Сиромолот Юлия Семёновна: другие произведения.

Подсолнух и Яблоки

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    я никак не ожидала, что это будет услышано мной, пересказано и рассказано. Я должна предупредить только, что основные действующие лица - геи и бисексуалы. Так уж вышло. Секса и насилия почти нет, много тоски и в конце - настоящая живая надежда.

  

Подсолнух и яблоки

  
   Келли Шонесси, О Шохнесси - так произносят в этом святом краю, уроженец города Слиго, неполных тридцати пяти лет, в здравом уме и трезвой - ой, какой трезвой памяти, - сидел на берегу холодного милого моря и разговаривал с чайкой.
   Или не с чайкой - Бог их породу знает, этих огромных вблизи, настоящих гусынь морских - и таких лёгких там, между водой и небом.
   И не то, чтобы разговаривал. Но птица качалась на тяжёлой осенней волне неподалёку от берега, а Келли нарочно забрался на торчащий в прибойной полосе камень, чтобы слышать только ровный вечный шум, вдох-выдох. Так и смотрели друг на друга, одинаково тёмноглазые.
   - Ну, что, - почти беззвучно бормотал Келли, - уставилась, странница, что видела, рассказывай...
   И закрывал глаза. И думал, что слышит тонкий стеклянный голосок, но это просто плескалась вода.
   Там, под закрытыми глазами, в пятнах синих и зелёных вспышек пытался поймать ответ.
   А возникало другое.
   Это было в дороге. В долгой дороге. Достаточно долгой, чтобы понять, что с тобой говорят - но кто? Зачем? О чём...
   То и дело встречалась ему женщина в синем, с яблоком в руках. Назойливый припев, странная песня. Бывала она в платье, куртке, джинсовой рубахе до колен, брюнетка, шатенка, стриженая так, что не разберёшь... чернокожая, красивая, как сама ночь... другая - с ребёнком... и все с этими треклятыми плодами, с соком на подбородке, с огрызками в кулачках... Ни одна не заговорила с ним. Ни одна не была похожа на Сиду - и всё же это были они. Или он только их научился замечать?
   Ни слова. Сплошь знаки. Келли устал. Он приехал из такого далека, где даже имя звучало по-другому, дышал тут дождями, как в детстве, ходил по холмам и залезал на скалы, но ответа - зачем? что теперь? - не было нигде. В нём самом ответа не было.
   - Вот, птица, ты вещая, что ли? Скажи, что такое, зачем меня сюда принесло и куда понесёт?
   Скажи мне, кто ты сам, отвечала птица, или камень, или вода. Скажи мне, что ты видел, шептала Сида. Тогда я растолкую знаки, разведу занавески, покажу пути.
   Всё ты врёшь, нежить, всё ты врёшь и поёшь, и к себе в пустоту заманиваешь... Я - живой!
   Да живой, живой! Мне ли не знать.
   Тогда чего домогаешься, зачем хочешь, чтобы я опять вспоминал, как да что? Дрянь была жизнь, а ты хочешь, чтобы я снова...
   Тебе, значит, чтобы жизнь текла мёдом?
   Замолчи! Просто жить хочу. Раз уж выпросил... Но так и не понимаю - зачем?
   А тогда не спрашивал... Слушай, глупый упрямец, светлая голова. Судьбу твою разложу, словно карты, лягут они все... Так и узнаем, кто чем перевязан, кто с кем повязан.
   Гадаешь? На живых и мёртвых?
   Нет, мой коханый. Пути твои раскладываю.
   Сам смотри.
  
   Подсолнух и яблоко
  
   ...Что-то было там, шагах в ста впереди, у самой арки моста. Никакого движения, тихо - до звона в ушах. Но солдат Мосс замер, повел носом - деловито, как пес.
   - Подержи-ка! - сунул мне автомат и шагнул вперед, вынимая нож.
   Я осталась, присела на ржавое теплое железо. Что это ему вздумалось? Не хватало только, чтобы под мостом кто-нибудь сидел в засаде. Хотя - какие тут засады, ясно, что вокруг больше никого нет, даже запах бензина и шпальной пропитки выветрился. Никто тут не проезжал уже давно, а пешие Моссу не страшны. И все-таки не удержалась: встала. В высокой траве что-то шевелилось, показалась спина, обтянутая серо-рыжим, тут же пропала, послышался тяжёлый шорох. И Мосс, раздвигая гранёные стебли, пошел ко мне.
   - Что там?
   - Мертвец. Пойдем.
   - Что? Ты его...
   Солдат спрятал нож, поправил заспинный мешок.
   - А, ну тебя... Дура и есть. Столкнули сверху. Или сам бросился. Вперед!
   Я двинулась за ним, закусив губу. Ужасно - идти по заросшим шпалам в туфлях от Макса Отто. Каблуки я давно отломала, но все равно больно... Чтоб не думать о ногах, посмотрела туда, где лежал убранный с дороги труп. Ничего особенного - из травы видна была лишь прядь светлых незапыленных волос да белая узкопалая кисть в обшлаге брезентовой куртки.
   - Мосс, а кто это?
   - Не знаю. Документов нет.
   Я посмотрела наверх. У меня глазомер никудышний, да все равно - высоко.
   - Неужто насмерть?.. Ты уверен?
   - Дураку много ли надо? Не дышит, что тебе еще...
   - Я просто так... на всякий случай. Когда мы доберёмся?
   - Заночевать придётся.
   - Где?
   - Да где получится.
   Что тут скажешь? Под мостом Мосс задержался, поглядел на часы. Меня так и тянуло ещё раз оглянуться. Как же это - упал с автострады?
   По еле видным из травы столбам - прошли мы ещё километра три. Мосс шагал далеко впереди, иногда останавливался, поджидая меня, но не оборачивался. А я уже чуть не на каждом шагу спотыкалась. Хоть бы свечерело скорее! Еле дыша, я догнала Мосса. Тот крякнул и потащил с плеча мешок, присел на корточки.
   - Возьми.
   - Это что?
   - Запас. Одета ты, честное слово...
   - Это... твоё?
   - Его, - Мосс недвусмысленно ткнул пальцем в сторону, откуда мы пришли.
   - Ты... с ума сошёл? Чтобы я это надела?
   - Как хочешь. Имей в виду, я договорился тебя проводить. А тащить - найди другого. Самому мне до посёлка шесть часов ещё ходу, с тобой - хорошо, если завтра к полудню дойдём. А не переобуешься - упадешь. Ну, как, будешь ломаться или одеваться?
   - Тьфу, Мосс, а если этот... если у него чума?
   Солдат покрутил пальцем у виска.
   - Шея у него сломана! - сердито сказал он. - А это всё при нём в мешке было. Что только такой идиотке делать в посёлке?
   - Помолчи, - сказала я. - И отвернись, хорошо?
   - Не видал я вас...
   Но всё же отвернулся, сел на рельс, закурил.
   - Дай нож.
   - А?
   - Нож, говорю, дай.
   Он протянул мне нож рукоятью вперёд. Тяжелый, лезвие широкое, - таким разве что врагу промеж глаз... Платье от бедра подалось легко. Белый шёлк, ручная вышивка, - четыре тысячи триста, почти вся последняя премия - прощайте, милые... К чёрту... Я заправила остатки в джинсы, потёртые на заду, на коленках прожжёные какими-то химикалиями. Завязала потуже шнурки кроссовок. Ночью, пожалуй, будет прохладно - надела и свитер, и куртку. В рукав оказался засунут платок. Просто чёрный, без узоров - я и голову повязала.
   Мосс оглянулся и пригладил рыжие усы.
   - Ну, на человека похожа. А то в таком, - он поднял лоскуты бывшего платья, - ни сесть, ни лечь.
   Ложиться я не собиралась, но об этом лучше было помолчать. Хозяйственный Мосс сложил тряпки в мешок, туда же запихал бескаблучные туфли, бормоча: "Следов не оставлять...", и поднялся:
   - Два часа еще идём.
  
  
   Я особенно не интересовалась, как Мосс разжигал костёр, таскал какие-то ветки, что-то втыкал и расставлял. Опустилась прямо на землю, а подняться уже не могла: мышцы свело. Глаза закрывались.
   - Поешь.
   - М-м... Не хочу.
   На это Мосс пробурчал что-то презрительное. Пахло от костра жареным, но это ведь наверняка какая-нибудь подножная гадость: хорошо, если ёжик. Ведь Мосс и гадюку съест запросто, или что им еще там положено по науке выживания. А я потерплю. Завтра накормят. Если, конечно, в посёлке остался еще кто-нибудь.
   - Подвинься.
   Я не пошевелилась. Мосс подхватил меня за плечи и куда-то перенёс. Щёки жгло, сквозь опущенные веки пробивался неровный красный свет.
   - Вот возня... - он устраивал меня вблизи костра, - да обопрись ты, дура! Совсем отключилась...
   Я и не спала, и не бодрствовала: плечом ощутила, как Мосс устраивается рядом; рука его протянулась, что-то поправляя, подтыкая. Потом стало тихо.
  
   Роса пропитала платок, уголок свесился мне прямо в рот. Я очнулась, с трудом повернула шею: Мосс спал рядом, опершись на ствол дерева. Нас обоих обертывало одно одеяло, и что-то угловатое угадывалось там, втыкаясь заодно мне в бедро. Я двинула ногой, и Мосс тут же открыл глаза.
   - Тихо, - сказал он. - Не дергайся.
   И потащил автомат из-под одеяла. Чёрт! Всю ночь этот вояка проспал, положив палец на спуск!
   - Бережёного Бог бережёт, - он чем-то щёлкнул, сложил приклад. - А ты что, испугалась?
   Я молча развязала платок, стряхнула росу.
   - Выспалась хорошо?А думала, небось, что я к тебе полезу?
   - Просто удивительно, что не полез... - я отвечала сквозь зубы, пытаясь выпрямить и снова согнуть совершенно окоченевшие ноги.
   - Если б я полез, - Мосс нагнулся над костром, - то из кустов бы кто-нибудь... непременно. Это как закон. А когда ты с голым задом... Что?
   - Смешно: с голым задом.
   - Был бы на тебе... посмеялась бы - почти сердито буркнул Мосс. - Чай ты пьешь?
   - Давай.
   Я неловко перехватывала горячую кружку. Мосс обгладывал какую-то кость из вчерашней еды.
   - Мосс... а как же ты здесь? Ведь армия в городе...
   Вчера мы об этом не говорили. Он облизал пальцы:
   - В городе. Да я сам себе генерал. Для здоровья так полезнее.
   - А... Симона ты давно знаешь?
   - Тебе какая разница?
   - Что ты за человек, Мосс! Слова нельзя сказать...
   - Просто не твоё дело. Допила?
   - Да. Забирай свою кружку...
   - А "спасибо"?
   - Пребольшое тебе...
   Он сполоснул кружку, упаковал вещи. Покосился на меня:
   - Гляжу, ты язва. Ну, брат он мне, скажем. Двоюродный. Довольна?
   Я пожала плечами. Симон меня ему поручил - как брату ли, как другу, либо же как обязанному - рыжий солдат, чужой и страшный на той страшной вечеринке, был недоволен, однако подчинился. И вот...
   - Ну, подъём! Не засиживаться.
  
   ***
   Посёлок показался внизу, залитый маревом.
   - Тихо, - сказал Мосс. - Куда рванула?
   Он утёрся рукавом. Почти час мы лежали в придорожной канаве, кашляли в кулак от адского дыма - по шоссе медленно проползала танковая колонна. Выбрались на разбитый в крошку асфальт, и я чуть не кинулась бегом под горку. Мосс поймал меня за пояс и усадил на обочину. Сам долго вглядывался, - что там было видно без бинокля? Потом сказал: "Можно".
  
   Одна только чёрная коза, привязанная к тополю, встретила нас на поселковой улице. Солдат заглянул через один забор, через другой, выругался тихонько.
   - Никого нет?
   Он не ответил. Толкнул калитку, и мы вошли в сад.
   - Уна!
   Солнце жгло затылок. Мосс крикнул ещё раз и сбросил "Скорпиона" с плеча. Пошёл к двери, загородив рукою мне дорогу. Коза с той стороны подошла к забору и замекала противно. Тут дверь всё-таки распахнулась.
   - Моисей, ты? - спросила особа, вставшая на пороге. На ней был серый брючный костюм, вовсе не деревенский, с каким-то ярким пятном на плече. - Симон с тобой?
   - Нет, - угрюмо отвечал Мосс. - Велел вот... привести.
   Всё это вдруг показалось мне невыносимым. Голова кружилась. Пятно ползло, - это оказался рыжий котёнок, он нагло мяукал... на лице Уны было страдание.
   - Входите, - стеклянным голосом велела она. Отступила в сторону, и тёмная прохлада дома поманила меня - свыше сил. Я на что-то опустилась, сквозь звон в ушах донеслось:
   - Если вдруг - скажи... Нет уж. Ладно. Прощай, Моисей.
   - Да что... увидимся ещё.
   - С Богом. Ступай.
   Потом Уна возилась в прихожей, шаркала веником, цыкала на кота. Вошла, неся глиняные кружки.
   - Молоко. Пейте.
   - Спасибо.
   У неё в кружке, может, и что другое было - осушила она её залпом, уставилась в окно:
   - Мойтесь. Вон вода.
   Господи, поплакать, что ли - пока не видит эта баба в шелковом костюмчике...
   - Очень глупо, - я влезла с ногами в жестяное корыто, плеснула из ведра на плечи.
   - Что - глупо? - Уна уже обернулась, и как раз рассматривала моё изувеченное платье.
   - Смотреть на меня так, будто я виновата.
   - Дорогая вы... - тут она брезгливо выпустила платье из рук и переменила немного интонацию, будто хотела сказать: "дорогая вы штучка...", - дорогая моя, мы обе не стоим его мизинца. Я послала Мосса специально... Понимаете вы, что больше мы его не увидим?
   - Понимаю, - плакать мне расхотелось, я уже была злая, как чёрт, потому что Уна говорила чистую правду. - Но зачем-то же он так поступил!
   Она не ответила, отцепила от рукава котёнка, спустила на пол. Самой бы знать, подумала я. Больше не увидим... Где уж мне было разбираться, когда военные самолёты один за другим пронеслись прямо над нами, и вся наша ажурная сфера: взгляды, платья, жесты, духи, слова и намерения, вся мишура, возводимая тщательно в ранг кипения жизни, - мгновенно всё это разлетелось в прах. Женщины завизжали, мужчины... ну, тут уж кто как... А Симон, - я помню, - оставил тех, с кем говорил; он шёл ко мне, и никакой такой обречённости в лице его не было... Он, по-моему, просто соображал, какими словами со мной попрощаться; но тогда я не думала, что он может, или должен, или собирается бежать, скрываться. Наверное, потому, что было такое чувство, - нас уж всех накрыли, всех, легкомысленно и беззаботно делавших свои дела. И нельзя пошевельнуться, поскольку над каждым твоим движением нависает отныне свинцовая морда чьей-то - не твоей, - воли и необходимости. А потом Симон увидел Мосса...
  
   Только одно мгновение я просто просыпалась: до первой мысли. А она была: где я? Чем это пахнет, странно так? Что... Ответом были не слова, а ощущение потери и стыда - как сплошной ожог. И я сразу закрыла глаза, - пусть же будет черно! Ну что, что теперь делать, как быть, так и останусь лежать, уткнувшись в подушку? Кто скажет, где взять силы снова решать за себя? Наволочка была сырая. А вчера я лежала лицом в землю, сверху ревели танки, тяжёлая ручища Мосса давила на затылок. Мне в рот попала какая-то травинка, оказалось, - полынь. Настоящий вкус войны: серо-зелёный, глухой, безнадёжно горький. Я с тех пор не могла избавиться от него.
   Ох, ну чем она таким накадила? Я не выдержала, отвернулась от стены. Сандаловое дерево, корица, кедр, ладан! Палочки, воткнутые прямо в пол, дымились. Я так и уставилась: сама Уна, в просторной белой рубахе, сидела в дымном кругу с поджатыми ногами. Волосы подвязаны, руки сложены, глаза устремлены на "нечто, не могущее быть мыслью"...
   Честно сказать, - меня это взбесило. Обычное мое отношение к таким занятиям - спокойное, каждый спасается, как может. Но сейчас... Уна медленно наклонилась, задула ароматные свечи. Рядом с ней стояла кружка примерно литра на полтора. Так вот, она взяла ее, плавно поднесла к губам. Пока она пила, я могла беспрепятственно её рассматривать: а ведь не так молода, как вчера показалось. Кто такая, что у неё с Симоном - не угадать... Мысль о Симоне вернула тоску, я не удержалась от вздоха. Уна опустила кружку, приняла к сведению, что постоялица не спит, но не поздоровалась. Просто встала, собрала свои причиндалы и вышла.
   Завтрак был такой же, как и вчера: молоко с хлебом, да мне и есть-то не хотелось. Уна прибрала со стола. Я не знала, ни куда податься, ни что делать вот сейчас, в эту минуту.
  
   ....Помнится, подруга оглядела меня и сказала снисходительно:
   - Отлично. Но вообще, ты не рискуешь, что тебя ущипнут за задницу. Он гей.
   Вот тут я скривилась, признаюсь. До этого я близко не сталкивалась с такими ... Представился почему-то малорослый фертик, раскрашенный, с выбеленной стрижкой, одетый, как с подиума. Ну, да Бог с ним, был бы не дурак... Так что к будущему шефу я вошла с ощущением собственной цельности, с чувством морального превосходства. И всё это продержалось, покуда я не огляделась. Он поздоровался, и протянутую для пожатия руку так невзначай легко поднёс к губам... У меня сердце замерло, голова опустела, остались только какие-то "ах" и "ой". Господи! Ну, как можно - вытаращилась, словно полная дурочка! И ничего, ну ничего из того, что я себе навоображала, разве лишь маленькая чернёная серёжка. Она колола мне глаза, пока мы разговаривали о делах, и когда всё было улажено, я вдруг подумала ни к селу, ни к городу, что выйду отсюда и буду - совсем одна.
  
   ...Отталкивает неестественное, а в нём не было ничего против природы. Вопреки очевидности, и здравому смыслу, и тому, как это касалось меня лично. Может быть, я никогда до этого не встречала мужчины с таким чувством собственного достоинства. Обычно ведь демонстируется совсем другое... А тут - обаяние, ясное, как летний воздух. Вечный дух июня. Может быть, меня и обманул вначале сверхактуальный "Нэйчур". Но, не будь этого "аромата для него и для неё", - думаю, всё было бы так же. Я должна была, я хотела обмануться.
  
   Уна молча дала мне в руки полольник. Вид у меня, похоже, был такой несчастный, что два-три слова всё же нашлись:
   - Нечего стоять без толку. Работа не ждёт.
   В огороде росли какие-то нелепые травы, Уна ткнула пальцем: что полоть, что оставить. Я вошла в заросшую грядку, пару раз ковырнула тяпкой. Опять будет жарко. Как вчера. И тишина вокруг. Посёлок дачный, но ни за соседними заборами, ни через улицу никто не сидел на крылечке, не обрывал вишен: кроме нас да козы живых, кажется, не было никого. Солнце уже поднялось высоко. Можно было смотреть на восток, но там я не увидела ничего особого. Город не давал о себе знать. Зеркальные башни, устоявшие и разбитые, патрули с закрытыми лицами, трепыхающиеся и орущие фигурки, - всё это лишь представлялось моему воображению. Выполотая трава быстро увядала, от неё неприятно пахло, и я вдруг поняла, что не эти воображённые ужасы давят на сердце. Переворот можно было пережить, само это слово уже не вызвало такой острой тоски... ко всему привыкаешь, известно. Но тогда - почему я здесь? Не было бы этого перехода, одежды покойника, молока и ладана... Осталась бы со своими, по крайней мере. Ведь даже в самом худшем случае... люди не исчезают сразу же, если, конечно, не убегают, как я. Симон распорядился моей судьбой и я согласилась, а ведь опасности, возможно, и не было. В самом деле, что я, политический комментатор, что ли?.. И мне так отчаянно захотелось назад, но тут за забором что-то завыло и затрещало, а затем разразилось тягучей симфонической музыкой.
   Там стоял и смотрел на меня с тоской мужичок пожилых лет, весь в чёрном. У него приёмник висел на шее, пальцем он шарил по шкале настройки, но ничего, кроме тоскливой и торжественной музыки, не ловилось. Я уже собралась спросить: "Чего надо?", но Уна меня опередила. Вышла из-за угла, широко прошагала между грядок.
   - Матвей, - сказала она очень ровным голосом, - подай сюда.
   Матвей покорно сдёрнул приёмничек. Уна щёлкнула выключателем.
   - Новостей нет... - проговорил этот Матвей.
   - И не будет, - отрезала Уна. - Проходи в калитку.
   Они вдвоём ушли в дом. А я осталась в огороде, - переваривать наконец-то вполне определившуюся, очень простую мысль: пережить-то можно всё, но я могу и в самом деле никогда уже не увидеть Симона...
  
   Видит Бог, как я старалась всё увязать и поставить на свои места. А он просто был - ежедневно. К нему нельзя было прикоснуться как бы ненароком, он не поддерживал этой всеобщей манеры чмокать при встрече в щёчку. Когда я делала удачно свою работу, он целовал мне руку. Смейтесь, шуты! Я готова была плакать, потому что лишь кончиков пальцев он касался губами. И он не признавал, - умел не признавать, - моих нелепых переживаний. Другом, помощником, выручателем из иногда не очень приятных положений он готов был быть. Но не любовником. Было время, когда это сводило меня с ума. Написать ему письмо... Нет, прямо в папку со статьёй положить фото... будто для монтажа... Войти, чёрт возьми, в этот его стильный кабинет, сбросить со стола проклятые папки, а потом - блузку... Когда я стала всерьёз обдумывать, что сбрасывать первым, одежду или папки, наступил благословенный кризис. Зрелище самой себя в качестве дешёвой шлюшки отрезвило. Но печали моей не убавило. Наверное, это отразилось и на работе, потому что Симон вернул мне репортаж о хэппенинге в "Меркуриуме", сказал, что статья слишком эмоциональна и пригласил на ужин.
   Я подняла на него коровьи глаза и согласилась... Ресторанчик с террассой на крыше "Королевского Дома": внизу город, с такой высоты очень тихий, панорама ночного порта. Ощущение, что никого больше нет за пределами этого вот столика, - хоть и видишь людей по соседству, но не слышишь ни голосов, ни шагов, ни музыки. Сейчас я даже не скажу, чего ждала от этого ужина, но вышел в конце концов очень откровенный разговор. Может быть, если бы Симон был хоть чуточку иносказателен, я бы сочла это за оскорбление и ушла. Но он говорил ясно и, собственно, ясности ждал от меня. Мне же казалось: он ничем не рискует. Во всяком случае, не расположением какой-то нервной дамочки.
   - ... не сумасшедшая, не дура и не истеричка. Ты прекрасная женщина, Ката, во всех отношениях. И я очень бы не хотел лишиться тебя.
   - Зачем? Для чего тебе это?
   - Для полноты жизни, если угодно. Много ли вокруг тебя счастливых людей?
   - Ну... это как сказать. Смотря какое счастье.
   - Всякое: любовь, покой, равновесие, здоровье... Не важно. Счастливцев мало, а среди нас, - ударение было едва заметным, - в особенности. Мир для нас сужен...
   - Разве причина не в вас?
   - Причина, но не вина. Представь: огромное множество людей абсолютно недосягаемы. Мужчины, не принимающие любовь. Женщины, не принимающие дружбу.
   - Ну... я никогда не смотрела на это с такой точки зрения. И всё-таки, прости меня, это как-то выпадает...
   - Из приличий, да. Из общественных отношений, если на то пошло. Но что касается личных связей, просто двух людей... что тут неестественного?
   - Ну, хотя бы то, что одна из сторон останется неудовлетворёной. Сознавать, что ты не желанна...
   Тут Симон засмеялся.
   - Ты прекрасна, если это имеешь в виду. Твоё очарование от тебя неотделимо. Вот я сижу и любуюсь тобой, и весь мой отвратительный недостаток - в том, что я не раздеваю тебя при этом мысленно. А в машине не буду щупать как бы нечаянно твои коленки. Как ты к этому относишься?
   Помнится, я на этом месте поперхнулась десертом.
   - Ну, хорошо, допустим... Здравое зерно есть. Но как ты сам стерпишь такие отношения? Я-то всё равно буду смотреть на тебя прежними глазами...
   - Не будешь. Когда расставлены все точки над i, исчезает почва для иллюзий.
   - А если мне дороги мои иллюзии?
   - Тогда ничего не выйдет. Мы останемся никем, может быть, даже рассоримся.
   - Конечно. Ведь ты обманываешь. Хуже - ты ставишь меня в невыносимое положение!
   - Прости, Ката? Почему невыносимое?
   - О Господи, ты циник, Симон! Принимать твою дружбу, такую прекрасную и высокую, и при этом встречаться с каким-нибудь мачо, трахаться с ним, Господи прости, - и думать о тебе?!
   - Это если с мачо, - совершенно спокойно заметил он. - Если от тоски, назло, в отчаянии. Но я надеюсь, что это - не твоё.
   - Ну да, - сказала я, нервно хихикнув. - Найти большую любовь... А потом ты ещё окажешься в роли ревнивой подруги.
   - Не говори глупостей, - Симон улыбнулся. - Я вполне надёжен.
  
  
   Уна не надела шелковый костюмчик: по-видимому, это предназначалось исключительно для Симона. Молча делала свои дела, и, похоже, того же ожидала от нас. Во всяком случае, через полчаса Матвей с лопатой вышел в сад и стал окапывать яблоню. У него был чрезвычайно смиренный вид. Монашеский. Я бросила прополку и пошла в дом. Снова запах! На этот раз - не ладан, а какое-то травяное варево. Молочная диета, ароматы, травы... натуропатка она, что ли? Впрочем, это меня уж никак не интересовало.
   - Уна! Послушайте...
   Она повернулась от печи.
   - Вы закончили?
   - Нет. Я просто подумала... мне нечего у вас делать. Я пойду, пожалуй.
   - Куда?
   Она спросила так по-деловому, что я растерялась. В самом деле...
   - Денег у вас нет, - опять же спокойно, как бы подсчитывая шансы. - Документов, пищи. Одного желания уйти мало.
   Я почувствовала, что краснею. Уна отошла к окну, взяла приёмничек. Шкала была мне видна, это была волна развесёлого "Радио La-La". Радио молчало. Мелькали цифры - тишина. И вдруг прорезался голос, не дикторский и даже не диджеевский. Кто-то, не заботясь нимало о хроническом своём бронхите, скучно перечислял названия: "... деятельность прекращается вплоть до расследования... в связи с несоответствием целям текущего момента..."
   - Подождите... а "Эль Хирасоль"?
   - Что это?
   - Еженедельник... моя работа!
   - Не сомневайтесь, он тоже в списке, - Уна выключила приёмник. Проклятая манера, чёртов этот ровный голос! В самом отсутствии чувств была некая многозначительность, но я не желала этого терпеть.
   - Откуда бы вам знать?!
   - А вы ждёте чего-то другого? Можете идти, конечно, куда угодно. Но, по-моему, лучше вам оставаться там, где вы есть.
   И передать невозможно, сколько язвительной, усталой и горькой скуки было в этих словах.
   - Ступайте, - сказала она. - Матвей покажет вам, куда отнести траву.
   И я отправилась полоть и носить траву.
  
   С Матвеем хотя бы можно было разговаривать. Было что-то идиотское в его манере взглядывать робко голубыми глазками... но всё же лучше, чем ничего.
   - Вы-то как сюда попали?
   - Пришёл, - Матвей слабо улыбнулся; он вообще почти на каждое слово улыбался, - тоже бзик, вроде хозяйкиной холодности.
   - Спасались?
   - Я уже почти спасён, - и он посмотрел на свои руки.
   - Почти? А совсем - это как?
   Матвей промолчал с улыбкой. Я сходила к компостной куче, вернулась.
   - Зачем это? Она травница? Что здесь вообще за место?
   - Приют. Хорошо здесь, тихо... А Уна... вы если сами не знаете...
   - Понятия не имею.
   - Тогда спросите. Она расскажет, в этом ничего нет...
   - А Симон к ней какое отношение имеет?
   Матвей распрямился, поглядел на меня с чистым изумлением в глазах:
   - Простите, я Симона не знаю, не слыхал о таком...
  
   Мы поужинали в молчании. Мало того, что поперёк горла вставал кислый творог, так ещё и не на чем было успокоиться сердцу. Тишина - как в гробу, свет от свечи неровный, люди за столом - чужие, всё равно, что тени. Уна смотрела мимо меня, Матвей - в свою тарелку. Я осталась сидеть, когда хозяйка собрала тарелки и вышла в кухню, а благой странник убрался в тёмный угол и там, по-моему, устроился медитировать. Рыжий котёнок вспрыгнул на стол, обнюхал доски, мою руку. Лизнул бы, протянул лапку... Но зверёныш не собирался разделять мои внутренние движения, сел на порядочном расстоянии. Свеча его не пугала, пламя в золотых глазах дрожало бабочкой. Даже кошке нет до меня дела. Я поднялась, тихонько прошла в сенях, спустилась с крыльца.
   Господи, я-то и забыла, что ночью темно. То есть, - ничего не видно буквально, и даже звезды не сразу проявились в глухой черноте наверху. Меня разобрал нервный смешок. Собиралась уйти: как же! Далеко я отсюда уберусь... Ну, что же мне делать, что делать?!
   Ах, нет, это только ветер откуда-то из сада... Не знаю, что там у неё росло, в том углу, но запах... Я осторожно двинулась: не то, это укроп, а это... тьфу, и не знаю, гадость какая-то... Я потеряла направление и стояла в незнакомом огороде, принюхиваясь. И ведь видела днём, кажется, но тут поди разберись! Тут снова потянуло - по правой щеке. И я стала пробираться направо, давя какие-то хрусткие плети, и - вот они, такие холодные даже на ощупь, ребристые стебли, узкие волнистые листья... Вот это не обманет и не уйдёт, я сорвала веточку, и, как глупый кролик, примяла и разжевала мятный листок.
   Да, единственное, чёрт возьми, что примирило меня с этим дурацким миром: я сидела на корточках и жевала мяту. Зелёное, горькое моё солнце, - пусть и в темноте, пусть хоть немного, но всё-таки не сухая земля у самого лица, пропахшая полынью.
  
   ...Может быть, это всё оттого, что я укоренилась в мысли - на Симона действительно можно положиться. Он в самом деле был надёжен, иногда убеждаться в этом было мучительно. Хотя, тут уж виной только моя глупость. Когда вдруг приходит в голову, что всё ужасно, нет никакого просвета, и, значит, можно и нужно напиться, сколько выдержит желудок... И мысль о том, что он заботливо уложит меня спать... и уедет, - была, конечно, невыносима. А ведь я уже была не настолько пьяная, когда прошествовала из ванной в одном только полотенце на голове... Не знаю, всё равно это было оскорбительно, как бы он это не принял: как "полное отсутствие", как попытку соблазнить, как просто дурацкую выходку. Он сказал мне тогда кое-что... до сих пор стыдно... и в который раз оказался умнее, снисходительнее и твёрже, чем я. Чем мое представление о нём... А я тогда просто испугалась: Боже, он же теперь будет меня презирать! Мне вообще не нужно было доводить дело до этих слов... Ох, ну почему я всё время вспоминаю глупости! Потому, наверное, что мы так и дразнили друг друга все эти три года: он - своей верностью, а я... Я испытывала его терпение. В работе, в жизни, без конца... Неужели мы так нужны были друг другу? Что за неразрывная, глухая, безнадёжная связь, - чтобы добавить горечи в слишком сладкую водичку бытия? Но, когда было по-настоящему плохо, когда после "дела Барта" мир казался нарисованным кошмаром, - разве не вышло так, что Симон оказался единственной, абсолютной реальностью? Перед ним не надо было играть ни одну из ролей, и это было несказанным облегчением. Вот то, что и сейчас мне нужно, потому-то и не надо было соглашаться... а нужно было остаться в городе...
   - Что это вы делаете?
   Я качнулась и села прямо на задницу. Чёрт бы её побрал... эта сухопарая ведьма стояла надо мной, простирая руку.
   - Что там у вас? Дайте мне.
   Я повиновалась. Именно: я не собиралась отдавать ей мяту, и всё-таки отдала... Она понюхала и сказала:
   - Пойдёмте в дом.
   И опять я не нашлась, что возразить. Но она не вошла в дом. Села на крыльце, и я, не желая торчать столбом, тоже опустилась на ступеньку. Уна повертела веточку и вздохнула:
   - У Матвея говорилка, у вас - это... Курите?
   - Нет...
   - Принимаете наркотики?
   - Да что такое?! Что вы... Отдайте!
   Она легко забросила мою бедную мяту подальше.
   - Вот. Как вас легко вывести из себя... В общем, это правильно, вы как моя кошка, ищете свою траву. Когда больше не к чему прислониться. Видите, как легко отнять даже это? Причём, именно это легче всего... Вы пойдите, вернитесь сейчас туда. Ничего не будет. Противная горькая трава. В этом нет утешения, дорогая моя.
   - А в чём же оно есть?! Сами держитесь за что-то, ну и на здоровье! Что вы ко мне привязались?!
   - Вас привёл Мосс, не забывайте. И... если бы Симон пришёл вместо вас... он пришёл бы за тем же. Но он решил, что ему больше не нужно искать покоя, а вот вы... видимо, сильно в этом нуждаетесь. Посмотрите на себя: у вас не отняли ничего существенного. Вы живы. Но у вас под ногами, - тут она с видимой даже в ночи презрительной миной повела рукою, - пустота.
   - Ну? - я уже закипала, а пауза была чрезвычайно весомая.
   - А меня у меня отнять невозможно, - изрекла Уна и, поднявшись, оставила меня на крыльце одну.
  
   ...Симон уселся в оконной нише, а я пристроилась на краю подоконника и всё время чувствовала плечом и затылком стену.
   - Ну, нет, - говорил он. - Зачем мне это? Я и так, по-моему, в полном порядке.
   - Спасённый, как сказал бы Матвей.
   - Матвей большой чудак, - отвечал Симон с улыбкой.
   - А он говорил, что тебя не знает.
   - Матвей - брат Моисея.
   - А вот он как раз говорил, что твой.
   - Да Бог с ними. Я ужасно рад тебя видеть. Говорят, ты много плакала. Зачем?
   - Врут, Симон! Но всё время хотелось. Честно говоря, я так привыкла, что ты рядом. Разбаловалась...
   - Ну-ну, здесь ведь могло всякое случиться.
   - Вот именно, ты опять обо мне позаботился. А сам-то?
   - А что я?
   - А если бы "Большой Берет" посчитал, что геи противоречат задачам текущего момента?
   Симон громко расхохотался, и это было не очень на него похоже. Наверное, нервам досталось... и тут до меня дошло, как мы странно разговариваем: как будто мятеж "беретов" кончился. И я проснулась. Я плечом упиралась в стену, меня душила подушка, но этот разговор не мог быть во сне. Сны спутаны, и у Симона оказалось бы чьё-нибудь другое лицо, и вообще, сны - это другое...
   - Вот именно, - он уже снова был рядом. - Текущий момент! А океан вечен. Смотри, - и распахнулись витражные створки, и я услышала прибой. - Очень неплохо, чёрные береты стреляли в белых. Видишь, пальму сбили? А я тут сидел три дня безвылазно и писал. Есть мнение, что хорошую вещь можно написать только под обстрелом.
   - Ну? И ты проверил?
   Симон пожал плечами.
   - Я просто писал. А обстрел - сам по себе.
   - Выходит, ты торчал тут добровольной мишенью? Тогда это должна быть грандиозная вещь! Покажешь?
   - Нет. Пока это не для твоих глаз.
   - А-а... что-нибудь из жизни геев.
   - Просто - из жизни. Наберись терпения. Не хочется мне быть зарезанным пилочкой для ногтей.
   - Фу! Пилочкой... слишком уж по-женски, вульгарно даже! Да у меня и нет. А вот нож я теперь ношу.
   - А, дамский ножичек. Перочинный?
   - Зачем же? Хороший спринг-найф... мне Мосс подарил. Слушай, какой дурацкий у нас разговор?
   - Конечно. Настоящий разговор будет, когда ты вернешься.
   - Откуда? Ты уже что-то придумал для меня? Или это мадам-шеф?
   Он не ответил и закурил, - небезупречный рыцарь. До сих пор при мне он курил лишь однажды; предметом разговора тогда был Ким. Но сегодня и тень его над нами как будто не витала: Симон не упомянул, а я - тем более, хотя - интересно, а Киму дал бы он прочесть? Но я не спросила. Мысль перескочила вдруг на то, что именно сигареты недоставало Симону в этой, разом отдалившейся от меня мизансцене. Я даже не различала теперь его лица - только чёрный силуэт на светлом, и дымная струйка, ускользающая между пальцев. И что у него за табак, - просто дышать невозможно!
  
   ...кадильный дым, всё - как вчера. Только в дому было сумрачно, и концы свечей тлели вокруг Уны. Мучительное ощущение: и сон - не сон, да и явь уж такая - хоть вой... Я спустила ноги с дивана. Из тёмного простенка выделился Матвей.
   - Здравствуйте, - тихо сказал он; голубые глаза глядели бесполо, совсем прозрачно. - Плохо вам спалось... Сегодня дождь будет. Покойники всегда к дождю снятся...
  
   Чушь, думала я, умываясь. Даже если бы, не дай Бог, с Симоном что-то... Это другие покойники, родня - к дождю, во-первых. И потом, не дарил мне Мосс никакого ножа! Почему-то именно этот нож не давал вздохнуть. Что же это за разговоры такие: о возвращении, о ножах? Да ещё Ким, - пусть и промелькнул едва ли намёком, пусть я его и воочию видела только раз... он уже тем был неприятен, что вызвал тогда дурацкую, совершенно невозможную и неприличную ревность... Тьфу, всё одно к одному!
   И всё-таки, что же для меня в этом сне, - напоминание? Просто тоска? Или пустой обман, или, всему вопреки, какая-то радость? Ведь так хорошо, легко было... В комнате Уна накрывала на стол и поучала Матвея. От этих поучений у меня внутри всё оледенело, как на большой высоте.
   - Сны не содержат ничего, - говорила она, гремя посудой. - Они не ведут, не предостерегают и не могут служить опорой духу.
  
   Что угодно. Когда увидимся - всё... брошусь на грудь, буду рыдать, буду последней идиоткой... Но из этого разговора не дам сказать ничего. Ни слова.
  
  
  
   - Садитесь, - сказала Уна. - Нет, на пол. Ноги под себя. Да. Руки положите на колени.
   - Это неудобно.
   - Ничего. ПотИрпите. Ничего не делайте, только слушайте. Даже не старайтесь понимать. Просто слушайте.
   Я заранее против всего, что она скажет. Конечно, всё правда, но это не для меня. Тогда почему бы не выйти вон? Ах, там ливень... Да. Но вдохновенный бред всегда на меня плохо действует... А сопротивляться противно, и на это много нужно сил, тьфу, да что - мне мозги, что ли, промывать будут? Ни к чему не обязывает, и я ведь не слушаю, думаю о своём... О чём? Ох, не знаю. Ведь, честно говоря, направлений-то всего два. Можно думать о "беретах": как они ворвались в город. Вытекает из этого только позор и отчаяние. И можно - о Симоне, но, клянусь, о нём я и так слишком много думала... а вчера и позавчера - особенно, так что это тоже отпадает. Ничего не выходит. Вот если бы ты, Уна, научила меня не думать ни о чём... это всё равно, что дышать пустотой.
   Матвей смотрит на свечу. Он-то благоговеет перед этой бабой, я ничего о нём не знаю, но чувствую: он слабак, что-то его по жизни подточило, вот и опирается на стальной каркас. На чужую волю. А я не хочу. Я бы обрела свою, если бы знала, как. Вообще, если бы знала, что это возможно. Но мне хотя бы расслабиться. Просто не чувствовать этой проклятой пружины внутри... полтора метра колючей проволоки, сто метров, бесконечная колючая проволока... Снова! Зачем об этом? Лучше смотри на пламя, оно маленькое, золотое с красным, и, кажется, ещё нужно глубоко дышать.
   Ну, конечно, раньше никогда не получалось, отчего же на этот раз? Но раньше мысли перескакивали на дела, на ближайший час, на завтра, на недописанное, на Симона. А теперь - нет, я не позволю. Снаружи - дождь. Снаружи - дождь, а здесь - полутьма, огонь и голос.
   Всё разрушается. Горе тому, чьё Я крепится на подпорках внешнего мира! Ничего не значат верность мужчине, женщине, вещному Богу. Себя самого сохранить, себе быть верным: значит вместить всё достойное любви, это не так уж мало и совсем не просто.
   Да! Но вы скажите мне, каково быть отпечатком в чьём-то нерушимом сознании?! Он был верен... так верен, - мне, себе и ему... не знаю, знать не хочу, как они оба, а я почти уже перестала быть собой. Да. Возьмите меня с собой, к себе, - как это у вас называется, но я должна от этого освободиться. От тщеславного, и подлого, и тайного желания изменить его, приручить, сделать своим. Не говорите мне о сладких плодах, - дескать, червивы... молчите, я сама - яблоко нечистое, но на что вам мои черви? На что вам яблоки мои, - дались они мне, в самом деле! Я же совсем о другом вас прошу! Вот что мне скажите: как это было, почему это было сладко? Не так, как секс: всё отдаёшь и вроде бы всё разделяешь, а потом отяжелевший, через силу, поцелуй, и: "Спи!". Получила свой кайф? Спи!!! И остаёшься, простираешься почем зря во все стороны, и ничего не находишь, никаких берегов. А с ним - менее того? Или более? Может быть, привязывало и держало именно это: знание, что никогда ничего такого не будет, и к нему никогда не пристанет разочарование моё... О, это слишком хорошо: потому что на самом деле я всегда надеялась, что - будет. Сначала надеялась просто по-бабьи, похотливо, истерично даже временами, а потом научилась хотеть его запредельно, какими-то, полагаю, внешними сферами души, как-то так тонко... "Там, где тонко, там и рвётся"? Как бы не так, тут чем тоньше, тем прочнее. И это скорее разрежет тебя пополам, если попытаешься разорвать... так помогите же! Потому что человек не должен быть на сворке, даже если это самая распречистая любовь, вы же сами говорили! Потому что у меня уже нет сил хранить эти свои сокровища духа, потому что я с ними сойду с ума!
   - Ошибаетесь. Для безумия как раз нужно очень много сил.
   Я опомнилась. Во рту ещё оставался привкус последних слов, слабая соль. Свечи обгорели. Уна сидела напротив, склонив голову. В руке у неё действительно было яблоко, - восковой и жёлтый прошлогодний ранет. Глядя на тусклые блики его боков, Уна закончила со вздохом:
   - А вы будете, пожалуй, только ковырять в носу...
   Чувства возвращались постепенно: что-то касалось меня. Я поглядела: это Матвей, застывший в отрешённом бдении, положил руку на моё колено. Так неприятно... я вдруг даже задохнулась, - такая поднялась волна стыда. Как будто все гадости, которые я говорила... всё, в чём признавалась перед этими совершенно чужими людьми, - будто всё это загорелось настоящим огнём. И ещё - обида, и отвращение, и злость. И никакого облегчения - в первые мгновения. А затем, к изумлению, я почувствовала, как оступает жар, утихает боль. Ах, солома... вспыхнуло, и нет ничего. Значит, так и должно быть? Так и должно. И я изменюсь. Где ты, проклятая пружина, - исчезла? Ощущения расширились. За ровным плеском воды я слышала другой звук. Он повторялся, трескучий, раздражённый, и вот дрянные тормоза заскрежетали у самого дома.
  
   ...Матвей не поднял головы. Уна медленно повернулась к двери, но лицо её ничего особенного не выражало. Шаги пробухали на крыльце, в прихожей, петли визгнули... вошёл Мосс. То есть, он остался в дверях. Ливень промочил его, я различала каждую каплю воды на пятнистом комбинезоне.
   - Да, Моисей? - телефонным голосом спросила Уна.
   В это мгновение вполне мог бы ударить гром, но вода только монотонно шумела.
   - Дела такие, - хрипло произнёс солдат и утёрся, - заварушка кончилась.
   И посмотрел при этом на меня. Я расправила затёкшие ноги, но не вставала. Странно... опять странно, ведь полагалось бы вскочить, кричать: "Ах!", и "Что?", или даже "Ура!!!", даже поцеловать рыжую усатую рожу... от избытка чувств. Но, может быть, потому что так быстро...
   - Совсем? - я подала голос. Мосс, видно, чего-то не мог понять в происходящем. Он буркнул:
   - Ну, а как же...
   Тут Уна вмешалась:
   - Ты хочешь забрать её?
   Мосс не отвечал.
   - Так зачем ты приехал?
   - Ты на машине? - я наконец поднялась, разрывая протянувшееся вдруг напряжение.
   - Джипом. Ничего, и обратно проеду. Бывайте!
   Ничего особенного: я решилась мгновенно.
   - Да подожди! Я с тобой.
   Мне не пришло в голову сказать: "До свидания". Уна только чуть подвинулась, освобождая проход. Снаружи в лицо ударила вода. Ничего, ничего, всё прекрасно. Прощайте, яблоки идей... благой Матвей, благая Уна... прощайте!
  
   Тент в джипе протекал, капало мне как раз на колени. Ну и что? Мосс плюхнулся на сиденье, с хрустом повернул ключ.
   - Как же это ты приехал? Неужели только за мной?
   Мосс прилип к педалям, вцепился в рычаги и баранку, - не до разговоров ему было. Чокнутый: в такую погоду, ночью... Но это хорошо. Как хорошо! Кончилось, кончилось, весь этот маразм протух, как ему и полагалось... хотя, может быть, я и поняла-то неправильно?
   - Мосс... так что с "беретами"?
   - Ну, что? Покидали в море, рыбам на обед. Подумаешь, генералы крутые...на одного такого умных десять... Да у вас же приёмник был.
   - Уна не позволяла включать.
   Мосс что-то короткое сказал в усы. Нас уже не швыряло так сильно, но дорога пошла в гору и была всё-таки в рытвинах. О Боже, это же - полдень, канава, сверху - танки, жар и вонь. Это было сто лет назад. Ливень всё смоет, дорогу починят, и мы никогда...
   - А ты, Мосс?
   - Что - я?
   - Ты там был, в городе? Как там? Что ты молчишь?
   - За дорогой смотрю. Привезу - увидишь.
   - Так куда ты меня привезешь? Что тебе сказал Симон?
   - Ничего. Куда тебе надо, туда и отвезу.
   - А Симон?
   - Нет Симона.
   - Нет? Вот чёрт... а где он, не знаешь?
   - На холмах, - сказал солдат.
  
   ...Бывает такое, что слышишь сказанное, и даже видишь что-то соответствующее, но понять сразу нельзя. Меня, например, просто испугала зрительная ассоциация: аккуратные ряды белых, серых, чёрных плит, и пятна цветов, и склонённые чёрные фигуры дрожат, расплываясь на ярком свету.
   - Стой! Постой, да останови же!
   - Дура! - проворчал Мосс. - Ну?
   Джип стоял на дороге. Вокруг была вода. Мне были видны одни пальцы на ободе руля. Это же только голос из темноты...
   - Просто скажи мне... и ясно: что случилось?
   - Ну, что: после штурма его нашли... Поехали, а то нас смоет.
   - Не смоет, - я схватила его за руку. - Нет, я не понимаю. Как это? Нет, если мы поедем, я ничего не расслышу. Как это - нашли? Где? Какой, к чёртовой матери, штурм?! Он же дома был!!!
   Мосс фыркнул.
   - Ну, выражаешься... культура! Что ему дома делать? Он мне сразу сказал, тогда ещё: если что, ищи в "Подсолнухе" или на радио.
   Конечно, - над нами была кабельная студия, две FM-станции...
   - Так ты хочешь сказать...
   - Там на нижних этажах береты пытались закрепиться, когда их уже погнали... и кто-то пустил слух, что сам "Большой" через ваши подвалы слинять решил... Штурмовали, а потом стали разбирать, где кто... я на опознание ходил. Ну, поехали.
  
   Какой нормальный человек станет думать об этом... Конечно, и в голову не приходило, что он... что с ним... что его вдруг не станет. Что Симон может быть мёртвым. Я рассматривала эти слова, проступавшие на непроглядном стекле, на промокшем тенте, я слышала: всё вокруг скрипело и шумело этими словами. Остальное в меня не вмещалось, слёзы в том числе. Потом просочилась мыслишка: значит, это ещё не кончилось. И отчаянное: да ведь это не кончится, не кончится теперь никогда!!!
   - А? Что?..
   - Сигареты у меня там, - Мосс отставил локоть. Я дёрнула дверцу бардачка. Сигареты, зажигалка, нож. Пружинный нож в чехле.
   - А ты что? Не куришь?
   - Нет.
   - А-а... - Мосс оттопырил губу; я уже видела его лицо, тьма осталась позади, над шоссе горели вполне уцелевшие фонари. - Ну, ты извини... я так подумал, что тебе кисло, а курить хочется.
   - Ну, кури.
   - Ты ничего?
   - Ничего. Помолчи.
  
  
   Нас остановили у въезда в город. "Застава", - сказал Мосс, - "сиди, а я сам выйду". Он ушёл с часовым куда-то за вал из размокших, осевших мешков с песком. Гнусное место, гадкое. У меня от колен ноги были уже насквозь мокрые, теперь стала пробирать дрожь. Мосс вернулся, карманы у него оттопыривались.
   - Куда теперь?
   - Прямо.
   - Прямо не проеду. Перегорожено всё.
   - Чёрт! Ну, так до первого поста... давай, что ты, в самом деле!
   Мосс вырулил на проезжую часть. Ливень иссяк, тучи уносило. Уже почти светает... утро.
   - Тебе выпить бы, раз уж не куришь.
   - Что?
   - Расслабиться, что же? Я ж понимаю... на, я у них попросил.
   - Да пошёл ты!.. Твоё дело везти, ну и вези, что ты в душу лезешь?!
   - Успокойся, - я даже удивилась, думала - он меня просто выкинет из машины. - Ну что такого, выпила бы, так хоть задремала. А то сама заводишься, и меня тоже... Как будто я тебе... Тьфу, сигналят! Нет уж, не полезу.
   Серые патрульные подошли, перекинулись с Моссом двумя-тремя словами, освободили проезд. Не спрашивая, Мосс свернул направо. Вскоре - снова мешки, и теперь часовые даже не разговаривали: Мосс только вяло показал им уголок чего-то из нагрудного кармана. Он устал, конечно, и в утреннем свете тоже казался серым, блёклым, - рыжие усы и веснушки словно выцвели. Я сказала ему адрес, и мы пошли петлять по улицам. Белые береты, видно, дрались не на шутку, а, может быть, это "чёрные" спецвойска перекрывали им отступление? Наверное, перетащили все свалки на улицы. Кто бы подумал, что в этом городе отыщется столько ржавого железа! Или что будут сворочены со своих мест гранитные панели - а их ведь ежеутренне мыли, пальцем можно было провести, пылинки не отыскать! Надо смотреть, надо увидеть, как это: пока не заделали, не стёрли, не закрасили. Вон там, на витрине - надпись. Чёрной краской из баллончика... лихо загнули... и какой-то незнакомый знак. А вон ещё. И рожицы: точка, точка, запятая. Как будто мальчишки играли в разбойников. Да, наверное, - кто играл. А кто подымался с горящим взором... таких тоже хватает. И крушили стёкла, ломали, - ещё один кирпич вон из стены! - или просто сжимали новенький автомат. А в середине этого кривого мира был Симон. И какая разница, что за дела у него были в "Подсолнухе": это уже не имело значения. Его жизнь летела, оказывается, к концу, и с какого-то мгновения - стремительно, и события пошли цепляться одно за другое. Как шестерёнки, со скрежетом и хрустом, и... о чёрт! Позади дико взвыл сигнал, Мосс обернулся и ужасно выругался, бросая джип в сторону. Над нами пролетел с разгону байкер на чёрном чудовище, перепрыгнул баррикадку впереди и загрохотал, удаляясь.
  
   Какое-то болезненное везение: запасные ключи лежали спокойненько в укромном месте. Хорошо было бы влезть в собственное жилище через окно! Или чтобы здоровяк Мосс вышиб дверь... Он зевал за рулём, пока я отпирала. Надо же: приехал... увёз меня от садов духовных, чтобы всё было как было... или как есть. Верный Мосс... храни меня Бог от тебя впредь. Я обернулась. Солдат поднял руку. Я кивнула в ответ, и джип медленно покатился по улице.
   Я, конечно, не хотела смотреть на телефон. Просто он стоял так, чтобы бросаться в глаза. Это "шлейф" - когда мысли текут сразу в разных направлениях, это со мной бывает, это очень, очень неприятно, но сейчас - простим себе это... Я стаскивала на ходу тряпьё покойника, я собирала по ящикам чистое бельё, вертела краны: кто его знает, может и воды нет... Человек вообще сам себе палаческих дел мастер, и я изо всех сил не допускала до себя эту мысль, крепилась: не завыть белугой, ведь стыдно, стыдно даже перед собой. Так старалась, что вышла, умывшись, села у телефона и набрала номер.
   Мне ответили почти сразу, а я невольно выдохнула: "Симон!", прежде чем услышала незнакомый чёткий голос:
   - Кто это?
   Я посмотрела на индикатор: нет, я не ошиблась номером... но тогда...
   - Простите. Ким? Это вы?
   И опять "шлейф" - я видела саму себя, сидящую на полу с телефоном в руке, задыхающуюся от волнения и боли, не в силах раз и навсегда отрезать и оборвать всё...
   - Ещё раз простите... я... Это Катерина.
   - Что вам нужно? - выговор у него был с металлом, и я не могла отделаться от воспоминания: как они с Симоном разговаривают на площадке у конференц-зала, и у Кима такое бесстрастное, неподвижное лицо.
   - Ким. Послушайте. Это очень важно. Меня не было в городе. Это касается работы... я имею в виду рукопись...
   Тут я сбилась, но он ничего не сказал. Может быть, он тоже не мог просто положить трубку.
   - Рукопись совсем недавняя, Симон упоминал о ней (о Господи, во сне! Что я несу?!). Я бы хотела...
   - Никаких рукописей у меня нет.
   - Я не имею в виду бумаги. Может быть, в компьютере, на дискетах...
   - Повторяю: нет никаких рукописей. А в том, что было, ничего не предназначалось для вас. Всего хорошего.
   Короткие гудки ударили в ухо. Теперь мы могли, наконец, заплакать об одном и том же - каждый в своём пустом дому, каждый о своём горе, - неделимом.
  
  
   И телефон зазвонил почти сразу же опять. Трезвоньте, мне теперь плевать на всё! Но это был кто-то очень настойчивый, он дал мне проглотить слёзы, и он не удивился слову, с которым я нажала клавишу.
   - Слава Богу, Катеринушка! Ты нашлась!
   - О... прости, Юрика, такое вырвалось...
   - Ничего. Это ты извини. Я знаю... Я из редакции звоню. Слушай, мадам-шеф велела тебя разыскать, я уже куда только не звонила.
   - А что ей нужно?
   Деликатная Юрика помолчала самую малость.
   - Чтобы ты приняла дела.
   Теперь помолчали мы обе.
   - Честно говоря, мне эти дела...
   - Да я понимаю. Но ей-то что: чувства преходящи, бизнес вечен.
   - Знаешь что? Скажи ей... нет, лучше я позвоню и самолично пошлю! На фиг... со всеми делами!
   - Катеринушка, не надо так говорить. У неё тоже сейчас голова обо всём болит. А ты же способная, лучше всех.
   - Прекрати! Чёрт!!! Я только что припёрлась... с ног валюсь! Пусть примет Максим, или Мария-Вероника, или кто угодно!!! Или ты прими...
   - Ну, что ты такое говоришь? Ты успокойся и приезжай. Тем более, что других я тоже пока не нашла...
  
  
   Я поехала, конечно. Подвозил меня лохматый байкер, - может, давешний. "Конь", во всяком случае, был похож: чёрный, с варварскими молдингами. Бородатый дурила в коже и заклёпках брал с ходу все препятствия ниже двух метров высотою, и это было даже ничего, потому что в машине бы я уснула. А сны не могут быть опорой духа. Хотя в том - всё было правдой. Это ты, Симон. Ты опять сделал по-своему: не оставил ничего, чтобы мне прикоснуться... Ничего вещного. Держись за воображение, которое быстро иссякает. Попробуй прислониться к памяти, а она гаснет ещё скорее.
  
   Золотой огромный цветок уцелел на стене между выбитых стёкол и языков копоти. По нему не били, наверное, из гранатомёта... и это вдруг сделалось горечью, только уже не полынью или мятой, а сухим вкусом желчи. Людей в здании было очень много, и я никого не могла узнать. Не надо думать о том, что Симон погиб здесь. Это ведь где угодно могло случиться. Или не случиться вообще... Не надо видеть во всём знаки, это пустое, ещё хуже, чем сны, это тебе совсем не поможет... Они все сталкивались и извинялись вокруг меня, безумно весёлые, озирающиеся на ходу, пришибленно-счастливые, растерянные, нервные.
  
   В нашем отделе были открыты все уцелевшие окна. Юрика подтащила стул к подоконнику и сидела, глядя вниз. Никого, кроме нас двоих. Я поздоровалась. Настежь распахнутая дверь была, как пещера.
   - Зайди, посмотри. Я ничего не трогала.
   - Хорошо.
   Там не осталось ни папок, ни гравюр на стенах, ни цветов. На столе - трёхдневная пыль. Во всех ящиках - пусто. Из недавних файлов в компьютере отозвался только один: "Поль де Риос приехал в наш город, чтобы быть незамеченным..." В своей манере, словно невзначай проходя по лезвию, Симон рассуждал о странном мире и странной музыке, и это было - не то! Остальное - уничтожено. Стёрто безвозвратно. Я перелистывала неоконченный текст, в нём даже были подобраны иллюстрации... и до того отчётливо представилось: мадам-шеф, поправляя платиновую причёску, говорит - а это мы пустим прямо так... это очень символично, вы не находите, и, в конце концов, он достоин нашей памяти, нес па? А это - всё, всё, что от него осталось! И все двери захлопнулись, и подсолнухи глядят куда угодно, но не на закат...
   Я вышла и присела на край своего стола.
   - Ты не знаешь, зачем он всё стёр?
   - Что ты! Тут во всех компьютерах такое.
   Я, оторопев, включила свою машину. Ну, давай, загружайся, железо гвоздевое...
   - Да что же это делается?! Юрика! Как работать? Что здесь вообще творилось?
   - Ох, сейчас и вспоминать не хочется... И штаб сопротивления, и Бог знает что... и такой энтузиазм...
   - Значит, ты здесь была?
   Юрика отвернулась от окна. Вид у неё был смущённый. Но это я не могла смотреть ей в глаза.
   - Только сначала. Домой боялась идти... Детей отправила к маме. Через всю страну, представляешь? Вчера доехали, телеграмму дали... Какие глупости мы делали, правда?
   Я только кивнула.
   - Вот в "Звезде Пророка" всё раскурочили, Ник теперь в трауре... - у Ника было модельное агенство; помещалось как раз внизу. - И главное, Катерина, я не пойму: для чего это всё? Почему? Ведь сумасшедшие какие-то, и те, и эти...
   Юрика была основательно укоренённая в жизни: муж - моряк, двое детей, попугай Карл Великий...но сейчас говорила вполне растерянно. И лицо у неё было такое, словно из белого дня вынырнул вдруг грязный товарняк, и пронёсся, нависая бортами, а ты еле успел отскочить от локомотива... Она снова посмотрела вниз.
   - Знаешь, убитых было, говорят, пять человек всего...
   - Аккуратно, ничего не скажешь.
   - Да. Мадам-шеф злится: если бы нас разгромили, можно было бы подать на возмещение. Говорят же, что тут нельзя разобрать было, кто кого штурмовал... - Юрика запнулась, ей не давало покоя совсем другое. - Даже подумать страшно: может быть, его свои же и убили.
   - Как это: "свои"?
   - Ну, наши...
   О Господи, какие "наши", подумала я. Против пули, или осколка гранаты, или огня - на чьей ты стороне? Ни "чёрные", ни "белые" не пощадили бы нас. Тут одни были жестоки бессмысленно, другие - расчётливо, а прочие - не попадайтесь под горячую руку! Это - война! А ты... ты до этого просто жил, вот она и возьмёт тебя, и скрутит болью, сожжёт лицо, нашпигует тело сталью, она сбросит тебя вниз и превратит в мешок битых костей... всё равно, - герой ты, трус или сумасшедший. И мне тоже должно быть безразлично... ведь я так и не узнаю, я никогда бы не узнала, даже будь я рядом, - какая на вкус была его беда. Можно любить человека, но глупо надеяться, что любовь тебе его откроет. Мёртвый, убитый Симон стал чужим и странным, как сами эти три дня. Как жизнь, в которой ты не нужен.
   - Знаешь, - сказала я наконец, - по-моему, это как-то... не важно. Во всяком случае, теперь.
   Юрика повернулась. По глазам её было видно, что она не согласна. Что ей-то уж не всё равно... но она ничего не сказала.
  
   Рыжеволосая.
   Смешно, ей-Богу - думать, будто все ирландцы непременно рыжие. Я, например, не рыжий, и братья мои - тоже. Это издавна идёт - и про рыжих, и про черноглазых, и кто откуда приплыл... А ещё считают - связаться с рыжим - себе на муку, но только вышло всё как раз наоборот.
   Она была рыжая, и вся беда ей досталась.
   А мне... Я тогда с ума сходил по Лусу, по Симону Валье-Торресу, только я его этими крещёными именами не называл. Я и сейчас о нём спокойно думать не могу, но тогда...Вот бывают люди - увидишь, и наповал. А меня ещё и на прозвище сразу - Подсолнух. Высокий, весь - как со светом... неразлучный. И я стал сразу так называть - Луснагрене, Подсолнух - а ему гэльский нравился, он словечки мои ловил, смеялся, бывало - петь просил. И я пел - как получалось, хоть певец-то я никакой, другому научился, а петь - увольте... Но для него я пел.
   И с ума сходил, да. Потому что - не знаю, как вышло, мне кто-то сказал, что ли - что он один сейчас... или я сам понял? Он на вечеринки эти, левой руки, почти не ходил, и что я его в "Мальвах" встретил - случайно, наверное, вышло. Я и сам там околачивался, потому что на хозяюшку нашу фискалы наехали, она нам ещё на месяц вольную дала - гуляйте, мальчики, только не прое...сь вдрызг, вы мне нужны в новом сезоне красивыми, без изъяна...
   Вот я в "Мальвах" и посиживал - тому подмигнёшь, другому... А ну-ка, в году и так десять месяцев не самой лёгкой работы, если все дни собрать, а ещё же и просто жить хочется, и парни вокруг красивые, и девушки, и вся эта прелесть - для тебя, потому что на помосте из себя корчить - это одно, там ничего почти не чувствуешь, а здесь - живой. Не ломаешься, сам по себе, это я всегда больше всего ценил. Сам по себе. Как сам захочешь. Нет, проституция - это если за деньги. Но за деньги - и немаленькие - я только на хозяюшку работал, и то проституткой не был - так я тогда думал... А с этими, кто мимо проходит - это просто жизнь, в своё удовольствие.
   Да... кто нас познакомил? Фархад, кажется... да, наверное... что-то я его и вспоминаю при этом... Я как увидел - сразу сердце упало. Глаза - золотые, не просто светло-карие, а с проблеском. Лицо - как у этих статуй, что возле Музея - не те, под греков, пустоокие, а которые рыцарей изображают - тех, кто на восток смотрел.
   Но не в том дело, что красота - свет у него был, свой собственный свет. И сила - как будто он знал, что за ним - стена. Не перед ним, такие бывают - всю жизнь стену перед собой толкают, геморройщики... За ним. Хочешь - упрись, но и отступать некуда... А сам открыт, и потому ничего ты с таким не сделаешь против воли его - ни словом, ни делом.
   И с первой минуты я понял - для этого парня на всё пойду, что захочет, только бы захотел... А ведь сразу было видно - не из тех, кто на первого встречного кидается. Глаза не блядские, не голодные. Он там был - будто кругом вычерченый... Вот не знаю, зачем его туда понесло. Спрашивал ведь - он смеялся только. Говорил, что меня, наверное, повстречать... Так говорил, пока всё не рассыпалось.
   А мне ведь что - я тоже не совсем из таких... длинные глаза делать не склонен, и я как понял, что влюбился - сразу спросил, сложится ли? Ну, скажет - нет, не хочу - ну что же, тут же встану и пойду, найдётся кому на первых порах утешить, а там - переживу, не девица...
   Но он посмотрел - так, будто мерял - что там у меня внутри, какая глубина? Подумал, и ответил, что и сам бы знать хотел.
   На что он надеялся? Чем я ему сдался? Ну, не красотой же своей небывалой - это я-то! Не тем, чем на жизнь зарабатывал... Или пожалел? Я читал, являлись в иных краях людям такие небесные красавицы - можно их было умолить, и кто их любви пробовал - счастлив был, конечно, сверх меры...но недолго...
   Вот и я - недолго. Хоть небесной красавицей он не был. Ангелом был, да. А как ангела удержать?
   Никто меня так не любил ни до, ни после - не в смысле выкрутасов тела, тут я, наверное, высший пилотаж показывал, я и на подиуме такого не вытворял, как с ним. Но при этом чувство было такое, будто он не просто любовью занимается... как танцем или удовольствия для. Словами не скажешь. Не то, как один для другого в любви старается - мужчина ли, женщина - всё равно, не то, чтобы непременно до изнеможения, не это было важно... Но я в его любви чувствовал - назвать не мог, - другое что-то. Ответа он искал, вот что. Не просто - ахов! Даже не искусства. Любви самой по себе, а не одних упражнений наших - до седьмого пота.
   Но я тогда другого не умел. Откуда мне знать было, что это - когда тебе живую душу предлагают... и думают, что у тебя тоже есть взамен, а у тебя всего-то - руки, губы, прочее, а где твоя душа гуляет - ей одной ведомо... Когда от страсти кричишь - это ведь только выдох.
   Как он так обманулся? Отчего думал, что я отзовусь?
   Да нет же, я понимал, что он большего хочет. Но где мне было это большее взять? Я ведь своё сполна получил - мне-то его душа не нужна была, мне и тела хватало, потому что я с ним всё мог, меня это накрывало с головой - всей глубины... Так что счастье моё было кошачье, ну, а он-то - ангел человеческий...
   Неделю я у него жил, три дня вообще было - сплошное небывалое, праздник... а потом стал я понимать, что ему не хватает чего-то, чтобы тоже выше головы накрыло... И чем больше я старался искусством взять - тем хуже получалось. Он не сердился - я вообще себе и представить не могу, ангелы не сердятся...но мучился. Не хотелось ему моих умений, он бы и без них меня окутывал бы огнём, но мне же - как дикарю - непременно трением огонь подавай, а от искры - это ещё когда изобретут!
   Но всё же не зря он меня испытывал - какие-то струночки во мне были, сигналы какие-то и я ловил, потому что без слов или знаков понял вдруг - вот сейчас отлюбили - в последний раз. Вышли твои шансы, Келли Шонесси, и выпало тебе по нулям...
   За это - за то, что понял, и истерик не устраивал, и за то, что расстались вроде бы спокойно - за это он мне до конца оставался другом, и когда я от хозяюшки на вольные хлеба ушёл - помогал мне всегда с приработками, и малого Дэви помог нам с Пэдди вытащить из блядства этого... Но о любви и речи быть не могло.
   А из того, что он вынул для меня - что-то осталось, не иначе. Потому что раньше мне тоже и подруг приходилось лишаться, и красивых... но другие приходили, утешался... А Лус застрял в сердце, так застрял, что временами - хоть вой. С кем я потом ноги не сплетал, как говорится - не то! Всё не то. Мелочи какой-то - взгляда, прикосновения, знака - что не только для себя утешен, - этого не хватало.
   А он словно только от меня отделаться и ждал - тут же к нему Ким прилепился. Богом клянусь, трёх дней не прошло, я чуть не почернел от ревности, когда узнал, но на Луса поглядеть - какая ревность, сам себя кислотой жечь будешь, чтобы отмыться...
   Вот не знаю, где такие мальчишки берутся, как этот кореец... Слова не скажет, и на людях с ним всегда молчит, не улыбнётся, руки на его руку не положит. Только смотрит так, как на спасителя смотрят, на отца, наверное - у кого хороший отец, я своего-то и на карточке не видел...
   И Лус тоже... будто оберегал его, всегда с ним при других ровно, всегда спокойно, ласково - но я-то знал, как у него лицо меняется... я-то знал.
   Так что мне двух раз хватило их вместе увидеть, чтобы понять - и другим дуракам вроде меня советовать - на этого, парни, даже и не тратьте пыла. Нет его для вас. Считайте, женат он на этом маленьком. Такие, как Лус, если обещаются, и в ответ обещание получат - всё, крепче и Папа Римский не повенчает...
  
   Потом я уже понял, что Ким где-то рядом со мною был, оттого Лус и мучился, и хорошо, что я не отозвался - да и как бы? А Киму это нужно было, вот всё так быстро и получилось. Маленького я, конечно, спокойно видеть не мог - просто до тьмы в глазах. А Луса - вроде бы и ничего, но это - как воду морскую пить, с двух глотков уже в тебя и не лезет, а горло только сильнее печёт...
  
   Так, от помешательства своего я вокруг Луса ходил, как отравленный, всё примечал - где, с кем, как... И увидел однажды - женщина с ним! Я глазам не поверил. Женщина. Дня два тихо эту мысль обсасывал, как леденец - ага, не такой ты и верный, стало быть, и ангелы спотыкаются... пока не разглядел, что к чему. Они обедали иногда вдвоём в "Апельсине", он её Ката называл... Мне разузнать - раз плюнуть, а тут и разузнавать было нечего - она у него в отделе работала. Красавица, вот пара бы получилась... Рыжая фэйри. От природы рыжая, тонкокожая, глаза с прозеленью... Ведьма? Нет. Ведьмы печальные не бывают. А эта не то, что печалилась - с ума так же сходила, как и я. Сестра, выходит...
   Да, сестра. И я тогда подумал - один человек нас обидел, один нашу жизнь заедает - почему бы нам друг друга не утешить? Правда, женщина не парень, к ней так просто не подойдёшь... у них понятия другие.
   Но даже и так ничего особенного не надо: просто время, когда она одна, и уже вечереет, и дома никого... и мысли в голову приходят разные - а не улыбнуться ли мне печально во-он тому парню, что попивает кофе в углу... А парень на улыбку отвечает чуть теплее, чем вежливо, и вид у него спокойный, располагающий, и держится он хорошо... и разговор приятный, а имени его я не спрошу... а ночь с незнакомцем - это совсем неплохо, если со знакомцем - не бывать...
  
   Пока мы через эти танцевальные фигуры проходили - я прямых намёков на плотское не позволял, но весь пыл пустил в голос, и это сработало - лучше некуда. Проводишь меня? - спросила в конце концов.
   Конечно!
   И, почти не помедлив - бесстрашная! - останешься?
   С тобой (через зрачки - в самые её глубины), с тобой - останусь...
   Труды свои я начал у входа - не лез никуда, просто прижал к двери, чтобы голову закружить - попалась, милая... Она с каблучков оступилась, ключом еле в замок попала...
   В прихожей я тенью держался - трясти-то её трясло, кто бы решил - оголодала, бедная, но я в глаза смотрел - нет, эти - тёмные, без жара, будто ей не себя тешить, а воевать. Оттого, что я понимал - с кем, а она - ничего не знала, меня самого будто огненным шнуром по позвоночнику протягивало - стерпеть бы!
   Вот не принято женщинам за этим делом ездить к мужчине - а зря. Ванная у неё против моей была - конура, так что водный пилотаж не состоялся. Зато спала она, одна-одинёшенька, не в девичьей кроватке, нас бы там ещё человек пять поместилось, да всё это чудо с подогревом, с ароматами, с полутьмой и зеркалом... И вот стоит она ко мне спиной, нагая, над поясницей ещё капельки воды, - и волосы расчёсывает, а они даже в потёмках отсвечивают огнём...
   И я первым делом пустил их через руки, а там всё просто - запутался, будто нечаянно, глаза ей прикрыл - ресницы мягкие, как бабочки, кончиками пальцев - по губам, по шее - не уйти тебе, чужая радость, а теперь - моя, раз ты не захотел такую красоту...
   А она уже вся - как бубен, и вот-вот её прихватит, всё-таки долго выбирала, видать, с кем его наказывать... И тут мне первый знак был, только я не понял и даже порадовался - хоть и выучил наизусть, всё равно - женское тело или мужское, у каждого секретик свой, искать надо, но эта - я же ещё и не начинал толком, а она уже была мне как на ладони расписана, я о ней точно знал, куда дотронуться, чтобы наверняка - одним касанием...
   Она, конечно, на ногах не удержалась, вот и славно, я её, как шёлк живой, бережно на постель сложил, и себе воли дал немного - иначе не вышло бы так, как задумал. А она оттрепетала, отдышалась, говорит - ты что это делаешь? Отвечаю - массаж, лежи, хорошо ведь? Ах, какой массаж, ты что же... И я ей объяснил ласково, что меня самого по себе ещё на пару раз хватит, а если она постарается, то и ещё на пару, и как тебе несколько часов бессонницы, моя радость?
   Тут она оттаяла, наконец - эндорфины, как, помнится, учёная хозяюшка рассказывала, объясняя, почему не больно... и всё пошло у нас замечательно. Но я в мыслях - ему, то и дело: ну, смотри, какая она, и как мы с ней, и как нам вдвоём, ты бы мог нас обоих иметь, да всё со своей любовью возвышенной, - так вот, смотри!
   Потом она задремала... точно, через пару часов. Я тоже провалился слегка - совпало, значит, не помешает, для восстановления сил, потому что ещё оставалось кое-что в программе.
   Мы с нею, прямо как образцовые любовники начали, - в полусне, она ли меня приласкала нечаянно, или я руки не отнял... не помню, да и не суть. И это был, наверное, второй знак, и его я проморгал, потому что она была теперь и без дурацкой мести сладка мне, и я уже ни о чём таком не думал, я только её ритм ловил, усиливал, возвращал... я бы мог и не уйти от такой - пока не погонит сама, и придумал бы, как сделать, чтобы не погнала... но тут стало обоим горячо, я её видел уже только красным шаром, огнём, и вдруг из этого огня она не закричала, не выдохом изошла - а именем! Она его звала по имени - шёпотом, громче, в голос, - ведьма, а в судороге билась подо мной...и он уже - тут как тут, за моей спиной, руки его - на моих плечах, вся тяжесть, весь жар его, но руки, руки! Я ошибиться не мог, я кольцо его кожей узнал - еще бы нет! - он ничего другого из украшений не носил, только серьгу-гвоздик, крестик да это кольцо с чернью, с такими узорами волной...
   А говорят, страх не позволяет...
   Ерунду говорят.
   Только потом - так... Холодно, и тошнота... И я терпел, подкатывало - её запах, мой запах, лимоном ещё тянуло от лампы... Не знаю, как она - может быть, тоже... Но я только одним защититься мог - на спину перекатился, чтобы видеть - никого нет, кроме нас, а то была мара, насланное, совесть - какая там у меня совесть? - ну, уж не знаю что... а плечо левое просто огнём пекло, и ссадина там была настоящая, но от того кольца ли... какая разница? Мне хватило и того, что я знал - так было.
   Долго не вытерпел, поглядел на неё - лица не видно, отвернулась, но не спит.
   И что бы мне промолчать? Так нет: что это ты, говорю, что же - со мной... а сама другого зовёшь?
   Она вскинулась, обернулась, в глазах одни зрачки:
  -- А ты?! Ты кого звал?
   Я забыл, что она знать не знает, и что я наверняка ведь не по имени, если даже и не удержал... Но догадалась, наверное. Или - не одному мне мерещился, накликанный...
  -- Не твоё дело, - отвечаю, и такой стыд, а слова сами вылетают, - а вот не твоё дело, шлюха!
  
  
   Ну, и что? Может, она мне в лицо вцепилась? Или оплеух надавала, или лягнула, или ещё как-нибудь?
   Нет. Сглотнула только и велела убираться к чёрту - чтобы я тебя больше не видела!
   Надо думать, мутило её от меня не на шутку - поднялась тяжело, но простыню так потянула - я чуть на пол не слетел. Собрала постель в охапку - и в ванную.
   Мне там ловить было уже нечего - всё, что мог сказать и сделать больного, кривого - всё успел. И так по слову её и вышло - не виделись больше никогда. Даже Сида моя, хоть и рыжая, - ничуть на неё не похожа, и хорошо...
   Прощения бы попросил. Но в пустоту ей кричать - прости?
   А что с ней потом, в те пять дней, стало - не знаю.
  
   Бо Финне
   Меня зовут Бенедикт - спасибо папочке. И матушке спасибо - второе моё имя Бонифас.
   Так что для нормальных людей я - БиБо. Но теперь уже чаще откликаюсь на Бо Финне. Это значит, кажется, "Белая Корова", сначала я понятия не имел, а когда узнал - привык уже и не обижался. Звучит, во всяком случае, не хуже, чем Бенедикт Бонифас Ле Карре Четвёртый.
   Я - фотограф. Ну, как это - алюминиевые "зонтики", свет, подиум, на нём кто-нибудь более или менее одетый, а посреди картины раскоряченная задница в джинсах. Эта задница моя, потому что я ловлю ракурс. Я люблю такую работу не потому, что можно увидеть девушек голых и даже более чем - когда на них глядишь через камеру, это совсем не то, что вдвоём. Это известная штука. Но хороша в моём деле свобода - ты сам по себе, весть о тебе, какая ни на есть, впереди полегоньку бежит. Там оставишь снимок, тут - глядишь, ты уже на слуху, без куска хлеба не останешься. Если, конечно, не обещают заплатить в конце месяца, или после того, как уйдёт тираж.
   А вот Келли платил сразу. Больше того, он обычно платил вперёд, потому я часто соглашался с ним поработать. Хотя сказать, что Келли - странный тип, - считай, ничего не сказать. Из-за него были у меня знакомства и приятные, с красивыми добрыми девушками, и нелепые - с девами-лесбиянками в кожаных штанах, и с липучими парнями, которых я не привечал - ещё чего! Но одно знакомство буду помнить до последней доски - теперь уж точно.
   Позвонил он - и сходу:
   - Бо Финне, я тебе должен двести.
   - За что?!
   - Приезжай.
   Я приехал. Две сотни на дороге не валяются, а у меня ещё блок питания сдох... Отсчитывая задаток, Келли сказал, чтобы я завтра послал всех на фиг, потому что мы будем снимать целый день.
   - Я уговорил его, он придёт.
   - Кто?
   - Лус. Бо Финне, ты пропадёшь. Какой парень!
   - Мне-то что? Я парнями не увлекаюсь, ты знаешь.
   - Глупый! Людей надо любить. Всех.
   - И без разбору. А что? Иммунодефицит теперь лечат, как насморк. Можно...
   - Ладно тебе. Не подведи, Бо Финне, не вздумай - дорогого человека я позвал, не прощу, если продинамишь.
   Я весело послал его, куда обычно посылают, вышел - посмотрел на новенькие десятки и по-быстрому стёр все другие дела на завтра, написал новое. Лус. Как женское имя - трансвестит, что ли?
  
   Не угадал. Мы с Келли пришли раньше времени - ему не терпелось, засели на первом этаже Башни, в "Апельсине", и успели выпить по пиву. Тут Келли толкнул меня:
   - Вот они, там - Лус. И этот его... Ким. Вон, у входа.
   Ким - надо думать, вон тот, маленький, с проволочной копной чёрных волос, брови густые, глаза - запятые, рот скорбный, сам весь обтянут лайкрой, угловат. Тьма ночная. А Лус... Я просто обалдел. Никогда не видел такого красивого парня... и подумал, до чего Келли мастер давать прозвища. Лус. Свет. Он рядом с этим чёрным пятном просто светился. Я сразу увидел то, что для меня было важно: как держится! Как всадник. И лицо - в любом ракурсе обозначивается чётко, это хорошо...Я не удивлялся, что Келли смотрит на него, нервно скалясь и терзая сигаретку. Лус оглянулся, заметил нас, положил руки тому раскосому на плечи. Наклонился и поцеловал. И чёрный мальчик ушёл, топорща локти и не оглядываясь.
   Вот тут мне стало страшно. Не потому, что я какой-нибудь гомофоб, да и от приятелей Келли - чего ещё ожидать... Я испугался, потому что ухватила за горло дикая мысль: как бы я на месте этого чёрного человечка... О-ой, пропал БиБо, всё - набрался от тех, с кем повёлся. Это что ж такое, что? Ох, морда-то горит, как свекольный салат - спрятал в кружку с пивом, а он уже здесь...
   - Привет, друже ! - Келли его обнял, но целоваться они не стали, поздоровались по-мужски. - Это Би Бо Финне, он будет снимать. Бо, знакомься - это Луснагрене.
   - Лус... что?
   - Подсолнух, - отвечал Лус, усаживаясь. - Келли всех клеймит, по обычаю... Иногда попадает в точку.
   - Всегда попадаю. Подсолнух - так и есть. А вот он - Бо Финне, потому что он белая корова. Глупая белая корова. Посмотри, как он на тебя пялится. Лус, ты бы хоть щёки сажей мазал. Парень влюбился с первого взгляда.
   - Вообще-то, меня зовут Симон, - Лус улыбнулся... - А работаю в "Подсолнухе", вот ему и показалось очень удачным... Хорошо, Келли, сколько у нас времени? Кофе успею?
   - Успеешь, - отвечал тот, суетливо пододвигая сахарницу, делая зазывную гримасу официантке и пр. Я уже опомнился от первого потрясения, но острое чувство беды ушло, а осталось напряжение - как будто струна. Я собственными глазами видел, как Лус поцеловал того мальчишку. Я знал, что он гей, но не мог поверить. Передо мной сидел парень, как парень - красивый, но мужской красотой, не слащавый, не с тайной тоской в глазах, как у Келли, который за пять минут скурил две сигареты и порывался вытащить третью. Бедный Келли. Бедный я... Вдруг накатило: сообразил, что не знаю, какую именно съёмку задумал чёртов ирландец... Я ужаснулся от одной мысли, что Лус будет ломаться в томных позах, закатывать глаза, я и подумать не мог, что он нацепит на себя танги, или позволит обрядить в кожаные шортики, в браслет и каскетку, что Марьям положит влажный блеск вот на эти твёрдые, тёмные, как черешня, губы, и воин превратится в проститутку... Я, наверное, побледнел. Келли прекратил ковырять пачку, сообразил, что она пустая, смял и выкинул. Тут и перехватил мой взгляд. Не знаю, догадался ли, но прочистил горло и сказал, что нам пора.
   Всю дорогу до студии, даже в лифте, я думал только том, как бы мне смыться. Но для этого нужно было по-хорошему отдать Келли его вчерашние полста, а я уже купил плёнку, да и блок питания новый, и от полусот остался гулькин нос. Угораздило же связаться с этой похотливой сволочью, которому всё равно - с парнями или с девушками, это я знал доподлинно, да и деньги его Бог знает какие - ходили слухи, что он с братьями круто срубает в каком-то элитном порношоу. Я уже забыл, как вчера обрадовался задатку - видел только, что Келли поглядывает на Луса и улыбается нервно. Блядски улыбается - так мне казалось в сумеречном лифте, и только когда я у дверей студии увидел Марьям, толкающую две фирменные стойки с одеждой от Паса Калье - бросился ей помогать, зарылся лицом в холодный шёлк и в рубчатые твиды, чтобы только ни Лус, ни Келли не увидели, какое облегчение...
   Снимали долго. Келли был в ударе. Он вроде бы носился по студии, участвовал, обсуждал каждую позу, застегнуть или расстегнуть пуговицу, то или это надеть вот под этот пиджак, растрепать волосы или, наоборот, попросить Марьям пройтись щёткой... Но выходило так, что ничего от Келли не оставалось, и снимал я так, как хотел, очевидно, Лус - я бы сказал, строго. Я знай себе щёлкал затвором, и думал - этот парень понимает, что делает. Ему не надо притворяться, усаживаться верхом на стул, оглядываться через плечо... все эти расхожие приёмчики просто не существуют. Я делал пять-шесть кадров, потом Лус шёл в угол переодеваться, и от меня требовалось всё самообладание, чтобы не смотреть в ту сторону. Как он отпускал пальцы, проверяя застёжки - с ума сойти, ведь это молнии-пуговицы, а если бы там было живое - кожа, или волосы, или губы... Мне было уже всё равно, я под конец сессии настолько одурел, что и мыслям этим не ужасался. Наконец мы пошабашили - Паса пришёл за своими вещичками, у Келли кончились сигареты из недельного запаса, я с ног валился, и Лус, поглядев на часы, улыбнулся сердечно и сказал, что ему пора.
  
   Мне бы ехать домой, проявлять, смотреть, что и как - но я сразу сказал - режь меня, два дня - не меньше. Келли кивнул. Время шло к полуночи, но мы оба были немного на взводе, а он ещё и от табака - и дорога нам была в "Апельсин", мы и не сговаривались.
   Келли посигналил бармену, и ему принесли кофе с виски, но не дамский айриш, со сливочками наверху, а бомбу - без сахара и молока. Келли прихлёбывал и щурил воспалённые глаза, а я для чего-то заказал пива и теперь с отвращением смотрел на высокую пену "Стеллы". Так мы сидели, помалкивали, и я сдался - или будем молчать о нём, или заговорим.
   - А ты - давно его знаешь?
   - Давно. Слушай, купи мне сигарет.
   - Почему я?
   - Я на них уже смотреть не могу...
   - А курить будешь? Чудак ты.
   - Давай, Бо Финне, слушайся старших. На вот.
   Я слез с табурета.
   - Ладно. Каких тебе?
   - Всё равно. Только не лайтс и не женские, конечно.
   Я проторчал у автомата минут пять, выбирая не лайтс и не женские, потому что на "Премиум" явно не хватало, а поганые "кармен" без фильтра я из одного человеколюбия покупать бы не стал. Вернувшись, заподозрил, что Келли просто меня отсылал подальше, потому что он быстренько прибрал телефон в карман. И - чокнутый, ей-Богу, - всё-таки закурил, уставился сквозь дым прямо в душу. Уж не прикидывает ли виды на меня? Вот чего бы совсем не хотелось... Но Келли не прикидывал. Хорошее у него было правило - если знал, что товарищ не склонен, то и не пытался. Правда, после сегодняшнего - как бы не передумал. Нет уж, извини, наваждения - это одно, а по жизни...
   - Ты не расстраивайся, - Келли заговорил тихо, голос у него сел от курева и виски. - Это все так. Все, кто его в первый раз видит.
   - А во второй?
   - И во второй. И всегда.
   - Он модель?
   Келли покачал головой.
   - Писатель. Что, не веришь? Думаешь, у писателя перо за ухом, седалищная мозоль и нимб?
   - Да ничего я не думаю. А что он пишет?
   - Так... Классные вещи, но... В "Подсолнухе" он так, дамочек развлекает, отделом искусств заведует... А что снимается - это тоже... для удовольствия, и чтобы мне приятно. Я тебе дам почитать, если хочешь, или сам у него попроси.
   - А разве я его увижу ещё?
   - Почему нет?
   - Не знаю... Как-то он... Как ангел. Разве люди такие бывают?
   - Бывают, Бо Финне. Это ты хорошо сказал - как ангел. Или как фьярши, знаешь, кто такие?
   - Не от мира сего?
   Келли снова кивнул и допил кофе. И тут же показал сонному бармену - повтори.
   Я подумал и сказал:
   - И я ещё... знаешь, как это - что такой парень - гей? Я бы никогда не поверил...
   - Отчего же? - отвечал Келли, вкручивая недокуренную сигарету в пепельницу. - Я, например, с ним спал.
   - И... как? - Богом клянусь, ничего другого у меня не вырвалось.
   Келли ткнул в губы окурок, спохватился, чиркал зажигалкой, затянулся всё-таки и стал смотреть уже не на меня, а на дым, как он тяжко всплывает кверху.
   - Любовник он замечательный, если ты это имеешь в виду. Но, наверное, не это. Видел Кима? Вот кто счастливчик. Чёрт, что-то меня совсем развезло - что он там, мензурки перепутал?
   Келли взглянул на меня мутно, было похоже, что он вправду пьян - от усталости или от тоски.
   - Я бы его убил. Кима. Только смысла нет.
   - Почему? - я тоже порол чушь, дальше-больше, но сил не было перестать.
   - Ха! Потому что Лус... Нет, ты не поймёшь. Но так скажем - мне бы потом и самому не жить. А он пошёл бы с повинной - с чистым сердцем. Он - такой, понимаешь! Ладно, я... болтаю всякую хрень. Не слушай, - и он стал пить свою адскую смесь, как тёплое молоко, большими глотками. - Лус... Так уж вышло. Он - верный... Не то, что некоторые.
   - Подумаешь, - от "Стеллы" не опьянеешь, но я тоже устал до синевы в глазах, и охмелевший Келли казался мне теперь братом по несчастью - ну, не ангелы мы с ним... - зато ты можешь выбирать...
   - Ничего ты не понимаешь, Бо Финне, - горько отвечал Келли и поднялся, сунув деньги под блюдечко. - Ты ещё маленький. Жизнь... короткая. Но можно быть верным. А можно быть шлюхой. Вот я и... Ладно. До завтра... то есть, ну, ты понял. Позвони, когда напечатаешь...
  
   Так я познакомился с Лусом. Келли сказал, что снимки пошли на ура, но больше снимать с Симоном не пришлось. Встречались по другим делам, потому что теперь уже Лус нашёл мне кусок работы у своих знакомых - в каком-то экстремальном фолке, где на ритме сидел тот самый чёрный Ким. Я им помогал оформлять альбом, делал постеры - было весело и немного страшно, - а ну, как они у меня на глазах истекут голосами, как кровью, - но, конечно, обошлось... Однажды я набрался нахальства и попросил у него что-нибудь почитать - и пропал совсем, потому что Лус, один Бог знает, как - писал обо мне. Короткими стихами в четыре строчки. Рассказиками в пять. Я читал и представлял его лицо - ясное и спокойное, читал и думал - эти глаза видят не то, что можно увидеть даже из самой высокой башни, если это не сны, не трава - то как это? Откуда? Почему обо мне? Если бы меня уже тогда спросили, я бы сказал - люблю. Если бы он позвал меня - я бы не сомневался ни секунды, и мне не было страшно. Может быть, потому что я знал - он не позовёт. Дьявол его разберёт, что у него там было с Кимом, что за великая любовь, какое искушение - но я точно знал, что Лус не оставит этого чёрного воробышка. Я боялся часто думать об этом, и не мог ни с кем поговорить - не Келли же мучить, с какой стати? - но меня всегда будто морозом подирало: свет и тьма, тьма такая маленькая, хрупкая, но свету некуда деваться...
   Потом как-то всё наладилось, и я привык - сам себе удивлялся, например, Ванилечке своей не сказал ни слова, она и не догадывалась, по-моему, какие меня одолевали страсти... А ещё потом неугомонный Келли затащил меня в "Апельсин" - показать, в какую, по его словам, фейри влюбился Лус. Наверное, бедняге очень хотелось в это поверить - что Лус, пусть и не такой уж, как он сам, но всё же не верный настолько... Женщина была, правду сказать, очень красивая, может быть, тоже с ирландской кровью - рыжеволосая, отчего Келли её феей и приложил... Но я разглядел, как она на него смотрела - да так же, как и я сам. Как Келли. А Лус был спокоен, и чуточку лишь печалился, глядя на золотые волосы ... Я хотел было высказать Келли всё, что я насчёт этого думаю, но только взглянул на него - увидел настоящее горе, какого никакими словами не отрезвишь и не разведёшь, вот и промолчал. Жизнь короткая...
  
   Я и вправду не знал, насколько короткая. После того подглядывания в "Апельсине" не прошло и двух недель, как случилась заварушка. Стыдно будет признаться, что это были лучшие пять дней - и по сию пору? Мне в голову не пришло бежать, я был ужасно молодой и глупый - Бо Финне, даже не подумал, как это может быть страшно. А потом и страх стал пьянить - раз всё равно деваться некуда. Я уж так гордился собой, шнырял по забаррикадированным улицам и фотографировал повстанцев... Там где-то был Сен-Мартен, всё думал - повстречаю, скажу - ну, ты, брат, даёшь! Я видел тогда и злобу, и тупую ярость, видел убитых, растоптанных толпой, повешенных в окнах. Я считал, что стал уже достаточно жестоким и взрослым, когда на третий день припёрся в штаб "Свободной прессы" и обалдел: да это же Лус там, в углу - пулемётно набирает текст на портативном компьютере... И мы с ним обнялись - но не поцеловались, конечно! - и я всё кружил возле - в каждом глазу по звезде, наверное!
   В эти двое суток - может, чуть больше - я был абсолютно счастлив. Каждую минуту, что бы ни происходило. С нами было то, за что я готов был любить Луса, за что я его любил. Какая-то мягкая, покоящая сила - и свет. Он не знал тупой усталости, не злился понапрасну и не отчаивался. Когда Большой Берет захватил телесеть и объявил, что он то-то и то-то, в том числе каждого третьего за саботаж... когда мы спешно паковали вещи, портативную типографию, бумагу, краску, плёнку - всё, что нашлось полезного в Башне Цветов - он не суетился, не ронял рук в драматических позах - просто ловко и быстро укладывал груз, давал дельные советы - что где лежит по этажам и издательствам, - и казался таким спокойным, будто мы собирались просто переезжать по соседству. Не встревал в наши глупые отчаянные перепалки - ни о страхе, ни о ненависти, ни о долге честного человека - да, он писал листовки, но там была весёлая ярость и уверенность в том, что тупая сила проиграет, больше ничего. Мы вынесли бесчисленные коробки через подвал, и там какие-то странные парни в милитарках, но без знаков различия, погрузили это всё и отвезли, куда сказал им Лус. Людям места не хватило. К Башне потихоньку стягивались войска, наверху была вертолётная площадка, за ней наверняка следили снайперы, да и где бы нам взять вертолёт? Даже Лус этого, очевидно, не мог. Поэтому кому-то предстояло переночевать в Башне. Оказалось таких трое или четверо - я, Су Ан с "Радио Га-Га" и то ли сам Ники Вандербильт из "Звезды Пророка", то ли его брат Вики, я их вечно путал... Я помню, Лус уговаривал Су Ан идти домой, но она больше боялась этого, чем ещё одной ночи в Башне, которую могли взорвать или взять штурмом в любой час - те либо другие, не всё ли равно?
   И мы остались. Легли на полу в спальниках - их тоже принёс Лус, но я уже ничему не удивлялся, разве только он всё знал заранее и готовился к такому повороту... Не знаю, как там Су Ан и Вики-Ники, но мы не могли уснуть. Лус поднялся и сел что-то скрести карандашом на обрывке бумаги - все серьёзные письменные принадлежности уехали в надёжное место. Я смотрел на него, думая, что это, как обычно, успокоит, но покоя не было. Лус был печален. Я решился, вылез из спальника, сел рядом.
   - Лус, скажи мне...
   - Да, Бо Финне.
   - Вот мы тут все - нам всё-таки страшно. Я знаю, все хорохорятся, но... А ты - что, в самом деле... ничего не боишься? Разве так можно?
   Лус даже развеселился немного.
   - Вот ещё! Кто тебе сказал? Я боюсь. Очень даже. Я бы, например, очень не хотел попасть в плен к беретам. Знаешь, что они делают с геями?
   - Догадываюсь. Так как же?
   - Не знаю, - Лус посмотрел в окно - там бежала в облаках полная Луна. - Я не боюсь смерти, Бо Финне, но это... просто. Это как последний экзамен - ты должен сдать, и пусть никто не подсказывает... Да ну, что об этом. Ты только не думай, будто я не из того же теста, что другие.
   - Ты? Нет, Лус, у тебя есть сила, за тобой можно...Только радости от этого - никакой. Послушай, ты сам-то хоть знаешь, что тебя нельзя не любить? И любить - нельзя. Ты кому-нибудь позволил? Хоть раз?
   Лус повернул от окна лицо в серебряных тенях:
   - БиБо, БиБо, о чём ты говоришь? И ты еще...
   - Да! - я почти кричал это, но всё же шёпотом, потому что была ночь... и тьма. - Я люблю тебя, Лус, и Келли - он бы жизнь отдал за тебя, и та, рыжая, с которой ты... А ты сам - одного его, этого Кима? Или никого вовсе?
   - Ким в безопасности, - твёрдо отвечал Лус. - Это всё не для него. И та женщина - откуда ты, кстати, знаешь?
   - Келли показал.
   - Келли, - Лус вдруг придвинулся ближе, на колени встал, что ли? - Бо Финне, а ты знаешь, что случилось с Келли?
   - Нет... А он...
   - Убит, - Лус выговорил это, сглатывая гласные, и я не поверил - знать такое, не сказать ни слова... хотя бы мне...
   - В первую же ночь... - и, не особенно подбирая выражения, рассказывал тихо и страшно, а я бы и рад был не слушать... - Наконец нашёлся милостивец, застрелил его... просто мешок мяса и костей, вот так.
   - Откуда ты знаешь? - выдавил я. Меня колотил озноб, сердце заливала тошнота. Келли... Боже крепкий, как я ненавижу...
   - Знаю, - коротко, как выстрелом милостивца точку поставил. - А ты говоришь, жизнь... Молчи, Бо Финне, или я...
   Он поднялся рывком, подошёл к окну, на фоне стекла ясно обрисовался силуэт. И тут как раз штурм начался - обвалом. Я увидел, именно сначала увидел, а треск лопастей осознал уже после, - плавно, как привидение с мотором, сверху спустилась маленькая "вертушка", и стрелок полоснул по окнам нашего этажа.
   Лус завалился набок, ухватившись за горло. Я понимал, что он ранен - но ничего не мог поделать: лопалось стекло, над головой рвался бетон, пули с противным звуком рикошетили от стен. Нужно было подняться, но куда - под перестрелку? - и каждая секунда тянулась так долго, что я успевал себе сказать: ну, потерпи, это же только ещё секунда, потерпи, сейчас всё это кончится...
   Я был честный малый - вскочил и жабкой поскакал к окну, как только стрельба переместилась. Видно было, как днём: над площадью висели три ракеты, сверху и снизу лупили прожектора - откуда что взялось, что это? И в этом дурацком изобилии света мы увидали, что Лус не ранен, а убит наповал. Пулей или осколком стекла - у него была перебита артерия, белая водолазка пропиталась кровью, и ничего уже нельзя было разобрать на размокшем клочке бумаги.
  
   Хуже всего в дни потом, да и сейчас ещё - если нечем отогнать - была мысль о том, как нелепо он погиб. В "вертушке" сидел солдат правительственных войск. Беретов в ту ночь за какие-нибудь сорок минут окружили хитрым ходом в местах сосредоточения и перебили, как цыплят - а остатки их, оказывается, пробились через метро в Башню, им дела не было уже - кто там и что внутри, они рвались на вертолетную площадку, смыться... Тот ублюдок, стрелок, должен был накрыть цель выше, но, может быть, ему ещё захотелось пугнуть, пустить вниз по стене битое стекло... Нелепо. И страшно, потому что ещё с минуту Лус, наверное, был в сознании, но не мог ни закричать, ни подняться, и мы, в двух шагах от него, так и уплыли навеки во тьму - без помощи, без памяти. Без надежды.
  
   Я получил несколько царапин и два дня провёл в больнице. Я ни с кем не хотел разговаривать, видеть - никого, но сразу стал доискиваться, что сталось с телами погибших в эти дни. Я должен был прийти - просто повыть на могиле Келли, поплакать над Лусом.
   Это оказалось совсем нетрудно.
   Их всех - и гражданских, и военных, и беретов - похоронили в одной яме. В общей. Или в братской - как угодно. Так решили власти - мудро, что и говорить. Я тогда многих недосчитался - и живых, и мёртвых. Ванилечку потерял, Сен-Мартена. Келли. Луса. Девочка моя просто не вернулась - бывает и без заварушки, а вот Сен-Мартена застрелили правительственные солдаты; его родителей, чёрных, как кладбищенская земля, я видел у каменной плиты. Там замышлялась только уравнительная надпись: жертвы событий.... года.... месяца... числа... , но те, кто знал или думал, что их родные там, - те стали приносить фотографии, рисунки, просто плакатики с именами, и я подумал - всё, что могу... Фото Келли у меня нашлось, но все снимки Луса я отдал, и негативы - тоже, а для себя - не удосужился клацнуть затвором хотя бы раз. Как я мог?
   Я пришёл туда с фото и плакатом, плиту уже саму впору было фотографировать - такая мозаика, и почти все лица ясные, чистые, улыбающиеся - как вы могли? Я отыскал место и старательно приклеил залитое в пластик лицо - весёлый рот, печальные глаза, Келли Шоннеси, неполных тридцать, зверски замучен... прижимая края, заметил рядом кое-что - обомлел. Кто-то уже сделал это до меня - аккуратно вогнал шурупы в камень: Симон Валье-Торрес, журналист, тридцать пять, убит в бою.
   И я подумал - это правильно, кто бы он ни был - этот человек плакал со мной, как за минуту до смерти Лус без слёз плакал над Келли, и они, выходит, отомщены? Или отплаканы? Или вызволены из горького небытия?
   Я только над словами "убит в бою" приписал то имя, которое любил: Луснагрене.
  
  
  
   ***
   Сида
   ...Я, наверное, был при этом, только не понял ничего. Да и сейчас не понимаю.
   Глупая история. Особенно некстати об этом думать, когда в окне напротив третий день вывешен флаг с траурной каймой, и по телевизору произносят скорбные речи. Год прошёл. Положено помянуть.
   Не знаю... Шрамов не осталось - зажило, как на псе. Да и на холмы, к Братской Яме я ходил только однажды - когда нервы ещё не остыли. Не у меня одного набралось пустых мест в записной книжке. Как-то притерпелся, обжился заново.
   А на днях письмо получил. У меня день рождения - как раз... в самую пору. В прошлом году я об этом напрочь забыл, а тут в почтовый ящик захожу - вот это да! Среди прочих Сэм Халин меня вспомнил, с которым в Плудальмезе школьниками по пляжу бегали. Сэм на флот подался, так что весточки от него бывают не часто, но всегда с подробностями. На добрых пять кило расписал, как протекает новая рекламная кругосветка (да, помню, помню, что-то такое читал про тебя, братка), с присовокуплением ужасных любительских фоток "мыльницей"... Вот на фотках я и застрял.
   Ну, это Сэм и его девушка из Глазго... Сэм со всей таможней Порт-о-Пренса, Сэм с перевязанной рукой (вскрывал кокосовый орех ножовкой!) - и громилы из береговой охраны Сан-Томе... Сэм под кружевными пальмочками, в обнимку с долговязым парнем, чёрные очки сдвинуты на лоб...
   Я ещё удивиться толком не успел, пальцы сами по колёсику заскребли - да рассмотри, попробуй, лицо...
   Это где? И - это...
   Порт Хобарт какой-то, Тасмания?!
   Келли?!
   Не может быть!
   Так я себе сказал, и оставил почту, ушёл на балкон. Сигарету скурил - мало показалось, за вторую взялся - стоп! Вспомнил, даже передёрнуло - у него такая точно привычка была - одну за другой ...
   Я ведь его похоронил, в некотором роде.
   Я о нём с тех пор не слышал...
   Ну и что? Кто бы мне и что сказал? Братья - старший и младший - да я их самих-то видел раза два от силы, а после заварушки - и вовсе сгинули, уехали, наверное.
   Но не в могилу же! А Келли...
   И тут я понял, что мне, в сущности, не с кем даже перемолвиться об этом - Симон, который мне про его смерть рассказал, уж точно мёртв... А больше - никого ... Или, наоборот, полгорода - всех его одноразовых парней и подруг... Да они и не помнят такого!
   И я побежал снова к "дэллу", открыл Сэмово письмо, проглядел... "глухомань, но "Сида" - такой клуб... вау! На фотке я с менеджером - чумовой мужик, в голове у него, конечно, тараканы, но вообще - бомба! Жаль, что ты сухопутный, и таких чудес не знаешь, и даже не врубишься..."
  
   Жаль. Но, подумать, - отчего так разволновался? Или это из-за Симона? Потому, что так больнее?
   Пусть выжил в дурацкой мясорубке один из тех, кого я знал - ничего не вернётся...
  
   Я поколдовал над снимком и всё-таки убедился - точно, он. Келли, несомненно живой, смотрел в камеру почти так же, как глядел, бывало, в мою - ухмыляясь только ртом, а глаза - будто сонные немного...
   Как это может быть?
   И зачем?
   И что мне теперь с этим делать?
  
   Под вечер пошёл дождь, настроение стало - совсем никуда. Да ещё призрак Келли... Пока он был жив - то есть, пока он тут был жив... вечно мы с ним были немного на взводе - то он мне должен, то я ему, то его очередная любовь на меня запала, то я, неправильный, не западаю на каких-то исключительных, по его мнению, особ... Всегда вокруг него - будто озоном потягивало, и сошлись мы только на Симоне, и сошлись, и сошлись...
   Я набрал в поисковике - Сида.
   Австралийский адрес обнаружился на третьей странице, а до того - "Сида, Sioga - кельты, полые холмы, Slua Si, перемена судьбы, гадание..."
   Написал, путаясь в клавишах: "Это я, Бо Финне, если помнишь..."
  

***

   А было с ним однажды так. Я пришёл с отпечатками, позвонил и чуть не упал с лестницы, когда он мне отпер - как есть, нагишом.
   - Господи, Келли...
   - Ну? Что? Ты проходи. Ага... принёс. Ну, ладно... Давай, я дверь закрою. Дует!
   И закрыл. Не успел я смыться. Поздно: так и остался в прихожей. А Келли уже маячил задницей в гостиной. - Садись. Кофе попьём, того-сего.
   - Ничего я не буду.
   - Слушай, так тебе деваться некуда. У меня денег нет. Видишь - голый.
   - Да уж, вижу. Я пойду.
   - Подожди. Сейчас Дихи приедет, привезёт...
   - Что?
   - Шмотки. Это... Пэдди придумал. Сядь. Будь человеком. Я тебя не съем. А одному тут киснуть...
   - А вдвоём - что? Веселее?
   - Ну да. Ты сядешь, или тебя усаживать?
   Я сел. Келли тоже плюхнулся в кресло - и хорошо сделал. Так я, по крайней мере, ничего особенного не видел. До чего всё-таки унылое зрелище - голый человек... даже если он любезно скалится и предлагает кофе.
   - Я тебе всё расскажу. Я просто лопну, если не расскажу, - он глотал кофе пополам с дымом... и спит, наверное, чудила, с сигаретой... - Понимаешь, решил я себе картинку навести.
   - В смысле?
   - Татушечку. Идеологически выдержанную, заметь, Бо Финне, "узел Келли" называется! Можно сказать, именную. Мастера правильного нашёл, всё такое... А Пэдди разнюхал, и ему... Ну, это уже лишнее... В общем, принял, Господи прости, меры предосторожности... чтобы я никуда сегодня не ходил. Хорошо, хоть курево оставил, и то - я без этого свернусь...
   - У тебя что - даже полотенца нет?
   - Есть! - радостно воскликнул Келли, - вот такое! Только прикрыть... и пальцем придерживать. Хорошо, что в доме тепло...
   Я промолчал. Келли допил кофе и закинул ногу на ногу. Глаза у него блестели, как стеклянная полива. Нервничает, ясное дело. Шутка ли... я живо вообразил, как атлет Пэдди выгребает братнины вещички, одной левой сносит вниз и увозит в своём "Ламборджини" к чёртовой бабушке...
   - Ну, вы чокнутые...
   - Это да, - с гордостью отвечал Келли, - причём все, как один. Это у нас национальное.
   - От вырождения?
   - Вот ещё! Безумие у нас от погоды. Всё время - ветер. И от воды - её много, а пить сырую нельзя, и вся Эрин хлещет виски.
   - Хорошая логика! Да-а, Пэдди-зверь... Слушай, Келли, вы-то сами... точно, братья? Или это так, для рекламы?
   - Да нет, всё-таки родная кровь. Но вообще - это история! Хочешь - расскажу? Кстати, - Келли вытянул очередную сигаретку, - покуришь?
   - Нет, спасибо.
   - Ох, ты и правильный!
   - Кури, Шонесси. Тебе больше достанется... отравы.
   - Ну, и фиг с ней, - благодушно отозвался Келли. - Вся моя. Да, так насчёт братьев. Сходства у нас, точно, маловато. Это потому, что у Пэдди батюшка был фермер. И мамочка Роуз жила с ним в такой деревне... на хуторе. Звали мужика Галлахер, или там Даффи, или Риггс - я уж не знаю. В общем, здоровый был дядя - на Пэдди посмотри, матушка говорит - копия покойник. Ну да. Когда Пэдди лет пять было, фермер на тракторе по пьяному делу в болото въехал - и не выехал. Утоп. Матушка два года в этой глуши билась, толку никакого - продала всё и уехала в Слиго. Там она быстренько вышла замуж, и это был такой себе торговец всякой бумажной мелочью, папочка мой. Тут как раз у нас всякие такие... волнения начались. А папаша мой, Майкл, был беспокойный, дома ему не сиделось, вот его полиция и подстрелила. Остался я - двух лет, что ли, не исполнилось, сироткой - так что родителя даже в лицо не помню. Ну, вот... Э, погоди!
   На подоконнике заливался мобильник. Келли вскочил и притулился у окна, стал тенью. Я ни слова не понимал из его быстрой речи.
   - Амадан, - прошептал он, возвращаясь на место, - ха... бедный мальчик.
   - Что?
   - Это Дихи. Спрашивал, нужны ли мне ботинки - потому что ему тогда придётся купить... его, как он думает, будут мне малы... амадан...
   - То есть?
   - Дурачок. Понятное дело, что нужны. Понятное дело, что малы будут... Господи, хоть бы денег додумался привезти, мои все теперь у Пэдди... и карточки... а тебе тоже надо... Слушай, а подождать?
   - Я и так жду, - ответил я свирепо. Келли увял.
   - Ладно, ладно... Просто и мастеру теперь буду должен. Выкручу потом из Пэдди, конечно, но это когда ещё!
   Но меня было не разжалобить. Зря я, что ли, пил кофе в компании голого безумца?
   - Ну? Так что же ваш младшенький?
  -- А, всё то же самое. Вдоветь у матушки определённо не получалось, она у нас всем взяла... Нашла какого-то учителя химии, что ли... Вот от него и Дихи... кстати, крещёное-то имя его Дэвид, а это он сам себе так придумал... ужасно сознательный ирландец вырос, и по-английски-то не говорит...
   - Ну, а учитель что же?
   - Так ведь химии учитель! И большой патриот. Как сделать пластит из жевательной резинки... В общем, он по этому делу угодил в тюрьму, и больше никто о нём не слыхал. Так что папы у нас троих разные, - а по жизни ни одного, вот и весь сказ.
   - Ничего себе - семейка! А мать что - жива?
   Келли кивнул. Было странно думать, что у этого тощего чудилы есть матушка, и так любовно он о ней говорил, не то, что о беспутных отцах.
   И тут пришёл Дихи. Нажал кнопку звонка и держал, пока Келли не отпер дверь. В прихожей бурно заговорили по-гэльски, сын учителя химии влетел в гостиную, швырнул пакеты чуть ли не в лицо. Келли - следом - полуохапкой схватил вещи, свободной рукой отвесил брату подзатыльник и умчался в спальню.
   - Дья гит, - буркнул младший и остался стоять.
   Я вежливо улыбнулся - кто его разберёт, может, это ругательство... Дэвиду-Дихи было с виду лет восемнадцать, не больше - совсем дитя. Красивое дитя, надо сказать. Будто и в самом деле из страны эльфов. Белокожий, тёмно-русый, в натуральных - Бог меня побей, если это завивка - кудрях до плеч. Глаза редкостные, тёмно-синие. Но - не зря, видно, Келли говорил, - то ли ангельская лень в этих сливовых глазищах, то ли вправду не умён. Да ну, с такой красотой и ума не надо...
   Минут пять прошло в отчаянной скуке. Всё время разглядывать друг друга - неприлично, но Дихи, кажется, меня не очень-то замечал. Он так и стоял столбом, пока Келли не крикнул что-то из спальни. Юный ангел встрепенулся и сердито отвечал. Келли прорычал совсем уже яростно и внятно послал младшего на хер. Дихи прикусил губу, дёрнулся было к выходу, но я - почти невзначай - вытянул ноги поперёк проёма.
   Келли показался из спальни.
   Святой Денизий, вот это да!
   Лайкровые джинсы насилу сходились на бёдрах. Остальное было куплено, надо думать, в магазине спортивных товаров - куртка, в которую можно было спрятать трёх хип-хоперов, баскетбольная маечка и огромные ботинки с ярко-красными язычками на полметра.
   - Что я, по-твоему, проститутка? - накинулся он на брата. Гэльский получил отставку. - Да я и слов-то не найду, чертова мать... Куда я в таком виде? Чем ты думал? О чём ты думал, ты бы хоть трусы купил, что мне там - яйцами звенеть, если выпадут? А! Бо Финне, погляди! Келли-мудозвон! Клоун!!! Я в приличный клуб иду, а ты...
   Младший Шонесси не проронил ни слова, только зыркал угрюмо из-под соболиных бровей.
   - Да девушку-то не строй - всё понимаешь, я знаю, но вот что ты меня перед людьми позоришь, - Келли драматически простёр руку... я не выдержал и заржал.
   Дихи чуть не плакал. Келли выпучил глаза на меня... и тоже захохотал, согнулся пополам, упал на диванчик. У него ещё и нервное это было, думаю - он всё хихикал, перхал, и Дихи прошёл в кухню и принёс ему воды.
   Келли очнулся и совсем другим тоном обратился к брату. Тот пожал плечами, вынул бумажник. Келли посмотрел на меня, пошевелил губами, отсчитал деньги...
   И замер.
   Богом клянусь, он изменился в лице - смотрел мимо меня, и не на брата, и не на бумажки, и не в стену.
   - Что с ним?
   Дихи наклонился, заглянул в остановившиеся глаза. Что-то произнёс, по тону я догадался: "Ничего страшного".
   Келли всхлипнул и зажмурился. Его качнуло. Я с тревогой наблюдал - вот ещё, мало того, что сумасшедшие ирландцы, только припадочных не хватало... Обошлось - поднялся, неловко сунул мне деньги, ну, а я задерживаться не стал...
  

***

   - ...смерть свою увидел.
   - Что?
   - Красивая... молодая...
   - Да что ты говоришь?
   - Никогда же, знаешь, со мной такого не бывает... Это ты у нас мастер...
   - Это Сида.
   - Брось. Какая Сида! Обычная женщина, вон - идёт, ну, почти такая. Рыженькая. Глаза карие.
   - И что она?
   - Да, что она... Сначала позвала только. Келли, говорит, это я. Кто? А сам и двинуться не могу, только вижу - она уже тут, смотрит.
   - Сида.
   - Ай, Дихи, прекрати! Слушай: она мне говорит, умрёшь ты скоро, Келли. Я... кстати... я ничего не болтал?
   - Нет. Это недолго с тобой было.
   - Ну, не знаю. Кажется, я ей отвечал. Спросил - как умру? Это точно.
   - И что же?
   - Как тебе сказать... Нехорошо я жизнь закончу, если ей поверить. Убьют меня... и вообще гнусно. Сматываться нам отсюда надо...
   - Келли, ты плохо выглядишь. Я остановлю. Мы никуда не поедем. Или - нет. Поедем в церковь.
   - Да ну тебя! Святоша!
   - Келли! Это злой дух, не шути!
   - Братец, заводи. Не трясись так. Она... смилостивилась.
   - Им нельзя верить.
   - А я верю! Она не убьёт меня. Она... пообещала. Сказала - даст мне уйти, только...
   - Что?
   - Ничего. Ничего... поехали.
   - Плачешь, Келли.
   - Да поехали, чёртово дитя! Плачу, не плачу, тебе что?!
   Всё же Келли плакал. Кривил губы, уткнувшись виском в боковую стойку, глотал злые слёзы, вспоминал - "только радости от этого тебе не будет". Ах, Сида... Ведьма... Больно ей...
  

***

   Я щёлкнул на новом письме: "Re: Сида".
   "Бо Финне, мир тесен! Ты, выходит, меня не забыл ещё? Если будешь пить сегодня - то сделай милость, не за упокой. Я видел Сиду и покуда жив. Даст Бог время - всё расскажу! Остаюсь твоим старым приятелем.
   К."
  
  
   Тераи.
  
   Никто никого не собирался губить.
   Никто не заказывал приворотного зелья, не втыкал иголок в куклу, не плясал противосолонь.
   Просто он плясал - нет, он танцевал... нет, разве в стриптизе пляшут или танцуют?
   Он двигался на сцене, пойманный в темноте золотым лучом, и сам золотой.
   Не вертел бёдрами, показывая приторное умение - "вонзите, да покрепче...". Не баловался с одеждой, не изображал пыл на дурацком шесте.
   Музыка была, конечно, томная - на первый слух, а потом в ней отчётливо пробился, набрал силу ритм - как сердце. И, как сердце, плавился страстью этот юный, высокий, с прядью жёстких чёрных волос, вынутой из гладкой причёски - нарочно, чтобы притягивать взгляд.
   Светло-смуглая кожа, глаза вспыхивают коротким проблеском, тёмные губы - слова не скажут, стона не выпустят.
   Я же видел их на материке, думал Келли, я же их сам вроде приглашал, но этого - не было, откуда же он?
   Ничего, чтобы показать - ах, возьмите меня, вот я какой желанный, сладкий, томлёный...
   Но другое - вот я, на лезвии, на кончиках пальцев, свет стекает по плечам, или это тело льётся, как жидкий металл, как пламя...
   И вдруг текуче соскользнул в зал, (жена мэра ахнула так, что услыхали все...), легкой стопой прошёл между гостей, ни на что и ни на кого не обращая внимания. Не просто шёл, танцевал каждой мышцей, и танец закончился, когда вздрогнули раскрытые веером ладони - у самого лица сражённого наповал управляющего.
   В стакане стукнул лёд - надо же, не растаял... времени не хватило? Как не схватил его за руку, не принял вызова? И все видят, все же видят, как приходит на это золотое лицо победная улыбка - пробивается сквозь ресницы, трогает рот ...
   Келли с места не двинулся до конца представления, но не замечал, что делалось, не слышал ни музыки, ни аплодисментов. Тони, официант, подошёл узнать, не надо ли чего - посмотрел, и спрашивать не стал, принёс ещё минералки со льдом - умница...
   Одна здравая мысль пришла в оглашенную голову управляющего: надо узнать всё же, кто такой... надо посмотреть на него при свете дня, когда одет не прожекторным лучом, а прикрыт какой-нибудь футболочкой с Бетани Спэйс. Когда не танцует, а, скажем, ест апельсин... что они там едят, эти мускулистые феи?
   Помрачение помрачением, но за курткой пришлось зайти в контору, а на лестнице догнал Марча - очень кстати.
   - Ох, Марч, вот это парни!
   - Неплохие, да, - отвечал бесценный помощник и друг Эван. Глаза у него были лукавые. - Да. Особенно новенький их.
   - Слушай, вот его, - Келли сглотнул, выровнял голос, - слушай, я бы его ещё отдельно оставил, ведь это же просто чёрт знает, что такое, какие чудеса делает...
   Марч кивнул. Сам в эту сторону никогда не смотрел, был женат и двум дочкам отец, но друга осуждать - с какой стати?
   - А он, между прочим, тебя внизу дожидается.
   Келли ступеньку пропустил, споткнулся, оглянулся снизу:
   - Как это? Дожидается?
   - Ну да, - Марч весело скалился, ему-то головы не терять...
   Келли тихонько выдохнул что-то - то ли Господа помянул, то ли другое, и ринулся к выходу.
   Он в самом деле стоял там, в оконной нише - ночная тень, весь в чёрном. И, хотя роста был не маленького, всё же взглянул на управляющего снизу вверх. Без суеты, как будто договаривались давно.
   - Привет, я - Тераи, - звуки округлялись, перекатывались, как галька в волне. - Идем?
  
   И пошли - как ни в чём ни бывало, а идти-то недалеко, поначалу переговаривались будто бы о делах - о танце, и давно ли, и откуда родом, и что за имя...
   Но дома, когда закрылась тяжёлая дверь парадного, Тераи опустил на пол спортивную сумку - внутри звякнули колокольчики или другая какая его утварь, - и так же запросто, как смотрел, коснулся раскрытой ладонью - словно метку ставил. Сквозь плотный хлопок рубашки, сквозь тройной узел над сердцем прожёг - о чём ещё было говорить?
  
   Не мягкий, но уступчивый, не жестокий - дерзкий до изумления, не мальчик, но и не взрослый - таким он оказался, и Келли знать не знал - за что ему такое? Почему? Они об этом никогда не говорили - Келли только думал, а Тераи, наверняка, и не помышлял. Он был жадный, рвался кверху, как бамбуковый росток. Обнимая его, прижимаясь щекой к животу или груди, Келли чувствовал прочнейшей лепки мускулы - непробиваемую броню.
   Сам-то Келли с ним жадным не был. С жажды всё начиналось, но она схлынула быстро, осталась новая, непривычная мягкость - вот, теперь буду так жить, любить Тераи - просто. Но просто - не получалось. И вовсе не потому, что Тераи был капризен, или ревнив, или непостоянен - как раз наоборот.
   Каменный он был, золотой божок, само равновесие. Непоколебимое. Менялись ролями, любили, как только в голову могло прийти - бывало, Келли и слёзы глотал - так сердце заходилось, но Тераи словно знать не знал ничего такого. Принимал любовь бесследно. Отдавал свою - и не заглядывал в глаза - что там? Жизнь складывал легко - уволился из приезжего шоу, стал выступать в "Сиде" соло, сделался знаменит - ещё бы нет! Но оставался при Келли - не домашним любимцем, приходил, когда вздумается обоим, а иногда - когда самому вздумается, жил день, два, неделю - как получалось. Не напоказ сладкая парочка, и не семья - Господи упаси! - а двое. Не связаны вроде ничем, и не свободны.
   Уйдёт ведь, что буду делать? - думал иногда Келли, и пугался будущей тоски - а раньше бы и в расчет не принял. Это потому, что он не просто молодой - юный... Не сравняемся, хоть двадцать лет вместе проживи. И сам ухмылялся - двадцать лет! Сколько дашь, судьба, столько и возьму, говорил себе, и ни разу не спросил - что дальше? Глупо спрашивать такое.
  
   Слова - как яблоки. Зреют медленно, наливаются силой, повисают на языке... можно и проглотить, чаще это яблоки горькие. Но Келли свои не удержал - и проглотить не удалось. О чём думал, сдаваясь понемногу, о том и сказал в конце концов. От ранней весны до бабьего лета - хватило времени если не понять, то почуять - здесь беда. Здесь.
  
   Когда жара донимала, и не нужно было управляющему днями сидеть в конторе, а Тераи не репетировал, не был в Аделаиде по своим делам или не уезжал выступить где-нибудь ещё - тогда обычно Келли брал скутер, и они вдвоём уплывали подальше от городских пляжей. Забирались за волнорезы, раздевались догола, оставляли лишь спасательные пояса сверху - и айда с ветерком по зелёной волне! На побережье были заливы, доступные только с моря, - чистый песок, выглаженные водой каменные плиты, нетоптаная красота...Прямо как в раю, - не без ехидства замечал Келли, догоняя танцовщика на мелководье, стараясь схватить за косу - Тераи днём обычно заплетал волосы, но женственным от этого не становился. Иногда удавалось, чаще Тераи сам развязывал шнурок, потом его всегда искали подолгу, собираясь назад... Нет, конечно, они не были в раю, и невинными тоже не были, но всё живое, кроме них, молчало в зное, и то, как они смеялись и что говорили друг другу - в полный голос, шёпотом, или в крике - если не сдержать... казалось особенным. Во всяком случае, Келли за этим приезжал сюда. Тераи же просто играл - и с водой, и с песком, и с Келли. Никакой хореографии, никаких танцев - от природы у него было тело пловца, и душа гладкая, как вода в прогретой бухте. Но и в танце, и в любви он величаво и тщательно "сохранял лицо", не уступая ни чёрточкой, только глаза закрывал. Келли тоже научился не подглядывать - потому что видеть эту совершенную маску было мучительно, а понять - и вовсе невозможно. Верил телу, рукам своим, этой радости - сколько мог, потому что сердце - сначала исподволь, потом всё настойчивее, - выстукивало: беда.
   Тераи бы оказаться, или быть, или стать совсем другим - не как те, без числа и памяти, ещё совсем вроде недавно, но уже не вернуться туда... И не как тот, один-единственный, о котором ни слова... Келли хотел, чтобы случилось так - может быть, больше, чем удовольствия от любви... Но самого Тераи как раз и не мог удержать. Всё сейчас, только на это мгновение, на сегодня. И "сегодня" повторялось, но не наполняло ничего.
   В начале осени вот так же вырвались из города - свой день есть свой день.
   Ловили рыбу, порадовали друг друга, и это уже становилось обычным, вошло в привычку. Вот будет зима - Келли хмыкнул, представив себе, как сидят, прижавшись тесно, под проливным дождём... Сейчас-то было приятно лежать голым животом на влажной плите. Но позднее солнце придавило плечи, тяжело легло на затылок.
   А скользнуть в воду, спрятаться - не получалось. На самом краю плиты сидел Тераи, свесив ноги в режущую бликами волну. Над ним - или в море, но так высоко, что казалось - прямо над ним,- качалась на восходящем потоке морская птица.
   - Как ангел...
   - Что?
   - Птица. Смотри, как зависла...
   - Птица, - фыркнул Тераи и откинулся на локти, подставил себя свету. - Толстая, белая жадина... Правда, ангелы тоже толстые и белые. В белом.
   Келли рассмеялся.
   - С чего бы? Где ты таких видел?
   - Дома в посёлке. В церкви. Мой дядя рисовал. Они у него всегда на тётку Рангу походили - толстые, с томными такими глазами... Вот таких я видел. А ты?
   Келли не ответил сразу. Толстые белые тётки... Высокий, открытый, повёрнутый к солнцу...Золотая прядь в тёмных волосах... нет, это уже давно... Давно. Не со мной.
   - Нет. Я всё больше по людям... Однажды, правда, встретил - совсем не такого... и даже любить довелось...
   Тераи многозначительно похлопал себя по груди. Келли отрицательно мотнул головой.
   - Ну, что ты. Какой из тебя ангел.
   Тераи задрал брови.
   - Ты искуситель такой... маленький маорийский дьявол.
   - Хорошо ещё, не сумчатый, - уточнил Тераи. - Ладно, допустим. А ты?
   - Я-то? - Келли удивился - как легко соскользнули слова, - я всего лишь старая ирландская шлюха.
   Он ожидал, что Тераи засмеётся, или рассердится, или хотя бы скажет - какая чушь, мой милый! На худой конец удивится - почему же шлюха?
   Но тот посмотрел, словно прикидывал что-то, и спросил:
   - А сколько тебе?
   Келли оторвал живот от камня, сел.
   - Ну, сколько?
   - Тридцать три. Через две недели будет тридцать четыре.
   Тераи сложил губы дудочкой.
   - О-о! Мне всего девятнадцать. Так что ты действительно... старый...
   - Дьявол! Дьявол! - Келли вскочил, ему вовсе не было смешно, хотел схватить за волосы, но Тераи легко увернулся, подставил плечи. - Да на куски разорву!
   Тераи не сделал даже вида, что испугался. Сквозь ресницы смотрел внимательно, словно пересчитывал, по частям складывал нависшего над собой любовника: так, это пальцы... ничего, крепкие, руки - ага, мускулы имеются, плечи - годятся, какие есть, крестик на золотой цепочке, живот - плоский пока ещё, колено... и в обратную сторону: живот, татуировка, крестик, бешеные карие глаза...
  
   Сколько ушло на это - секунда? Меньше? Но, когда высвободил руку - притянуть к себе, ведь ничего же не случилось - было поздно уже. Келли сам его отпустил и сел поодаль.
   - Не обижайся.
   - Я не обижаюсь. Чёрт, где мои плавки, утопил я их, что ли?
   - Они в скутере, под сиденьем. Келли... это же правда. Ты старше.
   - И ничего кроме правды, детка. Ты спишь с богатой подержаной шлюхой. Она ещё не морщинистая, правда, не дряблая даже... и не в маразме. Ты сам-то понимаешь, до чего это отвратительно?
   Поднялся и отошёл к скутеру, искать плавки. Тераи тем временем понял - что-то не так, возвысил голос:
   - А я думал, тебе нравится... И разве ты мне платишь за это?
   Келли задохнулся.
   - Ещё чего! Хватит и одной бляди, пара - это уже слишком!
   - Тогда что случилось? Почему отвратительно?
   Келли в растерянности смотрел на Тераи - что с ним? А со мной? С нами?
   - Ты не поймёшь, - сказал через силу. - Если сейчас не понимаешь - то всё уже... А если бы понял - ты бы не сказал, что сказал. Я ведь не за это тебе плачу, у тебя контракт, мальчик, и там ничего... Но ты-то... ты меня купил, что же удивительного, что не возражаешь... Я и есть шлюха. А кто же ещё? Всё верно.
  
   Бормоча что-то, оделся сам, принёс Тераи его шорты и белую рубашку.
   - Собирайся. Скутер-то один, не оставлять же тебя здесь.
   Тераи взглянул - ни слова не сказал.
   - Давай, - и Келли молчать бы, но не получалось, несло куда-то... удержаться только. - Отдых закончился. Мне надо в клуб.
  
   Возвращались - Тераи ещё держался, обнимал за талию, по-другому на скутере никак, но на причале руки снял - и больше уже не прикасались друг к другу. Келли был мрачен, Тераи выглядел не то, чтобы растерянным - такого выражения нельзя было даже представить у него. Но, кажется, сообразил, что "порвалось ожерелье", и от того, что не знал, что делать - и надо ли? - от этого и попрощался весьма непринуждённо, и пошёл с причала лёгкой походкой - куда? Ночевал где-то в городе, и слава Богу - Келли не вынес бы его рядом, хорошо - хоть это почуял, безмозглое создание... Вот как обернулось - слова, под солнцем сказанные едва ли не в шутку, к ночи въелись клеймом, отчётливее охранных узлов, жарче прикосновения бесстыжей его руки.
   Тераи, Тераи!
   Разве виноват, что золото твое - не годится? Разве ты виноват, что этой боли не знаешь - я и сам-то только сейчас...
   Говорил сам с собой, оправдывал его, вспоминал ясное лицо, звучный голос - но это же правда, Келли! - и ненавидел. Ничего нельзя было поделать, сказано же - не останется тебе радости.
   И, уж конечно, ничего нельзя было поделать с самим Тераи. Бесчувственный - да, но в контору явился, улыбаясь дерзко, и сумку поставил у дверей: скажешь слово - уйду, скажешь - останусь. С тобой останусь. Что ни выбери - я победил.
   Но Келли не выбирал ни любовь, ни гордость.
   Он тоже улыбался - совсем легко это оказалось, и с цифрами в руках как дважды два доказал, что контракт его - самый лучший сейчас из возможных, а истекает только через шесть месяцев, и все будут счастливы видеть "солнечного Тераи" три вечера в неделю...
   Ах, как вздохнул свободно - только вздохнул, но и этого довольно... Потянулся коснуться, отметить снова, но Келли не позволил. Убрал руки, поднялся из-за стола.
   - Ну, нет, - сказал, и горечью этой ничуть не обжёг губы, - не это, мальчик. Этого - нет в контракте.
  
   Мастер
   На пляже было свежо - март, осень. Келли щурился на рябую волну, прятал подбородок в колени. Мышцы давно свело, но распрямиться, разжать пальцы, уйти...
   Не шевелился, гадал - добьёт прибоем... или нет... а ещё песочком источит...
   Нужно было идти в клуб. Но не хотелось. Вчера какой-то придурок запустил камнем в Сиду. Охранник замешкался, выскочил - пальнул в воздух, ну и что?
   А у Сиды лицо разбито. Глаза бы не глядели.
   Прибой лизнул кроссовку, просочился под ярлычок. Келли подобрал ногу, охнул: ну, сколько можно медлить, Матерь Божья? Надо идти.
   Надо.
  
   Марч стоял на улице и, склонив голову к плечу, рассматривал фасад. Келли прикусил губу. Ай да Марч! Аккуратненько напустил на Сиду флаг Содружества. Атласное полотнище выглядело странно под сплетёнными вязью газовыми трубками, однако же...
   - Как он в свет не попал, - пробубнил Марч, не здороваясь.
   - Угу, - буркнул Келли. - Я ему и за Сиду яйца оторву.
   - Когда найдут. И - если.
   Келли пожал плечами. Хренов городишко Хобарт, ломать мастерА... ведь свет и Сиду заказывал на материке...
   - Ладно, - сказал он. - Что с ублюдка возьмёшь? Сегодня, Марч, мы открыты. С десяти, как всегда.
  
   Сначала рылся в прошлогоднем ежедневнике, выпотрошил визитницу, пересмотрел пометки на старом календаре. Номера Ванессы не нашёл. Ругаясь в голос, вспомнил - сам же вычёркивал, искоренял, как будто это что-то означало. Вот, только одно и означает - когда забылась чепуха и человек нужен для дела - изволь связываться через пятое на десятое... через задницу всё...
   Приговаривая сквозь зубы, написал отрывистое и злое письмо Лансу в агентство. Ну вот, теперь ещё и обойдётся втридорога. Ланс своего не упустит. Чёрт, сто раз чёрт и тысячу раз!!! Суки! Сволочи! Трусы!!!
   Всё-таки после письма полегчало. Ванесса приедет, всё будет путём. Келли думать не хотел, что ей скажет, и как она посмотрит, и куда вздумает ходить гулять - а нечего гулять, пусть работает...
   Просмотрел программу на сегодня. Дэф Дэнсер. Ладно. Этот станцует что угодно... хоть похоронный марш. Райские птицы Рио... Одеть бы их воронами, в чёрное - в траур по Сиде... Заглянул в новые поступления: сёстры Мадзарелло - Светлый Боже, ну и буфера! - предлагали послужной список и жаждали поразить хобартцев танцем живота. Живота... как же... подождут. Подписал к оплате счёт за дубовую панель (поморщился, представляя, как будет подписывать счётище за Сиду). Прикусил колпачок ручки, и с этой повадкой бывшего курильщика замер вдруг.
   Нет, не увидел ничего.
   Просто затосковал.
   Сидел в удобном низком кресле - всё тут было удобное, для себя старался, - распустив безвольно ладони, морщась, с пластиковой ерундовиной в углу рта.
   Одна и та же была всему причина - и что порт Хобарт за окном, и Ванесса, и то, что не может закурить.
   Сида.
   Когда сказал, уеду - и всё тут, я так решил! И Пэдди исходил слюной и желчью, но поделать уже ничего не мог, и объяснений слушать, слава Богу, не желал, потому что - как о ней расскажешь?
   Когда вышло, что проскочили буквально в последний момент, и в дурном этом угаре они с Пэдди орали друг на друга всю дорогу, до самого аэропорта в Эсперазе - очень уж стыдно оказалось вот так выживать - во что бы то ни стало... Бедному Дэвиду всё равно было, он наглотался пилюлек "от стресса", Пэдди волочил его за собой, по крайней мере, малый не спорил... Послал ко всем чертям их обоих, так братья и сгинули в нестроении, в отменённых рейсах, в толпе таких же - беженцы, спасайся, кто может... И ошалевшая от чумовых суток девица за стойкой переспросила - подальше? Сидней, Австралия - устроит? Ещё дальше? Оттуда - куда угодно, например - Порт-Хобарт...
   Когда здесь, в дыре на краю света, зазвонил телефон... Фархад, сладкоголосый, не пропел, как обычно, а прохрипел сквозь двойное эхо: слава Аллаху, всё кончилось, но Келли, знаешь, они убили Луса...
   Потушил тогда сигарету - последнюю. Снова закурить не смог... Удивлялся поначалу, потом злился, бесился в никотиновой ломке - но перехватывало дыхание от дыма, и всё тут.
   Когда Ванесса, ласкаясь, назвала мастером... Лежал подле неё, ни вздохнуть не мог, ни пошевелиться - с картона напротив Сида глядела презрительно: неправда это, притворство, сам знаешь. А Ванесса всё гладила, шептала своё, вот и взорвался, взбесился. Сбросил её руки - наотмашь по пальцам, орал, мол, мастер - это платный ёбарь, она в ответ - а ты-то кто, думаешь, не знаю? Да ещё и полупедик! И пошло тут - с визгами и оплеухами, с дрянью и бранью, а Сида усмехалась, потому что вот это уж была чистая правда. Не то, чтобы через край стыдная, какой уж есть, - но другое было горше.
   Мастер, верно.
   Умелец, чёрт и сто раз чёрт...
   А сердца нет.
   А там, где сердце, под свернутым втрое узлом татуировки - страшная провидица с глазами-маслинами.
   Правду она сказала - не будет тебе радости, Келли, от того, что ты спасёшься.
  
  
   Телефон запел с переливами.
   - Келли. Говори, Ланс.
   - Здравствуй, Келли. Как поживаешь?
   - Херово поживаю, - сказал Келли. - Сиду разбили. Ты же знаешь.
   Ланс хмыкнул.
   - Ну, прости. Привычка.
   - Прощаю. Когда Ванессу пришлёшь?
   - Э-э... собственно, Ванесса... не приедет.
   - Что?!
   - Она... на меня больше не работает.
   - Ланс! Не шути!
   - Келли. Я ничего о ней не знаю уже полгода. Не вздумай швыряться телефоном.
   Келли осторожно разжал пальцы, переложил трубку направо.
   - Найду, что швырнуть... из твоих бесплатных приложений, не беспокойся...Слушай, Ланс, я тут просто бешусь, Марч этот бардак флагом завесил, но у меня всё-таки ночной клуб, а не грёбаная мэрия!
   Ланс захихикал.
   - Да-да. Умница Марч. Хорошие у тебя люди.
   - Да уж, - с нажимом отвечал Келли, заводя глаза. Боже, взять Ланса за шкирку, сладострастно потолочь носом в столешницу... - по крайней мере, не сбегают без вести. Что ты можешь для меня сделать?
   - Всё, что угодно, - весело отвечал Ланс. - Это будет стоить тебе пять сотен сейчас, а за саму работу - как получится. По факту, так сказать.
   Келли стиснул челюсти. За три куска цветного стекла...
   За Сиду - чтобы она смотрела на моряков тёмным взглядом...
   - Завтра, - сказал он, и не удержался, сошёл в хрип. - Чтобы завтра, слышишь...
   - Будет тебе завтра. Не волнуйся, солнце моё, - и трубка забибикала отбоем.
   Были другие дела в остатке дня, Келли очень старался, чтобы мысль о Сиде не втыкалась то и дело осколком между рёбер. Клуб открылся в десять, постоянные посетители смешались с теми, кому завтра уплывать дальше, вокруг острова, к Аотеароа - Длинному Белому Облаку, к Австралии, к берегам Японии.
   Келли не остался на программу, как делал, если был в добром гуморе. Только сходил поговорить со Стефаном, с Дэфом. Он был танцовщик отличный, с выдумкой; не глухой, конечно, но всё не слава Богу - заикался, бедняга, чуть не до немоты. Выслушал, перебрал диски, показал один - пойдёт?
   Келли угрюмо кивнул.
   Харди. "Чудовища".
  
   Ушёл через кухню, чтобы никого не видеть - ни старых знакомцев, ни однодневных пришлых. Ешьте-пейте, шепчитесь-веселитесь, Марьян вам смешает, Тони, Лада и Орс поднесут... а Дэф спляшет... так, что у вас аж в глазах почернеет... Люди...
  
   До дома идти было - всего ничего, несколько сот метров, но он встал под тополем и всё перебирал наощупь кнопочки телефона в кармане. Позвонить Марине? Атану? Тераи, у которого в длинных глазах - вся тьма...
   Ай, не поможет это, потому что с ними и для них одно - спортивный секс, образцово-показательный, с обоюдными удовлетворениями. А как же - мастер! Черти тебя ещё в аду за это мастерство... А того, что прежде было задаром, как вдох и выдох, - в каждой встрече таял замертво, будто огнём опахивался - нет и уже не будет. Ушёл огонь, отступился, а куда, почему - вот, спроси-ка у Сиды!
   Чего ж ты хотел, скажет она, когда убежал от судьбы? Разгребай теперь пепел.
  
   Так никому и не позвонил. Холодно ему было в ту ночь, а Сида, закрывая лицо ладонями, шептала жалобно, но её языка Келли почему-то не понимал.
  
   Мастер приехал затемно, ещё туман не поднялся. Келли спал - не спал, до утра промаялся, в затылке плескалась тяжесть. А ведь один только глоток с вечера - вон, стакан стоит недопитый, уже и "Джемсон" не в радость и не впрок. В этой беде выбрался на балкон, упёрся голым животом в холодные завитушки - аж под сердцем заныло, - и услыхал, как у "Сиды" кто-то терзает что есть мочи сигнал. С минуту слушал - опомнился, побежал звонить на охрану. А ещё через пару минут уже натягивал джинсы, путался в футболке - встречать дорогого гостя.
   И встретились - мастер, уже немолодой, едва по плечо двухметровому управляющему "Сиды", и сам управляющий - встрёпанный, серый после скверной ночи, больной.
   - Я от Ланса, Ник Микаленич, работаю по стеклу.
   - Да, - Келли прочистил горло, но голос звучал ржаво. - Это здорово. Доброе утро, Ник. Я Келли, управляющий... в общем, там мой клуб и всё.. Завтракать?
   - Спасибо, - Ник улыбался, доброжелательно поглядывал по сторонам, дом ему нравился. - Я уже.
   - Но я-то нет! - Келли воспрял духом при виде этого спокойного славного дядьки. - Заходите. Или нет, я сейчас... но всё равно - заходите!
   Усадил мастера в нижней гостиной, извинился раз пять а то, что в такую рань нечем угостить (Ник вежливо и терпеливо отнекивался); всё-таки побежал под душ, оделся наново и спустился, готовый съесть средней величины кенгуру.
   - У меня пикапчик тут, - говорил мастер, выходя вслед за Келли в просветлевший туман, - там платформа, инструменты. Так я его подгоню, а ты мне покажешь, где там и что, да?
   Выговор у него был мягкий, но не такой, как у местных. Мика... ле-нич, ну и фамилия, жаль, просто жаль, что не земляк, а хорошо бы...
   Всё ещё в запале, Келли совершил налёт на холодильник в ресторане, сварил кофе - но, пока жевал-запивал, тоска тут как тут - прогрызла подреберье, взялась за душу.
  
   Мастер времени даром не терял - когда хмурый управляющий показался из парадного, платформа уже была собрана, Ник наверху осторожно отцеплял завязки флага.
   Келли не сдержался, матерно охнул - в пол-лица её чёрная рваная дыра, как же можно! Ник хмыкнул. Рассматривал витраж, то так, то сяк наклонял голову, осторожно трогал сколы. Наконец, перегнулся через перила с отбитым куском стекла в руках:
   - Хорошо. Прямо сейчас и займусь.
  
   Три часа спустя в кабинет Келли заглянул Марч. Управляющий сидел на подоконнике, сонно смотрел на горизонт.
   Оглянулся:
   - Ну, что? Как дела?
   Марч покачал головой.
   - Ты лучше сам погляди.
   - Что такое? Говори?
   - Нет, Келли. Сходи сам. Чересчур он... самостоятельный.
   Келли выбежал вон.
  
   - Что ж ты делаешь, стекольщик хренов! Слезай оттуда! - Келли захлебнулся. Этот... горе-мастер вынул стёкла в половине витража, от Сиды остались только летучие завитки волос по краям да синее платье.
   Ник аккуратно положил стекло, сошёл с подмостков.
   - Что это я делаю? Работаю... но могу и поговорить...
   Похлопал по карманам, вытащил "Мальборо", закурил. Келли не успел и рта раскрыть - зашёлся кашлем, ухватился за лестницу.
   - Что такое, что?
   - Не кури... при мне... ясно?
   - Ясно. Виноват, не знал же... Аллергия?
   - Да пошёл ты... что с Сидой теперь?
   Мастер посмотрел на витраж.
   - А что с ней? Всё будет хорошо... Как ты сказал? Как её зовут?
   Не осталось сил злиться, гнев утонул в горькой слюне.
   - Её не зовут... Это Сида. Да ты всё равно хрен поймёшь... Я же тебя просил - что? На кой ты всё разобрал?
   Мастер усмехнулся.
   - Вот как. Говоришь, ни хрена не пойму, да? По крайней мере, я работу свою знаю. Просто так не исправишь. Не окошко остеклить.
   - Слушай, теоретик, - Келли снова закипал, - слушай, я твои художества поощрять не намерен. Что не окно - понятно, но ты... лучше не умничай, лезь наверх, ставь всё на место, и завтра к вечеру чтобы я эту государственную символику отсюда прибрал! Мне нужна она. Живая... то есть, целая, я хотел сказать, ну, ты понял.
   - Понял, понял, - мастер посмотрел на Келли искоса, но без злобы или обиды. - Вот что, парень... Сразу скажу, чтобы без недоразумений - ни завтра, ни послезавтра Сиды... хе, Си-ды... у тебя не будет. Вот, спросить забыл - чья работа, кто её делал?
   - Ванесса Ван Шпренглер, - отвечал ошарашенный Келли, - знаешь такую?
   Ник пожал плечами: то ли да, то ли нет.
   - Неплохо, - всё-таки вытащил сигарету, сунул в рот. - Да. Рисунок хороший, стекло...Но раз испорчена - то не без причины. Неправильно что-то с твоей красавицей. Подумать надо... Так где у тебя можно курить?
   - Там, - управляющий махнул рукой, - скамеечка, видишь?
  
   В парадном околачивался осторожный Марч, без слов вопрошал - как, быть или не быть?
   - Ну и дед... Думать он будет ... Марч, присмотри за ним. Я домой пойду, ночь не спал, совсем никакой.
  
  
   Келли снилась погибель. Жестокий был сон, как в детстве, и беспросветный. Ни тех, кто мучил и рвал на части его тело, ни того, зачем это с ним, - один смертный ужас, - знал, что убивают... Мокрая подушка рассыпалась землёй, простыни леденили спину, живот, ладони. Умереть в том сне Келли не мог - пластался навзничь, скрючивался утробышем, зарывался в сырую тьму, умолял - не надо! И проснуться не мог - наяву всё кружилось и рушилось, осыпая лицо осколками, отвратительно холодные палаческие пальцы разжимали челюсти...
   - ...!
   Это был не его голос, и Келли не разобрал слов. Не до того ему было - глотнул какой-то горькой, вяжущей, кислой дряни, от которой свело диафрагму.
   - Вот незадача. Давай ещё раз.
   - Кто...
   - Да это я, Микаленич. Пей, парень, это аспирин. Всё равно, тебе пить надо. Марч уже за врачом побежал. Ну, постарайся.
  
   Но Келли не стал пить. Его опять накрыло сверху жаром, снизу - холодом, пошло мешать слоями... Микаленич - убийца, Марч - предатель, какой врач, ведь он уже умер, должен был умереть - страшной смертью, так сказала Сида...
   А тут и Сида пришла за ним, лицо закрыто наполовину, села на постель. Келли не позволил ей откинуть покрывало - что ты, там ведь грязь, кровь, могила... Калифорнийский грипп, пневмония, ломким голосом шелестела Сида. Ничего, отвечал кто-то с чертовски знакомым мягким выговором, я уже переболел. Но всё равно, глобулин... и подержите вот здесь.
   Укол в шею, нечем дышать, волна горячего пота, липкие губы, тишина.
  
   - Ну вот, и ничего не умер, - старый Микаленич вошёл по-хозяйски, он и в больнице не смущался. - Вот и гостей ему разрешают!
   Келли повернул голову. Лихорадка высосала его до бледно-жёлтого цвета, порвала губы трещинами, и говорить в полный голос он ещё не мог. Но всё-таки две недели прошло, и ясно было, что управляющего не понесут хоронить в освящённой земле. Микаленич поставил на стол бумажный пакет с яблоками. Сверху снял одно, пурпурное, с глянцем - положил на постель, под руку Келли. Тот накрыл яблоко ладонью, но пока молчал, даже не поздоровался. Он смотрел на Ника, как глядят в огонь - рассеянно и сосредоточенно вместе, не вспоминал - всё помнил, и витраж, и ссору, и голос, протянувшийся над бредом. Но это было теперь словно за матовым толстым стеклом, разбивать же его Келли не собирался. Сил не было.
   Ник, устроившись на высоком табурете, поймал этот взгляд и положил руку на тощие пальцы управляющего.
   - Всё в порядке. Слушай, Келли, мальчик, ты ешь. Это мои, у меня сад, - сад был далеко-далеко, за светло-серыми стенами больницы, под солнцем. - Всё у тебя хорошо. Красавица твоя, Сида, лучше прежней. Я бы, может, и ещё постарался, но тогда надо было б нам разговаривать, это долго. Вдобавок ты ещё вздумал коньки отбрасывать, да? Потому уж не обессудь: как понял сам, так и сделал.
   Келли кивнул. Как понял - не всё ли равно отсюда? Накатил яблоко на цветастое покрывало, подумалось: лежал бы под этим веселеньким ситчиком - с перекошенным, чёрным от удушья лицом... Нет. Теперь уже - нет.
   Яблоко оказалось правильное, с хрустом и звоном. Защипало губы, мягко перехватило горло. Келли прикрыл глаза, жевал сладкое, незапретное - оживал, оторваться не мог. Пока он ел, Ник потихоньку ушёл. Приходил сказать доброе слово, оставил вот яблоки - что ещё? О чём бы им говорить долго - о Сиде? Чтобы снова встало поперёк света всё, чего не изменить и не отменить? Келли глубоко вздохнул, в груди отозвалось с хрипом, но уже без боли. Без боли, так. Сида своё получила - провела по тёмной дорогое, что там было, чем откупился - но отпустила ведь.
   Переждал вдох-выдох - не навалится ли кашель - и потянулся за ещё одним яблочком от Ника.
  
   Три дня спустя Марч потихоньку от врачей принёс на сверку ежемесячный отчёт, и Келли окончательно вернулся на круги земные. Оказалось, что клуб не работал шесть полных дней, и ещё три - по сокращённому расписанию.
   - Ну, ладно, - Келли тыкал ручкой в график, - это мы все были в отпаде... Эти пять?
   - Работал Ник.
   Келли остро взглянул на помощника. Марч был почтительно серьёзен.
   - Ох. Ладно. Не окошко стеклить, понял. Хоть фотку бы принёс... ну, теперь уж не суетись, через неделю выйду, сам погляжу. Но это что за сокращения такие?
   - Ты болел.
   - Я уже три недели болею.
   - Ты... совсем плохой был.
   Келли швырнул график на постель.
   - И что с того? Марч, да тебе детский сад доверить, а не клуб! Ты же отлично знаешь, сколько мы должны, за аппаратуру ещё пять кусков, теперь Нику... Господи, вот послал ты мне работничка!
   - Насчёт Ника - не знаю, он сказал, что сочтётесь через Ланса, я ему не платил. А за аппаратуру не пять, а три с половиной, полторы я вчера перевёл, как договаривались.
   - Ох, молодец. Хоть что-то. Но сокращались-то на кой чёрт? Чем бы мне это помогло?
   - Келли, да работал клуб, мы только программу сняли...
   - Ничего себе! Обжорок и без нас хватает! Программу! Выходит, не заплачу за три дня - Дэфу, Франческе, Майку - кто там ещё попал? Им это нужно? Да ты... небось на похороны копил, да?
   Марч покачал головой.
   - И что ты корчишь из себя, Келли? Тебе не стыдно?
   Келли собрал бумаги, подписал отчёт и вздохнул:
   - Стыдно, Марч, а что делать? Три с половиной... А вот возьми я, да умри всё-таки? Подумать страшно, во сколько бы обошёлся мой хладный труп...
   - Да я уже прикидывал, - невозмутимо отозвался Марч. - Гроб, свечи, служба...
   - Это можно бы и того...
   - Цветы...
   - Белые, я других не люблю.
   - Белые, ага. Креп...
   - Это на кой?
   - Зеркала занавешивать. Всю стену. Так положено. Поминки, перевозка... Ну, и минус ещё один полный рабочий день. Стоял бы твой длинномерный гробок в холле, весь в белых, блин, цветах... и пол-Хобарта пришло бы прощаться! Келли, сукин ты сын, да ведь о тебе никто плохого слова не скажет!
   - Не могу, - Келли простонал в полотенце, хрипло захохотал, - аут бене, аут нихиль? Марч, друже, да я ведь живой ещё! Ладно. Вот что я тебе скажу: не умеешь ты устроить мне правильные похороны. Музыку забыл.
   Марч развёл руками.
   - Симфонический оркестр? Можно из Сиднейской оперы, конечно...
   - Размахнулся! Всего-навсего народный квартет.
   - Это ещё для чего?
   - Плясать.
   Марч выпучил глаза. Келли сел в постели, нашарил тапочки, объяснил с самым серьёзным видом:
   - Так у нас полагается, не слыхал разве? На поминках пляшут, чтобы покойник знал - и без него проживут, и шёл бы себе искать яблоневые острова, а к живым бы почём зря не шлялся. Понятно?
   Помощник отвернулся к окну.
   - Да уж. Тогда пришлось бы ещё святой воды приписать - тебя, я думаю, никакими танцами от "Сиды" не отвадить.
   - Я тоже так думал, - Келли возвысил голос, заплескалась вода. - Но сдаётся, вы по мне уже в каком-то смысле отплясали.
   Повесил полотенце через плечо, подошёл к Марчу - тот всё глядел в окно на дальние холмы.
   - Да и остров яблоневый, получается - вот он.
  
  
   Я боюсь, что ли, подумал Келли, выходя из джипа. Его всё ещё бросало в пот, а о платке не позаботился - вытер лицо рукавом свитера, так из-под руки и взглянул.
   Такая же!
   Нет. Совсем другая. То же нежное лицо, тёмные длинные глаза, золотые волосы, платье синее, и так же сидит в зелёной траве - листик к листику, но та, прежняя, в сумерках сияла бы тонко, подсвеченная изнутри, а эта - мерцала бархатисто, плотно. Келли запрокинул голову, вглядываясь, и понял - мастер написал её заново, как картину, на толстой пластине полупрозрачного стекла.
   И она была - с яблоками!
   Конечно, он заметил это сразу - такое не пропустишь, но сначала старался понять, как сделано - и всё-таки про яблоки не разгадал. Одно под рукой, другое в подоле, у колен, у ступней босых её ног, и ещё - над головой, над плечами бело-золотыми. А неразгаданное - вот: волнами краски, что ли, проступали на пунцово-красных, пурпурно-чёрных боках - глаза и губы, глаза и губы... Тянулись к ней, касались её, смотрели на неё.
   Это правда, подумал Келли, так и есть. Я сам такой. Это моя Сида, сестра моя - но, чёрт возьми, как он-то догадался?
  
   Оглянулся - Марч стоял за спиной, помалкивал.
   - Ну, с Богом, - Келли взялся за медную ручку двери. - Свои пять сотен Ланс заработал, а остальное, - посмотрел ещё раз наверх, - не его забота. Пойду, вытряхну из сукиного сына телефончик.
  
  
   Билет до Блакли.
  
   Ничего не складывалось, как надо. Всё рассыпалось. Сида, жизнь, память...
   Сида новая, замечательная - поди-ка, разбей! Жизнь отстояли - а мог бы и в холодную землю лечь, "калифорнийская красавица" оказалась жестока. Память? Она и раньше-то ласковой не была, не привыкать...
   И всё же Келли подъезжал к мосту через Гордон в неизбывной тоске. Думал, до чего раздражает Австралия - весна осенью, дождливая сонная зима - летом. Думал о том, что вот картину Одудо ( "Партеногенетика", шла за двадцать, отдали за восемьдесят) - перехватили бойкие мальчики из "Боуи Гэллери", деньги вот целы, а на что они - деньги? Ещё один клуб учинить? И с этим забот хватает, долги выплатил - хорошо, а новый? Ну, был бы кто - тогда куда ни шло, подарить любимому человеку... ничего себе, подарочек, так ведь всё равно некому... Никого нет - и поморщился привычно. Нет-нет-нет.
   И - что это?
   Сто раз проезжал тут, сто раз - отчего же теперь, на этом "нет-нет-нет" резануло: в линиях моста - скрещения стальных полос, острых, сверкающих на солнце лезвийной заточкой... в ритм попало, что ли?
   Клетка. Настоящая стальная клетка. Не выйти, не вырваться, только резать...
   Впереди и сзади потихоньку, на второй, ползли автомобили - мост был старый, узкий, никто бы не позволил Келли остановиться, перевести дух, сморгнуть наваждение. Он продолжал двигаться, бездумно... и глаза, слепнущие от тоски, шарящие по пятнам плакатов и лозунгов над шоссе и около, поймали вдруг...
   Teacht.
   Возвращение.
   Нет, это вопросительный знак! То есть - Teach. Дом.
   Откуда здесь... Почему гэльский? Как такое может быть?
   А, чёрт, это бьярла... Do you teach with inspiration?
   Учишь... как ты учишь... вдохновенно...
   Глупости-то какие, что ты... учишь... возвращение... домой... Но дома нет, куда возвращаться, учить - чему? Кого? Вдохновенно?!
   Teach.
   Teacht...
   Он пропустил поворот к порту... Остановился в каком-то тупике, сидел, зажмурясь, и видел одно:
   Дом.
   Путь назад.
   Отделаться невозможно - языки смешались, путь домой... Эрин...
  
   Так Келли стал собираться домой. Выждал время, поговорил с Марчем. Друг Эван изумился, возмутился - что тебе, плохо тут? Но Келли сказал, что дело не в том - плохо, нет ли...а вот "Сида", Марч, будет тогда твоя вся...
   Марч подумал, посчитал - основательный! - и согласился.
   Но в глубине души не очень верил - даже когда они с Келли бумаги подписывали на передачу... Келли и сам себе не очень верил, но получил первый взнос от Марча - и три дня спустя на столе уже лежали билеты.
   Хобарт-Сидней-Барсина.
   Блакли.
  
   Устроили прощальную вечеринку - для тех, кого от сердца отрывал, уезжая.
   И все думали - за столом скажет - я ненадолго, туда и обратно, или хотя бы объяснит, что за стих нашёл? Но Келли виду не подавал, что понимает - от него признаний каких-то ждут, слов, ясности.
   Жена Марча, Патриция, не вытерпела - утащила Келли в коридор - поговорить. Но напрямую спросить - не получалось, не тот Келли был сегодня.
   - И кто теперь мне скажет: "Падригин, мо хара"?
   - А что? Будешь скучать?
   - Это было... забавно.
   - Ты же научила Дуду. Вот он и будет.
   - Дуду - глупая птица. А ты - мой друг. Наш друг.
   Келли посмотрел в стакан, поболтал соломинкой.
   - Ничего, Падригин, мо хара. Это пройдёт.
   - Господи, Келли, какой ты странный... Ну, хорошо. Пусть тебе надо ехать. Но почему так? Отдал Эвану клуб...
   - Не отдал, а продал.
   - Да Бог с ним. И дом продал...
   - А дом я как раз отдал, - полез в карман, вытащил визитку, - ох ты... Общество Защиты прав диких животных, м-да... это потому, что прислали такую девушку симпатичную...
   - Келли, я просто поверить не могу. Вот мы сейчас... ну ещё час, два, три - допьём, доедим, допляшем... а потом?
   - Пат, ну что ты... Со зверолюбами я договорился, не бездомный, переночую, а утром рано - на паром.
   - Вот именно! Келли, ты в самом деле не собираешься вернуться? Это же твой клуб!
   - Не мой, а Эвана. Он справится, не волнуйся.
   - Да знаю я, что справится, я не о том... Это же кусок твоей жизни, разве можно вот так?
   - Вот именно, Пат, - он поставил стакан на подоконник, осторожно разогнул её пальцы - чтоб не стискивала локти, будто от холода, отпустил ладонь. - Всё правильно ты говоришь. Кусок. И ещё кусок. И там. И тут... А жизни-то и нет.
   - Значит, ты думаешь, она где-нибудь там тебя поджидает? Вся такая цельная и готовенькая? Как ребёнок, ей-Богу!
   - Да нет, Пат, не ребёнок. Уже нет. Но и оставаться я тоже... не могу.
   - Потому что это - чёртова дыра на краю света?
   - Глупости. Какая ещё дыра - в наше время... Но есть люди, которых я должен увидеть снова... есть.
   Как я объясню тебе, думал он, как расскажу - тоска: пять лет с привидением. И Сида... и надписи на мосту.
   - Так увидишь, и вернись! Зачем так - раз, и всё, и наповал...
   Келли покачал головой.
   - Пат, я и сам не знаю. Но сделал, что сделал, и это правильно. У вас тут корни, а я пришёл и ушёл. Ну, только не надо, будто я святой или добрый волшебник, или что у вас тут до меня была проруха, а я всё спас, это же неправда?
   Патриция сердито отмахнулась.
   - Неправда, конечно, неправда. Но ты... зачем быть святым? Очень хочешь? Хорошим парнем тебе уже мало?
   Келли улыбнулся, взял её за мизинец, как маленькую.
   - Спасибо, Пат. Больше, чем я заслуживаю, честное слово.
  
   Марч выглянул в коридор, фыркнул: вот они где!
   - Пат, Келли! Ну, что вы там!
   - Иду, - тяжёлым, словно сонным голосом отозвался Келли. Пат забрала руку, поёжилась.
   - Идём. Идём.
   Келли шёл за ней, позабыв стакан на подоконнике, половина на половине - тут лёгкий, выбеленный, тут - свинцом налитый, не от "Джемсона" и не от горя - сам решил... Но будто ударило по горлу, когда почувствовал - никогда ему больше не держать за пальцы и эту женщину, подругу, о которой и подумать нельзя ничего, кроме - светлая... С её Марчем, с её вареньем из мелких яблочек, с их девоньками - Мэри постарше, Джоанна помладше...
   - А это - специально для тебя!
   Замер у входа - узнал мелодию...
   Оба в чёрном, только у Тераи рубашка расстёгнута - ну, не может закрываться! А Дэф правильный, и светлые глаза его ещё светлее от черноты...
   И ударили оба. В одну ногу, потом незаметно, легко перекинулись с правой на левую, пошли вышивать, выкладывать...
   И за руки взялись.
   И друг к другу повернулись.
   И снова к нему - плечами не поведут, только ступни разговаривают...
   Келли очнулся, отлепился от стены... плевать, что ботинки - не звонко, в три шага проскользнул к помосту, взлетел, ворвался между Дэфом и Тераи, взгляд налево, направо, сложили ритм...
   О-о-о-о!
   Ну-у-у!
   Давай, давай!
   Всё.
  
   Поклонились в зал. И друг другу. Дэф, счастливый - он всегда счастливый, когда в танце, выговорил, почти не заикаясь: "На добрый путь...", Келли прижал к себе светлую голову, выдохнул: "Бог с тобой, Дэф, спасибо...". Тераи улыбался. Он подставил лицо, золотое лицо божка, и Келли в одно касание скользнул скулой по щеке. И всё. Этому больше ничего не причиталось, Келли уже на него не смотрел. Давно не плясал - сбилось дыхание, и теперь просто сел на сцене, свесил длинные ноги в зал, развёл руками.
   Мастер Микаленич одобрительно вертел головой, цокал. С ним сидели три племянницы, и Келли спрыгнул, по пути нагнулся за стаканом - как не выпить с Ником, с Маричкой, Ксеной и Прис?
   - Ну, едешь, - пропыхтел Микаленич, он ещё плотнее, шире стал за эти годы,- ну, даёшь... Ох, далеко моя Украйна, да и сам я тут... как то дерево...
   Маричка улыбнулась. Ксена похлопала дядьку по могучей спине, выглянула хитро из-за плеча. Прис обрывала виноградную гроздочку, смотрела грустно. Она была самая старшая - годами, наверное, как Келли, - незамужняя дева-людовед.
   - Не буду там, наверное, Ник... Далеко. Да и не к кому...
   - А к старшему брату мог бы, к Петру... хотя... Ой, парень, совсем ты старика задурил... нету там и Петра уже, наверное, давным-давно. Так куда едешь?
   - Сначала в Каталану, в Барсину. Оттуда в Эрин, домой. А там - не знаю...
  
   Вечеринка закончилась не слишком поздно. Невесёлая она была, хотя и попели, и поплясали, и выпили... Келли проводил всех в дверях, потом вернулся - попрощался с обслугой, с теми, кто убирал в зале и на кухне. Так, будто завтра вернётся. Этим ребятам было, в общем-то, всё равно. Один босс уедет, другой объявится. Но - свои всё же, хорошие работники, и без них клуба тоже не будет...
   На крыльце его ждал Марч.
   - Пат домой поехала. Чуть не плачет...
   - Прекрати, Марч. Хоть ты-то...
   - Я-то... Смотри, что ты мне на шею навьючил, - и кивнул на трёхэтажное, темно стоящее в ночи здание. Только Сида над парадным входом мягко светилась - тёплая Сида мастера Микаленича.
   - По-моему, неплохо. Ты что же, домой пешком пойдёшь?
   - Я у тебя переночую.
   - Ты что? С Пат поругался?
   - Она... велела. И я сам. Келли...
   - Ну, Келли... С ума посходили... А она там тоже будет... реветь...
   - Никто не будет. Я уж - точно. Келли, мы же больше не увидимся, так?
   - Ой, вздорище! - Келли запахнул куртку и решительно сошёл с крыльца. - адрес почты есть? Надо будет - напишешь. И вообще, Марч, ну что ты? Мы же не дети. И не девицы. Ну, я решил уехать. Я пятнадцать лет не был дома. Матери под семьдесят. Пэдди её, считай, одну бросил, свалил в Штаты, хорошо ему там... Дэви где-то, один Бог знает, где... Пошли. Ну, ты же не хочешь тут со мной ночевать, на крылечке?
   Марч нервно рассмеялся и сбежал следом.
  
   В дому было гулко, жутко, хотя всё почти оставалось на своих местах - на удивление мало увозил Келли с собой из Хобарта, всего одну сумку через плечо. Всё прочее - книги, картины, керамика, даже одежда - уходило защитникам животных. Даже простыни, которыми Келли застелил кушетку для Марча.
   Но зря стелил, потому что и легли, но не спалось, и говорили всю ночь. Тихо, то о делах - как и что, и Марч вроде оживлялся. То Келли, чувствуя, что вот-вот начнёт вспоминать то, чего не стоило, принимался говорить про Эрин, и Марч тогда выспрашивал, как живут там, и сокрушался, что вот у Пат прабабушки-прадедушки с Измурудного острова, но не выбраться. На другом краю земли, вздыхал он.
   Да, отвечал Келли. На другом краю.
   И про надпись рассказал, чтобы дружище Марч понял, какие знаки заговорили, как нельзя было устоять... Конечно, Марч понял бы и ту правду, что под знаками - ту, из стальных полос-лезвий. Но что ему было лишний раз резать руки?
   Когда уже стало светать, Келли, обессиленный этой странной ночью воистину дружеской любви, подумал ни с того, ни с сего - не будь Марч просто другом, мужем красавицы и умницы Пат - тоже просто подруги, папочкой - Господи, любил бы, как...
   Нет, не как самого себя. Потому что себя...
   Но любил бы так, что смог бы остаться.
   О Господи, прошептал беззвучно, поворачиваясь на бок , чтобы хоть простынями согреть сердце, - что ж ты мне посылаешь-то... или ангелов, или чьих-то... или шлюх.
   Потому что сам ты - старая ирландская шлюха, отвечал суровый Господь. Или больная совесть, которую не засластишь яблоками.
  
   Нет, никак не хотели его отпускать. Притащились на причал - сонный Марч, грустная Патриция с зевающими от холода девочками, дядька Ник, с ним бледная, как сыворотка, Прис. Дэф и Тони пришли, слава Богу, Тераи не явился, и без того весь набор... Келли в сотый раз всех переобнял, почмокал в щёки и макушки, подхватил сумку. Он бы с радостью послал их всех к чёрту, потому что мечталось уйти совсем не так - а тихо, спокойно, как выходят из дома - и всё... а тут будто на войну его провожают, всей семьёй с родственниками... Сказал, чтобы не ждали, пока паром отойдет - раннее утро, сырость, девочки застынут. Пристроил в салоне сумку, вышел на другую палубу, поглядел на море.
   И увидел краем глаза, как смотрит на него с верхней площадки парома женщина в синем свитере. Смотрит - и яблоко уписывает. Яблоко ест - и смотрит...
  
   Вот так и началась дорога - с одного слова на двух языках, да с летучей неотвязной Сиды. Метка, что и говорить...
   Но Келли всё же добрался невредимо до Барсины. В Барсине океан был тёплый, песок на пляжах красноватый. Как в романсе: "Площадями пройду, как по белым углям И песком стану смуглым... А он будет чуден Горой и Собором - Победивший город..."
   А ещё в Барсине по-прежнему обретался старый приятель Бо Финне. Келли вышел из раздвижных дверей аэропорта Бенсерад - горячий ветер, запах розовых олеандров... чёрт бы это всё побрал! Доброй встречи не получалось. Келли щурился - солнце было калёное, слишком яркое, небо лаковое, бесстыжее - как на плакате. И Гора возвышалась над бухтой, куда ни посмотри - она тут.
   Малыш Бо был где-то здесь, в одном телефонном звонке. Но Келли сразу звонить не стал. Он доехал до города, прошёлся по набережной. Может быть, искал следов - всё-таки, хоть и несколько дней, но война...
   Ах, какая там война, отмахивалась золотая Барсина. Какие следы, милый? Пять лет прошло, всё забыто, отстроено, а ты как думал? Посмотри, сколько людей, они тут - поглядеть на мою красоту, отдохнуть, повеселиться - разве мыслимо веселиться на кладбище? Кто живёт на кладбище?
   Ну, я жил, угрюмо отвечал Келли, полоща ладонь в фонтане. Посреди клумб и водомётов, в десяти шагах от Королевского дома, в получасе езды от Башни Цветов всплыла и закачалась в полудённом зное проклятая мысль, которую гнал от себя все пять лет: неправда это, ничего и не было, а всё - только помрачение от Сиды, не может он быть мёртвым, не может, судьба не такая... И - помяни нечистую силу! - она тут как тут, плывёт навстречу под солнечным зонтиком, не в синем - такого варварства тут никто не потерпел бы, голубой топик и юбочка... и рыжеволосая!
   Келли затрясло, вынул руку из воды - ледяная... Бросилось в глаза - да их вообще... слишком много, рыжих - это здесь-то, в Каталане! Ну, это уже воображение мутит. Вот сейчас...
   Вытер пальцы, набрал номер.
  
   Бо, конечно, обрадовался. Конечно, встретимся, выдыхал взволнованно. Ты где? Ты когда? Ты зачем?
   Всё расскажу, отвечал Келли, морщась от бликов на бегучей воде. Ты только приезжай сюда, на Променаду, я здесь.
  
   Он приехал - не прошло и получаса. За это время Келли насчитал ещё десятка два ослепительно рыжих женщин, и даже мужчины иные были подозрительно медноволосы. Ну, и хрен с ними. Красавчики... Он высматривал Бо, но так и не узнал старого приятеля, пока не бросился к нему через скамейки плотный парень в бриджах и белой футболке.
   - Келли! Мама дорогая, - глазам не верю!
   - Да вот, принёс кости... Ну, я своим тоже... дай-ка посмотрю... да... Заматерел!
   Бо смущённо ухмылялся. Он не то, чтобы растолстел, но стало его явно больше - такой себе медвежонок со смешной косичкой за ухом. И обнимал он Келли от души - крепко, и на правой руке у него было серебряное "Клада Фанье".
   - Сосватали? - Келли задержал ладонь в своей, присмотрелся. - А почему вдруг Клада?
   - Ну, сосватали, - Бо растеребил косичку, спохватился, стянул заново. - А это что же... кольцо и кольцо. Это она привезла мне.
   - Она?
   - Да ну тебя, Келли! Всё не уймёшься?
   К удивлению Бо, Келли перестал улыбаться.
   - Да ничего, Бо. Женись. Дело нужное.
   Бо промолчал. Не спрашивать же - а ты? Келли огляделся и пробормотал:
   - Вот не пойму, что у вас творится... Кольца наши... рыжих полгорода... что такое?
   - А! Это... Да ты что? Ой, брат, совсем с края света приехал... Во-первых, Ашлин О Брайен - Мисс Вселенная. А конкурс как раз у нас проходил. Я её снимал, красавица... Во вторых, твои земляки что-то там выиграли... то ли чемпионат мира по регби, то ли ещё что... Потом ещё у нас месяц выступали "Лафли Шоу", тоже весь город ломился... В общем, Изумрудный Остров - это круто. Это в моде.
   - Мда, - процедил Келли. - Всюду, блин, знаки. Не зря я домой собрался... Значит, мисс Вселенная - рыжая?
   - Как золото, - восхищённо отвечал Бо Финне. - Натуральный цвет... Такая красота!
   - Ну, и ладно. А то я уже думал... Ерунда.
   - Куда пойдём? В Королевский Дом - неохота, там уж очень... Повести тебя в "Баррикаду"?
   - Не помню...
   - Это новое место... ну, то есть, уже не новое... там специально баррикаду оставили - милитаризм, но пища вкусная, и подвальчик такой... уютный.
   Келли выпрямился, сцепил пальцы.
   - Нет. Ну его - милитаризм... пусть туристы ходят. Слушай, Манэль ещё не разорился?
   - Процветает!
   - Тогда - к Манэлю!
  
   И посидели у Манэля, и всё было хорошо. Бо расспрашивал про Хобарт, Келли с удовольствием рассказывал, что и как.
   - Ну, ты нигде не пропадёшь, - Бо крутил головой, глядел восхищёнными голубыми глазами. Видно было, что он рад встрече, но сам-то уже не тот, что пять лет назад... И кольцо...
   - Слушай, Бо. Это здорово, что всё так мило складывается. Хоть тебя не унесло к чертям собачьим... Я долго маячить не буду, тебе и без меня есть чем заняться. Но одно дело я ещё должен...
   - Да ради Бога, Келли! Чем заняться? Я тебя не видел сколько...
   - Ничего, не суетись, - и взглядом только показал - жених, мол, и нечего таскаться зазря по городу... Бо вспыхнул, но смолчал, - я бы сам, может, и не решился бы... Съезди туда со мной, будь уж совсем другом.
   - Куда?
   - На холмы.
   Бо сразу увял.
   - Вот оно как... Келли... Да там... ну, просто... ты же сам по городу видел, наверное - ничего не осталось!
   - Только кабак с баррикадой, - съязвил Келли. - Но что-то же... Бо, ты сам скажи - что тогда случилось?
   - Не знаю, - мрачно отвечал Бо Финне. - Помешательство какое-то... Ты ещё спрашиваешь! Я тебе там поминалку прикрепил, а ты - вон, жив-здоров...
   - Ну? Понимаешь теперь - хоть что-то же осталось? Куда поплакать приходят?
   - Тебе поплакать надо? Можешь прямо здесь. В Барсину за этим не приезжают...
   Келли терял терпение.
   - Бо, слушай, я не знаю, отчего ты мнёшься... но я просто... я должен увидеть сам.
   Я должен... проститься. А одному...
   - Проститься. Ладно, - Бо поднялся почти сердито, за обед они уже расплатились. - Ну, тогда вперёд!
  
   Там и вправду ничего не осталось.
   Только гранитная плита, нечистая от налепленных когда-то толстым слоем самодельных поминальных листков. Дата выбита на камне грубо ... Бо Финне угрюмо потрогал пальцем выветренные следы - смотри, вот тут была табличка привинчена, потом и её сняли...
   Келли казался на удивление спокойным. Он как увидел эту чудовищную плиту издали - сразу подобрался, только по сторонам бросил короткий пристрельный взгляд, и пошёл твёрдо, с видом почти праздным... Но Бо заметил, как время от времени дёргался уголок рта - будто Келли что-то говорил сам себе. Или тому, с кем хотел попрощаться.
   У плиты он постоял - совсем недолго, опять огляделся, сел на коротко стриженую жухлую травку. Бо остался стоять.
   Келли пальцем провёл по граниту, поглядел - пыль как пыль.
   - Ну, и как я поверю, что он - там?
   Бо даже глаза прикрыл - такая жалость сдавила вдруг горло. Опустился на корточки, не замечая, что неудобно, заглянул в лицо:
   - Келли... ну, прости.
   - Тебя-то за что?
   - Я же там был... Мы бы его никак не спасли... Ты думаешь, мне не тоска была вспоминать?
   Келли помолчал.
   - Знаешь, - сказал наконец, - до меня как-то это всё не доходило... Я знал, что он... что его нет. Знал, что ты об этом знаешь. Но как-то вот... Получается, ты сам видел?
   - Господи, ещё как видел, Келли! Как вот тебя сейчас, не вспоминать бы...
   И вдруг скривился, почти по-детски:
   - Смешно... А я год думал, что ты тоже там... Как это получилось?
   Келли покачал головой - не знаю, мол.
   - Это ведь он мне сказал. Перед тем, как...
   - Помолчи, хорошо? - Келли то ли сам повернулся - прислониться к камню спиной, опереться, то ли его развернуло... Потом он заговорил, и Бо слышал, что голос сорван, и каялся, что привёл сюда, и что приходится слушать...
   - Он ошибся. Если дома - то у нас тогда уже другие жили... или обознался... я ведь не знаю, что он рассказывал...
   - Я так понял, что он видел, как ты... как тебя, - Бо сглотнул. Проклятый, неудачный, недобрый сегодня день...
   - Страшной смертью? - Келли ухмыльнулся. - Это да. Он ошибся, Бо. Но я мог бы... мог бы лежать вот здесь, - и с силой двинул кулаком, но плита даже не отозвалась, - с ним... Мог бы, если б не сбежал. Бо, я об этом ни слова... и не важно... меня предупредили, таким способом, что... Бо, я пять лет думал - может быть, всё это не то и не так? Учитывая, как предупредили...А ещё думал - может быть, он объявится? А ещё - может быть, если бы я не сбежал, если бы дал судьбе себя прикончить - может быть, он бы выжил?
   - Что ты говоришь...
   - Что слышишь. Я знаю, думаешь - Келли был чокнутый, таким и остался. Нет, маленький дружок мой, я не чокнутый! Я просто надеялся, понимаешь ты, как дурак, я всех своих и его святых призывал - ну, ладно, не судьба нам, но пусть хотя бы жив... пусть хотя бы такое чудо... а ты говоришь...
   - Так ты за этим приехал, да? - Бо позабыл о светлых бриджах, встал на колени, подобрал стиснутую в кулак ладонь Келли. - Ты...
   - Да нет, конечно. Это меня здесь развезло, и ещё я... показалось, что я на Променаде ту женщину увидел, Кату... помнишь, я тебе их вдвоём, дураком был, показывал - не встречал её?
   Бо помотал головой.
   - Значит, показалось. Что-то мне в последнее время много кажется... хоть к святым отцам отправляйся на покаяние...
   - Нет, Келли, уж он тебе не покажется.
   - И не показывался. Другие...
   - Вот видишь. Отпусти его, сам не мучайся... Не вернёшь. Мне вот хуже было - я видел...
   - Он тоже думал, что видел...
   - Нет, Келли, - замирая от ужаса, почти шёпотом выговорил бедняга Бо, - нет. Это уж наверняка. Столько крови... прямо по горлу... и он уже не дышал, когда обстрел кончился. Столько крови...
   Оба молчали долго. Солнце перевалило за полдень, на кладбище стало душно. С холма виднелась полоска моря, пляж с зонтиками, купальщицы пятнали побережье - но ничего этого не было в мире, воцарилась снова пустая гулкая комната - и безнадёжно мёртвый Симон на полу...
   - Ну, и всё, - Келли первым разбил тяжёлую тишину. - Всё. Прощай, Лус... Бедный Бо. Как же ты-то, а?
   - Да что, - Бо пожал плечом, - привык. Что я - сколько я его знал? А с тобой... Ведь не хотел же я! Ты сам напросился! И зачем тебе это, Келли, ты такой... живой, зачем тебе это?
   - Я живой? Ну... не знаю. Это так видно?
   - Келли!
   - Ладно, малыш... то есть, и не малыш уже... Вот видишь. Как это у вас на Полуострове говорят - мёртвых в землю, а живых за стол! Ну, за столом мы уже были...
   Келли поднялся, и Бо торопливо - следом, готовый хоть на край земли... Но Келли придержал его за руку.
   - Давай и мы попрощаемся, друже. Спасибо тебе за всё... и ты сам славный парень... всё будет хорошо.
   - Ты уезжаешь? Не останешься?
   - Где?
   - У нас... поплавали бы... на яхте сходили... да разве никого тут больше?
   Келли помотал головой.
   - Нет, спасибо... Ну, ты какой! У тебя и яхта есть! И невеста. Так что я тебе совсем ни к чему.
  
   Пошёл к выходу, оставив оторопелого, измученного, растерянного Бо Финне, и за первым же поворотом свернул напрямик, не разбирая дороги, чтобы не оставить лазейки догнать, остановить, утешать ...
   Он не плакал. Он думал, что сможет - но не получалось. Симон исчез, растворился в солнечном свете, и оттуда уже никак не мог обернуться и посмотреть так, как смотрел живой человек. А в жизнь после смерти Келли не верил, и прикосновения памяти его никогда не ощущал, и нечем было ему успокоить сердце. Он с ходу прислонился к какой-то пинии, упёрся лбом в дольчатую кору, вдыхал пыль, и смолу, и хвою... и не слезами, не облегчением, а камнем стягивалась внутри мысль: попрощался. Потому что уже и сам не мог вспомнить, как правду, той любви, того чувства - жизнь бы отдал за тебя!
   Не отдал. Значит, и не было ничего. Значит, попрощался.
  
   Долгий оказался день, невыносимо долгий - солнце всё падало, падало к морю, и никак не могло упасть, Келли изнемог в жарком свете, на нешироких улицах, как муха в меду. Туда не ходи - там было, и сюда не ходи, и всё время спиною, лопатками чувствовал - один. Барсино, да и приезжие, поглядывали с любопытством - ну, что же, высокий, ладный, молодой ещё, видно, иностранец, видно, не безденежный... Но опускали взгляд, натыкаясь на его тёмный, и весёлые барсинские девушки опасливо умолкали, заметив, что человек, на которого они уставились, глядит внутрь себя и разговаривает сам с собой.
   А когда стемнело, и уже ловил такси на площади - вернуться в аэропорт, переночевать перед завтрашним рейсом, - заметил, как идут навстречу - ярко одетые, с призвуком каблучков или браслетов, обоего пола - ищут, высматривают, ощупывают взглядами... Господи, будто на десять лет назад вернулся... Тут подоспел автомобиль, и в неприкрытую дверцу на ходу влетела одна - жёсткая жестяная бабочка, девочка в заклёпках и цепочках , - он почти в судорожном порыве злости вытолкал её вон, захлопнул-таки дверцу и отдышаться не мог ещё минут пять...
  
   В аэропорту было тихо, странно - ни прибытия, ни отправления... бывают, видно, такие передышки, но Келли принял это так, будто и здесь - никто не ждёт и никто никого не встречает.
   Он устал, можно было пойти в башню гостиницы, там ему полагалось место - номер с удобствами, ужин... но в пустом зале ожидания сидела, склонив голову, в своей стеклянной клетке девушка из "Пасифик Аэро".
   Келли подошёл, она оторвалась от книги - чем могу помочь?
   Я...(опять всё сначала!) я... хотел бы обменять билет.
   Какой билет? Куда вы хотите улететь?
   Билет... до Блакли. Я... хочу (вернуться?)... мне нужно... на юг. Сидней, или Аделаида...
   Это очень далеко, сказала она, встряхивая чёлкой и улыбаясь. И расписание не самое удачное... Послезавтра - вас устроит?
   Устроит, чуть было не сказал Келли - но это же... ещё один такой день в Барсине, никуда нельзя будет пойти, хоть и не так больно уже - но это другое, по-прежнему стыд, будто виноват перед городом, и перед Бо, и что же ты, яблочная моя - неужели я свою душу у тебя так и не выкупил?
   А та, в небесно-синей униформе, поглядывая на недоеденное яблоко рядом с мышкой, переспросила: пятнадцать тысяч песо, или столько-то в реалах, или по долларовому пересчёту - вас устраивает?
   Конечно, они вроде будут рады... но Марч смутится, это точно, потому что клуб уже его, и что же?
   Снова один, снова всё сначала, и никого нельзя будет любить, потому что все будут покупать, как думал купить этот поганый мальчишка, а скоро и покупать станет нечего...
   Нет, пожалуйста, извините, сказал он. Я передумал. Слишком далеко.
   Хорошо, отвечала дева-судьба, тогда вот он - ваш билет до Блакли.
  
  
   Он не пошёл спать в гостиницу, до рассвета просидел один в зале, где туда-сюда сновали прилетающие и улетающие. На жёсткой дырчатой аэропортовской скамеечке, будто на покаянном сидении ночевал, чтобы себя горше наказать - а за что, ещё и сам не знал, но сквозь усталость чуял, что скоро узнает.
   Вот только дайте домой добраться.
  
  
   *****
   И что же, вот все пути легли перед ним - сплелись в узел - ни конца, ни начала, ни смысла. Стерегли их мёртвые и потерянные, те, кто не вспомнит, и те, от кого отказался сам. И что теперь? Если и это знак, если и это слово - то Келли не умел его прочесть. Времени, видимо, прошло немало, солнце уже опустилось за холмы, ветер переменился, и птица уплыла или улетела, и повисла над морем блеклая глупая луна...
   Один.
   На дороге, ведущей в никуда, в лунную прореху, в пустоту.
   Без судьбы. Разве это судьба - убегать, теряться, отказываться?
   Быть везде чужим?
   Всё узнать, повидать мир и с той, и с другой стороны - и ничему не радоваться, потому что надо всем... изнутри... разъедающая пустота.
   Должно быть, слишком долго сидел Келли перед морем - ветер выдул его насквозь, как раковину, этот ветер, который, говорят, и душу может унести - не заметишь...
   Но Келли заметил. Это было ему - как боль, как режущий удар в мягкое: пустота.
   Ничего нет.
   Ты не просто один, просвистел ветер, вылетая насквозь.
   Тебя нет.
   Ты был такой дурак, свистнул ветер, ты думал - будешь любить руками и телом, будешь для всех хорош, всем доступен - и они тебя наполнят?
   Никогда ты ничем себя не наполнишь. Любовь - не для тебя, ты никогда её не знал. Ты её умел, а это - другое.
   Ты даже не мёртвый, Келли О Шохнесси.
   Тебя просто нет.
   Погоди, закричал Келли оттуда, из той гулкой пустоты, которую и сам чуял теперь в неслышном этом крике, погоди... но ведь были же другие... были же! Там...
   Там, где ты их сам оставил, почти на излёте прошипел ветер-убийца. Ты сам их оставил, потому что не это тебе было нужно. Ты ищешь того, чего никогда не найдёшь. А найдешь то, чего не ищешь. Прощай!
   Келли не замечал, что вот-вот соскользнёт в воду, мелководье, не пучина - но голову разбить хватит, если неловко прийти... но об этом и подумать не мог - кто бы ни сказал это последнее, про пустоту - слово жгло и палило так, что не стерпеть.
   Не просто один.
   Меня нет.
   Никуда идти не нужно. Здесь выход и конец путям. Меня нет.
   Но вот же они, все тут, на этом уже задёрнутом ночью побережье - все! Все, кто держал меня за руки... когда-то, все, кого я упустил. Кто из них придёт мне на помощь, потому что я... умираю. Вот здесь умираю...
   И тут же очнулся вроде, рассмеялся, полез вниз с холодного камня, ступил в прибой -погибать от безвыходья в море, Господи, какая чушь! Закатный свет над холмом стоял сиреневый, ознобный.
   Поплёлся к берегу - два шага всего, пять, десять... берег уплывал, вода уже просачивалась в высокие ботинки, волосы намокли, слиплись от мелких капелек солёной воды, отсыревшая одежда встала колом. .... Келли рванулся, и всё-таки прибой отпустил его.
   Но там, на берегу, он больше не мог нести их на плечах - впившихся в горло, повисших у самого сердца.
   Он закричал и свалился на мелкую гальку - рухнул на колени, на локти, повалился на бок, прижимая ладони к животу. Он бился в судорожном плаче, и если бы кто мог слышать - одно слово хрипел: шлюха, шлюха, шлюха! Все они были тут, все хотели урвать свой кусок - горький ангел с пшеничной прядью, рыжеволосая - локон хрустит на зубах, золотой божок с каменным телом, мальчики, девочки, Сиды, раздевались напоказ, сдирали с него одежду вместе с кожей, застёжки, булавки, молнии, удавки воротников, отманикюренные острые ногти...
   Господи! Я ведь всего-навсего шлюха! Ничего другого, горячая подстилка, джойстик, задница, жадная умелая дыра...за это они дерутся, они меня убивают, слышишь ты, Господи?
   Ничего больше - не прости, не спаси, ничего нельзя, меня же нет, я же...
   Я люблю тебя.
   Посреди смертной блевотины - это прозвучало так невпопад, что Келли затих. Ещё трясло, он ещё всхлипывал в удушье, но призраки улетели в океан, птичьим криком перед ночью. Он не мог встать, но отрезвел сразу - настолько, чтобы переспросить - что?
   Я люблю тебя.
   Не голос навья с той стороны, теперь Келли различал такие.
   Не того, кому он только что кричал - слышишь? - потому что Господь вещал гулко и звонко, в ледяные трубы победы.
   Это был живой, чуть-чуть только приглушённый расстоянием голос - Келли не мог сообразить, мужской или женский, он только почуял сердцем - это не надежда, надежды он не пережил бы, это правда.
   Кто-то был там, на берегу или в мире, что за полосой этого пограничья - кто-то, может быть, закричавший в белую луну: Я! Люблю! Тебя!
   Келли сел, клацая зубами. Его колотила холодная дрожь, и тошнота наваливалась, но голова была на удивление ясной. Он засмеялся, потому что посмотрел на гальку так, будто ожидал увидеть там мертвеца - скрюченного и жалкого. Старую ирландскую шлюху с разорванным сердцем и разинутым в крике ртом.
   Но он был один на пляже, живой и замёрзший, усталый, и под ложечкой ныло - так орал. Мертвечину смыло, слизало волной. Келли об этом и не думал, - что тут думать, совпало или судьба всё-таки развязала узел, или сам - ни раньше, ни позже - какая разница? Другая у него была теперь забота.
   Ты здесь? - спросил, подымаясь навстречу ночи.
   Да. Здесь.
   А если я тебя не увижу? Ты же - только голос... - и снова увидел себя умирающим от стыда, и опять не заплакал, а только прыснул смехом. - Хорошо. Я понял. Ты есть или будешь. Это понятно. Но как же искать? Как твоё имя?
   Тот не ответил, и Келли испытал мгновенный страх - такой, что чуть не потерял равновесие. Однако вопрос не канул во тьму и пустоту, он ушёл и вернулся мягко, встретив горькую усмешку, плотно сжатые недоверчивые губы...и теперь уже сам живой Келли сказал живому: ну, хорошо, значит, так и будет. Ищи, не ищи... Это будет. Я сам буду любить тебя, кто бы ты ни был. Я смогу. Я найду тебя - каждый день в зеркало гляжусь, как-нибудь узнаем друг друга... И ты можешь больше ни разу не заговорить со мной - молчи, я хочу услышать живой голос, я хочу видеть, как ты сам это скажешь. Я люблю тебя.
  
   И без оглядки пошёл, чуть пошатываясь - слабый, живой, новорожденный, - первый шаг по долгой дороге.
   От исп. El Girasol - подсолнечник
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арсенов "Сен.Следующий шаг" Е.Руденко "Незримого начала тень" В.Горъ "Проклятие короля" Е.Ковалевская "Клирик" В.Пекальчук "Долина смертных теней" С.Бадей "Верить предсказанному?" Я.Тройнич "Леди-жрица" И.Дравин "Чужак.Мэтр" А.Афанасьев "Подлецы и герои" К.Измайлова, А.Орлова "Пятый постулат" П.Миротворцев "Искусство Мертвых" В.Рощин "Команда ликвидаторов" Д.Север "Бордо,Рокфор и Шаризо" Ю.Погуляй "Братство Чародеев" Н.Щерба "Часодеи.Часовое сердце" О.Батлер "Моя маленькая Британия" А.Спесивцев "Атаман из будущего.Огнем и мечом" А.Михалев "Московская магия.Первая волна" В.Поляков "Мистик" К.Запорожан "Темный Город" Н.Бульба "И осталась только надежда" Р.Витич "Код Альфа" Н.Кузьмина "Попала!" Ш.Врочек "Рим.Кн.1.Последний легат" Д.Манасыпов "Район.Возвращение" С.Малицкий "Пагуба" А.Колентьев "Радиоактивный ветер" А.Нейтак "Контрмеры" Ю.Фирсанова "Час Д" Ю.Иванович "Нирвана" В.Кононюк "Шанс?Параллельный переход"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"