы присоединиться к остальным на палубе.


Но я ведь обещал Мартелю роковую встречу с Дессалином, не так ли? Последнее, чего хотел этот ублюдок, - успешного завершения нашего путешествия. И единственный способ, которым его приспешники могли получить свободу и сокровище, - обречь на смерть всех нас, как они полагали. Все это я понял позже. Они составили заговор с отчаянием приговоренных.


Итак, меня ударили дубинкой сзади.


Я упал и заскользил, ошеломленный, брелок с ключами выпал из моих пальцев. Кто-то схватил его, и я услышал скрежет отпираемых цепей. Я перекатился и попытался выстрелить, но мой пистолет намок и щелкнул бесполезно. Раненый негодяй, пошатываясь, двинулся на меня, и топор опустился мне на голову. Я дернулся в сторону как раз вовремя. Оружие с грохотом ударилось о палубу, застряв, что дало мне время подняться и вонзить нож в ребра ублюдка. Я думаю, это был Канюк. Он ахнул, напрягся и упал.


Все происходило в неловкой замедленной съемке из-за тошнотворного покачивания палубы. Другие члены банды, игнорируя меня, ползли вперед, лихорадочно открывая сейфы и набивая карманы сокровищами.


Где был Мартель? Я выдернул топор из половиц, держа окровавленный нож в другой руке.


Француз полз в противоположную сторону, направляясь к корме. К его лодыжке все еще был прикреплен кусок цепи, который волочился, как хвост ящерицы. Пытался ли он спрятаться?


Нет, он схватил топор. С ужасом я понял, что он собирался сделать.


“Леон, остановись!”


Он обернулся, глаза затравленные, губы искривлены в усмешке. “Милосердие всегда глупо”.


“Если ты не будешь управлять кораблем, мы погибнем!”


“И если я это сделаю, я все равно умру, но медленно и с большой болью, ради долгих, жестоких удовольствий гаитянских повстанцев. Прощай, Итан Гейдж. Я рискну с морем.”


Он протиснулся в отсек, где тросы штурвала вели вниз, к шкивам и натянутому рулю.


“Нет!” Закричал я. “Там отмель ...” Я отчаянно пополз за ним.


Возможно, его план, если таковой у него был, состоял в том, чтобы погрузить судно в такой хаос, чтобы его собственные люди смогли вернуть корабль.


Скорее всего, он просто хотел прихватить нас с собой.


“Я не позволю тебе убить мою семью!”


“Ты убил их, бросив мне вызов”, - крикнул он. “Ты убил их, позволив своей жене застрелить меня. Я, Мартель, твоя единственная надежда”.


Я метнул нож, но он был слишком далеко и намертво застрял между канатами колеса. Лезвие отскочило от дерева, не причинив вреда. Я бросился с топором, но не смог вовремя дотянуться до него. Он взмахнул топором, кряхтя от боли, и перерубил один из тросов руля. “За Бонапарта!”


Веревка и без того была тугой, как струна клавесина, натянутая под безжалостным натиском океана. Теперь она щелкнула, как кнут, хлестнув его при этом. Его подбросило, как игрушку, слышно, как хрустнули ребра, и он ударился о провисшие тросы внезапно ставшего бесполезным руля, злорадно удовлетворенный. Мартель взглянул на палубу, где ждали мои жена и сын.


Мы мгновенно потеряли рулевое управление. Корабль развернуло, и все упали, крича, когда поняли, что мы заблудились.


Если бы мы не могли контролировать свою ориентацию на волне, незакрепленный раствор мог бы привести к катастрофе.


“Увидимся в аду, Гейдж!”


Я схватился за трап, чтобы подняться на квартердек и крикнуть предупреждение. Шторм был катастрофическим, когда мы развернулись. Я смутно видел перед собой Джубала и его товарищей, цепляющихся за опору, и каждая волна, каскадом обрушивающаяся на палубу, смывала с нее щепки. Миномет сильно раскачивало, его основание шаталось. Но вместо того, чтобы осторожно наклонить его, мы создали опасность в одну тонну. Теперь корабль разворачивался бортом, полностью потеряв управление. Капитан Бриенна вцепилась в штурвал, глядя на меня с ужасом.


“Что ты наделал?”


“Это был Мартель”. И затем, крикнув вперед: “Джубал! Не расшатывай раствор! Вернись!”


Мой друг услышал свое имя. Он подтянулся по веревке к мачте, зажав одно ухо.


Весь кетч начал крениться. Мы продвигались боком к морю. Поднялся чудовищный гребень, водный собор, и поскольку теперь мы были на дальнем краю шторма, водянистое солнце бросало лучи света на хаотичное море. На мгновение гребень волны засветился зеленым, как изумруд.


Затем он оборвался, взорвавшись пеной, и устремился вниз, как горная лавина. Джубал схватился за мачту как раз вовремя. Я ухватился за люк.


Ударил бурун.


Мы развернулись совершенно боком, мачты были параллельны морю, и свет исчез. Мы были под водой, или, скорее, задыхались в матрасе из пенопласта, тонны и тонны морской воды бились так, словно хотели погнать наше судно на дно.


Даже находясь под водой, я услышал треск, когда ступка с наполовину перерубленными штырьками отломилась. Она оторвалась от палубы и упала за борт, камнем нырнув на дно. Неровная рана в палубе отмечала то место, где она была раньше.


Вода хлынула через внезапную брешь и хлынула в корпус. Кроме того, орудие сломало стойки, удерживающие фок-мачту, так что она перевернулась, канаты задергались, как танцующие змеи.


Такелаж корабля был сломан, и всякая надежда управлять судном исчезла.


Несколько спутников Джубала и французских моряков исчезли в море вместе с ружьем, утянутые под воду веревкой, к которой они были привязаны.


Чудесным образом балласт "Пели" сработал, и мы снова встали вертикально, пошатываясь. Затем еще один треск, как при падении дерева в лесу, и грот-мачта перевернулась. Ударила широкая бортовая волна, и мачту и моего черного друга смыло, как плавник.


Я снова посмотрел на колесо. Оно тоже исчезло. Бриенна тоже.


Когда вода хлынула внутрь, потеря раствора привела к прямо противоположному эффекту, которого мы ожидали. Судно накренилось на нос еще более вяло, чем раньше, и бесцельно качалось в море, как кусок плавника. Угол наклона палубы увеличивался по мере того, как судно начинало тонуть.


Я пополз к капитанской каюте, преодолевая прибой.


Все было потеряно, и теперь оставалось сделать только одно.


Я должен был спасти Астизу и Гарри.


## Глава 44


Это был нелегкий подъем к каюте "Пели". Мы были полностью во власти моря, нас несло к рифу, и теперь каждый человек был предоставлен Богу и славе. Сейфы были разбиты, великолепные артефакты Теночтитлана отчаянно цеплялись за них, как талисманы утопающих, или рассыпались, как морские раковины в прибое. Мой собственный разум затуманился от ярости. То, что Наполеон Бонапарт сам привел в движение эту катастрофу, как утверждал Мартель, - что он использовал мою семью и меня как марионеток, - выходило за рамки обычного политического расчета. Я провел почти год, стремительно приближаясь к этой катастрофе в погоне за древними безделушками, которые были не более пригодны для создания настоящих летательных аппаратов, чем каракули в сумасшедшем доме. Мой сын был похищен, и его разум, вероятно, травмирован. И все это ради дальнейших безумных целей вторжения в Британию?


Безумие!


Сейчас я мог сделать то, что пытался с самого начала, - спасти свою семью.


Защелка в каюте была сломана, и ее дверь хлопала. Я проплыл мимо нее в хаотичную пещеру, в которую превратилась каюта, залитую водой и сломанной мебелью. Ярус кормовых иллюминаторов был наполовину разбит, осколки стекла скользили в морской воде. Было плохо видно. “Астиза!”


“Держу Гарри на руках! Что случилось? Все перевернулось!”


Я увидел ее у койки Бриенны с порезанным лицом. “Ты ранена”.


“Боюсь. Мы идем ко дну?”


“Мартель перерезал трос руля. Мы не более чем обломки плавника ”.


“Я люблю тебя, Итан”. Она сказала это, находясь в нескольких ярдах от него. “Ты сделал то, что считал лучшим”.


Я цеплялся за эту мысль, как за переборку, но у меня были более неотложные дела, которые нужно было сказать, по крайней мере, я так думал. Подтверждение моей любви к ней могло прийти позже.


Так же и мы просчитываемся.


Тусклый свет становился все темнее, и я мог видеть вздымающуюся за кормой гору воды, волну все выше и выше, зеленую и стеклянную, с прожилками пены, фактически самую большую волну, которую я когда-либо видел. Она заполнила вид из окон. Затем она заполнила небо.


“Мачты исчезли. Нам нужно выбираться. Может быть, нам удастся найти крышку люка или решетку, чтобы всплыть. Поблизости есть риф, что, вероятно, означает сушу ...”


Хижина взорвалась.


Разбойничья волна ворвалась в последнее окно, вытолкнув воздух и отбросив меня к доскам. Каюта наполнилась морем, пена кипела у потолочных балок. Затем океан высосал меня, когда я попытался ухватиться, цепляясь за свои уставшие пальцы. Я хватал ртом воздух, погрузившись по шею в бурлящую воду. Где были мои жена и сын?


“Астиза!”


Буря ответила мне.


Пели переворачивался, палубы превращались в стены, и я карабкался по его полу, как по лестнице, прыгая к окнам в обломках кормы. Стойки свисали, как оборванные ленты. За ней была водная пустыня, которая высосала мою жену и сына.


Я не колебался. Я прополз через него, встал на корме и смотрел, как бесполезный руль поднимается из моря и хлопает крыльями, как сломанная китовая двуустка. Затем я нырнул так далеко, как только мог. Мне удалось забраться на заднюю часть гребня, пытающегося похоронить корабль, что означало, что вместо того, чтобы быть утянутым под воду тонущим судном, я успешно отбивался в нескольких ярдах от него, отбиваясь от всасывания исчезающего кеча. Даже когда моя голова была над водой, дышать было трудно; граница между морем и воздухом была нечеткой. Я дико озирался по сторонам. Где была моя семья?


Что-то толкнуло меня, и я судорожно ухватился. Это был корабельный штурвал, скромный поплавок, но достаточно деревянный, чтобы не дать мне утонуть. Я цеплялся, как котенок енот за свою мать - мой корабль, мое сокровище, мои друзья и моя семья исчезли. Вес, мощь и холод бурлящей морской воды казались невероятными.


Я думал, что Пели тоже исчез, но нет; на границе видимости он снова поднялся, как всплывающий айсберг, подхваченный волной, несущейся к той зловещей белой полосе, которая отмечала риф или пляж. Был ли Мартель все еще на борту? Его разбитая корма поднялась к небу, остальное все еще находилось под водой, и всю массу судна швырнуло вперед на волне, как будто выстрелили из пращи. Затем комель с грохотом обрушился, и раздался еще больший грохот, когда тысячи тонн древесины ударились обо что-то твердое, щепки дуба и коралла взлетели в воздух, как разорвавшаяся граната.


Судно распалось после столкновения с рифом. Обломки были унесены ветром.


“Итан!”


Я закружился в воде. Астиза! Она поднялась на вершину волны, прижимая к себе то, что, должно быть, было Гарри, а затем скрылась из виду во впадине на другой стороне.


Брыкаясь и держась за сломанное колесо, я поплыл туда, где, как я предполагал, должна быть она, быстрее, чем думал, что это возможно.


На долгую минуту я подумал, что снова потерял ее в этом хаосе, а потом дождь расступился, и я увидел ее волосы, похожие на завитки морских водорослей, играющие на воде, когда она изо всех сил пыталась всплыть.


Я рванулся к ней. Она исчезала под волнами, затем снова всплывала в усталой борьбе. Я продолжал бояться, что она утонет навсегда, прежде чем я смогу добраться до них двоих.


Но нет, у меня получилось! Я схватил ее за волосы и притянул к себе. Пока она хрипела и кашляла, я грубо схватил Гарри. Я боялся, что мальчик мертв, но он моргнул от моего пожатия и выплюнул морскую воду. Он был в шоке.


Совершенно неуместно, что на шее Астизы был золотой кулон, подаренный нам Наполеоном, окруженный лавровым листом. Возможно, это и было проклятием! Я сорвал его с нее и уронил в море.


У меня на шее все еще висело увеличительное стекло для изумруда, который я проглотил.


Мы втроем цеплялись за обломок колеса, но теперь наш вес увеличился почти вдвое. Дерево просело, и мы тонули вместе с ним, море сомкнулось над нашими головами.


Астиза ослабила хватку, и мы снова всплыли, Гарри и меня несло за штурвал, а моя жена металась в судорогах.


“Нам нужно больше дерева!” Закричал я. “Вот! Спасение!” Одна из мачт корабля покатилась во время бури, как бревно.


Она ахнула и снова обессиленно поплыла ко мне. Когда она схватилась, мы снова утонули, и я решил отпустить ее. Но когда я попытался, она настойчиво толкнула Гарри и руль в мою сторону и отпустила их сама.


Мы всплыли на поверхность.


“Итан, ты сильнее. Держись”.


“Ты тоже возьми это!”


“Мы трое не поплывем”. Она закашлялась. “Мои силы почти на исходе. Держи Гарри, и мы оба поплывем к мачте”.


“Тогда ты садишься за руль!”


Она покачала головой. “Гарри это нужно. Я больше не могу нести его, Итан. Я угасаю ”. Она уплывала вне моей досягаемости. “Оставь дрова и нашего сына”.


“Иди сюда! Я помогу тебе плыть!”


“Не смей позволить ему утонуть”. Ее глаза остекленели, но тон оставался настойчивым. “Ты не должен отпускать его, Итан. Теперь он на твоей ответственности”. Она делала плавательные движения, но они были слабыми. Она почти барахталась в волнах, пытаясь сделать вдох. В моем изнеможении она была за тысячу миль от меня.


“Сюда!” Я не думаю, что она услышала меня, потому что я всхлипнул, и у меня самого не было сил догнать и ее, и мачту. Гарри хрипел, наполовину наполненный водой, и руль казался совершенно неподходящим. Я оглянулся. Волны на рифе были близко, яростные, они обрушивались вниз, выбрасывая огромные облака пены. Выживет ли кто-нибудь из нас, пересекая эти отмели? Нам нужна была мачта! Волна накрыла нас с Гарри, толкая вниз, и я брыкался, пока, наконец, обломок колеса не помог нам подняться.


Мачта подкатилась ближе.


Где была Астиза?


Там, на зыби.


Я видел, как волна подняла ее, как будто она выплыла на свободу от наших страданий, ее прекрасные черные волосы обрамляли зеленую воду, как морской веер. Когда ее голова скрылась под поверхностью, волна продолжала поднимать ее все выше, выше, выше, так что на мгновение я увидел все ее тело, подвешенное, словно запечатленное в стекле, подсвеченное водянистым солнцем, силуэт, который заставил меня страдать от тоски, сожаления и стыда. Ее ноги, ее платье, отливающее зеленым янтарем.


В волне было что-то еще, темное пятно прямо под поверхностью. Я понял, что это был наш водолазный колокол, похожий на намокшую пробку. Когда грот-мачта перевернулась, она, должно быть, свободно плавала.


Затем Астиза скользнула на заднюю сторону волны и исчезла.


“Астиза!” Это был хрип, а не крик. Мы с Гарри снова нырнули под воду, собираясь последовать за его матерью. У меня хватило сил на последний взлет, я вырвался, колесо начало ослабевать.


Лес, наша последняя надежда, ускользнул.


Итак, мы затонули в последний раз. Мы тоже были обречены.


А потом что-то схватило и потянуло, сильное, как рука Посейдона.


Мы вынырнули из воды, и нас швырнуло на мачту. Меня вырвало, я пытался глотнуть воздуха. “Держись, белый человек!” Это был Джубал. Он цеплялся за бревно и зацепил нас. Я просунул руку под веревку, и когда Гарри пригрозил выскользнуть, негр схватил его и притянул моего мальчика к своей груди, а другой рукой вцепился в мачту, как приваренный. Нет, он был связан; он привязал себя к дереву.


“Астиза?” Это было просто замешательство. Я уже почти закончил.


“Держись!” И тогда настала наша очередь взлететь ввысь, все выше и выше, невероятно высоко, поднимаясь на гребне буруна, как будто грот-мачта "Пеле" сама превратилась в летательный аппарат. Нас с невероятной скоростью швырнуло вперед, к тому, что находилось за этой белой линией, а затем мы упали, когда она оборвалась. Мы стремительно падали вниз, словно преодолевали водопад.


Гром, когда волна ударилась и разбилась о коралл, вся мачта ушла под воду. Мы налетели на риф и заскользили. Я цеплялся инстинктивно, а не из чувства юмора, пока мы катились.


Затем каким-то образом мы оказались за его пределами, поднялись вертикально в воздух, чтобы сделать еще один мучительный вдох, и понеслись к пляжу, где песок был почти черным. Бревно опустилось на мель, его начало засасывать обратно, а затем ударила еще одна волна, и мы погрузились еще глубже. Вода била ключом, песок заполнял все отверстия, и я не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь и что делаю.


“Отпусти!” Джубал был по пояс в воде и дергал, чтобы освободить меня от веревки. Я выбрался наружу, избитый. Гарри повис на руке Джубала, как мертвый. Вид моего сына был единственным, что поддерживало меня, поэтому я встала, пошатываясь в бурлящем прибое, а затем мы неуклюже поплыли к берегу. Мачта преследовала нас, словно для того, чтобы сбить с ног после того, как спасла.


Я упал, и он ударился, но меня просто отбросило дальше к берегу. Я ползал в пене, пока деревянная перекладина откатывалась от меня.


Последняя волна унесла меня достаточно далеко, чтобы я выбрался из моря. Я пополз вверх, как черепаха.


Я был на твердой земле.


Я оглянулся на ту ярость, которую мы пережили. Риф представлял собой бурлящие волны, а вода между ним и берегом - суп из пены. За ним простиралось измученное море, некоторые волны были освещены солнцем и светились зеленым и синим, а другие были затенены темными облаками и серыми, как железо. Мое тело болело так, словно по нему били дубинкой. Я был наполовину слеп от соли, покраснел от порезов и царапин и лишился воли.


Я тоже был жив, и этот факт привел меня в ужас.


Потому что это означало, что я все еще был в достаточном сознании, чтобы осознать, что Астиза, которая видела нашу судьбу, заглядывая в будущее, ушла.


## Глава 45


Я дрожал так, как никогда в жизни, от холода, изнеможения, беспокойства, печали. Гарри! Я не мог унять дрожь.


Я рассеянно огляделся. Там лежала огромная неподвижная фигура, почти такая же темная и массивная, как морской лев. Это был Джубал, лежавший на боку на пляже.


Песчаный вихрь превратился в горизонтальный град, который жалил, как насекомые. Я не мог ни стоять, ни даже нормально ползти на четвереньках; требуемая сила была выше моих сил. Поэтому я поползла к нему на брюхе, изрытая песком, страшась пустоты, которую я могла бы обнаружить по другую сторону от него.


Но нет, там был маленький Хорус, кашлявший и дрожавший, когда великий черный герой разминал ему грудь и служил человеческой защитой от ветра. Вытаращенные глаза Джубала выпучились от усталости, как камни кварца и обсидиана. Он был ослаблен, как и я, но устало улыбнулся. “Жив”.


Негр спас моего сына. И меня.


Я пополз вокруг, так что мы образовали укрытие по обе стороны от Гарри. Пляж был покрыт темным вулканическим песком. Всего в нескольких ярдах позади нас грохотал горный прибой, но я не мог смотреть на это. Я боялся, что она может выдать труп моей жены.


Итак, мы трое потеряли сознание.


Когда я проснулся, день клонился к вечеру. Солнце скрылось за черными облаками на западе, где, как я предположил, прошел ураган, но небо на востоке прояснялось. На море царил настоящий хаос, и я окоченел от холода в этом тропическом климате. Нас занесло песком, а прибой выбросил на наш берег столько огромных белых сугробов пены, что казалось, будто выпал снег. С пальм была снята большая часть их листьев. Ни одна птица еще не осмеливалась летать. Мир был прочесан.


Застонав, я сел. Я чувствовал себя полностью опустошенным: без сил, эмоций, цели. Я руководил катастрофой. Я потерпел неудачу в том, что, как я теперь понял, было единственной важной задачей в моей жизни: любить и быть любимым, и сохранять эту любовь всеми возможными и необходимыми средствами.


Мамбо сказала, что любовь - это основа веры.


Моя жена ушла ради драгоценностей и славы, тщеславия из-за моей значимости, подталкивания мировых дел. Она заподозрила свою судьбу, когда мы впервые пересекли Атлантику. Мы пытались направить судьбу в другое русло. Тщетность.


И все же в конце концов она отправилась со мной на Пели, не сказав ни слова страха. Почему-то она думала, что это спасет Гарри. Почему-то она все еще любила меня, сказала она. Я с удивлением вцепился в эти слова.


Мне потребовалось некоторое время, чтобы заставить себя, прищурившись, оглядеть пляж. Да, там были тела.


Ни одна из них не была похожа на женщину.


Джубал тоже зашевелился.


“Не могли бы вы отвести мальчика в кустарник, пока я проверю, нет ли выживших?”


Он проследил за моим взглядом; мы оба знали, что ничего подобного не будет. Зачем выставлять Гарри перед вереницей трупов?


“Oui. Я поищу незагрязненную воду и встречусь с тобой вон у той разбитой пальмы.” Он указал, и я кивнула. У меня тоже был ватный рот.


Я встал, согнувшись, как старик, и, пошатываясь, побрел туда, где у кромки прибоя валялись утопленники. За океаном волны все еще бились о риф, и на берег с Пели было выброшено тысячу обломков дерева. Их хватило бы, чтобы развести теплый костер, если бы я смог придумать, как его разжечь.


Я потрогал свою грудь. Увеличительное стекло все еще висело у меня на шее.


Может быть, завтра, если выглянет солнце.


Удивительно, как быстро мы начинаем думать о будущем, даже потерпев поражение от прошлого. Мы смыкаем ряды, как римский легион, переступающий через собственных мертвецов.


Пляж был длиной в четверть мили между мысами. Я нашел пять трупов. Два черных, три белых.


Рот одного из них был сложен в подобие оскала. Это был Мартель.


Агент Наполеона казался меньше ростом и сдулся после смерти, его одежда была изорвана кораллами, обуви не было, ступни были морщинистыми и белыми. Казалось, что у нашего заклятого врага будет только один воздушный полет - скольжение вниз, в ад. Его глаза были открыты и смотрели с ужасом, как будто он видел это падение.


Но действительно ли он был орудием первого консула? Могло ли его последним поступком быть вранье о Наполеоне просто для того, чтобы помучить меня, ввести в заблуждение, что политический Прометей, с которым я был связан годами, великий Бонапарт, предал меня и мою семью ради миниатюрной модели того, что могло быть, а могло и не быть летательной машиной? Одна из игрушек все еще лежала у меня в кармане, и я потянулся, чтобы потрогать ее.


Я с ужасом ощупал цепочку. Кулон Астизы с проклятой буквой "Н" Наполеона не утонул в океане. Она каким-то странным образом вернулась ко мне в жилетку, как проклятие, от которого я не мог избавиться.


Смеялся ли Мартель прямо сейчас из Аида, забавляясь мыслью, что оставил меня ни во что не верящей?


Я оттолкнулся ногой, чтобы перекатиться через его тело. В этот момент чья-то рука высвободилась, рукав распался. Кожа была так испещрена коралловыми порезами, что на секунду я даже не заметила рисунок на внутренней стороне его бицепса. Затем это поразило меня. Я наклонилась ближе.


Это была татуировка.


На его коже была выжжена буква N, окруженная лавровым венком, знак Бонапарта, который злодей мог незаметно прижать к своему телу. Леон Мартель не солгал. Он не был полицейским-ренегатом, беженцем из преступного мира, или, по крайней мере, не только этим. Он действительно был агентом Наполеона.


Словно по сигналу Бога, я согнулся пополам, у меня скрутило живот, и я помчался вверх по пляжу, чтобы ответить на настоятельный зов природы на краю кустарника. Из меня хлынул поток отходов и морской воды, грязный поток, заставивший меня дрожать. И вот он, забрызганный дерьмом, камень, ради которого я, возможно, пожертвовал своей женой и счастьем: несчастный изумруд.


воистину проклятая.


Я посмотрел на море. Где-то на этом рифе было сокровище древней империи, и я бы оставил Джубалу решать, вести ли гаитян когда-нибудь обратно нырять, если они осмелятся. Спасение, когда море было гладким, как сапфир, а разгневанные боги были далеко. Я больше не мог этого выносить.


А мой собственный камень? У меня было сильное искушение выбросить его ногой или зарыть в песок. Его красота была горьким упреком. Но потом я подумал о своем мальчике, оставшемся без матери, и о его отце, у которого нет никакой профессии, кроме азартных игр и приключений. Какое воспитание я мог бы ему дать?


Жизнь не останавливается, и у него все было впереди. Если Астиза действительно умерла, я теперь его единственный родитель и мне придется решать, что делать дальше. Возможно, Филадельфия и квакеры помогли бы вложить в него здравый смысл, которого не было у меня. Возможно, он впитал бы мудрость Франклина, которой не было у меня. Я задолжал ему время и надежду.


Или, может быть, школа в Лондоне, где я был бы ближе к своим врагам.


Итак, поморщившись, я стер проклятый камень и тоже положил его в карман, решив продать в качестве доверительного фонда для моего сына.


Я должен оставаться обездоленным, чтобы напоминать себе о отбросах мечтаний. Я должен посвятить себя чему-то большему, чем моя собственная отставка.


Я должен был найти мрачный смысл в катастрофе.


Итак, я прихрамывал, чтобы встретиться с Джубалом и Гарри.


“Папа!” Ни один крик не радовал мое сердце больше, чем то, что он, наконец, узнал меня и нуждался во мне. Он цеплялся за меня, как маленькая обезьянка, всхлипывая по причинам, которые сам до конца не понимал. Наконец он спросил, что должен был: “Где мама?”


Трупа не было. Я видел водолазный колокол и другие обломки. Но и разумной надежды тоже быть не могло. “Плыву, Гор”. У меня не хватило духу сказать ему, что должно быть правдой.


“Она не придет?”


Я вздохнул. “Я надеюсь, что она спаслась где-нибудь в другом месте. Мы будем молиться за это, ты и я, потому что ей бы этого хотелось”.


“Мне холодно, и я боюсь океана”.


“Пока мы в безопасности, а завтра найдем помощь”.


“Я скучаю по маме”.


“Я тоже, больше, чем я считал возможным”. И так мы плакали, объединенные трагедией. “Я скучал по тебе, больше, чем ты думаешь”.


Мы спали как могли, ночью ветер постепенно стих, а на следующее утро ярко светило солнце, и птицы летали над опустошенным лесом. Море значительно успокоилось и, к счастью, засосало тела обратно из поля зрения. От оставшихся товарищей Джубала, включая Антуана, мы не увидели никаких следов.


Значит, я убил и их тоже.


Я все еще дрожал, боясь, что море выдаст Астизу. Пока этого не произошло, оставалась самая жестокая надежда. Я знал, что она, должно быть, мертва, так почему же мое сердце отрицало это? Потому что в ней было что-то волшебное, что я почувствовал, когда вытаскивал ее из той первой разрушенной пушками комнаты в Александрии. Я не мог представить мир без ее света. Я наблюдал, как она тонет, но не испытал инстинктивного чувства потери, которого ожидал. Мы расстались, но я этого не почувствовал. Мне нужно было тело, а его у меня не было.


“Где мы?” Спросил Джубал.


Я посмотрел вглубь материка. В дымке возвышалась огромная гора, ее вершина дымилась. “Возможно, Монтсеррат. Я думаю, нам следует прогуляться вдоль побережья в поисках поселения или лодки. Антигуа находится недалеко, и оттуда мы сможем добраться домой.”


“Я нашел немного подорожника и кокоса. Ты голоден, мальчик?”


Взгляд Гарри был за миллион миль отсюда, но не его аппетит. “Да”.


Вот и все. Я была замужем и, по-видимому, овдовела меньше чем за год, и настолько оголена, насколько это было возможно. Мое выживание было худшим наказанием, которое я могла себе представить. Я буду видеть ее, подвешенную на последней зеленой зыби, всю оставшуюся жизнь. И все же ее дух все еще жил в нас.


Почему я почувствовал ноющую надежду?


Я посмотрела на Гарри сверху вниз. Как, что, когда я ему скажу?


И все же я была удивлена выражением его лица. Он выглядел скорее решительным, чем опустошенным. “Давай поищем маму на прогулке”. Разделял ли он мои инстинкты?


Я сглотнул. “Да”. И не найти ее безжизненное тело, молился я.


Мы поплелись по пляжу. Я рассказал Джубалу, как он может решить, возвращаться ли за сокровищем. “Астиза сказала, что оно проклято, но, возможно, только для некоторых из нас ”.


“Я спрошу Сесиль Фатиман. Она решит, что делать”.


“Будь осторожен. Я думаю, Эзили ввела меня в заблуждение”.


“Она ревнивая богиня”.


“Что ты собираешься делать дальше, Джубал?”


“Пытаюсь восстановить мою страну. А ты, Итан?”


Я молчал, глядя на восток, на водный горизонт, пока мы шли пешком. “Мартель сказал, что его послал предать меня лидер французов. Я был мальчиком на побегушках, которого втянули в смертельное задание.”


“Значит, ты должен бежать в Америку?”


“Сначала я так и думал. Но Британия, я думаю, должна устроить моего мальчика в хорошую школу. Мне нужно обеспечить ему будущее. Это единственная страна, у которой есть ресурсы, чтобы противостоять французам. Англичане наводнили Континент золотом и шпионами, чтобы подорвать диктатуру Бонапарта. Это наводит на мысль, Джубал, о моей настоящей задаче.”


“Что это?”


“Месть. Это единственное значение, которое я могу придумать. Я возвращаюсь во Францию”.


“Гарри нужен отец, Итан”.


“У него будет одна. Но сначала есть одно задание, которым я обязан миру”.


“Ты должен забыть обо всем на свете”.


“Нет. Я собираюсь выследить и убить Наполеона Бонапарта”.