Сан-Андреас умирал. Отсюда, с холма, это было отчетливо видно. Дэн хорошо знал свой город, и теперь, наблюдая с балкона за царившей на улицах суматохой, ни минуты не сомневался в том, что именно происходит. Город умирал в истерических гудках клаксонов автомобилей, бестолково мечущихся по улицам. Город умирал в паническом хлопанье дверей. В дребезжанье бьющегося стекла. Судороги. Судороги и предсмертная дрожь. Жалобно звякнул колокол ратуши - последний хрип умирающего.
Дэн стоял на балконе своей виллы. Пиджак и галстук он давно снял, сразу, как только стало ясно, что это конец. Еще днем. Две верхних пуговицы белой рубашки были расстегнуты тогда же. И закатаны рукава. Туфли и носки он снял только что, заодно чуть подкатив штанины бежевых брюк, и прохладный мрамор пола приятно холодил натертые ступни. В руке у него был стакан, на треть полный виски. Солнце, уже скрывшееся за черепичной крышей, окрасило белые дома умирающего города в теплый оранжевый цвет. Вечерний бриз взъерошил его седые волосы, и Дэн глубоко вздохнул. Было удивительно хорошо стоять вот так босиком, дышать полной грудью, изредка делая глоток из стакана. И смотреть на город.
На большом письменном столе стояло два телефона. Тогда, днем, белый, номер которого был известен любому, звонил, не переставая. Дэн - Железный Дэн - вначале отвечал, отдавая распоряжения, успокаивая и разнося в пух и прах, а затем бросил трубку. Новенький аппарат еще долго и весело трезвонил, и он задумчиво глядел на него, затем телефон умолк, и в кабинете воцарилась тишина. Дэн встал, распахнул обе дверцы бара, и налил себе виски. Тут звякнул второй телефон - старый черный аппарат, искажавший голос до неузнаваемости. Этот номер был знаком очень и очень немногим. Дэн - теперь Папа Дэн - сел на столешницу, поднял трубку. Минуту молча слушал - его собеседник был лаконичен. Ответил лишь одно:
- Уходите.
Повесил трубку на рычаги. Посмотрел на оба телефона - белый и черный. Они были антиподами. И были нужны ему оба. Ему хватало их, что бы управлять своим городом. Белый и черный, инь и янь, две стороны одной монеты. Всегда надо помнить, что у монеты две стороны.
Дэн всегда об этом помнил. Этому научил его отец, и он следовал этом правилу всегда, даже когда был совсем пацаном. Даже в армии. Днем до одури маршировал по раскаленному плацу, а ночью продавал ворованный бензин. И когда в столице началась заваруха - вначале сражался, как положено, убивал врагов и был ранен. А затем, когда поражение стало очевидно, дезертировал. И потом, когда Пустошь поглотила столицу, и королевство распалось на города-государства, тонущие в море анархии, потом он тоже следовал этому нехитрому правилу. И установил в городе порядок.
Воздух прорезал резкий высокий гудок, над белым кубом электростанции взметнулся вверх гейзер пара. Фонари, включенные уже в преддверии ночной темноты, мигнули и погасли. Погасли и редкие квадраты окон. Сумерки быстро сгущались, в воздухе замелькали летучие мыши. Со стороны порта раздался густой, протяжный гудок. За ним еще один. И еще. "Андромеда" покидает порт. Капитан Брестон обещал ему взять всех, места на лайнере должно хватить. Команду вооружили винтовками из полицейского арсенала, он сам отдал этот приказ. Хорошо, что порт не видно с балкона, страшно подумать, что там было. Свой корабль, белостенный Сан-Андреас, раскинувшийся на зеленых холмах у бирюзового залива, он оставлять не собирался. Мраморный балкон был капитанским мостиком этого обреченного судна, и Дэн стоял на нем, широко расставив ноги.
Своих он отправил раньше. И жену, и любовницу-секретаршу. И обоих сыновей, от той и другой. Вместе с университетскими умниками. Умники просчитали все заранее, и не преминули об этом сообщить. Мол, раз в двенадцать лет Глиняная Пустошь увеличивает свой радиус на шестьдесят километров. Тоже новость. Все бабки-повитухи, которых держали за ведьм, говорили то же самое. Да он сам когда-то дрался с големами. Да, тридцать шесть лет назад. Дэн потер старый шрам на груди - тот внезапно заныл, будто к перемене погоды. И было ему тогда всего двадцать. А теперь, значит, ему пятьдесят шесть. Черт.
Шрам все ныл и ныл, виски в стакане закончился, оставив на дне лишь истаявшие до размеров градин ледяные кубики, и Дэн вернулся в полумрак кабинета. Щелкнул выключателем - безрезультатно. Вздохнул, поставил пустой стакан на стол. Подошел к угловому шкафу, где должны были быть свечи, и распахнул нижнюю дверцу. На пол вывалились два больших фотоальбома, распухших от фотографий. Дэн, кряхтя, опустился на пол. Достал из шкафа еще один альбом, за ним обнаружилась и коробка с подсвечниками и перетянутая резинкой связка красных свечей. Спички он искал уже в полной темноте.
Наконец свечи были зажжены и расставлены полукругом, и Дэн, лежа на полу, раскрыл первый альбом. Здесь были старые, пожелтевшие от времени фотографии. Пухлый карапуз месяцев шести, лежащий на животе - это он. Мама. Отец возле фургона. Вот он постарше, в матросском костюмчике. А вот первая армейская карточка - бравый рядовой с винтовкой целует знамя. Присяга, надо понимать. Дэн такого не помнил, но раз фото есть, значит, так и было. А вот армейский дружок Френки. Вместе бензин воровали. Храбро сражался, геройски погиб. Дурак. Выпустив все двенадцать патронов, положенных пехотинцу его величества, кинулся на монстров с саперной лопаткой. Двоих успел зарубить. Только без толку это все, на место одного трое приходят. А вот и Пустошь. Глиняная, потрескавшаяся, выжженная солнцем пустыня. И холмики, там, где пули настигли големов. Насчет того, что обычные пули их не берут, это все брехня. Все их берет. И пули, и снаряды. Только бесполезно это. Раз в дюжину лет Пустошь выбрасывает свои щупальца, отгрызает свой, строго отмеренный кусок, и успокаивается. Еще на дюжину лет.
Про Пустошь многое говорили. Попы в храмах - что кара эта за людские грехи. Ученые, что големы - пришельцы из других миров. Университетским умникам эта версия нравилась больше всего. Еще говорили, что это проклятие злого колдуна, и если кто-нибудь останется в обреченном городе на три дня и три ночи, то големы уйдут.
А вот и сам голем. Фотография нерезкая, смазанная. Двухметровое горилоподобное тело, и тонкая дудка морды. Мрази. Плюются шипами. Или это зубы, как некоторые говорили? Дэн вновь потер шрам, и отхлебнул из стакана. Потянул к себе другой альбом, и из него выпал коричневый бумажный пакет. В пакете были фотографии, но совсем другие. Четкие, резкие, сделанные уверенной рукой профессионала с помощью профессиональной же техники. Тут же и нарезанная пленка - негативы. Дорого он когда-то заплатил за этот конверт. Но он того стоил. Надо же, он думал, что уничтожил его. Вот Дэн и Большой Папа. Мир твоему праху, ты был плохим боссом. Дэн и Попрыгунья Джил. На лавочке в парке, между ними портфель. В портфеле автоматический пистолет с глушителем и десять тысяч кредиток. На фото этого нет, но в его памяти это отпечаталось накрепко. Да, тогда в городе еще водились наемные убийцы. Потом, когда Дэн, следуя своему правилу, подмял под себя и дневную, и ночную власти, надобность в них пропала.
Черт побери, он много сделал для этого города. Построил университет и расширил порт. В университете он торговал марихуаной. И утопил в порту Джоша, пытавшегося там же продавать героин. Построил электростанцию, на которой работали инженеры - выпускники университета. И стал монополистом на рынке электроэнергии. Он во всем был монополистом, но всегда оставлял людям возможность выбора. "Траву" в университетском кампусе можно было купить в двух местах, и по разной цене. И электрических компании было две. Конкуренция - это замечательно, когда конкурируешь сам с собой.
Дэн взял стакан и вышел на балкон. Взошла луна, осветившая умирающий город холодным светом. По улицам уже бродили големы, он видел их серые силуэты невооруженным взглядом. Оставив стакан на перилах, он вернулся в кабинет. Откинул угол ковра, нажал на одну из паркетин. С сухим щелчком открылся тайник. Дэн вынул из него большой деревянный ящик, отнес его к столу и открыл. Уверенными движениями собрал винтовку. Прикрепил сошки и прицел. Глушитель оставил в ящике. Защелкнул магазин и вышел с винтовкой на балкон.
Поставив сошки на перила, щелкнул затвором и прижал приклад к плечу. Прицелился - перекрестье скользнуло вдоль туловища голема, и замерло на широкой груди. Задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Пуля выбила фонтанчик из стены дома. Промах. Он чуть подкрутил прицел, и следующим выстрелом развалил глиняного монстра.
Патроны в магазине быстро закончились, и он притащил из подвала цинковый ящик. Он стрелял и стрелял, гильзы, вначале одиноко скакавшие по балкону, теперь покрывали его сплошным ковром, а улицы города были усеяны глиняными кучами. Он обжег руку о нагревшийся ствол, и не заметил этого.
И Пустошь отступила. Когда солнце окрасило розовым верхушки холмов, големы повернулись и ушли.