Скороходов Михаил Евгеньевич: другие произведения.

Путешествие на Щелье. 1967.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 8.25*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ровно 40 лет назад из Архангельска вышла необычная экспедиция. Два энтузиаста - потомственный помор, рыбак и охотник Дмитрий Буторин и журналист Михаил Скороходов, на небольшом утлом суденышке, поставили себе целью пройти древним поморским путем вдоль берега Ледовитого океана, по волокам через Канин и Ямал, из Двины в Обскую губу и далее - в легендарную "златокипящую" Мангазею. Впоследствии подобный маршрут многие пытались повторить, но даже большим подготовленным группам это не удавалось - например, экспедицию "Ушкуйники" в конце 1980-х годов эвакуировали с Пёзского волока вертолетом. Плавание "Щельи" было и остается удивительным примером в истории Русского Севера. И тем печальнее, что сейчас оно практически забыто - подготавливая этот материал, я находил в Сети лишь отдельные упоминания. Лишь в музеях Архангельской области можно найти старые издания книги М.Скороходова, которую и хочется Вам представить.

Пролог

Я помню одну весну... Это было в Диксоне. Мы ловили на припае сайку - опускали в полыньи и трещины сачки на веревках, через несколько минут поднимали на лед по шесть-семь рыбешек. Солнце уже несколько недель днем и ночью сияло в безоблачном небе, лучи дробились на снежной равнине, рассыпая радуги, океан света затопил тундру, но было холодно и не верилось, что снег начнет таять. И вдруг в полночь с юга подул горячий ветер. Я протянул ему навстречу закоченевшие руки. Мы, рыбаки-полуночники, сбросили меховые куртки и шапки - стало жарко.

От края до края заблестели первые ручейки. Тундра дымилась, преображалась на глазах. Талые воды вырвались из-под снежного наста и с тихим лепетом катились к морю. Припай - неподвижный лед, примерзший к берегу, к утру оказался под водой. На северных склонах холмов еще лежал снег, а на южных поблескивала влажная трава.

Через несколько дней припай всплыл и, освобожденный от снега, зеленой лентой засверкал под яростными лучами солнца. В тундре расцвели полярные маки, колокольчики, незабудки. Тысячи птиц - гуси, гаги, лебеди, гагары, кулики, пуночки, чайки, кайры, утки, поморники, куропатки - взмахами разноцветных крыльев, казалось, рождали веселый праздничный ветер; солнечная равнина, переполненная стоном, свистом, пеньем, словно летела куда-то вдаль под блистающим алым парусом, сотканный из лучей незаходящего солнца. Весна пронеслась, как виденье, наступило полярное лето.

С той поры чумазые весны-горожанки навсегда померкли в моих глазах. А та весна-полярница плескалась в памяти, как лебедь в озере. Но однажды мой друг Дмитрий Андреевич Буторин завел речь о весне еще более удивительной и прекрасной.

Мы обсуждали с ним - в который раз! - план нашего путешествия по древнему пути поморов от Архангельска до развалин легендарной Мангазеи, "златокипящей" торговой столицы Севера.

- Пойдем за распадом льда, - сказал он. - Будем двигаться с запада на восток вдоль побережья Ледовитого океана вместе с весной, на ее гребне. Понимаешь, в чем суть? Необычайное ощущение, которое весна дарит каждому человеку, всему живому, можно продлить, усилить. Если находиться на одном месте, в поселке, на зимовке, или в городе, где угодно, весна налетит, прошумит, и нет ее - двинулась дальше. Особенно на Крайнем Севере, ты знаешь, весна бурная, бойкая, длится по существу несколько дней, ну неделю. А мы от нее не отстанем, будем жить в ней. Весна будет вокруг нас не одну неделю, а полтора-два месяца. Надо тебе испытать самому. Только собраться бы нам в Мангазею...

Весна остановится - мы остановимся. Подождем - спешить некуда. Станем на якорь у кромки или, захотим, разобьем на берегу палатку, рыбачить будем, охотиться. Поморы так и делали раньше, по рекам шли вплотную за ледоходом, и в море то же самое.

Простоим у кромки сколько потребуется, льды начнут рушиться - пойдем дальше, весна все равно дорогу расчистит, свое возьмет. Я все это видел, испытал на себе. Главное в том, что мы все время будем дышать весной, чувствовать ее. Это большое дело. Важное для жизни. Тут есть какой-то орешек, ученые его еще не раскусили. Посмотри на гуся весной в тундре - как он бушует, взвивается, сил девать некуда, орел! А ведь он пролетел тысячи верст, вроде исхудать, ослабеть должен. В чем дело? В том, что он двигался на север за тающим снегом, вместе с весной.

Зачерпни на льдине талой воды, выпей - кровь так и закипит в жилах. Не напьешься! Эту воду пьют птенцы всех перелетных птиц. Что-то в ней есть такое, особенное.

Или возьми беломорского тюленя. Ранней весной стадо скапливается в южной части Белого моря, самки рожают детенышей и движутся на север за распадом льда, живут на кромке. И так миллионы лет...

"Когда-то люди шли годами, десятилетиями за отступающим ледником, жили у его кромки, - подумал я. - Вот это была весна!".

Буторин говорил еще что-то, но я не слышал его. Меня оглушил, закружил златокипящий, громадный вал, который катился вдоль края продрогшей земли, разливая и разбрызгивая жизнь... Да, надо увидеть это своими глазами, испытать самому!

Глава первая

1

Он наступил наконец, этот долгожданный день: в воскресенье 14 мая 1967 года мы прощались с Архангельском. Последние минуты на причале. Шел дождь со снегом - хорошая примета.

Нас провожали: жена Буторина Манефа Ивановна, писатели, журналисты. На прощанье выпили по стакану шампанского. Манефа Ивановна отвела меня в сторонку, предупредила:

- Михаил Евгеньевич, если что случится с моим стариком, вы будете виноваты.

- Ну что с нами может случиться? - беззаботно ответил я. - На рожон не полезем, пойдем потихоньку вдоль берега. Нападет белый медведь, не страшно - вооружены до зубов. Не беспокойтесь...

А я отвел в сторонку ответственного секретаря Архангельского отделения Союза писателей Дмитрия Ушакова и передал ему запечатанный конверт.

- Вскроешь, если что случится. Договорились?

- Что ты, зачем? - сказал он растерянно.

- Возьми, спрячь. Так, на всякий случай. Ушаков сунул конверт в карман, мы обнялись. Все,

можно отчаливать.

"Щелья" легла на курс, как говорят моряки. Весело тарахтит мотор. В стороне идет катер, на мостике- друзья, машут руками, что-то кричат, смеются.

- Пожалуй, Дмитрий Андреевич, самое трудное у нас позади, - говорю я. - Отчалили наконец.

Буторин молчит. Его скрюченные пальцы, покрытые бесчисленными ссадинами, впились в длинный шест, соединенный с рулем.

Первая остановка - в поселке Усть-Пинега. На здешней запани работала диспетчером племянница Буторина Дина. Мы разыскали ее в конторе, договорились, что придем к ней обедать, и вернулись на "Щелью". Буторин решил сменить винт.

- И этот вроде ничего, - сказал он, - но полной отдачи, по-моему, нет. Как ты считаешь?

-Давай все испытаем, выберем лучший.

- Поставим соломбальский, бронзовый. Действуя бревнами как рычагами, мы приподняли

корму, сменили винт. Сделали круг по реке - скорость как будто увеличилась.

- Хорош, - удовлетворенно сказал Буторин. - Подкатим к Динкиному дому на "Щелье"?

- Стоит ли? Полкилометра туда, потом обратно. Лучше пешком.

-Пусть посмотрят!

Напротив дома, где жила Дина, "Щелья" лихо развернулась, от нее пошла волна и ударилась о мостки, на которых женщина полоскала белье.

- Полный подол воды из-за вас набрала, черти! - закричала она, смеясь и грозя нам кулаком. - Смотреть надо!

- А сама что ж не смотрела? - выключив мотор, спросил Буторин.

-Делом занята!

Посмеялись, привязали "Щелью" к бревну недалеко от мостков и отправились к Дине. Ее мать, сестра Буторина, жила в устье другой северной реки - Мезени, в порту Каменка, куда мы тоже собирались зайти Узнав об этом, Дина всплеснула руками:

- Может быть, мы там и встретимся! Я на той неделе буду у мамы.

- Можем тебя доставить туда на "Щелье", - Пред. ложил Буторин.

- На таком-то суденышке? Чтобы я согласилась? Ни за что.

- Стерлядью тебя кормить будем и дичью, - По. обещал я. - И постель тебе сделаем из гагачьего пуха.

- Утопите! Видела вашу "Щелью", ненадежное судно.

- У нас корабль непотопляемый, - важно заявил Буторин, поднимаясь.

Подойдя к обрыву, мы замерли: "Щельи" на прежнем месте не было. Увидели ее ниже по течению метров за пятьдесят. Кто-то оттолкнул ее, на наше счастье она приткнулась к песчаной косе. Досталось от Бутори-на жителям поселка, он ругал их на чем свет стоит.

Мотор завелся не сразу, и он успел отвести душу. В стороне стояли два парня и посмеивались.

- Дармоеды! - выкрикнул на прощанье Буторин.- Знаю я вас!

По-моему, над нами "подшутила" женщина, которую мы ненароком окатили волной.

На подходе к поселку Пинега "Щелья" налетела на песчаную мель. Оттолкнулись веслами, вышли на глубокое место. На буксире у нас - маленькая лодка, которую я окрестил "Щельянкой", сделанная из оцинкованного железа. Стал отводить ее от борта, Буторин в этот момент завел мотор. Буксирную веревку намотало на винт, мотор заглох.

- Вал полетел! - закричал Буторин. - Все!..

Я с недоумением смотрел на него: ведь мы захватили с собой стальную болванку для запасного вала, в крайнем случае выточим новый - Пинега рядом, там есть механические мастерские, чертеж у меня в кармане.

Но вал, конечно, не полетел. Освободили винт, буксир сделали покороче, пошли дальше. Впереди у нас долгий-долгий путь по рекам и озерам, по морям. До Мангазеи - три тысячи не простых - полярных километров.

2

Страннозвучное нездешнее слово "Мангазея" много лет звенело в моей душе, не давало покоя. По ночам мне виделся этот древний город-порт, окруженный частоколом, с пятью сторожевыми башнями, полярный Багдад, который ежегодно поставлял на рынки Европы и Азии сотни тысяч драгоценных соболей, бобров, чернобурых лисиц, белых и голубых песцов, горностаев, мамонтовые и моржовые бивни...

От мыса до мыса, борт к борту стоят вдоль берега широкоскулые поморские кочи и карбасы. Рябит в глазах от леса мачт.

Город расположен между двумя речками, притоками Таза, - Мангазейкой и Ратиловской. От полярных ветров он прикрыт с трех сторон лесом - высокими лиственницами, елями, березами. В лесу слышен перезвон колокольчиков - это пасутся олени. На оленьих упряжках их тайги в Мангахею съехалось множество охотников.

На гостином дворе даже ночью, благо светит незакатное солнце, не утихает многоголосый гул: торговые люди из Великого Устюга и Онеги, из Архангельска и Холмогор спешат обменять муку, соль, металлические изделия на меха и "рыбий зуб". На прилавках - доставленные мангазейскими купцами из дальних стран богатые ткани, украшения, китайский фарфор, всевозможная утварь, изделия из стекла.

В роскошных хоромах воеводы рекой льются заморские вина. На столах - метровые осетры, икра, грибы и ягоды, блюда из оленины и дичи.

В городе две церкви, более двухсот жилых домов, гончарные, кузнечные, кожевенные мастерские, два питейных дома.

Мангазея - будто колокольный звон из глубины веков...

Родоначальниками славного племени поморов были новгородцы. Примерно тысячу лет назад они появились на берегах Белого моря и, занимаясь зверобойным промыслом, постепенно проникали все дальше на север. Опередив на несколько столетий всех европейских мореплавателей, русские поморы научились строить суда, приспособленные для плавания во льдах, первыми вышли в Ледовитый океан и устремились на восток - "встречь солнцу".

В русской летописи XI века есть такая запись:

"Сказание о народе, заключенном в горах. В 1096 году.

Вот я хочу сказать, что я слышал четыре года тому назад, мне рассказывал Гюрятя Рогович Новгородец следующее: "Раз послал я отрока своего в Печорскую землю. Жители которой платят дань Новгороду. И когда мой отрок пришел к ним, он оттуда пошел в Югорскую землю. У югорского же племени язык немой, и живут они с самоедами в северных странах. Югра же говорила моему отроку: "Дивное нашли мы чудо, о котором до сих пор не слыхивали, уже третий год, как оно началось. За морским заливом есть горы высотою до небес, в тех горах идет крик большой и говор, там рубят гору, желая вырубиться из нее, в той горе прорублено небольшое оконце и оттуда говорят, языка их понять нельзя, но они показывают на железо, и если кто даст им нож или топор, они отплачивают мехами. Путь же до тех гор непроходим от пропастей, снега и леса, поэтому мы не всегда доходим до них, они есть и еще дальше на севере".

Из этой записи видно, что новгородцы в XI веке добирались до Полярного Урала.

Во времена Колумба по просторам северных морей скользили трехмачтовые лодьи водоизмещением до Двухсот тонн (водоизмещение самой большой колум-бовской каравеллы было вдвое меньше) и другие суда - раньшины, кочи, карбасы. Рыбаки и зверобои, объединяясь в дружины, ватаги, совершали труднейшие переходы, но их подвиги, великие географические открытия за Полярным кругом не описывались историками, монархи не присваивали им пышных титулов и званий.

О северной "стране тьмы" и ее богатствах упоминается в известной книге Марко Поло, изданной в 1298 году:

"На север от этого царства есть темная страна; тут всегда темно, нет ни солнца, ни луны, ни звезд; всегда тут темно, так же как у нас в сумерки. У жителей нет царя: живут они как звери, никому не подвластны...

У этих людей множество мехов и очень дорогих; есть у них соболя очень дорогие, как я вам говорил, горностаи, белки, лисицы черные и много других мехов. Все они охотники, и просто удивительно, сколько мехов они набирают. Соседние народы оттуда, где свет, покупают здешние меха; им носят они меха туда, где свет, там и продают; а тем купцам, что покупают эти меха, большая выгода и прибыль.

Люди эти, скажу вам, рослые и статные; они белы, без всякого румянца. Великая Россия, скажу вам, граничит с одной стороны с этой областью".

Интересные сведения о полярных землях, "неведомых по своим обстоятельствам", встречаются в старинных арабских рукописях. Сухопутный путь в эти земли арабы представляли себе довольно точно. Путешественник Ибн-Батутта, побывавший примерно в середине XIV века в поселении татарского хана в городе Булгары (вблизи нынешней Казани), писал о так называемой немой торговле с жителями Крайнего Севера:

"В Булгарах я узнал о стране тьмы и, конечно, очень хотел посетить ее. Но до того места было около сорока дней пути, и я уклонился от этого предприятия из-за большой опасности. Мне сказали, что путешествие туда совершается не иначе, как на маленьких санках, которые возят большие собаки, ибо в этой пустыне везде лед, на котором не держатся ни ноги человеческие, ни копыта скотины; у собак же когти, и ноги их держатся на льду. Проникают туда лишь богатые купцы, из которых у иного по сто повозок, нагруженных съестным, напитками и дровами, так как там нет ни дерева, ни камня. Путеводитель в этой земле - собака; цена ее доходит до тысячи динаров. Повозка прикрепляется к ее шее; вместе с нею припрягаются еще три собаки. Это авангард, за которым следуют прочие собаки с повозками. Остановится он-и они останавливаются. Хозяин собаку не бьет и не ругает. Когда подается корм, он кормит собак раньше людей, в противном же случае собака злится, убегает и оставляет хозяина своего на погибель.

Совершив по этой пустыне сорок станций, путешественники делают привал у "мрака". Каждый из них оставляет там товары, с которыми приехал, и возвращается в свою собственную стоянку. На следующий день они приходят снова для осмотра своего товара и находят против него известное количество соболей, белок и горностаев. Если хозяин товара доволен тем, что нашел, то он берет меха, если же недоволен, то оставляет их. Те, то есть жители "мрака", набавляют своего товара, часто же убирают его, оставляя на месте товар купцов. Так происходит купля и продажа. Те, которые ездят сюда, не знают, кто покупает у них и кто продает им, джинны ли это или люди, и не видят никого...

Горностай-лучший сорт мехов. В индийских землях шуба из него стоит тысячу динаров. Соболь ниже его. Одна из особенностей этих шкур та, что в них не забираются вши. Эмиры и вельможи китайские сплошь покрывают свои шубы вокруг шеи одною шкурою его (соболя). Так же поступают купцы Персии и обоих Ира-нов".

Мангазеей поморы называли вначале местность к востоку от Обской губы - по имени ненецкого рода, кочевавшего в бассейне реки Таз. В те времена Тазовскую губу называли Мангазейским морем.

В дошедшем до нас рукописном памятнике XV века "О человецеях незнаемых на восточной стране и о языцеях розных" говорится: "На восточной стране, за Югорской землею, над морем, живут люди, самоядь, зовомыи малгозеию..."

Описания этой таинственной страны в те времена часто носили фантастический характер, авторы населили ее волосатыми, многоглазыми чудовищами и диковинными животными. Возможно, этому способствовали сами поморы, рассказывая всевозможные небылицы о своих походах. Они не были заинтересованы в том, чтобы достоверные сведения о Мангазее поступали в Москву, в этом случае быстро пришел бы конец их выгодной беспошлиннной торговле с сибирскими племенами, значительная часть доходов потекла бы в царскую казну. Так и случилось позднее: неспроста Мангазею называли златокипящей государевой вотчиной.

В 1549 году в Вене была издана книга австрийского барона Сигнзмунда Герберштейна "Записки о Московии". Автор дважды побывал в Москве в качестве посла австрийского эрцгерцога и римского императора. Он первый ознакомил европейцев с русской историей, включив в свою книгу пространные извлечения из русских летописей. "Записки" пользовались в Европе большой популярностью, в Англии, например, их неоднократно переиздавали вплоть до середины XIX века. С. Герберштейн довольно точно, подробно описывает жизнь Москвы и ряда других городов европейской России, но его рассказу о Сибири позавидовал бы сам барон Мюнхгаузен.

В "Записках" говорится о стране Лукоморий, лежащей в горах по другую сторону Оби. Лукоморцы. "черные люди, лишенные дара слова, приносят жемчуг и драгоценные камни... Из лу коморских гор вытекает река, за которою, по рассказам, живут люди чудесного вида: у одних, как у диких зверей, все тело поросло волосами, у других собачьи головы, у иных совершенно нет шеи. на месте головы грудь, нет ног. а длинные руки. Есть и в реке Тахнине одна рыба с головою, глазами, носом, ртом, руками, ногами и пр. - по виду совершенный человек, однако без всякого голоса, она. как и другие рыбы, доставляет приятную пищу...

Сказывают, что с людьми Лукоморий происходит нечто удивительное и невероятное: как носится слух, они каждый год умирают, именно 27-го ноября, когда у русских празднуется память святого Георгия, а потом оживают, как лягушки, на следующую весну, большей частью около 24-го апреля".

Можно догадаться о происхождении последней легенды. Приезжих купцов поражало внезапное исчезновение ненецких стойбищ. А ненцы постоянно кочевали по тундре, за одну ночь они могли свернуть чумы и уехать на оленьих упряжках за десятки километров. Спустя какое-то время те же кочевники также неожиданно могли вновь появиться на прежнем месте.

Ненецкие шаманы в одежде из оленьих шкур, в масках с оленьими рогами на голове вполне могли сойти за "людей чудесного вида". А рыбы, напоминающие человека... Это же русалки!...

Летом 1600 года по распоряжению Бориса Годунова из Тобольска на реку Таз отправился отряд казаков под начальством князя Шаховского. В царском наказе

говорилось, что "государь и сын его царевич, жалует мангазейскую и енисейскую самоядь, велели в их земле поставить острог, и от торговых людей их беречь, чтобы они жили в тишине и покое... и ясак платили в госу дареву казну без ослушанья и быть им под высокой государевой рукой неотступно".

Экспедиция была неудачной. В устье Оби небольшая флотилия из пяти кочей и восьми карбасов попала в бурю. Три коча и два карбаса затонули. На берегу произошла стычка с местными жителями, тридцать казаков было убито.

В следующем году на берегу реки Таз был основан город Мангазея. Мангазейскими воеводами стали Савлук Пушкин и князь Кольцов-Мосальский.

Купцам и промышленникам запрещалось торговать в Мангазее "заповедными товарами - панцирями, шеломами, копьями, саблями, топорами, ножами или иным каким железом и вином, а другими предметами они могут торговать вольно, платя десятинную пошлину в государеву казну с торговли, промыслов и всяких запасов".

Поморы отправлялись в далекий путь сразу после ледохода. Шли по Северной Двине до устья Пинеги. Поднимались вверх по этой реке до поселка Волок (теперь на этом месте расположен поселок Пинега). Волоком перетаскивали суда в реку Кулой (в 1928 году здесь был прорыт канал, его длина шесть километров). По Кулою, спускаясь вниз по течению, выходили в Белое море. Дальше шли на восток вдоль побережья Ледовитого океана - вместе с весной, на ее гребне, за распадом льда. Через морские губы - Чешскую, Байдарацкую и другие - шли "на-прямо". Огибать полуостров Канин и Ямал было опасно из-за "великих льдов", сильных течений, бурь, поэтому поморы, как правило, срезали их поперек по рекам и озерам.

Особенно трудным был переход через Ямал: сначала бечевой - вверх по извилистой реке Мутной, затем волоком - из озера в озеро и вниз по течению реки Зеленой -до Обской губы. Переход через полуостров продолжался 30-35 суток. Дальше караваны шли на юг по Обской губе, на восток по Тазовской и вверх по реке Таз - до Мангазеи.

Этот водный торговый путь по северным рекам и озерам, по трем полярным морям был поистине выстрадан многими поколениями поморов. Немало карбасов и кочей погибло во льдах, на прибрежных скалах, не все смельчаки-мореходы возвращались домой. Но из года в год все больше людей устремлялось по студеным волнам на восток, и вполне вероятно, что задолго до Дежнева отдельные поморские суда выходили в Тихий океан и достигали берегов Аляски.

Один удачный рейс в Мангазею мог сделать человека богатым. Известный полярный капитан, Герой Советского Союза, писатель Константин Бадыгин в своей книге "По студеным морям" утверждает, что моржовая кость на Севере играла такую же роль, как пряности и другие богатства Востока в географических открытиях европейских путешественников XV-XVI веков (в старые времена три крупных бивня стоили столько же. сколько сорок соболей).

Очень высоко ценились шкурки серебристо-черных лисиц. Один из сибирских воевод писал в письме о промышленнике Иване Афанасьеве, который "угонял" две черные лисицы и получил за них сто рублей На эти деньги он мог многое приобрести.

Тобольские воеводы, "южные" купцы и промышленники не могли примириться с тем, что огромные богатства плывут мимо их рук из Сибири в Европу через Северный морской путь. Мангазея была для них как бельмо на глазу. Они ждали своего часа.

В 1610 году двинянин Кондрат Курочкин направился из Туруханского зимовья вниз по Енисею и впервые установил, что эта река впадает в Ледовитый океан-"Проезд с моря к енисейскому устью есть... и большими кораблями из моря в Енисей пройти можно".

В 1616 году это известие дошло до административного центра Сибири Тобольска. Воевода князь Иван Куракин послал царю "отписку", в которой высказал опасение, что Северным морским путем в Сибирь могут проникнуть иностранцы. Он ссылался на показания холмогорца Еремки Савина, который заявил на допросе, что "чает по вся годы немецких людей приходу в Карскую губу".

"А по здешнему, государь, по сибирскому смотря делу, - писал воевода, - ни которыми обычаи немцам в Мангазею торговати ездить поволить не мошно; да не токмо им ездити, иноб, государь, и русским людям морем в Мангазею от Архангельского городу для немец ездить не велеть же, чтоб на них смотря немцы дорог не узнали, и приехав бы воинские многие люди сибирским городам какие порухи не учинили...".

Напуганный царь немедленно специальным указом запретил плавание по Северному морскому пути. Поморы, конечно, понимали, что опасения царя напрасны, что иностранные суда пройти сквозь льды на восток не смогут. Торговые и промышленные люди всех северных городов подали челобитную мангазейским воеводам, в которой просили, чтобы "им из Мангазеи к Руси и в Мангазею с Руси ходить позволить большим морем по-прежнему, чтоб им вперед без промыслов не быть, а государевой соболиной казне в их бесторжишке и беспромыслу убытку не было".

Челобитная была направлена царю. Доводы о том, что закрытие морского пути в Сибирь отразится на казенных доходах, показались убедительными. Географические познания у царя и его советников были смутными, им нелегко было разобраться, кто прав в возникшем споре. Главное, чтобы "убытку не было".

В начале 1618 года указ был отменен. В новом указе говорилось:

"Из Мангазеи торговых и промышленных людей всех городов отпускать на Русь большим морем и чрез Камень (через Урал), а с Руси в Мангазею велеть ходить со всякими товарами тоже большим морем и чрез Камень, как наперед того ходили".

Рассказчика про немецких людей Еремку Савина, который при вторичном допросе отрекся от прежних показаний, царь приказал "бита нещадно, чтоб на то смотря иным было неповадно воровством смуту затевать". Направляя князю Куракину новый указ, Михаил Федорович, первый царь из династии Романовых, писал. однако, в сопроводительном письме:

"А во всем мы в том морском мангазейском ходу положили то дело на тебя, боярина нашего... И ты бы всякие наши дела делал в Сибири смотря по тамошнему делу, как бы нашему делу было прибыльнее и порухи никакой в нашем деле не было.

Воспользовавшись этим указанием, тобольский воевода в 1619 году своей влстью запретил поморам ходить в Мангазею морем и обратно. В очередной "отписке" от убеждал царя, что поморы, "только поедут большим морем и учнут торговать с немцы или с русскими людьми, утаясь на Угорском шару, на Колгуеве на Канином носу и твоей государевой казне в пошлинах потеря будет".

Этого государь допустить не мог. В том же году появился строжайший указ, вновь запрещающий морской ход в Сибирь. Нарушителей ожидала суровая кара. Сколько лютости и скрежета зубовного в словах указа: "И тем людям за то их воровство и за измену быти казненными злыми смертями и домы их велим разорите до основания".

Одно за другим из Москвы поступали распоряжения о сооружении застав и острогов на волоках, в устьях рек, об уничтожении всех навигационных знаков. Эти указания выполнялись не полностью из-за "великого расстояния и свирепости моря".

Товары в Мангазею стали поступать только через Тобольск и Березов, но в Сибири не было ни опытных мореходов, ни судостроителей, караваны систематически гибли в коварной Обской губе и даже в сравнительно безопасной Тазовской.

Шли на дно кочи, перевозившие государеву соболиную казну. В Мангазею, "беспашенный город", живший на привозном хлебе, иногда в течение нескольких лет не могло пройти ни одно судно.

В1630 году прежним морским путем заинтересовался мангазейский воевода Григорий Кокорев и отправился на разведку к реке Зеленой. Этим воспользовался второй воевода Андрей Палицын (они старались сжить со света друг друга), настрочил челобитную с "изветом" на своего напарника: "Царю, государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси и великому государю святейшему патриарху Филарету Никитичу Московскому и всея Руси бьет челом беспомощный холоп ваш Андрюшка Палицын...". Дальше в челобитной сообщалось, что Кокорев "перебежал на другую сторону Мангазейского моря, ниже Зеленые реки был, и не пропустили его мели... И то, государи, знатно, что он, Григорий, по своему воровскому умыслу пробивался к Нарземскому морю и к Карской губе, к большой окианской проливе, да не пропустили его мели большие, и не пропустило ваше государьское крестное целование, послепило его... что в такой безмерной широкой пучине не узнал своей воровской дороги, и то, государи, не явная ли к вам, государям, измена? И нечто, государи, он, Григорий, умысля воровски, хотел, тое заповедную дорогу проискав, и привести тем путем немецких людей и вашей государьскою златокипящею далекою заморскою Мангазейскою землею и иными землями завладеть".

С 1667 года перевозки грузов из Тобольска в Мангазею и обратно через Обскую и Тазовскую губы были полностью прекращены. Мангазейский воевода Данила Наумов в 1672 году перенес свою резиденцию на Енисей, в Туруханское зимовье, которое с 1678 года стало именоваться Новой Мангазеей. Город над рекой Таз опустел. В памяти ненцев он сохранился под названием Тагаревыхард - Разломанный город.

Через сто лет после запрета Мангазейского морского хода ледовому мореплаванию был нанесен еше один удар: Петр I, стремясь ускорить строительство крупных военных кораблей, запретил строить лодьи. кочи и другие поморские суда. Ослушников он повелел "ссылать на каторгу, а суды их изрубить".

Поморы никогда не могли примириться с этими указами. Они вели контрабандную торговлю с Сибирью, нелегально строили большие и малые суда, приспособленные для плавания во льдах. Но без поддержки государства освоение, дальнейшее развитие Северного морского пути стало невозможным. На побережье Ледовитого океана словно опустилась долгая, длившаяся веками полярная ночь. Это отразилось и на судьбе Аляски: постоянной, сколько-нибудь надежной связи с далекой провинцией не было, потому с такой легкостью сто лет назад, в 1867 году, царское правительство и уступило ее американцам.

3

О путешествии на своем судне по древнему пути поморов от Архангельска до Мангазеи мы впервые заговорили с Буториным лет семь-восемь назад. А познакомился я с этим замечательным человеком еще раньше, в 1952 году, на Диксоне. Я приехал туда после окончания Литературного института имени Горького, работал в редакции газеты "Полярная звезда".

Буторин родился и вырос на берегу Белого моря в старинном поморском селе Долгощелье. Около сорока лет занимался зверобойным и пушным промыслом, плавал гарпунером и матросом на шхунах, годами жил на зимовьях. Никакая пурга не помешает ему проехать на собачьей упряжке многие километры по незнакомой местности. Охота всегда была для него сугубо будничным делом, нелегким трудом. Не раз ему приходилось, например, вытаскивать одному из воды пятидесятипудо-вук> тушу убитого моржа, помощниками в таких случаях служили собаки, примитивный ворот и даже штормовая волна.

Много историй из своей жизни, забавных и страшных, рассказал мне Буторин на Диксоне и позднее в Архангельске. Вот одна из них.

Он зимовал с женой на острове Расторгуева в Карском море, промышлял песца. Однажды, проверяя капканы километрах в десяти от дома, заметил, что под влиянием ветра и течения часть берегового припая - целое ледяное поле - оторвалась и ушла в море. "На кромке может появиться нерпа", - подумал он, глядя на темно-фиолетовую полосу воды.

От берега до вновь образовавшейся ледяной кромки было километра два. Собаки быстро понеслись по ровному насту. Остановив упряжку, он взял винтовку и, не дойдя до кромки, увидел в воде, метрах в пятнадцати, усатую морду лахтака - морского зайца. Это самый крупный вид тюленя, о лучшей добыче Буторин и не мечтал. Почти не целясь, выстрелил. Лахтак всплыл. Гарпуна не было, но возле полуразвалившегося домика, неизвестно кем и когда построенного в этой части острова, валялась старая лодчонка, душегубка, как ее называют охотники, которую Буторин захватил собой. Оставив винтовку на нартах и сбросив малицу, спустил душегубку на воду. Под его тяжестью душегубка опустилась так, что борта возвышались над водоой всего на несколько сантиметров.

Осторожно работая веслом, он подплыл к лахтаКу прорезал отверстие в одном из ластов, приладил верев ку и медленно начал буксировать двадцатипудовую тушу к ледяной кромке.

Короткий осенний день кончался, сгущались сумерки. Лахтак, видимо, только оглушенный пулей, неожиданно начал отчаянно биться, нырнул. Душегубка перевернулась.

Подплыв к кромке, Буторин попытался выбраться на лед, но не смог: онемевшие пальцы скользили по гладкой ледяной стене припая, покрытого сверху слоем мокрого снега. Силы быстро таяли, меховая куртка ледя-ными тисками сдавила грудь.

"Конец",-тоскливо подумал он.

Мысль о беременной жене, оставшейся на зимовке, заставила еще яростнее кинуться на отвесную стену - безуспешно.

Собаки! Может быть, они выручат? Это была последняя надежда.

Он поплыл вдоль кромки, поравнялся с упряжкой и, выбросив могучее тело наполовину из воды, увидел совсем-близко конец длинного ремня, привязанного к ощейнику вожака. После нескольких отчаянных попыток ему удалось наконец ухватиться за ремень. Собаки кинулись было к нему но, повинуясь окрику и словно сообразив, что от них требуется, отбежали, дружно уперлись лапами в снег, помогая хозяину вылезти из воды.

Сбросив с себя одежду, он накинул малицу и во весь дух погнал упряжку к домику, развел огонь, обсушился и как ни в чем не бывало вернулся на зимовье. Манефа Ивановна узнала об этом случае много месяцев спустя.

Арктика для Буторина - родной дом. Среди льдов он чувствует себя увереннее, чем в большом городе.

-Ходи по улицам да оглядывайся, не то налетит сзади машина, сшибет. В море куда спокойнее, все на виду.

С ним я был готов идти не то что в Мангазею - на Северный полюс, в Арктику, куда угодно. В ноябре 1966 года ему исполнилось 55 лет. Он вышел на пенсию, и мы решили твердо - весной отправимся в путь. Но снарядить даже такую маленькую экспедицию за свой счет было нелегко.

Двести лет назад Ломоносов писал о подготовке к ледовому плаванию:

"Приготовляясь к сему важному предприятию, должно рассуждать четыре главных вещи особливо:

1) суда, 2) людей, 3) запас, 4) инструмент".

Судно у нас было. Буторин обнаружил на берегу Двины списанный морской карбас, приобрел его за пять рублей как дрова и доставил к своему дому. - Лучшего корпуса нам не найти, - заверял он меня, - как раз то, что нам надо. Корма разворочена - трактор наехал, но за восемь лет ни одна заклепка не отлетела. Судно сработано со знанием дела. Главное- конструкция наша, поморская. Осадка небольшая. Доски прочные - ель. Шпангоуты дубовые. Даже в шторм эти карбасы очень устойчивы. Мне приходилось работать с ними. С тонной груза, с подвесным мотором "ЛММ-6" они при сильном ветре ходили как черти. Установим стационарный двигатель, а подвесной будет в запасе, на всякий случай. Нам посчастливилось. Эти карбасы построены по заказу тралового флота. Старики шили, опытные мастера...

За зиму Буторин отремонтировал карбас, поставил новый киль. Однажды вечером пришел ко мне, шумно и весело объявил:

- Знаешь, какие у нас будут паруса? Алые! Как огонь. Приобрел списанную парусину со спасательных шлюпок. А им положено иметь красные паруса.

-Это прекрасно, Дмитрий Андреевич! - несказанно обрадовался я.

Итак, есть корпус судна. Экипаж подобран давным-давно. Запас? Буторин сказал, что его жена насушила мешок сухарей. У нас будут сети разных калибров, капроновый невод, боевая винтовка и "Белка" (верхний ствол - малокалиберная винтовка, нижний - ружье), проживем. Необходимые инструменты у Буторина имеются, если еще что понадобится - найдем в пути, на полярных станциях, в портах.

Когда до ледохода оставались считанные дни, Бу-торин сказал мне, что наше путешествие не состоится, если нам не помогут привести в порядок приобретенный им дряхлый мотор "Л-12". Я его успокоил:

- Говори, что надо сделать. Нам поможет мой сосед, электрик "Главархангельскстроя" Степан Никулин. Это - "месс-менд".

- Потолкуй с ним сегодня же. Мотор собран из утильсырья. Нет вала, надо выточить, это главное. И запасной вал нужен, вдруг полетит... Ладно, обойдемся пока одним. Чертеж завтра принесу. До зарезу нужен хоть один запасной винт, постарайся раздобыть. Навигационные морские карты от Белого моря до устья Енисея сможешь достать?

- Попробую.

- Без них мы далеко не уйдем.

- Карты будут. Что еще?

- Разрешения на боевую винтовку и патроны, на рыбалку.

- Сколько нам надо патронов? Штук двадцать?

- Четыреста. На всякий случай. Будут предлагать охотничий карабин, не соглашайся. Это барахло. На белого медведя я лучше с дубиной пойду... Времени мало. Не выйдем за ледоходом - все пойдет прахом...

Да, задерживаться нам было нельзя. По берегам Пи-неги на многие километры тянутся штабеля леса. Скоро начнется молевой сплав древесины, устье реки покроют бонами, там запань, всякое судоходство прекратится до осени. Кроме того, если задержимся, обмелеют реки и озера на Канинском полуострове, и в пути нас не будет окружать весеннее очарование, к чему мы так стремились.

К Степану, моему соседу, приходят все кому не лень, с неисправными утюгами, телевизорами, радиолами, электроплитками, магнитофонами, радиоприемниками - он ремонтирует их играючи, почти не глядя. За работу не берет ни копейки. Если сам не может что-то сделать, сделают его многочисленные друзья.

Начал я ему рассказывать о наших затруднениях с мотором, он даже недослушал.

- Все ясно. Панькина, начальника нашего управления, знаешь? Зайдем завтра к нему, поговоришь, он даст команду. Чтобы рабочие не тайком что-то делали, а в открытую. Понял? Токаря у нас знаешь какие? Ювелиры. Я тебя утречком подниму...

По распоряжению начальника управления Строймеханизации "Главархангельскстроя" все наши заказы выполнялись в механических мастерских без задержки.

Вечером я пригласил некоторых своих друзей на "производственное совещание". Пришли писатели Евгений Коковин, Дмитрий Ушаков, журналисты из "Правды Севера".

Они верили, что эта поездка - всерьез, недоумевали, как опытный моряк, потомственный помор Дмитрии Андреевич Буторин решился на такой посудине выйти в Ледовитый океан.

- Как только выйдете в море, - сказал Ушаков, - вас начнет переворачивать вот так, - он показал рукой, как нас будет крутить, словно шар голубой.

Коковин сидел с безразличным видом, дымил папиросой.

- Карты даст мой племянник Валерий, - он повернулся ко мне. - Он теперь заместитель начальника морского пароходства. Если хочешь, давай завтра сходим к нему вместе на работу.

-Договорились, - ответил я.

Валерия Коковина я видел раза два, слышал, что он - один из лучших наших капитанов, награжден орденом Ленина.

- Братцы, возьмите меня с собой! - вскричал вдруг Шадхан, прижав кулаки к груди. -Дмитрий Андреевич, голубчик, я не помешаю, на самом носу свернусь калачиком, всю черную работу буду делать, только возьмите!

Буторин сидел молча. Мы с ним одно время горячо доказывали друзьям и знакомым, что наш план вполне осуществим, но потом решили-не будем никого убеждать, ни с кем не будем спорить, просто дойдем до Мангазеи.

- Вот что, друзья мои, - сказал я, - хотите помочь нам - помогите. Или отойдите в сторону. Только не вставляйте нам палки в колеса, если не хотите со мной поссориться, гром и молния.

Больше в этот вечер о нашем путешествии не было сказано ни слова.

Утром на другой день мы с Коковиным явились к его племяннику в пароходство. Он выслушал меня, подошел к карте.

- Завидую вам, ребята. Карты подберем, зайди дня через два. Трудный участок будет у вас вот здесь, - он провел мизинцем по карте, - Тиманский берег. Туманы, рифы, сильные течения. Не сумеете пройти, дождитесь какого-нибудь нашего судна. Капитанам я скажу.

Пойдете под их контролем. В крайнем случае они могут взять ваше суденышко на борт. Хотя Буторин - мезенский мужик, его родные места, справится. Кроме карт, что-нибудь надо?

Этот вопрос застал меня врасплох. Буторин говорил, что у него есть хороший компас с морской шлюпки.

- Спасибо, больше ничего...

Дмитрий Ушаков на бланках отделения Союза писателей написал ходатайства в различные организации - без особых хлопот я получил все, что требовалось. Под расписку мне выдали набор морских карт. В Управлении по охране общественного порядка - разрешение на боевую винтовку и патроны. В "Севрыбводе" - на лов рыбы для личного потребления неводом и сетями во всех северных водоемах. Единственное ограничение: "Лов семги запрещен". Только бы попалась, голубушка!

Через несколько дней у меня в комнате на полу красовались пять винтов: два бронзовых, три стальных, литые, сварные, двухлопастные, трехлопастные.

Стационарный двигатель привели в порядок, установили, но хлопот было еще много.

Запасной мотор тоже оказался неисправным. Наладили его. Буторин снова пришел с чертежом.

- Печку надо сделать.

Печку сделали - новое задание: трубу для печки.

- Трубу? Почему он не сказал сразу? - рассердился Степан - Пусть перечислит все, что ему нужно, понял?

С этими сборами я одурел немного. В майские белые ночи мне снились не красавицы в соловьиных садах а винты, валы, гайки.

Прихожу в мастерскую, прошу метра два непромокаемой ткани. Дают шесть метров. Принес Буторину, он сует мне болт в руки, как образец:

- Еще парочку таких надо, сходи.

Приношу целую груду, спрашиваю:

- Что еще, Дмитрий Андреевич, нам не хватает для полного счастья?

- Ручные тиски достать бы, - задумчиво отвечает он, - в пути пригодятся. В Союзе писателей возьми еще одну бумагу: просьба ко всем организациям оказывать нам содействие. Ну, бензин, масло, мелкий ремонт за наличный расчет...

Иду к Ушакову, оформляем "охранную грамоту". Вечером завожу разговор со Степаном о ручных тисках.

- Свои отдам. Спроси у бати, может, еще какой инструмент нужен ...

Буторин зарегистрировал судно в порту как прогулочный катер. Название "Щелья", в честь родного села. Это старинное поморское слово означает "каменный берег".

На Двине заканчивался ледоход. Буторин стал угрюмым, лишь однажды пришел ко мне сияющим:

- Сегодня я одержал самую главную победу. Моя Манефа согласилась сшить паруса.

Манефа Ивановна была против нашего похода, но, видимо, примирилась.

Наконец, вечером десятого мая "Щелью" спустили на воду. По настоянию Буторина никакого торжества не было. Нептун разгневался и, наверное, ткнул своим трезубцем в днище "Щельи" - она текла как решето.

- Рассохлась, - вздохнув, сказал Буторин. Подошли к причалу яхтклуба. Оставить "Щелью" без присмотра нельзя, утонет. Договорились, что я буду дежурить до утра. Завтра проконопатим щели зальем гудроном.

Подошли к причалу яхтклуба. Оставить "Щелью без присмотра нельзя, утонет. Договорились, что я буду дежурить до утра. Завтра проконопатим щели, зальем гудроном.

Веселая была ночка. Каждые полчаса приходилось вычерпывать воду ведром. Затем, с помощью отряда курсантов из мореходного училища, мигом вытащили "Щелью" на слип. Проконопатить ее заново нам помог Алексей Дмитриевич Ушаков, пенсионер, отец секретаря нашего Союза писателей. Дело для него привычное - вырос на Онеге, всю жизнь рыбачит.

Принесли белила и славянской вязью написали на бортах слово "Щелья".

Итак, запасной винт, карты, винтовка, патроны.

Сборы, сборы... Они запомнились мне на всю жизнь.

4

По прямому как стрела каналу мы прошли из Пинеги в Кулой, Буторин в честь этого события выстрелил в воздух из боевой винтовки.

На берегах Кулоя красовались сосны и ели. Они отражались в воде лучше чем в зеркале, была видна каждая иголочка. Тихая белая ночь... Шест, соединенный с рулем, выскочил из гнезда. "Щелья" полным ходом мчится на берег. Буторин ринулся к корме, я хватаю весло, опускаю его в воду, стараюсь развернуть "Щелью". Под острым углом она наполовину выбрасывается на берег. Хорошо, что он песчаный, не каменный.

- Переночуем здесь, - сказал Буторин. - Небольшие аварии в самом начале идут на пользу. Взбадривают. Развожу костер, вырубаю сошки, толстую поперечную палку. Днем рыбаки снабдили нас рыбой. Сварили уху из окуней и сигов.

Буторин пошел спать на "Щелью", я остался у догорающего костра, закурил. Над "Щельей" распростерла ветви громадная сосна. Полной кроной вдыхала она ночную свежесть. Высоко над Кулоем пролетела стая гусей - на север, к своим гнездовьям. Там, за кромкой леса-море. Наше путешествие, думал я в ту ночь, может быть неповторимо прекрасным, по-весеннему радостным, его не смогут омрачить никакие трудности... Я люблю большие города, через которые прокатываются невидимые волны жизни всей Земли. С нетерпением жду по утрам свежие газеты и журналы, ни на минуту не выключаю радио. Но эта жизнь утомляет, и я время от времени забираюсь куда-нибудь в глухомань. На рыбалке со мной происходит удивительная метаморфоза: я теряю интерес к событиям, происходящим в мире, забываю о том, что на свете существуют книги, от радостей и горестей миллиардов людей душа отгораживается каким-то защитным экраном. Как у первобытного дикаря, главная забота - будет ли клевать рыба. Высшее наслаждение - подцепить на блесну щуку или окуня, перебрать отяжелевшую от добычи сеть. Не понимаю людей, которые проводят отпуск в несусветной тесноте на курортах, в домах отдыха.

Недалеко от Архангельска есть дивное Большое Слободское озеро. Это территория бобрового заказника. Чтобы попасть туда, надо проехать сорок километров по железной дороге до станции Тундра, потом пройти около двадцати километров по деревянной тропе - стесанным сверху бревнам, уложенным в линию. По сторонам-трясина, заболоченные лесные дебри.

На Слободском озере я впервые побывал однажды весной с детским писателем Иваном Полуяновым, заядлым охотником. Мы выехали из Архангельска в ненастную погоду, с моря дул порывистый ледяной ветер, моросил нудный дождь, над взлохмаченной Северной Двиной клубилась мгла.

Деревянная тропа вывела нас в большую долину, окруженную холмами. На дне ее блестело озеро. Его длина - километров восемь. От самого берега несколькими ярусами высоко в небо поднимался лес. В первом ряду - ярко-зеленые березы, кус тарник, молодые осины. А выше громоздились темные, угрюмые ели. Склонов не видно, казалось, чем дальше от озера, тем выше деревья. В последнем ряду-какие-то допотопные стометровые гиганты. Здесь было тихо, тепло, редкие белые облака висели над озером. На берегу мы увидели грубо сколоченный стол, вкопанный в землю, скамейку. Полуянов вскинул ружье, один за другим прогремели два выстрела. В стороне, недалеко от нас, из камышей выскользнула узкая лодка, в ней сидел сухощавый, с темным от загара лицом человек, похожий на индейца из романа Фенимора Купера. На коленях

- Пирога, - сказал я. - Это Чингачгук

- Точно, - рассмеялся Полуянов. - Он же Паровщиков, директор заказника. Его вигвам на той стороне. Нам повезло. Знаешь, как называется это место? Пристань Долгие Крики.

Хозяин редко бывает дома. Придут гости и начинают вопить...

В Слободское озеро впадают две речки и одна вытекает из него. В них и живут бобры, завезенные сюда в тридцатых годах. Постепенно они расселяются по всей Архангельской области.

Паровщиков устроил нас в гостинице-пустом, просторном доме - и пригласил обедать. У нас глаза разбежались: медвежатина, дичь, соленая и свежая рыба, грузди. Ах, что это были за грузди - маленькие, сахарно-белые, будто тронутые инеем, хрустящие...

Я поинтересовался, давно ли живет здесь хозяин.

- Больше двадцати лет, - ответил Паровщиков. - Между прочим, на дне этого озера лежат ключи от рая.

Мы рассмеялись.

- История забавная, - продолжал он. - До революции здесь жили монахи-старообрядцы. Однажды собрали крестьян из окрестных деревень, игумен показал ключи, объявил, что они от рая, выехал на лодке на середину озера и бросил их в воду. Говорят, фанатики топились здесь, рассчитывали, наверно, угодить прямо в рай.

Мы, конечно, искупались в озере, все-таки "святая" вода. Наловили окуней и щук больше, чем могли унести, половину оставили хозяину - на корм собакам. Вернулись в Архангельск, там по-прежнему моросил дождь. Горы каменного угля на берегу, подъемные краны. Контраст был слишком резким, переход из одного мира в другой - внезапным.

На Севере есть и другие райские уголки, где можно отдохнуть по-настоящему. Но это дело десятое.

По словам Буторина, он отправился в путешествие по Ледовитому океану, чтобы "поправить здоровье".

- Еще в детстве я слышал от стариков, - говорил он, - что поморы, которые на гребне весны доходили до Мангазеи, возвращались помолодевшими на десять лет. Хочу на себе проверить. В последний раз на шхуне врачи меня еле выпустили. Ты, говорят, свое отплавал, стал и слеповат, и глуховат, и прочее. С трудом их уговорил. В последний раз, мол, потом выбрасывайте на пенсию...

У меня цель была другая, не научная. Я прожил на Севере пятнадцать лет, написал о полярниках несколько книг и решил вернуться в родные края, уехать из Архангельска в Казань, там рядом город Чистополь, в котором я родился, и Кама, единственная река, впадающая в мое сердце. На прощанье хотелось посмотреть на "фасад России" и написать книгу о нашем путешествии, в основном для мальчишек. Стоило мне прищурить глаза, и я видел в дальнем синем море одномачтовый шлюп "Спрей", маленькую яхту "Язычник", плоты "Кон-Тики" и "Таити-Нуи", резиновые шлюпки и другие ненадежные на первый взгляд суденышки.

Миллионы мальчишеских глаз устремлены на эту необычную флотилию. На флагман - "Спрей" ("Брызги"). Что-то родственное, мне кажется, есть у "Щельи" с этим судном, в чем-то схожи их создатели и капитаны.

Старый моряк Джошуа Спокам, родом из Ноной Шотландии, оставшись не у дел, решил осуществить свою давнишнюю мечту - в одиночку совершить кругосветное путешествие на парусном судне. Он был опытным мореходом, с двенадцати лет плавал на парусниках, прошел путь от юнги до капитана. За незначительную сумму он приобрел старый, небольшой шлюп "Спрей", который семь лет простоял на подпорках в поле, разобрал его на части, вырубил из дуба новый киль, заменил шпангоуты, обшивку, мачту, но существу построил новое судно. На это ушло тринадцать месяцев. Спущенный на воду "Спрей", но словам хозяина, напоминал лебедя. Распили" поперек брошенную плоскодонную лодку, Спокам соорудил из носовой части судовую шлюпку, которая служила ему также корытом для стирки белья. Вместо хронометра он купил настольные жестяные часы. Часть снаряжения и продвольствня ему подарили рыбаки.

В апреле 1895 года "Спрей" вышел из Бостона, пересек Атлантический океан. Слокам намеревался пройти через Суэцкий канал и обогнуть земной шар с запад на восток, но в районе Гибралтара встретился с пирата ми, спасся бегством и повернул на юго-запад, к берегам Южной Америки. Спешить ему было некуда, он изменил первоначальный маршрут и повел "Спрей" в противоположном направлении, огибая Землю с востока на запад.

Через Магелланов пролив "Спрей" вышел в Тихий океан, штормы дважды отбрасывали его к мысу Горн. Несколько дней Слокам провел на знаменитом острове Хуан-Фернандес. Вот как выглядел остров Робинзона Крузо в то время:

"Склоны гор покрыты лесом, долины отличаются плодородием, а по многочисленным оврагам струятся потоки чистейшей воды. Здесь нет змей, нет диких животных, кроме кабанов и множества коз. Местные жители не имеют рома, пива и других крепких напитков. Здесь нет ни полицейских, ни юристов, ни других блюстителей законности. Жизнь острова необычайно проста... Несмотря на отсутствие врача обитатели острова отличаются завидным здоровьем, а дети здесь просто изумительно хороши. Всего на острове проживает сорок пять человек... Благословенный остров Хуан-Фернандес! И почему Александр Селкирк покинул его навсегда, осталось для меня непонятным".

Когда "Спрей" стал на якорь у одного из островов Самоа, на борт поднялась вдова писателя Роберта Луиса Стивенсона.

"После стольких дней приключений, - писал Спокам, -я был в неописуемом восторге от знакомства с этой яркой женщиной, многолетней жизненной спутницей автора книг, восхищавших меня на протяжении всего моего плавания. Ее доброжелательные пристальные глаза сверкали, когда я рассказывал о своем путешествии".

Фанни Стивенсон подарила путешественнику лоции Индийского океана и Средиземного моря с такой надписью:

"Капитану Слокаму. Эти книги читались и перечитывались моим мужем, и я уверена, что он был бы очень доволен переходом их во владение к одному из истинных мореплавателей, которых он любил больше всего на свете".

Познакомился Спокам и с Ллойдом Осборном, пасынком писателя.

Вычислив курс и закрепив руль, капитан иногда по целым дням не прикасался к штурвальному колесу. В индийском океане, например, за двадцать три дня он простоял у руля всего три часа. Даже при боковом ветре "Спрей" строго держался заданного направления.

Обогнув мыс Доброй Надежды, Слокам в третий раз пересек Атлантический океан и прибыл в Бостон Беспримерное кругосветное плавание было заверщено. Оно продолжалось три года, два месяца и два дня.

Сидя у костра на берегу Кулоя, я перелистывал памяти страницы великой книги путешествий, и мне вдруг стало ясно, что отступление невозможно. В Мангазею-несмотря ни на что! Это мои писательский долг, моя работа. Далеко пока алопарусной "Щелье" до той удивительной флотилии, но рано или поздно она присоединится к ней. Я залил костер, забрался на свою койку и уснул спокойно.

Утром Буторин никак не мог завести мотор. Но "Щелья" двигалась вперед - по течению. Работая одним вестом, я удерживал ее на середине реки.

- Попробую промыть бензобак. - сказал Буторин Отвинтив гайки, он снял тяжелый цилиндр, прикрепленный к левому борту, и несколько раз пропочоскал его бензином. Бак был старый, ржавчина хлопьями от валивалась от его внутренних стенок. Внутри громы хал какой-то металлический предмет, наверно гайка Буторин пытался вытряхнуть ее, но безуспешно она не попадала в узкую горловину.

- Черт с ней, - проворчал Буторин, - она не мешает.

Установив бак на место, Буторин доверху наполнил его бензином, продул шланг и снова попытался завести мотор Чихнув раз-другой, мотор останавливался.

- Наверно, засорился карбюратор, - вздохнул Буторин - Я думал, дотянем до Долгощелья. Попробовать разобрать, что ли? Ни разу не приходилось. Говорят, сложная штука.

Но он все же решился. Снял карбюратор и, осторожно работая ключом, не спеша начал разбирать его, аккуратно укладывая детали на чистую тряпку. На дне стаканчика мы увидели слой грязи и металлических опилок. Все мелкие отверстия в деталях были закупорены наглухо. Мы прочистили их иглой, промыли детали в бензине. Собрав карбюратор, Буторин усмехнулся: - Ничего сложного, оказывается, нет. Мотор завелся сразу, и двенадцать коней понесли "Щелью" в синюю даль. Начало припекать солнце, мы разулись, вымыли ноги в ледяной воде и, оставшись босиком, блаженствовали. Берега улыбались нам и помахивали вслед зелеными ветками.

-Сояна! - пропел Буторин, указывая на левый берег.

Это небольшая, быстрая река, впадающая в Кулой. Сюда приходит на нерест, как и в другие притоки Кулоя, серебристая красавица, королева полярных морей семга. На берегу Сояны между двумя порогами, Большим и Малым, был рыбозавод, на котором выращивали ежегодно сотни тысяч мальков семги. Мальки несколько лет живут в реке, потом уходят в море, растут там и на нерест возвращаются туда, где родились. Вода, в которой выращивали мальков, поступала на завод не из Сояны, а из ручья, так что по существу родной реки у них не было, о дальнейшей их судьбе никто толком ни чего не знал. Недавно после долгих споров завод ликвидировали.

Долина Сояны-самое безлюдное место в Архангельской области, исключая тундру, и, может быть, самое красивое. Веселые, красочные берега, белопенные пороги, а по сторонам сумрачная жуть старого-престарого леса, где непривычному человеку становится не по себе.

- Помнишь, Дмитрий Андреевич, нашу соянскую рыбалку?-спросил я.

-Угу.

__А чем теперь занимаются в поселке рыбозавода?

- Поселка теперь нет. Осталась одна изба, и живут в ней старик со старухой.

-Сказочная жизнь...

Недалеко от Долгощелья мы сделали еще одну остановку.

- Вот здесь прошло мое детство, - сказал Буторин, выходя на пологий, поросший высокой травой берег. - Здравствуй, родная земля! Наше сенокосное угодье. С отцом корчевали здесь пни. Он учил меня стрелять из берданки. Вон там стояла высоченная ель, к ней прилаживали мишень, белую тряпицу. Выстрелю и от отдачи ползу юзом по траве...

От старой ели сохранился пень, мы прикрепили к нему платок, углем начертили круги, пристреляли винтовки и ружье.

- Траву не скосили, - ворчал Буторин, прогуливаясь по берегу. - Хороши хозяева, получили землю в вечное пользование...

Мы развели костер, огонь побежал по траве, подбираясь к кустарнику и деревьям.

-Огонь, вышедший из-под власти человека, называется пожаром, - сказал я, поднимаясь, и начал затаптывать горящую траву. Нескошенная полоса травы расстроила Буторина. До самого Долгощелья он молчал и хмурился.

В его родное село мы прибыли 21 мая, через неделю после отплытия. Прошли по рекам больше четырехсот километров. Первый этап путешествия был завершен.

Земляки Буторина - щельяне, как их называют на Севере, устроили на берегу народное гулянье, приходили поглядеть на наше судно целыми семьями.

В час ночи 23 мая мы подняли государственный флаг СССР вышли в Белое море.

Глава вторая

1

С приливом мы подошли к порту Каменка, стали на якорь у лесобиржи, на "Щельянке" переправились на берег. Сестра Буторина Августа работает здесь, на бирже. Разыскнвая ее, мы прошли километров пять вдоль высоких штабелей желтых, будто пропитанных медом досок, от которых веяло лесной свежестью.

Пообедали, втроем отправились к "Щепье". Когда спустилтись к реке, к Августе подбежала лайка. - Ваша собака? - спросил я.

Нет, ничья. Крутится возле нашего дома, я ее кормлю.

- Такая красавица и ничья. Как ее зовут?

- Я зову Пыжиком. У нас много таких, бездомных Разговаривая с Августой, я заметил, что Буторин роется в карманах, догадался - ищет какую-нибудь веревочку.

- Мы этого Пыжика заберем. - сказал он. прилаживая поводок к шее лайки.

- Забирайте. Вам веселее с ним будет.

Еще в Архангельске я говорил Буторину, что хорошо бы взять с собой собаку. Он мне сказал, что найдем в пути. Вот и нашли. Я поблагодарил Августу за подарок и обратился к Пыжику.

- Хватит тебе прозябать в поселке, стружки нюхать. Не пожалеешь, что попал на "Щелью". Тебя ждут удивительные приключения. Все собаки Каменки будут тебе завидовать. Увидишь тундру, белых медведей, песцов, куропаток, гусей. Вернешься сюда, будет о чем вспоминать. В "Правде Севера" про тебя напишут. Я вас сейчас сфотографирую...

Раньше я фотографией никогда не занимался. Но за несколько дней до выхода из Архангельска один приятель вручил мне "ФЭД-2", дал кое-какие инструкции. я обещал высылать в "Правду Севера" пленки и... начал щелкать. Всего я выслал три непроявленные пленки, но ни одного снимка не получилось - сплошная "темная ночь". Об этом я узнал позднее. А в тот солнечный, ветреный день был уверен, что делаю чудесный снимок: на сером струящемся фоне Мезени - Буторин в светлом плаще, с прищуренными глазами, его сестра, такая же рослая, румяная. Пыжик, безмятежно развалившийся на траве у их ног, и "Щелья", взлетающая на волну, легкая, изящная, с беленькими буквами по черному борту...

Мы вышли с началом отлива при встречном ветре, рассчитывая за шесть часов дойти до устья реки Семжи. укрыться там и переждать прилив.

Из-за мощных приливно-отливных течений поморы называли Белое море "дышащим". На "вдох" и "выдох" - прилив и отлив - уходит двенадцать часов. Против ветра и приливного течения наш мотор не потянет, "Щелья" будет стоять на месте.

Ночью налетел шторм, море побелело. Ветер северный, ледяные волны бьют в лоб. Когда "Щелья" всплывает на гребень, от ее широких скул разлетаются брызги, клочья пены.

Злой, порывистый ветер грубо мнет водяные бугры, вокруг нас толчея, хаос. В бинокль видно, как буруны, разъярясь на отмели, долбят берег. Лучше, чем поморы, не скажешь - страшенная красота. Пыжика укачало, он вытянулся пластом на ящике у правого борта под опрокинутой "Щельянкой", глаза полны печали и. как мне кажется, упрека. Наверно, думает: "Обещали райскую жизнь, гусей, куропаток. Обманщики".

- Плохой из тебя мореход. Пыжик, - ворчит Буторин. - Придется обменять тебя на другого пса.

- Привыкнет, - говорю я. - Сколько баллов Дмитрий Андреевич?

- Шесть-семь...

Вот она, маленькая по сравнению с океаном, колыбель полярного мореплавания. Белое море. За крутой нрав поморы прозвали его, как и Баренцево, разбойным морем.

Но оно стало для них родным, потому что кормило круглый год. На льдинах - миллионы тюленей, на островах - лежбища моржей. А сколько рыбы - семги, трески, сельди, палтуса, камбалы... Хватило на тысячу

лет и еще осталось. В Белом море есть названия островов- Моржовец, Моржовый.

На беломорское стадо гренландского тюленя промысел сейчас прекращен.

"Щелья" легко скользила по склонам водяных холмов, словно сливалась с ними. Ее длина - шесть метров, ширина - два. Такое соотношение, три к одному, было у всех без исключения поморских судов. Осадка шестьдесят сантиметров, без груза - двадцать пять.

Запас бензина-270 литров, примерно на пятьсот километров пути.

Карбасы, ходившие в старину по северным морям, были больших размеров. Команду возглавлял обычно хозяин судна, его называли кормщиком, или карбасником. На таком маленьком судне, как наше, да еще вдвоем, поморы в Мангазею, конечно, не ходили.

Но у них не было моторов, не было на пути полярных станций и поселков.

На малом судне, как и на большом, должно быть все необходимое для успешного плавания, поэтому на "Щелье" было тесновато. Вся кормовая часть загромождена бидонами и канистрами разных размеров. Там же - запасной мотор. Вдоль правого борта - узкий ящик, в нем невод, сети, часть инструмента, картошка. Над ним нависает "Щельянка", она установлена кормой вперед, опирается на мачту. Вдоль бортов уложены свернутые паруса, три пары весел, шесты, багор. Под скамейкой возле мачты-запас дров, короткие кругляши. Вровень со скамейкой установлен большой ящик с инструментами и запасными частями. От носа до мачты натянут брезент-это наша каюта. Под брезентом клеенка. По бокам-узкие раздвижные койки, сделанные из кусков капронового трала. Два иллюминатора, по одному с каждой стороны каюты, в носовой части - треугольное окошечко. Под койками - оружие, чемоданы, посуда. Посредине-печка из листового железа.

Когда топится печь, в каюте жарко. Чуть приподнимешь дверцу - пламя гудит, печь раскаляется докрасна, можно вскипятить чайник, приготовить обед. Закроешь дверцу наглухо-дрова тлеют, одного-двух кругляшей лиственницы хватает на пять-шесть часов. От радиатора к каюте движется поток нагретого воздуха, между мотором и мачтой - зона микроклимата.

Спасательное средство одно - "Щельянка". За несколько секунд мы можем столкнуть ее на воду. Весит она сорок килограммов, можно унести на плече, на волне устойчива, но к ней надо приспособиться. Конструкцию этой лодочки Буторин выработал сам, когда жил на зимовьях "Щельянка"необходима нам для рыбалки, разведки, связи с берегом. Когда "Щелья" стоит на якоре, при необходимости в нее можно переложить часть груза.

Нас спрашивали: почему не взяли с собой рацию? А зачем, Сигнал бедствия мы подавать не собирались. Пользоваться рацией не умели, курсы радистов проходить было некогда. В некоторых газетных заметках, посвященных нашему путешествию, говорилось что мы хотели приблизить условия плавания на "Щелье" к тем, какие были у древних поморов, потому и не взяли рацию. Это неверно, даже в мыслях у нас не было ничего подобного. Два двигателя, винтовки, капроновые сети и невод - хороша "древность". И судно поморского типа мы не искали специально, нам просто повезло.

Запаса спиртных напитков на "Щелье" не было. Взяли двухлитровую алюминиевую флягу, рассчитывая в пути наполнить ее спиртом, но так и не наполнили, хотя такая возможность, конечно, была. Зато какой чай был на "Щелье"! О нем речь впереди.

Буторин хорошо разбирается в навигации, у него большой опыт, есть диплом судоводителя до двухсот регистровых тонн.

Вахту мы несли вдвоем, расписания не было: можно идти вперед - идем сутками, нельзя - отдыхаем. Буторин был одновременно капитаном, штурманом, мотористом и матросом, а я не очень квалифицированным его помощником. Иногда, вконец измучившись, он передавал мне руль и, не раздеваясь, ложился спать. Всегда наказывал:

- Разбуди через час.

Я не будил его. Он ложился отдохнуть только в хорошую погоду и на сравнительно безопасных участках, мне хотелось, чтобы он поспал подольше. Но ровно через час или раньше он вылезал из каюты. Я готовил еду, чай, вычерпывал воду, следил, чтобы у Буторина в любую минуту были под рукой компас, очки, карта, бинокль, боевая винтовка, "Белка". Урывками я делал записи в своем дневнике, обычно на остановках.

Навстречу шторму мы шли три часа и стали на якорь в устье Семжи. Сходили на гидрометеостанцию синоптики сказали нам, что сила ветра - шесть баллов, порывами до семи, что хуже не будет. На улице поселка мы увидели высокий крест из лиственницы м неразборчивыми надписями. Такие кресты служили поморам навигационными знаками, они строго ориентированы по солнцу.

Прилив хлынул на отмели шипящим валом и повернул Семжу вспять. Мы прогулялись по берегу моря, набрали дров. Опробовали запасной мотор-он был в полном порядке, заводился сразу, не то что старина "Л-12".

Один переход-до устья реки Чижи, и мы распростимся с Белым морем. Нам говорили, что озера, которые мы встретим на пути, еще покрыты льдом, но все же хотелось добраться до них поскорее.

Мы собирались выйти в море с началом отлива, несмотря на шторм, но упустили время. Тянули "Щелью" изо всех сил по мелководью, продвинули метра на полтора и застряли. Вода уходила на глазах, ноги вязли в липкой, плотной грязи. Вскоре мы поняли, что зря стараемся: "Щелья" угодила носом в выемку, уперлась- не сдвинуть. Чуть бы пораньше...

- Ждать двенадцать часов? - спросил я.

- Ну да, здесь так. Прозевал воду - не догонишь. Знаешь, как эта грязь называется по-здешнему? Няша.

- Черт бы ее побрал...

Следующий прилив мы встретили в полной боевой готовности. Шторм стал затихать, но по-прежнему дул северный ледяной ветер, низкие тучи, казалось, тяжело взмывали над "Щельей" и за кормой снова плюхались на гребни волн.

Пересекли Полярный круг. Вроде ничего не изменилось - это только на первый взгляд. Тучи тучами, а солнце и в полночь не уйдет с небосвода. Оставим "Щелью" без присмотра-никто не оттолкнет от берега. Привычные времена года, перенесенные из умеренных широт, кажутся здесь немного чуждыми, ими можно пользоваться лишь приближенно. Солнце за Полярным кругом предельно четко делит год на четыре части: утро, день, вечер, ночь.

Трехмесячное утро начинается в феврале, когда солнце впервые после долгой ночи показывается над горизонтом. Полярники пьют спирт и шампанское (они все язычники) - справляют праздник солнца.

Утро разгорается стремительно: день прибывает на два часа за неделю, на двадцать четыре часа за три месяца - не то, что на Большой земле.

Однажды в мае солнце впервые круглые сутки не опускается за горизонт - наступает лучезарный, дол-гий полярный день. Странное ночное солнце, заливающее безмолвную тундру каким-то грустно-нежным, призрачным светом,-незабываемое зрелище.

В августе начинается полярный вечер-солнце среди ночи ненадолго закатилось за горизонт.

Ноябрь. Блеснула заря, но солнце не взошло - начало полярной ночи. Гул пурги, шелест легящей во мраке свежной пыли, бесшумные, красочные вихри сияний в бездне, полной звезд, - что там украинская ночь! Неспроста говорят, что человек, побывавший однажды за Полярным кругом, будет стремиться туда всю жизнь. Там, как нигде, человек чувствует, что живет во Вселенной, а не на какой-нибудь улице.

Естественно, что коренные жители Крайнего Севера, если и покидают родные места, то ненадолго. Для Буторина Заполярье - родное "другое царство", он здесь дома, в своей стихии. А я гость. Я знаю, что рано или поздно вернусь на родной камский берег. Утром 21 мая мы вошли в устье реки Чижи, остановились в одноименном поселке. Карты Канинского полуострова у нас не было. Местные рыбаки сказали, что примерно через неделю мы сможем пройти в Баренцево море по воде, по рекам и озерам, без волоков, но при- дется подождать, когда вскроется самое большое Парусное озеро. Они только что вернулись оттуда. Там на берегу стоит их промысловая изба, но на "Щелье" до нее сейчас не добраться, помешает лед. Река Чижа, вытекающая из озера, в нескольких местах делает большие петли. Чтобы сократить путь, надо идти через маленькие каналы-"перекопы".

-Даже местные жители иногда не могут отыскать правильную дорогу, - предупредили нас. - Попадут в петлю и кружатся, как заколдованные, возвращаются к одному и тому же месту. И тупиков много. Без карты намучаетесь. Идти на ощупь не дело.

Нам посоветовали обратиться к старому рыбаку Василию Вокуеву, коми по национальности, который каждый год рыбачит на Парусном озере, хорошо знает здешние места. Он нас выручил: начертил путь от поселка Чижа до Чешской губы, отметил все тупики, перекопы, ориентиры.

Вечером нас попросили выступить в местной школе, рассказать ребятам о путешествии.

Буторина уговорить не смогли, я отправился встречу один.

Когда я вернулся на "Щелью", он засаливал в ведре селедку.

- Рыбаки пришли с моря. Попросил на уху, навалили целое ведро.

На другой день утром мы двинулись вверх по реке. Пригревало солнце, дул попутный ветер, но Чижа петляла по тундре, и паруса мы не поднимали. В полдень увидели ориентир. отмеченный Вокуевым на карте, маленькую, почерневшую от времени избушку. Она стояла на мысу, с трех сторое ее омывала вода. Где-то здесь - первый перкоп. Выключили мотор, я ухватился за прибрежный куст, осмотрелись. Если бы не самодельная карта, наверняка угодили бы в петлю.

По узенькому каналу протолкнули "Щелью" через перешеек и увидели на берегу среди ивового кустарника стаю крупных куликов.

- Здесь у них ток, - сказал Буторин. Придержи Пыжика.

Он подкрался с ружьем к полянке и одним выстрелом убил шесть куликов. Будет у нас хороший ужин.

Вечером подошли к озеру, уперлись в тающую зеленоватую кромку льда, уцепились за нее багром. Вдоль берегов кое-где видны разводья, снежная пелена, уходящая за горизонт, покрыта редкими трещинами. В бинокль видны две избушки одна на правом 6epегу озера, другая на левом. Расстояние до них примерно одинаковое. Решили вести "Щелью" по разводьям вдоль берега. Ледяные перемычки будем ломать.

- Там сарай какой- то, сказал Бугорки, указывая на левый берег. - справа настоящая изба. Будем пробиваться туда.

-Дмитрий Андреевич, не мог старик так ошибиться, - возразил я. - Когда он рисовал план, говорил что нам надо держаться левого берега.

- Не нижу я. что ли? Он напутал, это ясно. Несколько минут молча пьем чай. За избушками не

видно никаких разводий, больше половины озера по крыто сплошным льдом, так что смешить нам пока не куда. Успеем осмотреть обе избушки.

- Когда я был мальчишкой, - торжественно заговорил Бугорки, - мой отец мне наказывал: "Выслушивай всех, но решение принимай сам и поступай по-своему".

Вооружившись тяжелыми шестами, мы вышли на лед и за несколько часом продвинулись вдоль берега почти до самой избушки. Она до потолка была забита снегом. Окна без рам. Буторнн обошел се кругом.

- Следов не видно...

Мы наломали кустарника, сварили на костре суп из куликов, поужинали и вернулись на исходные позиции. Стали прокладывать дорогу "Щелье" вдоль левого беpeга, к утру пробились ко второй избушке. Дальше пути не было, разводья кончились.

На берегу стояли три бочки с соленой рыбой. Я заг лянул в них - налимы и щуки.

Рыбаки говорили, что мы можем пользоваться этими запасами и жить н избе, сколько захотим.

В пристройке- - штабеля сухих дров, ружья. В небольшой комнате с одним окном - - печь с или той, нары, постели из оленьих шкур. На видавшем виды столе -"Спидола".

Часами я бродил с Пыжиком по зеленой равнине, изрезанной ручьями и полосками снега. В кустарниках гнездились куропатки. Когда самец, сидящий ни страже, взлетал с недовольным, тревожным клекотом, Пыжик стрелой мчался за ним - просто так, ради игры.

Первого июня в избушку пришли рыбаки из Чижи Они установили ловушки в озере и в тот же день вернулись в поселок. Я отправил с бригадиром телеграмму в "Правду Севера": "По Канину прошли сорок километров, осталось столько же. Задерживает озеро, покрытое льдом".

Не в честь ли поморских парусов получило озеро свое название? Когда-то здесь в эту пору круглые сутки не смолкали голоса людей, спешащих в Мангазею. Были и самые первые, открывшие этот путь, озера и реки, все побережье. Им светило незаходящее солнце...

Второго июня, помогая весне, мы сокрушили последние ледовые перемычки на Парусном озере и вывели "Щелью" в исток реки Чеша, которая впадает в Чешскую губу Баренцева моря. Спускаясь по течению, любовались веселой тундрой. Проплыли мимо озера, сплошь усеянного стаями птиц. Лебединые пары плавали вперемешку с гусями. Птицы играли, резвились, взмывали ввысь и снова опускались на воду. От сверкающих крыльев, брызг рябило в глазах.

Вокруг "Щельи" танцевала весна. Буторин был прав: не отставай от нее и почувствуешь себя богатырем. Теперь это ощущение казалось мне естественным, как солнечный свет и пение птиц.

2

Баренцево море встретило нас приветливо. Дул теплый южный ветер, с тихим шелестом катились вдаль прозрачные зеленые волны. В ожидании отлива стали на якорь. Буторин развернул карту Чешской губы.

-Если ветер не переменится, пойдем на север к мысу Микулкин. Там гидрометеостанция.

Будет благоприятный прогноз - махнем через губу на Индигу.

Теперь все зависело от ветра. Если задует с севера, придется повернуть на юг, идти вдоль берега, огибая весь этот огромный морской залив. До Индиги доберемся не скоро. Лучше бы, конечно, на-прямо, как поморы.

Ветер не переменился, только стал свежее, и мы пошли на север вдоль скалистого, заснеженного берега. Я наблюдал в бинокль, как беснуются буруны на прибрежных рифах. Это мыс Западный Лудоватый.

"Какие красивые скалы, - подумал я. - Подойти бы поближе, сфотографировать".

И вдруг заглох двигатель. Буторин пытался завести его, но не смог. Неуправляемую "Щелью" несло на красивые скалы.

- Опять, наверно, карбюратор, - сказал Буторин, оглядываясь. - Можно стать на якорь. Нет, лучше паруса вздернем.

У нас было два паруса, косой и прямой. Мы поставили оба, и "Щелья", похожая на жар-птицу, медленно поплыла вдоль грозного мыса. Я сфотографировал его несколько раз.

Прочистив карбюратор, Буторин завел мотор. К мысу Микулкин подошли около полуночи. Засмотрелись на живописную бухту, на метеостанцию и поплатились за это: заскрежетав обоими бортами, "Щелья" остановилась. Мы еле удержались на ногах, в корме лязгнули пустые бидоны.

В прозрачной воде хорошо были видны темно-бурые оплетенные зелеными водорослями камни. "Щелья" плотно сидела на них. Один камень даже выступал немного над водой в каких-нибудь пяти метрах от борта. А мы не заметили! Проход в бухту - левее, ближе к берегу.

Попробовали столкнуть "Щелью", упираясь в камни шестами, -даже не шелохнулась. Вот-вот начнется отлив, и она повиснет на каменных пиках. Налетит шторм...

- Спускаем "Щельянку", быстро, - сказал Буто-рин. - Переложим груз.

С большим трудом, напрягая все силы, спихнули облегченную "Щелью" с камней, выбрались на глубокое место. Долго не могли отдышаться.

- Чуть не пропороли брюхо, - сказал я. - Хорошо, что камни такие, как ладошки.

- Малым ходом шли. а то бы врезались... Работники станции истопили специально для нас

баню, дали веники из тундрового кустарника. Я залез на полку и чуть не задохнулся. А Буторин все поддавал пару. Крепился я минут десять, бросил веник, спустился вниз. - Не лазь туда, Дмитрий Андреевич, умрешь. Мы с начальником станции успели передать в "Правду Севера" репортаж о переходе через полуостров, а Буторин все еще блаженствовал в бане. Наконец явился измученный, розовый. Жена начальника принесла ему валенки, оказались малы. Принесла другие - тоже. - Это все детские, - проворчал Буторин. Хозяйка принесла огромные, тяжелые калоши с теплой подкладкой.

- Это мы на валенки надеваем зимой. Примерьте.

- Вот это да! - заулыбался Буторин.-В самый раз... Он влюбился в эти калоши. Когда укладывались спать, повертел их в руках, вздохнул:

- Мне бы такие. Стоять у мотора - красота. Как думаешь, Евгеньевич, удобно будет попросить, чтобы мне их уступили?

- Удобно-неудобно, а выклянчим, - ответил я решительно. -Мы им тоже сделаем какой-нибудь подарок. Утром хозяйка сама предложила калоши Буторину. Он был растроган.

На станции пять человек, мы у них первые гости в этом году. Уговаривали пожить недельку. Но мы уже прикинули по карте-напрямую через губу до устья реки Индиги около ста километров. Погода - как по заказу. Начальник станции Юрий Степанов пожаловался: -Живем без лодки. На рыбалку или за нерпой - на плоту. Не только у нас, на всех гидрометеостанциях то же самое. Начальство опасается несчастных случаев.

- На берегу моря без лодки! - удивился я. - Это не жизнь.

- Да, скучно, что говорить... Продайте нам "Шельяночку", а? Дмитрий Андреевич?

- Без маленькой лодки нам никак нельзя. А что за посудина у вас на берегу?

- Была когда-то шлюпка. Мы уже думали. Дырявая вся.

- Пойдем поглядим...

Он осмотрел старую посудину и сказал, что ее можно привести в порядок: надо проконопатить и залить щели гудроном. Где его взять? У нас целое ведро - можем уделить. Лодка будет хоть куда.

На прощанье мы подарили работникам станции пачку патронов и полбутылки спирта, наш неприкосновенный запас. Отходили в час ночи, но провожать "Щелью" вышли все, даже трехлетняя полярница, дочь начальника станции Светлана.

Переход через Чешскую губу был спокойным для нас и беспокойным для Пыжика: Буторин поместил его на "Щельянку", которую мы вели на буксире, он слезно, до хрипоты лаял, не спуская глаз со "Щельи", ему казалось, наверно, что она убегает от него. "Щельянку" после этого перехода он стал презирать.

Короткая остановка в устье Индиги (взяли на метеостанции прогноз погоды-неважный), и снова в путь.

- Пойдем к Святому Носу, - решил Буторин. - В случае чего, убежим обратно в Индигу.

Святой Нос, узкий белокаменный мыс, по форме напоминающий копье, издавна пользуется у моряков дурной славой из-за мощных течений, водоворотов и длинной гряды подводных камней. Удобной стоянки здесь нет.

Издалека мы увидели маяк - высокую каменную башню, опоясанную черными и желтыми кольцами. Стали на якорь и втроем, считая Пыжика, отправились в гости. Поднялись на каменистый обрыв, увидели чистый, нарядный поселочек - новые одноэтажные дома, служебные постройки. А поодаль-древняя, сказочно кривая избушка.

Местный начальник Василий Бондарь, молодой чернобровый украинец, не поверил сначала, что мы пришли из Архангельска.

- Я думал, из Индиги, - сказал он, внимательно изучив наши документы. - Ужинать! Хозяйство покажу завтра, оно у нас образцовое, первое место в соревновании. А сегодня - гуси и настоящее украинское сало. Здесь все охотники, и Роза, моя жена, так научилась гусей готовить - объеденье. Сначала не получалось, но я ее научил!

Ужин затянулся до полуночи. Утром пошли осматривать служебные помещения. Всюду порядок, чисто-та, чувствовалась рука опытного хозяина. - Благородный вид у вашего маяка, - сказал я. - Шекспировские цвета.

- Жена красила. Одна! Рабочих взять негде. А в этом году не хочет.

- Ой-ой-ой, такую махину...

-Высота тридцать семь метров. Свет виден за пятьдесят километров. Сейчас, в светлое время, не включаем.

По винтовой каменной лестнице мы поднялись на площадку маяка. Дул порывистый ветер, по небосводу струилась белесая мгла. С трех сторон - измученное море, покрытое седыми космами пены и тумана. Продолжая мыс, на север протянулась полоса бурунов.

- Придется вам обходить, - сказал, указывая на нее, Бондарь, - километра за два, чем дальше, тем лучше. Страшное место.

Надвигался шторм. Ветер встречный, синоптики обещали восемь баллов - Святой Нос не хотел пропускать "Щелью". Поморы в старину иногда не огибали его - перетаскивали суда волоком через перешеек в самом узком месте у основания мыса.

- Пора на корабль, - сказал Буторин. - Оставаться здесь опасно. Не найдем укромного места поблизости, уйдем в Индигу.

Я договорился с Бондарем, когда "Щелья" обогне Святой Нос, он сообщит об этом в "Правду Севера) До Индиги мы не дошли, стали на якорь в небольшцо излучине. Только успели все закрепить, укрыть брезентом - повалил мокрый снег.

К вечеру шторм утих. Около полуночи 7 июня мы обогнули Святой Нос. Вслед нам долго мигал маяк -прощальный привет.

- Река Вельт. Избушка Никольского, - прочитал я на карте. - Что за избушка?

- Остановимся, поглядим. Надо походить по тундре, должны быть гусиные гнезда, может быть, наберем яиц.

Осматриваю в бинокль устье реки, песчаные дюны поросшие редким кустарником. Ищу избушку. Вот он: - низкая, одинокая, с темными дырами вместо окон.

Причаливаем. Бревенчатые стены изнутри и снаружи наполовину засыпаны песком. Давно не струится дым над хижиной, не выходит навстречу гостям радушны! хозяин, полярный Робинзон, окруженный собаками.. Как всякое заброшенное жилье, избушка словно излучает невидимые волны печали.

- Иди в ту сторону, - Буторин указал на далекое озеро, - а я в эту.

С полчаса брожу по бывшим владениям Никольского. Когда-то и его взгляд скользил по этим холмам. Пыжик мечется из стороны в сторону, ловит мышей - это его любимое занятие.

Может быть, какой-нибудь матрос выбрался на этот берег после кораблекрушения? Отчаянно цеплялся за жизнь и не думал, что его имя останется на карте.

Мы дошли до озера и повернули обратно. По пути я подобрал на берегу несколько лиственничных кругляшей для печки.

Показался Буторин, в руках у него был какой-то предмет, похожий на большое оранжевое яйцо. Оказалось - пластмассовый буй.

- Угадай, куда я эту штуку хочу приспособить?

- Я думал, ты нашел яйцо динозавра. Красивый буек. По-моему, нам ни к чему, только место будет занимать.

- У нас один молочный бидон без крышки, так? Теперь мы его сможем использовать под бензин. Переходы впереди большие. А буй - вместо крышки. Пропустим через дужки веревку, притянем, надежная будет затычка, в самый раз.

- И с парусами будет гармонировать. Оперяется наша "Щелья".

Мы уже сутки в пути, но решили идти дальше. Ветер восточный, встречный, но не сильный: три балла. Отдыхать в такую погоду грешно. Отчалили, развернули карту. Впереди Сенгейский Шар, пролив между большим одноименным островом и материком. Дальше - давно обжитый поселок Тобседа.

- Проскочим Шаром, если лед вынесло, - сказал Буторин, - сократим путь. В Тобседе удобная бухта.

Когда подходили к острову, заметили в море какой-то темный предмет. Посмотрели в бинокль-среди волн болталась лодка, людей не видно.

- Сделаем доброе дело, - сказал Буторин, разворачивая "Щелью", - спасем им лодку. Видимо, унесло ветром.

Так оно и оказалось. Работники станции не знали как нас благодарить.

Пролив покрыт льдом, пришлось огибать остров с севера. На подходе к Тобседе мы встретили первые плавучие льды. "Щелья" шла зигзагами, не сбавляя хода.

- Если в бухте лед, плохо дело, - сказал Буторин. - Погода портится.

Ветер усиливался, с востока надвигались черные тучи. В бухту мы вошли, хотя к берегу льды нас не пустили. Бьша ночь, поселок спал. Приткнулись к большой льдине, примерзшей к берегу, врубили в нее якорь. На ужин - жареная селедка и чай с сухарями. Согрелись, откинули полог.

На возвышенности - ряды одноэтажных домов, утопающих в снегу, радиомачта-типичный полярный поселок.

Многие дома построены из леса-плавника - каждую весну тысячи добротных бревен выносится в море из Северной Двины и Печоры. Как говорится, нет худа без добра. Ежегодно в полярные поселки доставляются с Большой земли разборные благоустроенные дома, а в крупных населенных пунктах в последние годы появились и каменные здания.

-Еще в одном населенном пункте открыли навигацию, - глядя на тихие дома, с довольной улыбкой сказал Буторин. - А жители не подозревают.

- Вот удивятся завтра - корабль на рейде!

- Готовь телеграмму в "Правду Севера": от Святого Носа сто восемьдесят километров с остановками прошли за двое суток.

Значит, за кормой "Щельи"-первая тысяча километров.

Все было хорошо, но еще на мысе Микулкин я почувствовал боль в правой стороне груди, решил, что простудился после бани. Боль усиливалась с каждым днем, я с трудом поднимал руку.

3

В Тобседе простояли неделю. Двое суток бушевала снежная буря, потом ветер переменился, подул с северо-запада. Выход из бухты был закрыт льдами, они тянулись до горизонта.

Побывал я в медпункте - фельдшер в отпуске. Договорились с Буториным, что, пользуясь вынужденной остановкой, я на попутном вертолете слетаю в Нарьян-Мар - до него 125 километров - покажусь врачу и вернусь на другой день рейсовым самолетом.

- Простудился первый раз в жизни, - сказал я. - Вдруг воспаление легких?

-Это не простуда,-ответил Буторин. - Когда налетели на камни, помнишь, как нас тряхнуло? Ты ударился грудью, в горячке не обратил внимания. У меня такой случай был. В море чувствую - болит что-то в груди. С трудом, но работал еще неделю, белуху промышляли. Пришли в Архангельск, врач посмотрел, говорит-ребро сломано, положили в больницу. И у тебя та же история.

- Нет, Дмитрий Андреевич,-рассмеялся я,-ребра у меня целы.

- Надавил грудь, когда снимались с камней, растянул мышцу. Вот увидишь.

- Если так, не страшно, пройдет само собой. Простуды боюсь.

В Нарьян-Мар я прилетел 14 июня, остановился у своего старого друга, редактора окружного радио Валентина Левчаткина. Он позвонил в больницу, врач принял меня без проволочек и успокоил - физическое перенапряжение, легкие в полном порядке, ничего страшного. Я телеграфировал Буторину, что его диагноз подтвердился, выступил по местному радио, поговорил с Архангельском.

- Жаль, что не увидим "Щелью"; в Нарьян-Маре, - сказал Левчаткнн. - Из губы лед не вынесло, вы еще постоите в Тобседе. Из каждого населенного пункта присылай короткие сообщения. Весь округ будет следить за вами. Если понадобится какая-нибудь помощь, немедленно телеграфируй мне или прямо в окружком партии. Пока вы в наших пределах...

- Хватит о делах! - приказала его жена Надежда Александровна, ставя на стол бутылку французского коньяка. - Выпьем за алые паруса...

На другой день я вернулся в Тобседу. Буторин без меня сделал борта и корму "Щельи" повыше, сантиметров на двадцать, набил доски.

- Могло залить при большой волне. Теперь в самый раз. Еше одна новость, читай, - он положил на стол телеграмму.

Редакция "Литературной газеты" просила меня высылать подробные репортажи о ходе путешествия, фотографии, быть их специальным корреспондентом на борту "Щельи". Это была приятная неожиданность.

- Ну что, Дмитрий Андреевич, надо сообщить, что согласен. Пошлю им сегодня авиапочтой начало путевых заметок. Если напечатают, о "Щелье" узнает весь мир.

-Думаешь, напечатают?

- Полной уверенности нет, конечно. У них там потеснее, чем на "Щелье": авторов - тысячи.

Погода резко улучшилась: небо было безоблачным, неподвижные льды сияли - словно дразнили нас. Ветер менял направления, мы ждали, когда он освободит "Щелью" из плена. Познакомились с рыбаками Виктором Белугиным и его женой Диной, жили в их доме. Оба они - мастера рыбоприемного пункта Печорского рыбокомбината, не очень разговорчивые, но радушные светлые люди.

Население поселка - тридцать человек, но осенью и зимой оно увеличивается в пять раз - приезжают колхозные рыбаки на лов наваги и камбалы. Уловы здесь богатые.

Из Нарьян-Мара я привез две бутылки спирту. Одну подарили хозяину, другую определили в "неприкосновенный запас".

Ночью был шторм, к утру льды отошли от бухты, поредели. На почте мне вручили большую телеграмму из "Правды Севера". Редактор Иван Мартынович Стегачев и начальник штаба нашей экспедиции Евгений Салтыков сообщали неутешительные данные ледовой авиаразведки: "Печорская губа покрыта тяжелыми льдами. Сплошные льды и дальше к востоку. Предлагаем вам вернуться в Архангельск и повторить свою попытку позднее, в июле. По мнению специалистов, дальнейшее ваше продвижение невозможно..."

О возвращении в Архангельск не могло быть и речи. Наше ледовое плавание только еще начиналось.

Глава третья

1

"Там где непройдет ледокол,"Щелья" пройдет как "Летучий голландец"... - так начиналась телеграмма, которую я отправил в редакцию "Правды Севера" из Тобседы. Есть такая морская примета: весной лед земли боится.

В тундре тает снег. Припай - неподвижный лед, примерзший к берегу, окатывается талыми водами, под таивает, постепенно распадается. Его раскачивают при ливы и отливы, южные ветры отжимают от берега. Образуется узкая прибрежная полоса воды, по ней в основном и продвигались на восток поморские ватаги. Когда под влиянием ветров и течений льды надвигаются на берег массивные глыбы, айсберги, не доходя до него останавливаются на мелководье, упираются основанием в дно становятся на якорь. Во время прилива небольшое судно может пройти между нагромождениями тяжелых льдов и берегом. Мелкие плавучие льдины для нас не помеха- мы их растолкаем багром, шестами. В этом случае чем больше тяжелых льдов, тем лучше: они будут прикрывать нас от "разбойных" штормовых ветров. Буторин учитывал все это. Он говорил мне еще в Архангельске:

- Нас может останавливать, задерживать припай. Пока он не распадется, ходу нам не будет. Что ж, будем ждать.

В районе Тобседы припайный лед уже распался. Шторм утих, ветер неблагоприятный, северо-западный, три-четыре балла. Море еще не успокоилось, волна большая. Смотрим на карту... Сейчас Буторин примет решение -сниматься с якоря или нет. Но в том, что капитан "Щельи" не допустит серьезного просчета, выберет из всех возможных вариантов наилучший, я не сомневаюсь. Не будь у меня этого неколебимого убеждения, я сидел бы сейчас в своей квартире в Архангельске, а не в каюте "Щельи". Склоняясь над картой, Буторин знает, что "его экипаж", очень мало смыслящий в навигации, готов идти "встречь солнцу" напролом, только бы не стоять на месте. А нам предлагают вернуться в Архангельск!

Там, в Тобседе, у меня появилось ощущение, что "Щелью" окружают тени русских поморов, бесстрашных "мореходцев". Им не всегда удавалось пройти по "мангазейскому ходу" за одну навигацию, в отдельные неблагоприятные годы они зимовали в пути. Экипажи гибли от холода и цинги, суда пропадали без вести.

Теоретически и "Щелья" могла встретить неодолимую для нее в течение круглого года ледовую преграду, но где-то гораздо восточнее, за Печорской губой, может быть, в Карском море. Зимовать мы не собирались, в случае неудачи вернулись бы в Архангельск. Но если бы мы из Тобседы повернули обратно, нас бы преследовал беззвучный язвительный смех древних поморов.

Выходим наконец из Тобседы.

Среди плавучих льдов Буторин чувствует себя как дома. Он словно взвешивает взглядом каждую льдину. "Щелья" в его руках превращается в маленький ледокол: иногда, не сбавляя хода, он бросает ее на стык между двумя льдинами, и она со скрежетом протискивается из одного разводья в другое. Ледяное поле еще за горизонтом, а Буторин уже видит его, по отсветам на облаках определяет ледовую обстановку.

Когда мне приходится вести "Щелью", обхожу с "запасом" каждую льдину, даже маленькую. Впереди - участок сплошного льда, его можно обойти слева и справа. Но как в сказке: пойдешь направо, под берег - налетишь на мель, налево - угодишь в ловушку. Только у сказочного витязя было преимущество: он мог стоять на распутье и раздумывать сколько угодно, а тут каждая секунда на счету...

-Дмитрий Андреевич!

Он поднимает голову, взмахом руки указывает, куда сворачивать. И, конечно, не ошибается.

В течение суток я сделал в своем путевом дневнике такие записи:

"16-е июня. 21.30. Вышли из Тобседы. Грубый, порывистый ветер. Плавучие редкие льды. Небо закрыто одним бесконечным беспросветно-серым, низким облаком. Не верится, что весна. Буторин говорит, что если придется туго, укроемся в устье реки Песчанки, до нее сорок километров, или вернемся в Тобседу. У "Щельи" нет заднего хода, хорошо бы не было его и в переносном смысле.

17-е июня. 2.00. Поравнялись с устьем Песчанки. Посмотрел в бинокль-жуть. На отмель накатываются водяные горы. Буторин: "Соваться в это пекло да еще на малой воде не стоит. Пойдем дальше до Ходоварихи".

Еще на тридцать километров будем ближе к цели.

Льды отошли с отливом, бежим по волнам.

5.00. Прошли мимо поселка Ходовариха. Та же картина, к берегу не подступиться.

8.00. Остановились у самого края мыса Русский Заворот.

Завернуть за него не удалось: "Щелья" уперлась в матерые, неподвижные льды, покрытые жестким кристаллическим снегом, будто посыпанные крупной солью. Смотреть на них неприятно, так и хочется отвернуться. Неспроста поморы называли такие льды "мертвыми". Здесь кончается отороченный рифами Тиманский берег. За мысом - Печорская губа. Данные ледовой авиаразведки подтвердились. В северной части губы - архипелаг песчаных островов, Гуляевские кошки. В углу карты помещены примечания, в них сказано, что местоположение большинства кошек является приближенным. Буторин объяснил, что штормы пересыпают их, перегоняют с места на место. Островки не спеша прогуливаются, потому их так и назвали. Те из них, которые можно разглядеть в бинокль, сейчас закованы в ледяную броню, отдыхают. Ветер утих. Буторин осматривается. Размышляет. Укрыться здесь негде. Неужели вернуться в Тобседу? Обидно.

Пьем чай. "Попробуем обогнуть эти льды с севера, - говорит Буторин. -Там разводья".

10.00. Шли на северо-восток вдоль ледяной кромки. Увидели широкую трещину, свернули в нее. Попали в тупик, вернулись.

Снова идем на восток, берегов не видно. На скамью рядом с мачтой поставили компас.

12 00 Выглянуло солнце. Кромка повернула на восток, мы тоже. Подняли паруса. Появились разводья. К югу от нас-устье Печоры, это она растолкала льды. 14 00 Причалили к самой большой кошке, вышли на берег. Кончились дрова, подобрали несколько тонких сухих бревен.

Глинистая поверхность изрезана ручьями. На возвышенных местах гнезда чаек, в каждом по три яйца. Ручьи мутные, извилистые. Так, наверно, выглядела поверхность земли после отступления ледника. Ни одной травинки. Спешим, скоро начнется отлив, "Щелья" может обсохнуть.

По широкой полосе воды идем на юго-восток.

18.00. Лавируя между льдинами, продвигаемся в том же направлении. В бинокль виден маяк на мысе Горелка.

22.00. Подошли к кромке припая, занесли якорь на лед.

Напротив нас - поселок Алексеевка, устье одноименной речки. В бинокль видны приземистые дома. Ширина припая километров пять.

Печорскую губу мы прошли за одни сутки! Пьем свой отменный чай. Надо пополнить запас бензина и масла. Буторин говорит, что одному из нас придется, наверно, идти завтра в поселок через припай за горючим.

За сутки мы прошли более двухсот километров. Ложимся спать".

Буторин разбудил меня в два часа ночи. Нас относит в море вместе с большой льдиной - пока спали, часть припая откололась. Дует слабый юго-восточный ветер, моросит дождь.

На восток от нас - поселок Черная, на запад - Дресвянка. Оба в устьях рек.

-До Варандея нам бензина хватит, - говорит Буторин. - Я беспокоюсь, вдруг там нет подхода. Будем болтаться в море без горючего. Черная-сильная река, может быть, пробила припай. Пойдем туда.

Дождь кончился. От берега волнами катится туман. Отцепились от льдины, малым ходом двинулись на восток. Похоже, мы обогнали весну. Припай еще не распался, "Щелье" положено идти между ним и берегом, а она оказалась в открытом море. Льды со всех сторон. Ветер сырой, пронизывающий. Мерзну, но в каюту залезать не хочется, пытаюсь в бинокль разглядеть устье Черной. Видимость плохая.

Утром туман рассеялся, и мы увидели пятикилометровую "зеленую улицу" - река пробила широкую полосу через припай. Вдали - поселок. Обрадовались и... сели на мель в самом устье реки. Справа на отмели - перевернутая вверх дном самоходная баржа. Где проходит фарватер, неизвестно, никаких навигационных знаков. Отталкиваемся шестами, тычемся туда-сюда, везде мелко. Мучаемся часа два. Согрелись.

- Подождем прилива. - Буторин уложил шест вдоль борта. - Проход узкий, черт его знает, где он.

Я подготовил телеграммы в "Литературную газету" и "Правду Севера". Вот удивятся - "Щелья" уже в Черной...

Изучаю карту. Отсюда мы пойдем через морской залив на северо-восток, выйдем к острову Песяков. Он вытянут с запада на восток, длина километров тридцать. На обоих мысах маяки, Западный и Восточный. За Песяковым - остров Варандей, там поселок, удобная бухта.

В Черной мы зашли в магазин и купили мне резиновые сапоги с высокими голенищами. Продавец предупредил, что они будут протекать. Буторин ответил:

-Ничего, сойдет. Всего раза три, может быть, придется залезть в воду...

Не три раза-юо дня в день, часами нам преходилось брести по ледяной воде, тащить "Щелью". У Буто-рнна были высокие кожаные сапоги, тоже ненадежные, и старые бахилы на меховой подошве. Чтобы сделать бахилы непромокаемыми, он покрыл их гудроном, рассчитывая, что они высохнут за два дня. Куда там" Бахилы сохли месяца полтора, но так, по-моему, и не высохли. Буторин ни разу не надел их.

Мы торопились-дул самый желанный, южный ве-тер. Взяли несколько буханок хлеба, ящик галет, запаслись горючим и отправились дальше. С полчаса шли на восток вдоль кромки припая, потом повернули на север. "Щелья" начала выписывать зигзаги между плавучими льдинами. Вдали на ледяном поле-стадо тюленей, сотни голов.

- Морской заяц, -сказал Буторин и взял в руки винтовку.

Выстрелить он не успел, заяц стремительно соскользнул с ледяной глыбы и плюхнулся в воду.

Полночь. Очередной поворот - прямо перед нами, метрах в тридцати, на краю льдины лежит морской заяц л смотрит на "Щелью". Она выплывает из редкого тумана, надвигается на него. Кинуться ей навстречу, нырнуть в воду он, видимо, не решается, соображает, что делать. Выключая двигатель, Буторин поднимает винтовку- Выстрел... Заяц роняет голову, "Щелья" по инерции тихо подходит к кромке. Выносим якорь на льдину, я фотографирую двухметровую серебржло-серую тушу. Примерно три центнера мяса и жира. Толстая, очень прочная шкура незаменима в полярном хозяйстве, го нее изготовляют лучшие подошвы для летней и зимней обуви, крепчайшие ремни. Буторин приготовился разделывать тушу, во в это время небо потемнело, льды задыми-лись. Резкий порыв ветра...

-Принеся компас,-сказал Буторин, с беспокойством осматриваясь.-Может быть, придется все бросить и бежать в Черную.

Я поставил компас на снег, подальше от якоря. Определили направление ветра - по-прежнему с юга.

-Ничего страшного, - успокоился Буторин и начал орудовать ножом. Пыжик бродит вокруг, принюхивается.

Буторин снял шкуру "кругами", то есть сделал пять круговых надрезов, затем, подсовывая нож под кольца, отделил их от туши, вывернул наизнанку. Уложили в котел почки, сердце, куски печени.

Но погода все-таки испортилась. Часа два кружим в тумане среди льдин. Ориентиров никаких. Над ледяным хаосом клубится серая мгла, трудно представить более безотрадную картину. Буторин часто берет в руки компас, смотрит на флаг. "Щелья" то и дело меняет направление. В стальных тросах, натянутых по обе стороны мачты, свистит ветер. В любую минуту мы можем оказаться в ледовом плену.

Буторин вывел "Щелью" на чистую воду, идем против ветра на юго-запад - к Черной. В тумане можем сесть на мель.

Прошел час. "Щелья"против ветра еле ползет. Буторин разворачивает ее на сто восемьдесят градусов, и дем обратно. Снова нас окружают льды, царапают "Щелью". Сижу на скамейке возле мачты. Видимости нет, бинокль бесполезен, но я время от времени подношу его к глазам: вдруг появится просвет и мелькнет контур маяка Песяков Западный. Мы видели его днем - тоненькую спичку над горизонтом. Смотрю на компас. Как "Щелья" ни крутится, но, в общем, Буторин ведет ее на север. По моим расчетам, мы уже прошли мимо мыса и направляемся к полюсу. Но Буторин знает что делает.

Льды становятся все реже, выходим на "живую" воду.

- Гляди, - говорит Буторин, указывая вправо. Метрах в тридцати, в клубах тумана, возвышается

пирамида из бревен и досок - маяк. "Щелья" идет на восток вдоль берега, мыс мы уже обогнули.

Ветер переменился сразу - подул с запада. Тумана как не бывало. Буторин поднял один парус, идем неширокой полосой воды, слева - сплошной лед.

- Ветер поворачивает на север, - говорит Буторин, передавая мне руль. - Поднимем второй парус. Держи предельно ко льдам.

"Щелья" мчится вдоль ледяного барьера, который медленно надвигается на берег. Полоса воды становится все уже.

- Не успеем, - озабоченно говорит Буторин, щуря усталые глаза. - На часок бы раньше...

Не успели. Напротив маяка Песяков Восточный, в трех километрах от поселка Варандей, сплошные льды остановили "Щелью". С помощью шестов и багра мы продвинулись еще на десяток метров. Все...

С трудом проталкиваемся к берегу, заводим "Щелью" за ледяную гору, выносим на берег два якоря. Полная вода. "Щелья" упирается носом в устье ручья. Прикрытая со стороны моря надежным ледяным бастионом, она в полной безопасности.

- Во время отлива обсохнет, - говорит Буторин, усаживаясь на скамью рядом с мачтой. - Пусть пасется на песочке.

Шесть утра. С ледяной глыбы свисают сосульки, с них прозрачными цепочками струится вода. Подставляю чайник, не спеша обламываю льдинки. Ненцы считают их целебными.

Говорят, что эти сосульки на тающих льдах полезны всем, больным и здоровым. Лучшей воды для чая на свете нет.

Пока греется чайник, наливаю в кружки крепкий, алый чай из термоса. Буторин колет сахар на мелкие куски, сладкий чай не признает ("пью без всякого аппетита"). Достаю сухари, галеты.

На фоне золотистого неба, как на картинке, - поселок Варандей. В проливе видна полоска воды. Торосистые льды уходят за горизонт. Весна остановилась передохнуть, и мы тоже.

-Жаль, не успели проскочить, - говорю я.-Сейчас были бы уже в поселке.

Это слова. На самом деле не жаль. Никуда Варандей от нас не уйдет. Здесь лучше.

Засыпаю чай в маленький металлический чайник, на несколько минут ставлю на раскаленную печь. Чаинки набухают, разворачиваются. Заливаю кипятком, ставлю чайник на доску. Жду, пока настоится, потом выливаю чай в термос. Лью туда кипяток, снова завариваю чай в маленьком чайнике. Ставлю термос под койку, в гнездо между торцом чемодана и шпангоутом. Это наш "самовар" на четыре кружки.

Над "Щельей" вьется розовый дымок. Я еще не управился с первой кружкой, чай очень горячий, а Буто-рину наливаю третью. Он кладет в рот кусочек сахару, делает несколько глотков, и кружка пуста.

- Налить еще, Дмитрий Андреевич?

- Пока хватит... Я думаю, не махнуть ли нам дальше на "Щельянке"? Километра три - пустяк.

- На "Щельянке"? А "Щелью", значит, оставим на произвол судьбы?

-Ничего ей не сделается, постоит. Потом перегоним.

- Это будет здорово! Все "Щелья", "Щелья", и вдруг в поселке Варандей открывает навигацию "Щельяночка". Ну и флотилия!

Выносим лодку на лед, укладываем в нее винтовки, багор, две пачки галет, мясо морского зайца. Сначала тащим ее по льдинам, по заснеженным участкам берега, потом по песку-наискось через мыс к проливу. Останавливаемся на минуту у ржавого кунгаса, выброшенного когда-то штормом на берег. Чуть подальше видны останки другого судна - из песка торчат одни трубы. Кладбище кораблей.

Встретили озеро, обходить далеко, переправились на "Щельянке".

Пыжик опередил нас и обнаружил в снегу еще одно "кладбище"-несколько замороженных тюленей без шкур. Буторин удивился-пропадает отличный корм для собак.

- Наверно, хозяин еще приедет, заберет. Пыжик проводил нас до пролива, но в "Щельянку"

сесть отказался, демонстративно отошел в сторону. Мы звали его, он делал вид, что не слышит.

Выдергиваем "Щелью" на припай, поднимаем на песчаный обрыв. Варандейские собаки встречают нас дружным лаем.

2

Варандей - отделение крупного ненецкого колхоза "Харп" ("Северное сияние"). Взрослых в поселке - сто человек, примерно столько же детей. Жители занимаются песцовым и зверобойным промыслом, оленеводством, ловят омуля и навагу. У них два стада оленей - шесть тысяч голов.

Бригадир в отъезде. Его жена посоветовала нам поселиться в учительском доме-там просторно, учителя разъехались на каникулы.

В доме жили два Николая: директор школы-интерната Филиппов, парень лет двадцати, и завхоз Валей, коренастый ненец лет тридцати пяти с добродушным широким лицом. Как вскоре выяснилось, оба - заядлые рыбаки и охотники.

Мы устроились в небольшой комнате со всеми удобствами: две койки, стол, стулья, печь с плитой. И бухта рядом.

Из "Литературной газеты" пришла телеграмма. Владимир Ишимов и Константин Барыкин сообщали, что мой репортаж будет напечатан пятого июля, деньги на телеграфные расходы и гонорар вышлют в Амдерму, желали нам счастливого плавания. До конца путешествия в населенных пунктах на нашем пути мы получали сердечные телеграммы от далеких друзей.

Я получил 200 рублей из Литфонда, тридцать из "Правды Севера" (гонорар за десять информации) и решил вызвать на "Щелью" своего сына, который жил

в это время в Рязани. Ему пятнадцать лет, он вместе с нами давно мечтал о путешествии в Мангазею, мы с самого начала собирались взять его с собой. О нашем замысле узнала и дочь (ей было шесть лет), сразу в слезы: "Володю берете, а меня нет, я тоже хочу в Мангазею!". С трудом ее отговорили, она смирилась, но, как потом выяснилось, не совсем.

Сыну я предложил присоединиться к нам в Амдеме, отправил деньги на дорогу. Когда ему вылетать, решим позднее. От него пришла ответная телеграмма. "Буду в Амдерме, жду дальнейших указании".

Вечером Буторин приготовил изысканное блюдо тушенные с картошкой почки, сердце и печень морского зайца.

Пригласили хозяев, они добавили к столу целую кастрюлю вареного гусиного мяса.

Мне понравилась душистая, нежная печень. На другой день мы решили навестить "Щелью", с нами на своей лодке отправились оба Николая, им не терпелось посмотреть на судно, идущее впереди ледоколов по Северному морскому пути. Завывал северозападный ветер, сгоняя к побережью льды со всего Баренцева моря. Была большая волна, встречный ветер, но греб Буторин, и "Щельянка" одним духом перемахнула через пролив, наши спутники намного отстали.

Шагая по острову, мы увидели вдали над торосами сначала флаг, мачту, потом Пыжика. Он сидел на носу и был похож на маленького сфинкса. "Щелья" спокойно "паслась на песочке", громадная стамуха, прикрывавшая ее, смерзлась с другими льдинами и стояла неколебимо. Мы выпили по кружке чая из "самовара", взяли кое-какие веши и отправились обратно. Пыжик опять проводил нас до пролива, демонстративно улегся на песчаном выступе хвостом к "Щельянке".

- Пыжик, у тебя явные признаки мании величия! Даже ухом не повел.

Мы занялись неводом: расположились в коридоре школы-интерната, сшили отдельные части, растянули во всю длину, прикрепили подборы. Осталось привязать поплавки и грузила.

Директор показал мне школьную библиотеку, но меня больше заинтересовала груда списанных книг. Я занялся "раскопками" (что за судно без библиотеки!), и какие находки: "Рассказы" Диковского, "Капитан Фракасс" Готье, "Вешние воды" Тургенева.

Рано утром 22 июня я вышел на крыльцо - Варандея не узнать: слепящее солнце, легкий туман, штиль. Но воздух наполнен гулом-ровно, неумолимо шумит море, словно ему до ветров нет никакого дела. К востоку от Варандея-мощный припайный лед.

"Не скоро мы отсюда выберемся", - подумал я. Посте завтрака разложил на столе свои бумаги. Буторин помял высохшие портянки, любовно разгладил их, начал не спеша обуваться.

- Проведаю "Щелью"...

После обеда открылась дверь, вошел Пыжик, за ним Буторин. Я удивленно смотрю на них.

- "Щелью" привел, стоит в бухте.

- Ну вот, что ж ты мне не сказал? Как выбрался?

- Застрял в одном месте, еле протолкался. Директор познакомил нас с двумя братьями-рыбаками Григорием и Анатолием Пырерко.

Они обнаружили, что в проливе появился омуль, и мы вчетвером собрались на рыбалку. Буторин сказал, что у него "охоты нет", и занялся другим делом: соору. дил на улице из досок простое приспособление и начал вырезать ножом из шкуры морского зайца узкие, длинные ремни. Эту операцию обычно выполняют вдвоем, Буторин управлялся один. За его работой несколько минут наблюдал мальчишка-ненец, сбегал домой, привел отца. Когда мы уходили, зрителей собралось уже человек десять.

Омуль во время отлива идет против течения вдоль берега. Мы забрасывали пятидесятиметровый невод полукругом и вытаскивали по две-три рыбины.

- Рано еще, - сказал директор. - Если погода не испортится, с каждым днем будет попадаться все больше. Эта тоня самая удобная, поселок рядом. Рыбаков соберется много, невода будут кидать по очереди. Идет омуль - на Варандее праздник.

Нам мешали плавучие льдины. Одна из них обмелилась у берега, вчетвером мы не могли сдвинуть ее с места. Анатолий Пырерко вооружился топором, забрался на льдину, быстрыми, точными ударами начал скалывать выступы. Через пять минут перепрыгнул на берег. Облегченная льдина развернулась и поплыла своей дорогой. Анатолий, на ходу грызя льдинку, направился к лодке. Оба брата, смуглые, стройные, с раскосыми веселыми глазами, в легких малицах с откинутыми капюшонами, ловко управлялись с неводом, работали молча, красиво.

Кончился отлив, кончилась и наша рыбалка. Я принес шесть серебристых красавцев омулей, сразу затопил плиту.

- Уха будет, Дмитрий Андреевич, ахнешь. Лучшие в мире варандейские омули первого улова. Кто готовит! Потом скажешь, пробовал когда-нибудь в жизни такую уху или нет...

Несколько дней спустя к нашей бригаде присоединился Буторин. Рыбаков на участке было много, лодки одна за другой отходили от берега, описывали полукруг и снова становились в очередь. Буторин садился за весла и обходился без напарника: невод, уложенный в корме "Щельянки", плавно соскальзывал в воду, все шло как по маслу.

На обрыве стояли будущие мастера омулевого промысла, ребятишки из детского сада. По берегу сновали собаки, играли. Тундра нежилась под лучами солнца. Можно было подумать, что наступило лето, если бы не льдины, снующие по проливу.

Мы засолили килограммов двадцать омуля. Каждый день лакомились национальным ненецким блюдом -скоросолкой. Рецепт прост: омулей часа на два опускают в рассол (иногда на 30-40 минут). Рыбу режут на куски, кладут в тарелку, заливают рассолом. Прохладное, пахнущее льдом, нежно-белое, жирное мясо-объедение. Славная рыба - полярный омуль!

Однажды вечером к нам зашел Анатолий Пырерко, увидел на моей койке морскую карту, стал внимательно ее рассматривать.

- Остров Долгий... Я на этом острове родился, вот здесь, где буква "о". - Он указал на северную часть острова. - На мысу очень много старых крестов. Мы их называем Русским кладбищем. Говорят, много людей погибло. Зимовали. Цинга-никто не выжил. Давно, двести лет назад. На острове сейчас никого нет.

Долгий расположен северо-восточнее Варандея, вместе с другими островами образует как бы ловушку для льдов, идущих с запада. По плану мы должны идти на восток вдоль берега, обогнуть мыс Медынский Заворот, пересечь Хайпудырскую губу, повернуть на север и через пролив Югорский Шар выйти в Карское море.

- Пройдете, - говорит Пырерко, водя мизинцем по карте. -Только, может быть, ждать придется долго. Такие годы бывают-припай до осени стоит. Мой отец на Долгом прожил сорок лет. Мы в августе на собаках ездили с острова через пролив на берег и сюда, в Варан-дей. Вам лучше идти на север, обогнуть остров, потом - прямо на Югорский Шар. Буторин лежит на койке, в разговор не вмешивается. Когда Пырерко уходит, берет в руки карту, долго, не отрываясь, изучает ее. Молча укладывается спать.

3

В два часа ночи выхожу на крыльцо и любуюсь полярным ледоходом. В солнечной тишине бесшумно плывут покрытые снегом ледяные громады.

Что там за всплески? Подношу к глазам бинокль... Белухи! Небольшое стадо, голов двенадцать, движется от пролива к морю. Голубовато-белые звери ныряют, резвятся в зеленой воде. Может быть, поедают омулей. В районе Варандея белухи появляются два раза в год- весной и осенью. Это ценный морской зверь из отряда китообразных, запасы его в Арктике огромны, но промысел развит слабо.

Белуха живет за Полярным кругом, во льдах, в самых суровых условиях переносит полярные ночи и не знает никаких болезней. Приспособилась за миллионы лет. У нее выработалась надежная броня, алапера, которая хранит ее от всех бед.

У Буторина за плечами не только личный богатый опыт жизни в Арктике, но и опыт многих поколений поморов. Животный мир тундры и Ледовитого океана он изучил досконально, а к белухе относится с особой "симпатией", в течение многих лет ратует за всемерное развитие промысла этого ценного зверя.

Ученые долго не могли установить, где зимует белуха, высказывались разные мнения - Буторин положил конец спорам. Он установил, что зиму она проводит у границы вечных льдов далеко на севере, питается сайкой, которая мечет икру в том районе. Две его статьи на эту тему были опубликованы в журнале "Рыбное хозяйство".

Наблюдая за Буториным, слушая его рассказы, я многое беру "на заметку". Иногда мелочь какую-нибудь. Все может пригодиться.

Наступил очередной сезон песцового промысла. Песец -зверек хитрющий, капризный. Что ни год, требуется новая приманка. В прошлом году, скажем, он лучше всего шел на тухлые яйца, а нынче и глядеть на них не хочет, подавай ему рыбу или мороженую кровь. Помучаются охотники, пока найдут приманку по песцовому вкусу. Капризы песца никто объяснить не может, в чем тут дело - неизвестно.

Песца в тундре было мало - "неурожайный" год. Меняя приманку, Буторин как-то решил испытать и мясо соленых куропаток. Измельчил его, приготовил накро-ху, и получился какой-то особенный запах. Заложил новую приманку в несколько пастей. Дело пошло на лад. Песцы так и лезут в эти ловушки. По всем зимовкам Буторин подал сигнал, сезон был в разгаре. Но не шел песец к другим охотникам. По-всякому пробовали - солили куропаток, коптили, все без толку. А на ту, старую накроху песцы так и кидались, словно кто их гнал к буторинским пастям со всей тундры. На следующий год Буторин снова испытал куропаточье мясо - никакого эффекта.

Однажды старик ненец угостил Буторина соленой камбалой. Странный какой-то запах и вроде знакомый. Такой вкусной камбалы он никогда не пробовал. Похвалил. Старик говорит, сам люблю, собака любит, песец любит... Услышал Буторин про песца, сразу в голову ударило - вспомнил куропаток, тот же самый запах! Ненец открыл ему секрет: взять свежую рыбу, все равно какую, самую малость подсолить, уложить в бочонок и зарыть в песок на три-четыре месяца. Необыкновенная получается закуска. Раньше соли в тундре не хватало, теперь ее не жалеют, рецепт забыли. Буторин ручается, что ни песец, ни волк, ни любой другой зверь против этой приманки не устоит. А охотники давно мечтают о такой надежной, универсальной приманке. О Буторине говорят, что ему просто везет. А он считает, что ему за долгие годы, прожитые в Заполярье, повезло только дважды.

- Вот первый случай, когда мне действительно повезло, - говорил Буторин однажды, передавая мне большой моржовый бивень. - Возьми на память. Забивали моржей на острове. Кончили стрелять, часть моржей ушла в воду, выхожу на берег. Лежат убитые моржи, не обращаю на них внимания, поворачиваюсь к ним спиной, начинаю втаскивать лодку на берег. Один морж, оказывается, был живехонек. Притворился, наверно, решил отомстить за то, что перестреляли его подруг. Подполз ко мне сзади, поднялся и - меня бивнем в спину. А я в этот момент наклонился - дергал за веревку, привязанную к лодке. Бивень пробил телогрейку, скользнув по спине. Моржа, конечно, пристрелил. Только теперь там побаливает, видно почку он мне задел все-таки.

Второй случай везения, сказал Буторин,-это встреча со мной. Это, конечно, шутка. А мне действительно повезло, что я встретился с ним на Диксоне.

4

На улицах поселка мы встречаем иногда невысокую старую ненку в ветхой панице, пугливую, неразговорчивую. В ответ на приветствие она что-то пробормочет по-ненецки и быстро засеменит прочь. Это старейшая жительница Варандея Анастасия Константиновна Вылко, сестра Тыко Вылко. Мы с Буториным хорошо его знали...

Последние годы жизни Тыко Вылко провел в Архангельске. Почти всегда я заставал его за работой над какой-нибудь новой картиной. На многих из них он изображал своего друга, известного полярного исследователя Владимира Русанова, с которым они вместе путешествовали по Новой Земле.

- Очень его люблю, - говорил Вылко. - У нас было две головы и одно сердце...

Он рассказал, как Русанов в 1910 году привез его в Москву, познакомил с художниками, которые организовалн выставку картин первого художннка-ненца

Вернувшись в родное становище, Вьшко стал настраивать земляков против царя и церкви. Его хотели арестовать. но он скрылся, несколько лет прожил в избушке, сооруженной из плавника, на диком берегу Карского моря. Ненцы помогали изгнаннику как могли, а после революции избрали его председателем островного Совета.. Этот пост он занимал в течение тридцати трех лет.

- Как в сказке у Пушкина. - говорил он с улыбкой, - жил рыбак у синего моря, ловил рыбу тридцать лет и три года.

В своей памяти Вылко хранил множество ненецких народных легенд и песен, с его слов я записал некоторые из них.

Когда он пел, его лицо словно оттаивало, как тундровая скала под лучами солнца, голос напоминал гул полярной пурги, морского прибоя. Кончит петь, закроет глаза, излучающие сияние, задумается, пошевеливая бровями, похожими на куски ягеля, скажет проникновенно:

- Хорошая песня, длинная. Ее надо петь восемь дней...

Он и сам писал стихи, песни, фантастические поэмы, сказки. Тыко Вылко умер в 1960 году в возрасте семидесяти четырех лет.

5

На север, как советовал Анатолий Пырерко, мы не пошли. Буторин сказал, что это рискованно.

- В таком путешествии без риска не обойтись, это было ясно еще в Архангельске, - возразил я. - Не до осени же нам стоять в Варандейской бухте.

- Я не за себя беспокоюсь, а за тебя. Я-то на риск пойду, мне что! Жизнь прожил, с удовольствием нырну и утону.

- Брось, Дмитрий Андреевич. Не нырнешь. А обо мне не беспокойся, знаю, на что иду.

- А я что, не знаю? - вскипел Буторин. - На три дня страху тебя хватит, не больше.

- На триста хватит, на сколько угодно. Как и тебя. Плохо ты меня знаешь.

Мы сидели друг против друга и вели этот веселый разговор.

- Ничего страшного с нами не случится, - продолжал я. - В крайнем случае нас спасут. Но я знаю, что до этого не дойдет. Чувствую. Каким бы путем ни пошли, все будет в порядке. А зимовать в Варандее я не буду, вернусь в Архангельск.

- Ну, мы с тобой выдюжим, - Буторин заговорил спокойно. - А "Щелью" потеряем. И конец нашему путешествию.

- Это другой разговор. Как мы ее потеряем?

-Очень просто. Попадем в мелкобитый лед в ледяную кашу, налетит шторм. Льды будут кромсать "Щелью", как ножами. Борга не выдержат, хватит их на час А большую льдину не всегда найдешь. Я был в том районе. В начале июля не могли подойти к острову Матвеева из-за припая. Удобной стоянки у нас гам не будет.

- Встретим мелкобитый лед, вернемся в Варандей - неунимался я. - К Матвееву подходить необязательно.

- Подождем день-два, - закончил дискуссию Буторин. - Может, припай распадется...

Я снова уткнулся в карту. Где-то пройдет путь нашей "Щельн" - тонкая пунктирная линия, нанесенная карандашом... Можно обогнуть остров Матвеевассе-вера. Можно пройти проливом между ним и Долгим.

На Матвееве - полярная станция. Для островитян приход "Щельи" был бы праздником. Поморы там тоже причаливали - на острове сохранились кресты трехсотлетней давности.

Хочется побывать на всех этих островах, больших и малых, в каждой промысловой избушке.

На Долгом зимовали паломники, которые направлялись с Енисея в Соловецкий монастырь. Цинга не пощадила никого. Как они жили там? Построили из плавника целый поселок, занялись охотой. А потом...

-Дмитрий Андреевич, ты долго жил на зимовках - на Таймыре, на острове Расторгуева, с женой и ребятишками. Скажи, приходилось вам туго, голодали вы когда-нибудь, болели цингой?

- Такого не было. Ни голода, ни цинги. У меня на зимовках всегда было не меньше пятнадцати собак, даже им еды хватало.

- Зачем столько собак?

- Собака всегда себя оправдает. В крайнем случае ее можно съесть. А против цинги средств много. Морошка. Свежее мясо. Луковицу положи в воду, прорастет, вот тебе витамины. Я своих ребят приучил, как добуду нерпу на припае, они уже бегут с кружками, пьют кровь. Не только цингой, вообще ничем не болели. В жире любого морского зверя витаминов в тысячи раз больше, чем в сливочном масле. И мясо...

К югу от Долгого - острова Зеленцы, Большой и Малый. По плану "Щелья" должна пройти между ними и материком в Хайпудырскую губу. Сейчас там - сплошной припайный лед. А на север дорога открыта. По словам Пырерко, в это время у восточного побережья Долгого тоже стоит припай, к берегу не пристанешь. Во время прилива с моря подходит плавучий лед, наваливается на припай. Течение перебарывает любой ветер. "Щелья" может попасть в ледяные клещи, если не успеем за время отлива обогнуть остров. У западного берега припая нет. Как бы мы ни пошли отсюда к Югорскому Шару, расстояние примерно одинаковое, но путь мимо Зеленцов безопаснее.

Ночью выхожу прогуляться. Пыжик, дремлющий на крыльце, настораживается, вопросительно смотрит на меня. Он готов в любую минуту мчаться на "Щелью". Поскорее бы поднять паруса, завести мотор и ринуться в прохладную, полную света морскую даль!

Глава четвертая

1

Мы вышли из Варандейской бухты 29 июня после десятидневной стоянки. Расталкивая плавучие льдины, медленно двинулись вдоль берега и вскоре на подходе к Полярному мысу уперлись в двухметровый припайный лед. Разбитый трещинами на огромные глыбы, вдавленные в песчаный берег, припай держался крепко. Со стороны моря к нему вплотную подступали сморози - неподвижные нагромождения льдин. Весна словно обошла стороной эту ледяную пустыню. Солнце сияло ярко, но ему было не под силу справиться с твердыми как гранит, мертвенно-синими громадами. На мысу одиноко маячила геодезическая вышка.

- Покури пока, - сказал Буторин, взяв бинокл ь. - Поднимусь на вышку, погляжу, что там впереди.

Я зацепился багром за припай. Пыжик тоже выбрался на берег, отыскал гнездо лемминга, заработал передними лапами. В тундре-настоящее лето.

- Не пройти, кругом сплошные льды, - невесело сказал Буторин, вернувшись из разведки. - Чистая вода только далеко на северо-западе. Пойдем в Песчанку или обратно в Варандей. Тут стоять опасно. Смотри, ветер с берега, отлив, а льдины движутся сюда, против течения. Загадка природы...

Двинулись в обратный путь. Часа два расталкивали льдины и попали в ловушку. Не заметили отмель, которая под косым углом отходила от берега. Она и разворачивала льдины не так, как положено. Когда выбрались, была уже полночь. Зацепились за неподвижную льдину, решили ночевать. Я затопил печь, приготовил ужин, перед сном вылез из каюты, сел возле мачты, закурил. По привычке начал вычерпывать воду и заметил, что ее поверхность покрыта радужными узорами. Выбросил папиросу за борт.

-Дмитрий Андреевич, что-то много масла или бензина. Пролил, что ли?

Он выглянул из каюты, выругался.

- Совсем забыл! Склероз...

Оказывается, он решил слить бензин из бака в канистру, приладил шланг и забыл об этом. Канистра наполнилась, бензин продолжал литься из бака. Литров пятнадцать растеклось по "Щелье". Наше счастье, что она не вспыхнула как факел. Мы лили в нее воду и вычерпывали. Трудились до утра.

Я был против возвращения в Варандей, мы поспорили немного и остановились, не доходя до него, в устье реки Песчанки. Отправились в гости к рыбакам. На возвышенности -два чума, избушка. Множество мелких озер, соединенных протоками,-лабиринт.

Из чума вышел ненец лет сорока, одетый не по-здешнему, в полупальто и кепке. Я догадался - это Митро-фан Лагейский, мне говорили про него в Варандее: живет в городе Грозном, приехал в отпуск, не был в родных местах двадцать пять лет. Познакомились, он пригласил нас в чум. Уселись на мягкие оленьи шкуры, разостланные на деревянном полу.

Хозяйка поставила перед нами столик на низких ножках. Едим скоросолку, уху из омулей.

Лагейский говорит по-русски без акцента. Служил в армии на Дальнем Востоке, работает в Грозном строителем, у него там жена, сын. Рад, что приехал в тундру в самое хорошее время: весна, комаров нет, охота, рыбалка.

- Хочу послать в Грозный посылку, вяленых омулей. Боюсь, испортятся.

- Как завялить, - сказал Буторин. - Засолите в рассоле, потом сушите. В воде не промывайте. Не испортятся.

- Хорошо бы соленой икры привезти.

- Омулевая икра-замечательная вещь, только и ее солить надо с толком. Я на зимовках перепортил ее, наверно, не один центнер, прежде чем нашел правильный рецепт. Сколько ни клал соли, икра портилась, не мог сохранить. Потом сообразил, в чем дело. Она не просаливалась, какие-то икринки соль не охватывала, они начинали портиться, от них другие. Рецепт простой: надо тоже засаливать в рассоле. Можно сделать слабый раствор, средний, крепкий, по вкусу. Икра будет сохраняться долго...

После обеда Лагейский повел меня на берег речки в лощину.

-Там растет дикий лук, я вам покажу, - он произнес эти слова с таким волнением, словно собирался показать мне куст женьшеня.

Сочные, тоненькие стебельки он срывал с благоговением, то и дело осматривался, любуясь цветущей тундрой.

- Я родился вон там, - Лагейский указал на синюю гряду гор, - у подножия Семиглавой сопки. Здесь мне больше нравится, чем на Варандее. Простор, чисто. Смотрю кругом, вспоминаю отца. Много мы с ним в Песчанке выловили рыбы. Варандейцы все вскормлены омулем...

Я слушал ненца и завидовал ему: он дома, в милой тундре. И мне вспомнились родные места, Кама, озера, не похожие на здешние, украшенные кувшинками, окруженные зарослями тальника, Чистополь, утопающий в зелени, далекий, как Мангазея. И я вспомнил отца. Светят из далекого детства рыбацкие наши костры. Воспоминания, как ветер, - налетят, и заиграет пламя, рассыпая негасимые искры...

Лагейский и два его родственника ушли пешком в Варандей, а мы переправились на другой берег, поселились в пустующей новой промысловой избе. Просторная квадратная комната с одним окном, большая металлическая печь, стол. Ни нар, ни стульев. Пока готовили обед, сожгли с полкубометра дров. Пламя с ревом вылетало в широкую прямую трубу, печь явно не годилась для тундры.

- Без ума сделано, - ворчал Буторин. Поселились - не то слово, в избу мы заходили редко, жили в своей комфортабельной каюте на "Щелье".

Ледяное поле закупорило устье Песчанки, мы оказались в плену. Ловили неводом омулей, переезжая с берега на берег. Один раз не дозвались Пыжика, отчалили без него. Он бросился в воду, поплыл за "Щельей", но не справился с течением, вернулся. Напротив избы мы стали на якорь. Из-за мыса показалась плавучая льдина, на ней стоял Пыжик. Вид у него был жалкий.

- Что, Пыженька? - крикнул Буторин. - Перенять тебя, что ли?

В ответ раздался лай, похожий на рыдание. Льдину приливом тащило к нам. Переняли. Я протянул Пыжику кусок сахару - отвернулся. Даже смотреть не хочет на нас - обиделся.

Несколько дней подряд дул южный ветер, льдины сновали вверх и вниз по Песчанке, таяли на глазах, как сахарные. Седьмого июля снова вышли в море, Буторин повернул к Варандею.

- Возьмем хлеба и литров двадцать бензина...

До бухты не дошли, стали на якорь напротив поселка. Пыжика оставили на "Щелье". Приятная неожиданность: в магазине оказались сапоги 46-го размера.

- У меня таких еще в жизни не было, - взволнованно сказал Буторин, любуясь покупкой. - Один раз видел в мурманском магазине. Пока бегал на судно за, деньгами, их уже продали...

2

Снова мы у Полярного мыса. Все переменилось: припай распался, ледяные глыбы отошли от берега. Ветер южный, подняли паруса. Кругом как в сказке. Слева сплошной ледяной барьер, сморози высотой с трехэтажный дом, справа - песчаный берег, покрытый обсохшими льдинами. "Щелья" мчится по узкой полосе воды в слепящих лучах, с одной стороны нас обдает холодом, с другой-теплом. Перед каждым поворотом кажется - сейчас путь преградят льды... Без остановок шли всю Ночь, "Щелья" вылетела из ледяного туннеля в Хайпудырскую губу. Оглядываюсь: мрачный Медынский Заворот позади, прохода не видно, впечатление такое, будто льды, пропустив нас, навалились на берег. Море покрыто пеной, редкие плавучие льдины кружатся в мощных водоворотах. Обходим с юга мели, обозначенные на карте, и снова - на восток, "на-прямо" через губу. Когда в бинокль стал виден противоположный берег, встретили полосу сплошного льда. Причалили к айсбергу, стоящему на мели. Прилив гонит льды с севера на юг. Ширина ледяного потока - метров двести, дальше снова чистая вода.

- Подождем конца прилива, - сказал Буторин. - На полной воде льдины остановятся, разойдутся, мы их и проскочим.

Этот расчет не оправдался: льды неподвижны, но просвета нет.

Решили пробиваться, вышли на плавучий лед. Упираемся шестами в большую льдину, смотрю на узкую щель под ногами - медленно, по миллиметру она растет, полоска воды становится все шире. В просвет между льдинами втиснули нос "Щельи", Буторин завел мотор. Ледяные ладони неохотно расходятся. Снова беремся за шесты, отводим две массивные льдины, следом за ними проталкиваем вдоль бортов мелочь. Метр за метром зигзагами тащим "Щелью" вперед. Шесты, двухметровый кол, багор - все идет в дело. Поднатужились, сдвинули с места огромную льдину, глазам не верится - она весит десятки тонн. Примерно на полпути застряли: треугольная льдина, стиснутая двумя другими, не поддается. Острым углом она упирается в ледяную кромку. Наклоняюсь над водой, всматриваюсь. Толщина льдины больше метра, но держится она только верхней частью. Беру топор, начинаю долбить по углу льдины.

- Брось! Море не разрубишь! - кричит Буторин. - Придется ждать, когда льды разойдутся.

Он стоит на другой льдине, не видит, в чем дело. Освобожденная льдина сама начала разворачиваться, двумя шестами выпроваживаем ее за корму "Щельи" и нацеливаемся на другую. Великовата, но она на плаву, если давить на нее, стронется, а много ли для "Щельи" надо... Пробились!

Через полчаса встретили вторую полосу льда. С ходу - на штурм. Трудились с упоением. Казалось, что весна торопит нас, весело окатывая "Щелью" брызгами.

Снова мы на чистой воде, в бинокль на высоком мысу виден поселок Синькин Нос. Кое-где возвышаются сморози, но ледяных полос больше не видно.

Причалили в полдень. За сутки прошли сто двадцать километров, да каких! Пополнили запас бензина, я отправил телеграммы. Неплохо бы отдохнуть, но... Ветер дует с берега, льдов не видно. Километрах в двадцати - устье реки Коротаиха, там большой поселок, удобная стоянка. Не сговариваясь, молча отталкиваем "Щелью", нас словно несет на гребне какая-то волна.

Прошли мимо Коротаихи, Буторин даже головы не

повернул.

Полночь. Ветер утих. Подходим к Югорскому Шару За каменным островком видны мачты - полярная станция Белый Нос, через пятнадцать минут будем там, отдохнем. Вдруг сильный удар сотрясает "Щелью", корма подпрыгивает.

- Конец винту. - Буторин сверлит взглядом воду. - Садануло прямо по мозгам. Камни.

Веслами подгребаем к небольшой льдине, цепляюсь за нее багром.

__Неласково провожает нас Баренцево море, -

вздыхаю я. - Надо же, на последних метрах.

Буторин заводит мотор... Пошла "Щелья"! Винт выдержал.

На станции нам сказали, что Югорский Шар накануне еще был покрыт льдом. Отправляю "дальнейшее указание" сыну: "Подходим к Амдерме, вылетай, пошли телеграмму, мы тебя будем ждать". Ложусь на койку, закрываю глаза и вижу, как закручиваются, огибая темный мыс, водовороты.

На другой день осторожно выводим "Щелью" из уютной бухты, окруженной с трех сторон отвесными скалами, разворачиваем новую карту. По оранжевой глади пролива, как лебеди, скользят редкие льдины, воздух светится, глазам больно. И это Югорский Шар, один из самых трудных участков Северного морского пути, где ведущие извечный спор ветры двух морей, сталкиваясь, превращают день в ночь и заставляют трепетать корпуса океанских судов, а волны во время штормового танца со всех сторон валятся на палубу. "Щелья" будто на цыпочках пробежала по проливу из одного моря в другое.

3

Порт Амдерма еще вдали, до него было километров пять, когда начал барахлить мотор. Буторин и обрушивал на него двенадцатибалльную брань, и ласково называл голубчиком, ничего не помогало. Мотор останавливался каждые пять минут.

- Похоже, пробило прокладку. Или в баке грязь накопилась, давно не промывали. Заведу еще раз, если дойдем вон до того мыса, будем тянуть до Амдермы, не дойдем, причалим к берегу, займемся ремонтом.

До мыса дотянули. Так, рывками, приближались к порту. Я уже был здесь в 1952 году.

Задержался из-за непогоды. Тогда это был маленький поселок -два ряда невзрачных домиков, прижавшихся к берегу. Он запомнился мне из-за одной неожиданной встречи. Подъезжая на автомашине к гостинице, я увидел на дороге идущего навстречу Владимира

Солоухина, который работал здесь по командировке "Огонька". Недавно мы виделись в Москве и вот - снова встретились на краю земли.

Теперь Амдерму не узнать: стройные ряды причалов, подъемные краны, кварталы новых домов - город-порт, нынешняя Мангаэея.

-Дмитрий Андреевич, в Амдерме можно сменить бак. Хватит, помучились. Его не отмоешь, проржавел. И железяка в нем болтается, наверное, тоже ржавая. Попросим, сделают точно такой же. Набросаем чертеж.

Буторин с минуту раздумывал.

- Бак менять не будем. Надо выточить запасной вал. Попросить новый флаг. На порядочном судне должно быть два флага. И самое главное - карты. Наша годится только хтя обшей ориентировки.

- Что еще?

-Хорошо бы приемник отремонтировать. Все вроде. Там посмотрим.

Наша последняя карта - от Югорского Шара до Диксона-была почти бесполезной, не тот масштаб. В Архангельске мы не обратили на это внимания. Старенький транзисторный приемник сломался у нас в самом начале путешествия.

С трудом, но все же дотянули до Амдермы. В одиннадцать вечера 10 июля подошли к причалу. В диспетчерской нас ждал начальник порта Геннадий Федорович Юдин.

- Что мы сегодня можем для вас сделать? Не стесняйтесь.

Ответили, что хотим спать, ничего пока не надо.

- Вас искали, - сказал Юдин и продиктовал по телефону радиограмму в Северное пароходство: - "Щелья" в Амдерме, все в порядке".

На другой день мы получили целую груду писем и телеграмм. Из "Литературной газеты" сообщали, что поступило приветствие от Ивана Дмитриевича Папа-нина: "Завидую Буторнну и Скоро.чолову, атакующим Ледовитый океан. Сбросить бы с плеч десяток лет, попросился бы к ним на "Щелью", хоть матросом. Недавно исполнилось 30 лет. как мы с Федоровым, Ширшовым и Кренкелем высадились на лед у Северного полюса. И честное слово, я не мог бы пожелать себе лучшего подарка к этому юбилею, чем поход двух архангельских мореходов. Спасибо вам, милые друзья, Дмитрий Андреевич и Михаил Евгеньевич! Горячо обнимаю. Попутного вам ветра и шесть футов под килем!"

Мы отправили ответную телеграмму', попросили героя Арктики считать себя почетным членом экипажа "Щелью".

Во время нашей вынужденной стоянки в районе Ва-раыдея работники редакции, не получая от нас известий, забеспокоились, позвонили в Нарьян-Мар. Им ответил председатель окрисподкома депутат Верховного Совета СССР Николай Егорович Ледков: "Мне, уроженцу и жителю наших суровых и коварных мест, понятна ваша тревога, мы ее вполне разделяем и уже послали на поиски "Щелью" самолет "АН-2".

Окрыляющую радиограмму приедали нам участи"-ки советской Антарктической экспедиции из поселка Мирный.

"Литературная газета" просила выслать карту-схему нашего путешествия. Я набросал ее, показал Буторнну.

- Ну, раз нарисовал, посылай. Только в Манга-зею мы не пойдем.

- Как не пойдем? - оторопел я.

- Пересечем Ямал и повернем сразу на Диксон. -Ты что-то мудришь, Дмитрий Андреевич. Ничего не понимаю.

- Идти по Обской губе, потом по Тазовской, по реке Таз до Мангазен и обратно - это примерно тысяча километров. Столько же, сколько до Диксона. Понял'?

- Сколько бы ни было, надо идти в Мангазею.

- Нечего там делать.

- Как нечего делать? Выйдем на берег, снимем шапки, постоим. Дмитрий Андреевич, ты же сам...

- Я не сделаю ни одного глупого километра, - оборвал он меня.

- Ты же сам мне все уши прожужжал Мангазеей..

- Ладно, рано еще об этом толковать, до Обской губы далеко...

Пройти после Мангазеи до Диксона и там закончить путешествие предложил я еще в Архангельске. Буторин согласился. Мы рассуждали так: если дойдем до Оби, что нам стоит пройти до Енисея, он рядом. На Диксоне живут наши друзья, знакомые. Оттуда вернемся в Архангельск на попутном судне. "Щелью" погрузим на борт. Но сразу поворачивать на Диксон-с какой стати?

"Одумается, - решил я. - Так, блажь на него напала..."

Но это была не блажь. У нас часто спрашивали, куда мы держим путь, и Буторин иногда со смехом отвечал: "На Аляску!" или "К Берингову проливу!". Я думал, он шутит, но как выяснилось позднее, такой план у него был. При благоприятных условиях он намеревался направить "Щелью" по кратчайшему пути, не заходя в Мангазею, к мысу Дежнева.

Тревога в моей душе улеглась не скоро...

Над "Щельей" развевался новый флаг, но нужных нам карт в порту не оказалось. Работники механических мастерских отремонтировали мотор, выточили запасной вал. Приемник нам посоветовали выбросить за борт. В Амдерме мы простояли пять суток, отдохнули.

Начальник мастерских увлекался фотографией, взял мой аппарат, чтобы проявить пленку и поставить новую. Несколько кадров, сделанные им, выглядели удовлетворительно, я отправил их в "Литературную газету". Аппарат разобрали, но собрать не успели. Вместо него перед отходом мне вручили старенький аппарат "Смена", сказали, что начинающему фотографу лучше всего пользоваться им.

Начальнику порта Юдину, страстному охотнику, владельцу собачьей упряжки, мы подарили на прощанье ремни для упряжи из кожи морского зайца.

Туманным утром 16 июля "Щелья" покинула гостеприимный порт. Сотни полярников пришли на причал, чтобы проводить нас. Мой сын не прилетел - не пустила мать. Зачислили его почетным юнгой.

Часа два малым ходом мы шли в тумане, потом видимость улучшилась, подул попутный северо-западный ветер, подняли паруса. Мотор после ремонта работал нормально. Ночью увидели вдали на фоне зеленых холмов Кару, большой красивый поселок, стоящий на восточной границе Ненецкого национального округа. Подходим к Азии!

"Щелья" вдруг начала постукивать килем о песчаное дно, я по привычке нацелился на шест, но на этот раз обошлось, проскочили. В три часа ночи стали на якорь напротив поселка. Без остановки прошли 140 километров.

Кара - оседлая база ненецкого колхоза "Красный Октябрь". Колхоз богатый, в хозяйстве 13 тысяч оленей, на всю область славятся местные охотники, промышляющие песца и горностая. Узнав, что у нас не работает приемник, оленеводы подарили нам "Спидолу". Мы решили пересечь Байдарацкую губу и выйти к побережью полуострова Ямал в районе полярной станции Марре-Сале. По данным авиаразведки, губа была покрыта шестнбалльными льдами. Но что для нашей "Щельи" какие-то шесть баллов? Пустяки.

Когда начался отлив, мы, по нашим расчетам, пересекали невидимую границу между двумя частями света, Европой и Азией. В честь этого события решили бросить в море две бутылки с записками. "Щелью" окружали плавучие льдины, берегов не было видно.

В прежние времена моряки прибегали к "бутылочной почте". В трагические минуты кораблекрушений - до изобретения радио у них не было другой возможности сообщить людям о своей участи. До сих пор в морях и океанах, на побережьях находят бутылки, покрытые водорослями, тиной и раковинами, с потемневшими от времени прощальными письмами моряков. Во многих странах существуют специальные клубы собирателей морских бутылок, у некоторых любителей имеются очень интересные коллекции.

Как это ни кажется странным, в наше время к услугам "почты Нептуна" прибегают гораздо чаще, чем в прошлые века. Правда, это делается, как правило, с научными целями: таким способом изучают морские течения.

Вероятность нахождения выброшенных бутылок невелика, большинство их пропадает бесследно. Поэтому надежды на то, что когда-нибудь найдут наши бутылки, почти не было. Тексты записок были одинаковыми:

"Сегодня, 19-го июля 1967 года, в 13 часов, с борта парусно-моторного карбаса "Щелья" была брошена в Карское море бутылка с этой запиской. У нас все в порядке, мы находимся в Байдарацкой губе, в 15 милях от Карской губы. Идем в направлении на мыс Марре-Сале (полуостров Ямал), находимся примерно на границе между двумя континентами - Европой и Азией.

Интересно, куда ветры и течения занесут нашу записку?

"Щелья" вышла из Архангельска 14 мая этого года по маршруту Архангельск-Диксон. Экипаж - два человека: зверобой Д. А. Буторин и писатель М. Е. Скороходов. Ветер северо-восточный, два-три балла, ясно. Начало отлива.

Тому, кто найдет эту бутылку, привет от экипажа "Щельи". Просим сообщить об этом в редакцию архангельской областной газеты "Правда Севера". Д. Буторин, М. Скороходов".

Дмитрий Андреевич тщательно закупорил бутылки и привязал к ним небольшие металлические грузила, чтобы они меньше подвергались действию ветра (обычно в бутылки насыпают немного песку).

"Щелья" сделала очередной поворот. Подхвачен-ные отливом бутылки двинулись по узкому разводью на север через несколько минут мы потеряли их из виду.

Если когда-нибудь наша записка попадет в руки ребятишек, представляешь, какая будет для них радость? - сказал я и, вздохнув, добавил: - Один шанс из миллиона...

На горизонте показался берег Ямала. "Щелью" окружают льды, но мы приспособились к ним, лишь изредка приходится выключать мотор, расчищать дорогу. Вечером подошли к Марре-Сале. Начальник станции Василий Петрович Бучин, проработавший в Арктике около 30 лет, не сразу поверил, что мы только что форсировали Байдарацкую губу. Если смотреть с берега, во льдах не видно никакого просвета, сплошные мощные сморози. Но "Щелья" не с неба же свалилась? Бунин развел руками.

Ямал в переводе означает "край земли". Работники станции показали нам поросшие белыми ромашками остатки окопов на берегу - во время гражданской войны здесь шли бои.

В Марре-Сале мы запасались длинными досками для предстоящего волока, Михаил Гордеев и его жена Инна помогали нам как могли. А их сын Валерий стал почетным юнгой "Щельи".

Рано утром 22 июля подошли к фактории, расположенной в устье реки Морды-Яхи (Мутная река). Чистенький, аккуратный дом на берегу небольшого озера, кругом-цветущие холмы.

Живут на этом полярном хуторе два человека: начальник фактории Николай Бондарь и его жена. Отсюда нам идти вверх по реке в глубь Ямала. Подробной карты полуострова у нас нет. Начальник фактории сказал, что древним водным путем никто не пользуется, оленьих стад мы не встретим.

На нашей морской карте путь через Ямал выглядит просто: вверх по одной реке и вниз по другой, обе они вытекают из одного озера. Но мы знаем, что встретим волок и мели, цепь озер, в том числе одно с невеселым названием Луци-Хамо-То. В переводе это означает "Озеро, где погибли русские".

Глава пятая

1

В 1601 году, в год основания Мангазеи, группа торговых и промышленных людей из Холмогор на четырех кочах отправилась в далекий путь на реку Таз. Дойдя до Печоры, они остановились на зимовку и в следующую навигацию достигли Мангазеи. Со слов пииежанина Левки Шубина был составлен отчет об этом походе:

"...Пошли они, Левка с товарыщи, собрався, на четырех кочах, с Холмогор в Мангазею, человек с сорок, и шли от Холмогор Двиною вниз до урочища до Березовского устья день, а от Березовского устья боьшим морем окияном подле берег и через губу пособным морем с западу на восток по левой стороне берегу, влеве море, а вправе земля, и шли до устья Печоры реки, а в Мангазею того лета не пошли, для того что опоздали; шли до устья Печоры реки мешкотно, потому что были ветры встрешные и льды великие; а как живут пособ-ные ветры, а встречного ветру и льдов не живет, и от

Березовского устья поспевают парусным ходом до устья Печоры реки ден в десять; от устья Печоры реки шли вверх по реке Печоре до Пустоозера парусным походьем два дни и в Пустоозери зимовали. А во 110 году (1602) из Пустоозера о Петрове дни пошли в Ман-газею, на четырех кочах. А вышел на устье Печоры реки, и пошли в Мангазею большим же морем окияном на урочище на Югорский Шар, и бежали парусом до Югорского Шару два дни да две ночи, а шли на-прямо большим морем, переимаяся через губы морские, а на губах местами глубоко, а в иных местах мелко в сажень, а инде и меньше, а в иных местах и суды ставают.

А Югорский Шар остров великой, каменной, местами тундра, а местами камень голой, а леса никакого нет, называют тот остров Вайгачь, а около его русские люди в Мангазею не ходят, потому что отошел далеко в море, да и льды великие стоят; а подле Югорского Шару подле остров Вайгачь ходу гребью день, проезд из моря окияна в урочище в Нярзомское море, а тот проезд промеж берегов, а по берегу лежит грядою камень, а поперек проезду верст с пять, а инде и менши, а проезд местами глубоко, а инде мелко; а на острову Вайгаче место пустое, людей нет. А от Югорского Шару Нярзомским морем через Карскую губу резвого ходу до устья Мутной реки день да ночь. А как займут льды большие, ино обходят около льдов парусом и гребью недель с шесть, а иногда и обойти льдов немочно, и от тех мест ворочаютца назад в Пу-стоозеро. А Мутная река устьем пала в Нярзомское море с полуденные стороны, а река Мутная невелика, через мошно перебросить каменем, а река мелка, в грузу кочи не проходят; а дожидаютца с моря прибыльные волны; а грузу у них было в кочах четвертей по сту и больше, в четыре пуда четверть, и тою Мутною рекою шли в кочах прибыльною водою, тянулись бечевою двадцать ден и дошли до озер, из коих вышла Мутная река; а вышла Мутная река из трех озер невеликих, по смете версты по две озеры; вверх по Мутной реке по обе стороны пустое место, тундра, и ростет мелкой лес в вышину с четверть аршина и с пол-аршина, а зовут тот лес ярник, а иного лесу никакого нет, и дрова они завозят с собою на кочах, сбирая наносный лес по берегу, что выносит в море сверху Печоры реки и из иных рек; а по обе стороны Мутной реки временем кочюет самоядь Карачея и иные роды, а дают та самоядь ясак в Пустоозеро. И дошед они до озера, до вершины Мутной реки, учали меж озерцами волочить запасы в павозках, а в павозок клали четвертей по десяти и больши, в четыре пуда четверть, а провалили павозки от озера до озера паточинами, тянули по воде бродячи, один павозок тянут два человека, а те между озерцами паточины тож в дву местах от озера до озера по версте и меньши, а кочи тянули конаты после запасов порозжие по тем паточинам всеми людьми; а от третьего озера шли на волок до большого озера, из которого вышла Зеленая река, а сухого волоку от озера до озера с полверсты и больши, а место ровное, земля песчана, и тем волоком запасы носили на себе на плечах и павозки волочили конаты, а кочи тянули через волок конатами же, делаючи вороты для того, что людей было мало, а носили через волок запасы и павозки волочили и кочи тянули ден с пять. А большое озеро, из которого идет Зеленая река, в длину по смете верст с десять, а поперек версты с три и далыши; и шли они по тому озеру в длину от сухого волоку до Зеленой реки с половину дни, а Зеленая река пошла из того озера с западу и пала устьем в губу, а иные называют Обью рекою... А пришли они в Мангазею перед Покровом; а воеводы были в Мангазее князь Василий Мосальский да Савлук Пушкин".

Как видно из рассказа, наиболее тяжелые льды поморы встречали обычно в Карском (Нярзомском) море, в Байдарацкой губе, на переход от Югорского Шара до устья реки Мутной уходило до шести недель, а иногда кочи были вынуждены поворачивать обратно. Мы прошли этот участок без особых хлопот. Наиболее трудоемким, сложным был путь через Ямал. Сорок человек на четырех кочах потратили на этот переход больше месяца.

Итак, Мутная река вытекает из трех невеликих озер, соединенных мелкими протоками. Из озера в озеро поморы волочили грузы на павозках, речных лодках, а облегченные кочи перетаскивали с помощью канатов всей ватагой. У нас тоже есть павозок - "Щельянка". Дальше-сухой волок между двумя озерами. Расстояние примерно полверсты. Поморы преодолели его за пять дней. Там придется туго, ведь нас двое.

- Проще, конечно, пройти проливом Малыгина. Мы бы обогнули Ямал за несколько дней, сказал Буто-рин. - Похоже, льдов там сейчас нет.

Поморы предпочитали пересекать Ямал, а не обходить его главным образом из-за сильных встречных течений, ветров. По-видимому, попытки пройти проливом часто оканчивались неудачей. Мы решили не уклоняться от главного "мангазейского хода".

Начальник фактории подарил нам "План площадки по учету промысловых животных в районе Морды-Яха" - подробную карту, пользуясь которой мы спокойно могли пройти километров сорок, и самодельную карту Ямала, предупредив, что верить ей нельзя, много путаницы. У него была еще одна карта полуострова, вроде нашей, мы сняли с нее копию на кальку.

- Четыре карты, а такой, какая нужна, нет,-сказал Буторин.

- Смотри, Дмитрий Андреевич, на одной на месте волока указана протока. Может быть, за три с половиной века эти озера, Ней-То и Ямбу-То, тоже соединились?

- На месте проверим. Вряд ли.

Маленького озера Луци-Хамо-То на наших картах не было. Оно находилось, как я вычитал в одной "отписке", примерно посредине волока между большими озерами.

Ней-То в переводе - Налимье озеро, Ямбу-То - Длинное (поморы называли его Зеленым).

Мы осмотрели склады фактории, где хранилось множество всяких продовольственных и промышленных товаров. Рядом с паницами-итальянские и японские женские кофточки. Была даже вьетнамская водка.

- Можно купить что-нибудь?-спросил я.

- Пожалуйста! - Бондарь сделал широкий жест. Я купил японскую кофту в подарок Манефе Ивановне.

- На Манефу сорок рублей, -добродушно усмехнулся Буторин.

- Кто сшил алые паруса? Вот вам, скажу, Манефа Ивановна, в благодарность заповедная кофта, заморская, пусть ахнет.

2

Мы отправились в путь под вечер 23 июля. Мутная- очень извилистая река. Она петляет среди зеленых холмов, вода в ней в самом деле мутная, молочно-серого цвета. Течение сильное, продвигаемся медленно, на каждом изгибе переходим от одного берега к другому, иначе "Щелья" окажется на мели.

Все больше встречаем линных гусей. Их тысячи. Летать они не могут, но довольно быстро передвигаются по воде, работая, как веслами, короткими, лишенными махового оперения крыльями. Спасаясь от "Щельи", лезут и на берег, прячутся в ивовом кустарнике, некоторые замирают на обрыве, прижавшись к кочкам. Попадаются гуси и с выводками. Родители, завидев нас, тяжело поднимаются, делают большой круг и снова садятся, собирая малышей. Эти гуси в отличие от холостяков будут линять позднее.

В устье реки замечаем пару уток.

- Особенная порода, - говорит Буторин, - мясо очень вкусное. Стреляй самца.

Беру красноголового самца на мушку. Выстрел-обе утки, раскинув крылья, по течению плывут к "Щелье". -Учись, Дмитрий Андреевич! Буторин смеется:

- Целимся в одну, убиваем две. Эти утки породы "свизь". В детстве я специально на них охотился - моя бабушка все просила: "Ты бы, внучек, принес уточку свизь, хорошо бы ее съись".

Я не охотник, за всю жизнь брал в руки ружье несколько раз и от удачных выстрелов не испытывал никакой радости. Охота ради охоты, по-моему, жестокая забава. Человеку дано природой высшее право убивать птиц и животных, но нельзя злоупотреблять этим правом. Подсчитано, что за последнюю тысячу лет на Земле полностью уничтожено более ста видов млекопитающих. Под угрозой полного истребления - белый медведь, синий кит, аргентинский олень, дымчатый леопард и многие другие животные, украшающие земной шар, десятки видов птиц, в том числе и лебедь. И пусть как угодно возмущаются охотники-любители, но я убежден, что время их кончилось. Они должны быть обезоружены -чем скорее, тем лучше.

Сухая, жаркая погода. Уровень воды в Мутной падает.

Время от времени мы выходим на берег, поднимаемся на возвышенности. На десятки километров - никаких признаков жилья. Только на третьи сутки, днем 26 июля, увидели вдали два чума. "Щелья" приближалась к ним, как пьяная, зигзагами. Подошли в полночь. Стоящие на пригорке, вписанные в розовое небо чумы кажутся мне сказочными княжескими шатрами. У берегов поставлены сети, в одной из них, у верхнего подбора, ворочается крупная рыба. Ложимся спать.

Утром через заросли кустарника идем к чумам, до них с километр. На лужайке две ненки сшивают оленьи шкуры. На приветствие не ответили, глянули мельком и снова занялись своим делом. Между чумами на шестах вялится рыба, узкие полоски янтарного мяса висят гирляндами.

-А вот и хозяин! - обрадовался Буторин, увидев пожилого ненца, вышедшего из чума. - Здравствуй, кто у вас хорошо говорит по-русски?

Ненец молча пожимает руки. Смотрит мимо нас лицо бесстрастное, как тундра.

__Мы хотели спросить, далеко ли до озера Ней-То, -.

говорю я, прерывая неловкое молчание. - Идем туда по реке на катере.

Из чума вышел мальчик лет десяти, в пимах и малице, ясноглазый, серьезный, и дело пошло на лад. Зовут его Коля Окотеттэ, перешел в четвертый класс. До озера далеко, они с отцом там не бывали.

Подошел старик ненец, тоже в малице, поздоровался, с минуту послушал наш разговор и, махнув руками - хватит, мол, болтать, - сказал два слова, которые знает каждый житель тундры:

- Чай пить!..

Располагаемся на шкурах, едим соленую и вареную рыбу, пьем из чашек душистый чай с сухарями. Показываю старику карту, прошу начертить на обороте, как расположены озера на нашем пути. Он, видимо, знает эти места, уверенно начертил три озера, соединил протоками.

- Ней-То! - громко сказал он, обведя их пальцем. Правее нарисовал еще одно большое озеро. - Ямбу-То! - Между ними поместил маленькое озеро.-Луци-хамо-То!

Картина проясняется. По его словам, расстояние между озерами Ней-То и Ямбу-то небольшое. Приглашаем рыбаков на "Щелью". Коля говорит, что они приедут на лодках.

Разводим костер на берегу, готовим обед. Рыбаки прибыли на двух узких лодочках, перебрали сети. Улов хорош-крупные, похожие на поросят щокуры, муксуны, несколько щук и налимов. А сети так себе, старые, дырявые, без режи, в наших европейских реках такими за лето на уху не поймаешь.

Гости с удовольствием едят наш суп. Калорий в нем тьма: в небольшом ведре сварили трех гусей. Бульон получился чересчур крепким, жирным, приторным, он был почти черного цвета, но с помощью вермишели, картошки, лука, лаврового листа и перца я его облагородил и для верности разбавил кипятком.

Прощаясь, мы подарили Коле несколько банок сгущенного молока, а рыбаки нам-двух щокуров, килограмма по три каждый.

-До свиданья!

--Лакомбой!..

Чумы скрылись за холмами, но поздно ночью мы снова увидели их. По прямой ушли недалеко. Ну и речка!

Остановились у подножия горы, усыпанной цветами. На вершине видны нарты, груда оленьих рогов. Это старинное ненецкое захоронение, мы их уже встречали не раз. Я взял бинокль и поднялся по крутому склону, по пути набрал букет незабудок для "Щельи".

Озера не видно, тундра пустынна и светла. Обошел могилу кругом. В груде переплетенных белесых рогов установлены два идола, вытесанные из дерева. С одной стороны - обрыв, видны древние слои оленьих рогов, спрессованные временем.

Подумал, не взять ли одного идола на память, но решил, что это было бы кощунством. Кто здесь похоронен - глава рода, великий воин, шаман?.. Постоял над вечным покоем, положил между идолами незабудки.

Когда я вернулся, Буторин укладывался спать.

- Ненцам полезнее жить в чумах и кочевать по тундре круглый год, - убежденно сказал он. - Видел, какие дети в чумах? Крепкие, свежие, щеки как спелая морошка.

- Детям надо учиться, без баз оседлости не обойтись, - ответил я.

Но доля правды в рассуждениях Буторина есть. Некоторые ненцы живут в домах, а обед готовят в чуме, говорят, вкуснее. Разве не так? Приготовьте уху на костре и на кухне, сравните. А уха, которую подают в столовых и ресторанах, на самом деле не уха, а горячая вода, пахнущая рыбой. Ненецкие ребятишки иногда в начале весны, после полярной ночи, убегают из поселков в тундру, к родителям-оленеводам...

Я думаю о Коле Окотеттэ. Юный переводчик нас выручил. Если бы не он, пришлось бы нам объясняться с рыбаками при помощи мимики и жестов. Словно какая-то сила отбросила бы нас в доисторическую эпоху.

3

Озеро Ней-То открылось неожиданно за высоким угором, величаво-раздольное, с обрывистыми пятнистыми берегами, уходящее за горизонт.

Мы остановились в омуте за песчаным мысом у самого истока Мутной реки. Измеряя глубину у берега, Буторин опустил в воду шест, и он заходил у него в руках, вокруг заплескалась рыба.

-Смотри, как тычутся!-рассмеялся Буторин.-Сила!

Здесь побывала какая-то экспедиция: на площадке, метрах в десяти от берега, были разбросаны пустые ящики, деревянные брусья, доски, консервные банки, батареи от рации, мотки проволоки, металлические стержни, лопата, кирка, брезентовые рукавицы и другое барахло. На шесте, воткнутом в песок, был укреплен термометр, он показывал 26 градусов тепла. Мы обошли площадку. По обрывкам газет, остаткам костра мы определили, что эта экспедиция работала летом прошлого года. С тех пор на мысу никто не был: местные жители подобрали бы доски, брусья, ящики - это дефицитный материал в здешних местах, на берегах Мутной реки мы не видели ни одной щепки.

- Кинем невод, - предложил Буторин. - Любопытно, что тут за рыба.

Мы выволокли на песок с полтонны налимов. Самые крупные-килограммов по шесть.

Пыжик подошел с опаской, посмотрел на усатых чудовищ и угрожающе залаял. Одного налима - в сторону, для ухи, остальных - обратно в омут.

Я поднялся с биноклем на обрыв, осмотрелся. Озеро как на ладони. Оно почти круглое, противоположный берег низменный, там должна быть протока, но ее не видно.

Пока варилась уха, Буторин вытесал памятный знак, приготовился вырезать ножом надпись.

- Что напишем?

- "Щелья", Архангельск, дата, - предложил я. -Не совсем понятно, - ответил он и вырезал: "Щелья" из Архангельска на ост. 28-го июля 1967 г.".

Прибив к основанию знака поперечную перекладину, мы вкопали его в землю на вершине небольшого холма, усеянного белыми ромашками и незабудками, напротив истока Морды-Яхи - Мутной реки.

Проверив, прочно ли стоит знак, Буторин усмехнулся.

- Лет сто простоит, нам больше не надо...

Поужинали, досыта накормили Пыжика жирной налимьей печенью и, пользуясь попутным ветерком, под парусами прошли в дальний конец озера. Метрах в пятидесяти от берега "Щелья" уперлась в песчаную мель. Выручила "Щельянка" - перевалили на нее часть груза, продвинулись немного на шестах, потом сошли в воду и, взявшись за уключины, потащили "Щелью" волоком. Всю ночь и следующий день маялись на отмелях, потеряли им счет. Стали на якорь в восточной части третьего озера.

"Щелья" постукивает килем по песчаному дну, к берегу не подойти. Где-то здесь должен быть волок. Озеро Ямбу-То не видно. Буторин отправился на разведку, вернулся часа через два.

- Тухта, Михаил, - сказал он угрюмо. - Волок здесь, чуть правее. Видишь, полоса травы на обрыве? Это и есть зеленая улица для нашей "Щельи". Ямбу-То рядом, с обрыва его не видно. Старик, в общем, нарисовал все правильно. Посредине волока-маленькое озеро, глубокое. На берегу ржавая лебедка, один старый кол на мысу, больше никаких следов.

Главное, поднять "Щелью" на этот обрыв, дальше ровное место, небольшой уклон. Весь волок примерно - полкилометра...

Смотрю на "зеленую улицу". Почему-то я думал, что волок - непременно низменное, ровное, удобное для перетаскивания больших и малых судов место. Высота обрыва метров семь, наклон градусов сорок. "Щелья" без груза весит около тонны. Поморские кочи были потяжелее. Но нас двое, а в каждой ватаге было не меньше сорока человек.

Подбирались, наверно, детинушки один к одному, могли одолеть и не такую горку.

На нашей самодельной карте озера Ней-То и Ямбу-То соединены протокой. Слева в бинокль видны в двух местах лощины - может быть, за триста с лишним лет вода размыла перешеек?

- Перегоним туда "Щелью", - предложил Буторин. - Проверим, это недолго. Станем на якорь между лощинами. Один пойдет направо, другой налево. Убедимся, что прохода нет, вернемся сюда. Чтобы не думать.

- Ложись, Дмитрий Андреевич, отдыхай. Скорее всего прохода там нет, не стоит бензин жечь понапрасну, пять километров туда, пять обратно. Проверить, конечно, надо, я схожу один, прогуляюсь по берегу-

Увидев Ямбу-То, я не мог отвести глаз. Как лунатик медленно подошел к отвесному обрыву. Вода в озере была прозрачной, нежно-зеленого цвета. Небольшие волны, играя бликами, гонялись друг за дружкой, выскакивали на берег и, отряхнув брызги, плюхались обратно. Вдали над горизонтом дрожала солнечная пыль. От озера веяло вечной юностью, хотя с трех сторон его окружали суровые, темные берега, изрезанные трещинами, в которых белел снег. О первозданная дикость, ненаглядная нетронутая краса мира, ничто тебя не заменит! Я выгреб из карманов мелочь, смеясь, подбросил монеты на ладони и швырнул их в озеро - на счастье. В этой зеленой сказке не хватало только "Щельи".

По прибрежной полосе, как по тротуару, я прошел до первой лощины, потом до второй - прохода для "Щельи" из одного озера в другое не было. Поднялся на угор, закурил. Пыжик набегался, растянулся на траве, выразительно посматривая на меня, не пора ли, мол, обратно. Даже не стал преследовать орла, который поднялся невдалеке, лениво взмахивая широкими, как полотенца, крыльями.

Полночь. Диск солнца коснулся горизонта, и по темно-зеленой тундре, как по воде, заструилась золотая дорожка. В такую ночь нельзя кричать, стрелять, шуметь.

- Пойдем, Пыжик...

Мы возвращались другим путем - по краю обрыва. Пыжик убегал вперед, но с оглядкой, из виду не терялся. Я шел не спеша по солнечной бугристой равнине, обходя островки колокольчиков. Наклоненные ветром в одну сторону, они трепетали на тонких стебельках, и по тундре разливался легкий фиолетовый звон.

Утром Буторин спросил меня, указывая на обрыв:

- Ну как, Евгеньевич, страшно?

- Глаза страшатся, руки делают, - ответил я. - Не возвращаться же обратно.

-Тогда поднимай якорь. Врежем сейчас "Щелью" полным ходом в песок и начнем разгрузку.

Когда "Щелья" врезалась в прибрежную отмель, мы сошли в воду, в несколько приемов переправили все свое имущество на берег. Прошлись из конца в конец по волоку, наметили "точки опоры" для основного подъемного сооружения-ворота.

На основание мачты надели небольшую деревянную бочку, в крышке и днище которой проделали круглые отверстия. Вкопали мачту, не снимая флага, в землю на вершине угора, укрепили растяжками на трех якорях. К носу "Щельи" привязали длинную веревку, конец с петлей обернули вокруг бочки.

Просунули в петлю конец длинного шеста-ворот был готов.

- Приспособим два блока, - сказал Буторин, утрамбовав землю вокруг мачты. - Мотор пока снимать не будем, возни много, попробуем так. Если не пойдет, установим дополнительно два трехшкивных блока на стальных тросах. У нас в запасе страшная сила.

Обнаружилось, что катков только два. Совсем упустили из виду, хотя была возможность запастись ими на фактории или в Марре-Сале. Почесав затылок, Буторин нашел выход: взял толстые двухметровые доски, посередине приколотил гвоздями с обеих сторон брусья, грани обтесал топором, изготовил таким образом еще два катка, правда не круглых, а восьмигранных. Решили, что в крайнем случае разрежем на катки мачту. Пока он занимался этой филигранной работой, я выкопал большую яму для "мертвяка" - толстой доски, от которой на поверхность выходили стальные тросы. К ним прикрепили блок. Основная нагрузка ляжет на этот "мертвяк".

Целый день я занимался земляными работами, стер с лица волока все неровности, бугры, завалил дерном и песком все ямы, топкие места, срыл целый холм возле мачты. Буторин за это время приготовил все необходимое оснащение для ворота.

К обрыву подтянули "Щелью" без блоков, напрямую. Я ходил по кругу, наваливаясь грудью на рычаг,

Буторин подкладывал под киль доски и катки. Потихоньку, со скрипом "Щелья" проползла по мелководью уперлась носом в обрыв. Трудились до полуночи, но главное было впереди.

Наш обед был основательным: свежесоленый що-кур на закуску, ведерко супа, пара гусей, пшенная каша с сапом, которую Буторин пренебрежительно назвал "детской пищей", чай с галетами и сухарями.

Рано утром мы приспособили блоки, вытянули "Щелью" из воды и устроили ей баню: часа полтора чистили, мыли. День выдался жаркий, безветренный, налетело комарье. На фактории мы запаслись накомарниками, я напялил шляпку с черной вуалью и стал, наверно, похож на блоковскую незнакомку. Буторину накомарник не понравился, он заменил его скромненьким ситцевым платком. К сожалению, мой фотоаппарат вышел из строя, оборвалась пленка. Прежде чем поднимать "Щелью" дальше, Буторин соорудил еще одно приспособление -"штопор", треугольник из досок, привязанный к корме. Это на случай, если веревка оборвется, "штопор" удержит "Щелью" на месте, не даст ей свалиться обратно в озеро. На самом трудном участке подъема переломился пополам сначала один каток, самый лучший, круглый и толстый, потом второй, граненый, дважды обрывалась веревка. Но все обошлось. Обломки катков тоже пошли в дело, Буторин подкладывал их под полозья, набитые на днище по обе стороны от киля, и, переваливаясь с боку на бок, "Щелья" медленно, с остановками карабкалась на обрыв. Шест гнулся, скрипел, вот-вот мог переломиться, я приспособил весло, сделал рычаг двойным.

К вечеру "Щелья" выползла на верхнюю площадку. Мы перенесли мачту на берег маленького озера Луци-Хамо-То и вкопали ее там. Туда же переместился лагерь, который выглядел очень живописно: вокруг палатки-ящики, чемоданы, узлы, бидоны, разноцветные канистры, паруса, груды брезента, винтовки, рыболовные снасти, "Щельянка", ведра, посуда и другое нехитрое добро. Не верилось, что все это помещается на "Щелью".

От маленького "Озера, где погибли русские" к Ямбу-То тянулся узкий заливчик, который упирался в неширокую перемычку из зыбкого грунта. Когда-то здесь, посередине волока, разыгралась трагедия. Что могло произойти? Скорее всего поморы зазимовали здесь и в полярную ночь погибли от голода, холода и цинги. Или мореходов схватили стражники и казнили их "злыми смертями" согласно царскому указу?

Во время роскошного ужина Буторин предложил:

- Давай дадим зарок не ложиться спать, пока не упрется "Щелья" в бочонок? Теперь дело пойдет веселее - под уклон, без блоков. Подтащим к этому озерку, завтра протолкаемся к перемычке, еще раз перенесем мачту...

-Конечно, после волока отоспимся,-согласился я.

Вооружившись лопатой, я выровнял путь для "Ще-льи", Буторин уложил деревянные рельсы, приготовил катки. Провозились опять до полуночи, но зарок исполнили.

На другой день мы быстро переправили "Щелью" через маленькое озеро. Перекочевали на берег Ямбу-То, вкопали мачту на мысу, в стороне от перемычки.

веревка протянулась наискось. Больше половины круга мне приходилось делать по воде. Особенно трудно было влезать на обрыв-рычаг норовил столкнуть меня обратно в озеро. Еще раз оборвалась веревка. Последний круг, и "Щелья", продавив килем перемычку, скользнула в желанное озеро. Мы одолели волок за двое с половиной суток, в два раза быстрее древних поморов. На прощанье я прошелся по нему от начала до конца. Совсем другая картина - ровная дорожка, хоть заливай асфальтом.

Над озером засверкали молнии, хлынул дождь. Мы укрыли парусами и брезентом вещи, забрались в пустую каюту и под раскаты грома торжественно выпили по сто граммов разведенного спирта, который берегли специально для этого праздника.

Когда дождь прекратился, в первую очередь установили мачту на место, потом погрузили все имущество, заправили бензином бак, опробовали мотор. Было четыре часа утра. По плану мы должны были отоспаться. Я переоделся и повалился на койку, но услышал голос Буторина:

- Евгеньич! Глянь, какая поветерь, что будем делать?

Я вылез из каюты. Ничего себе поветерь (это слово означает попутный ветер) - баллов десять, озеро побелело от иены.

Сон как рукой сняло, завели мотор, подняли паруса, и "Щелья" понеслась как одержимая. При перемене галса передний парус так рвануло, что бушприт не выдержал, обломился. Буторин передал мне руль, схватил топор, с кошачьей ловкостью пробрался по борту на нос и быстро навел порядок. Бушприт стал короче, но надежнее.

"Щелья" с такой скоростью еще не ходила, словно рада была, что вырвалась на простор. Но снасть, которая выдерживала морские штормы, снова подкачала: как спичка, переломилась рея прямого паруса.

- Заменим веслом, - спокойно сказал Буторин. Он приспособил весло вместо реи, снова вздернул

парус.

Юго-восточная часть озера была отгорожена сплошным белопенным валом - это мель.

- Станем на якорь, переждем, - устало сказал Буторин.

Проснулись-дождь, ветер. Лежа на койке, по одному разгибаю скрюченные пальцы. У Буторина разболелось плечо, волок сказывается. Где начало реки Зеленой, мы знаем лишь приблизительно. Подняли парус, пошли вдоль берега и вскоре увидели протоку. Буторин решил произвести разведку на "Щельянке". Вернулся, махнул рукой:

-Течения нет...

Забраковали еще две протоки - они вели в небольшие озера.

На северо-востоке берега не видно, может быть, река там?

Снова мусолим карты - нет, судя по всему, таинственный исток здесь. Из очередной разведки Буторин вернулся с хорошей вестью: протока с течением, наверняка Зеленая.

До поздней ночи мы проталкивали "Щелью" по мелководью между бесчисленными островками. За двенад-

цать часов продвинулись километра на два, вымокли с головы до ног. Встретили небольшое озеро, на дне - зыбучий песок, до глубокого места метров десять.

-Может быть, это не Зеленая?-засомневался я. - Песку больше, чем воды.

-Двух стоков в таких озерах обычно не бывает, - успокоил меня Буторин. - Отдохнем, а завтра посмотрим. Установим на том берегу ворот и дернем, недолго...

Обошлись без ворота. В Зеленую влилась безымянная речка, и она "исправилась".

4

В полночь на стоянке я включил "Спидолу", которой мы в последнее время почти не пользовались, не до нее было. В Москве сейчас-десять вечера. Последние известия.., Сегодня в выпуске... Судьба двух полярных путешественников не известна...

"Это, наверно, про нас", - подумал я и разбудил Буторина.

В эту ночь мы долго не могли заснуть. Будут волноваться миллионы людей-по радио объявили, что "Ще-лья" пропала, поиски ведет полярная авиация. А с нами ничего не случилось, даже неловко. Чувствую тревожный, пристальный взгляд Родины, над нами словно мелькнуло ее алое крыло.

Буторин ворочается с боку на бок, ворчит:

- "Щелья" пропала... Мои старухи слезами обольются. Кто это придумал-пропала? Почему так объявили?

-Не в том смысле, как ты думаешь,-отозвался я. - Долго нет от нас известий, забеспокоились, ищут.

- Смысл один, - стоял на своем Буторин. - Пропали -значит, пропали.

- Не пропадем, Дмитрий Андреевич, давай спать...

Над зеленой рекой струился утренний туман. Удивительная, особая ямальская тишина-от моря до моря. Выходим на берег, я отцепляю якорь, Буторин отталкивает ногой корму от берега. "Щелья" медленно разворачивается.

- Распустила свой подол, - осуждающе говорит Буторин. - Толстуха.

Я отталкиваюсь веслом от берега, нас тащит течением.

Бензина осталось мало, Буторин решил использовать более экономичный подвесной мотор, но не смог завести.

- Повреждена трубка карбюратора, - сказал он, укладывая мотор на место. - Не уберегли. Сколько раз переваливали со "Щельи" на "Щельянку" и обратно. Надеялись мы на тебя, везли от самого Архангельска, а ты нас подвел. Вот швырну за борт.

-Обойдемся, Дмитрий Андреевич. До Обской губы километров двадцать, пустяки. Паруса, весла, течение -двигателей хватит. Можно и бечевой.

- Кончится бензин, лучше всего буксировать "Щелью" на "Щельянке". За маленькой лодкой она легче пойдет. Видел, как на реках перевозят сено?

Огибаем очередной мыс, опять поворот на сто восемьдесят градусов. "Щелья" ткнулась носом в левый берег, река слишком узкая. "Щелья" прижимается бортом к обрыву. Беру шест, прохожу на нос, отвожу его от

берега. Течение разворачивает "Щелью", корма упирается в прибрежный кустарник. Буторин берет весло, отталкиваемся. "Щелья" пошла куда надо - вниз по течению. Все это мы проделали быстро, не включая мотора.

- Вальс! - говорю я. - Ну и "Щелья"...

Снова поворот. В воду скатываются комья земли, я поднимаю голову и прямо перед собой метрах в пяти вижу грязно-бурого песца. Карабкаясь на обрыв, он замер на мгновение, оглянулся, смотрит на меня.

-Дмитрий Андреевич!-я толкаю локтем Бутори-на в бок.

Он поворачивается. Наш Пыжик уже на берегу, мы и не заметили, как он катапультировался. Началась погоня, через несколько секунд и песец, и Пыжик скрылись за холмом.

Вскоре слышим его встревоженный лай, он становится все глуше. Обычная история: заметив вдали "Щелью", он мчится параллельно ей - в обратную сторону. Река так петляет, что сориентироваться трудно. Делать нечего, причаливаем. Иду напрямик через кустарник, зову Пыжика. Ветерок в мою сторону, поэтому он не слышит. Поднимаюсь на холмик, вижу речку - приток Зеленой. Пыжик не любит соваться в воду, неужели придется обходить? Высматриваю его в бинокль - не видно. Злюсь, кричу - не отзывается.

Наконец увидел. Он заметил меня, мчится во весь дух, в ивовом кустарнике мелькает его темная спина. Не останавливаясь, кидается в воду. Иду к "Щелье", он догоняет меня, кружится, танцует, путается под ногами. Злость проходит, ласково треплю его по загривку.

Буторин расположился на берегу, промывает бак. Пыжик плюхается на корму, поворачивается на бок, вытягивает лапы.

Пыжик лежит как колода, намаялся, дрыхнет.

Река неожиданно разделилась на два примерно одинаковых рукава. Справа видна перекрывающая русло сеть, выгнутая течением. Буторин без колебаний повернул туда. Экономим бензин - некоторые плесы проходим под парусами с выключенным мотором.

"Щелья" опять на мели-не угадали, пошли не той протокой. Залезаем в воду, беремся за уключины, медленно тащимся против течения. Прохожу на нос, беру тяжелый шестиметровый шест, отталкиваюсь. Шест вязнет в иле, с трудом вытягиваю его, чтобы оттолкнуться с другого борта. Буторин упирается руками в корму.

Работаем молча, так или иначе одно за другим проходим речные колена. Вышли в озеро, которое не обозначено ни на одной из наших карт. Протоку обнаружили быстро, убрали паруса. Выливаю воду из сапог, переобуваюсь.

- Евгеньич, гляди!

В стороне пролетел самолет с красной продольной полосой на фюзеляже-полярная авиация. Буторин выбежал на бугор... Не заметили.

- Только паруса свернули. Наверняка бы обратили внимание.

- Такой корабль не разглядели, - смеюсь я.

Река стала намного уже, до берегов можно дотянуться веслом, они подступают все ближе. У меня появляется смутное нехорошее предчувствие.

"Попали не в ту протоку,-подумал я. - Придется возвращаться на озеро".

Так и есть - впереди тупик. Вода затерялась, исчезла в высокой траве.

- Что такое? - изумился Буторин. - Куда девалась река?

Выходим на берег, осматриваемся - кругом болото. Вернулись на озеро-второй протоки не видно. Значит, ошиблись там, где река разделилась на два рукава.

-И самолет пролегал над тем руслом, - говорю я. - Потому нас и не заметили.

Полдня потеряли даром. Это пустяки, но бензин жалко.

Впереди показалась знакомая сеть. Она была теперь выгнута в другую сторону. Все стало ясно: здесь уже действуют приливно-отливные течения. На Ямале мы отвыкли от моря, Буторин принял прилив за течение реки.

Только вышли на правильную дорогу, мотор заглох. Запас бензина кончился.

- По прямой от фактории до Обской губы двести километров. А сколько мы прошли примерно?

- Километров шестьсот, - ответил Буторин. - Из них не меньше ста на веслах и под парусами.

Мы вывели "Щелью" на середину реки, до темноты потихоньку шли на веслах, по течению, но против ветра.

- Начался прилив и отлив тепла и света из тундры,- сказал я. - Дело к зиме... Если бы не ветер, к утру добрались бы до Се-Яхи.

- Приткнемся к берегу, переночуем. Грести ночью против ветра не стоит. Может быть, затихнет. А нет, завтра поглядим, бечевой или как...

Только поставили "Щелью" бортом к обрыву, повалил снег, все кругом побелело. Затопили печь. Еще днем у нас кончился чай, но я вспомнил, что у нас есть банка растворимого бразильского кофе.

Мы откинули полог, в каюту залетали снежинки. Я вспомнил майский снег над Северной Двиной, хороводы тающих льдин до горизонта, сморози и "мертвые льды", берега ямальских озер в летнем наряде... И вот - первый полярный августовский снег. Времена года кружатся вокруг "Щельи".

А мы степенно пьем из кружек заморский кофе, и его знойный аромат здесь, на краю земли за Полярным кругом не кажется нам странным. Но я знаю, что все это неповторимо и будет потом вспоминаться, как необыкновенный "златокипящий" сон.

- Все бы так пропадали, Дмитрий Андреевич, как мы с тобой. - Мне послышался рокот мотора. - Вертолет!

Он пролетел над рекой недалеко от нас, но мы разглядели только огни. Летчики тем более не заметили "Щельи", она в белой накидке, сливается с берегом. В Архангельске мы могли бы взять сигнальные ракеты, но не позаботились, теперь об этом жалели.

На другой день, 8 августа, только собрались отчалить - снова увидели вертолет. Сделав круг, он приземлился на лужайке метрах в двадцати от нас.

Никогда не забуду, как в небе, над нами, пел хор: "Родина слышит, Родина знает...".

-Рад видеть экипаж "Щельи" в полном здравии! - сказал, обнимая нас, широкоплечий пожилой летчик в черной кожаной куртке с Золотой Звездой на груди. - Борисов Василий Александрович.

-У нас все в порядке, - отвечал Буторин.-Правда, бензин вчера кончился. Но сегодня будем в поселке, дойдем на веслах.

- Зачем на веслах? Через час доставлю бензин. До Се-Яхи восемнадцать километров, вас там ждут с нетерпением. Вот свежие газеты, почитайте...

Проводив вертолет, мы разожгли костер. Пока варилась уха, просматривали газеты. Материалы о нашем путешествии - в "Известиях", "Комсомольской правде", "Советской России", "Водном транспорте". В "Литературной газете" через всю полосу заголовок: "Щелья" идет в Мангазею". Глянув на него, Буторин насупил брови, и я мгновенно вспомнил наш разговор в Амдерме о "глупых километрах".

"Неужели повернем на Диксон?-заволновался я. - И ничего не сделаешь, повернет, куда захочет".

Борисов доставил не только бензин, но и троих журналистов, которые, как выяснилось, тоже участвовали в поисках.

Все мои знакомые: Владимир Книппер из "Водного транспорта", корреспондент ТАСС по Архангельской области Юрий Садовой и фотокорреспондент Александр Овчинников. Они рассказали, что первым нас обнаружил летчик Феликс Хейфец и сообщил координаты "Щельи" Борисову.

-Я был на волоке, - похвастался Овчинников. - Мы видели ваши следы.

Я сказал, что для тревоги серьезных оснований не было, поморы тратили на переход через Ямал больше месяца, мы идем "с опережением графика".

- Местные жители уверяли, что в такое жаркое, сухое лето пройти этим путем невозможно, - возразил Книппер. - Один охотник-ненец говорил мне, что реки и озера обмелели, и вы встретите десятки волоков, места безлюдные, вот все и забеспокоились. "Литературная газета" запрашивала Марре-Сале, Се-Яху, мыс Каменный. Им ответили, что вы прошли факторию Мор-ды-Яха, направились вверх по реке, дополнительных сведений нет. Район озер просматривался с вертолета, "Щелья" не обнаружена. В Се-Яхе, кроме нас, Игорь Запорожец из "Правды Севера" и Таня Агафонова из "Комсомолки". Мы тоже посылали запрос в Марре-Сале. Начальник станции ответил, что вы пробыли у них сутки, провели интересную беседу, при благоприятных метеоусловиях вышли на север, к фактории. По его расчетам, вы должны прийти в Се-Яху 10 августа, почти угадал...

-Уха готова! - объявил Буторин, выкладывая на широкую доску куски омуля, муксуна, щокура, гольца.

-Знаете ненецкую пословицу?-спросил я.-Рыбу ешь - как птичка летаешь.

Корреспонденты предусмотрительно захватили бутылочку спирта, мы торжественно выпили за счастливое окончание поисков "Щельи" и за здоровье летчиков, которые от чарки отказались, но уху и рыбу ели с удовольствием.

- А я не хотел брать корреспондентов, - признался Борисов. - Дай, думаю, разыграю я их. "Щелью", говорю, не обнаружили! Смотрю, приуныли ребята. Вот он, наш радист, не выдержал, выдал меня...

Проводили вертолет, Буторин вручил на прощанье летчикам двух гусей. Корреспондентов мы взяли на борт

и вечером пришли в Се-Яху. На причале среди встречающих увидели начальника порта Амдерма Юдина с кинокамерой в руках.

- Специально прибыл, чтобы пожать вам руки, - сказал он.-Был уверен, что ничего с вами не случилось. Два таких мужика да с винтовками в тундре не пропадут.

Нас пригласили на полярную станцию, и я сразу попросил разрешения отправить радиограммы. Адресатов много, текст один: "Вышли в Обскую губу, все в порядке". На душе стало легче. Сегодня спокойно будут спать наши родные, близкие, а завтра в газетах не будет рубрики: "Где ты, "Щелья"?"

Утром вместе с корреспондентами мы отправились на самоходную баржу, чтобы посмотреть подробную карту Обского бассейна, выяснить, нельзя ли пройти из Оби через Тазовскую губу по рекам и озерам в Енисей.

Тонкие синие жилки на карте соединялись в извилистую, непрерывную линию. Кажется, можно попасть в Енисей этим путем и подойти к Диксону с юга, но...

- Сейчас не весна, речки пересохли, - сказал Буто-рин.-В Мангазею не пойдем. Отсюда-сразу на Диксон.

Корреспонденты растерялись и молча с недоумением смотрели на нас. Я вышел из каюты и направился к трапу.

- Ничего не понимаю,-тихо сказала Агафонова, придерживая меня за рукав.

Я коротко рассказал ей о наших разногласиях с Бу-ториным и добавил:

- Он любит поступать отменно, как говорили поморы. То есть по-своему, отлично от других.

Отход Буторин назначил на 11 августа. Нас много фотографировали, подробно расспрашивали о волоке. Но иногда корреспонденты о чем-то подолгу совещались, напоминая заговорщиков.

Обошли весь поселок, побывали на зверофермах, хозяйство богатое. В клетках - сотни голубых песцов. На пушно-меховом заготовительном пункте - гирлянды белоснежных и голубых песцовых шкурок.

- Чувствуется, что приближаемся к мангазейской земле, - пошутил я.

Одна задругой приходили радиограммы. Редактор "Юности" Борис Полевой предлагал мне опубликовать в журнале путевые заметки, просил сообщить о согласии. Из "Литературной газеты": "Скоро к вам прилетит наш специальный фотокорреспондент Александр На-гральян, отличный парень". Добрые пожелания прислал мой бывший поэтический шеф, руководитель семинара в Литературном институте Евгений Долматовский. Из "Правды Севера": "Сорок зарубежных агентств, журналы "Лайф", "Тайм" и другие просят через АПН материалы о "Щелье", только, пожалуйста, не задирайте носа, добрый путь".

-Теперь о фотографиях можно не беспокоиться, - обрадовался я, вспомнил про свой аппаратик и попросил Овчинникова извлечь из него пленку.

Он предложил свои услуги:

- Садовой и я сегодня вылетаем в Архангельск. Дай мне эту пленку, я ее проявлю, отпечатаю снимки, к вашему возвращению все будет готово.

- Вот спасибо. Только не потеряй. Потрясающие снимки - "Щелья" во льдах, Буторин на айсберге, Пыжик на льдине, идолы на древней могиле...

-Темная ночь, - подсказал Буторин.

С мыса Каменного в Се-Яху прилетела творческая бригада студентов всесоюзного института кинематографии. Они ездили по Тюменской области, выступали с концертами перед геологами и строителями, изменили маршрут, чтобы встретиться с экипажем "Щельи". Встретились. Вечером они выступили с концертом перед жителями поселка прямо на улице возле метеоплощадки. Что говорить, концерт прошел с огромным успехом. Не знаю, как Буторину, а мне особенно понравились студентки актерского факультета Оля Сошникова и Лена Мурашева.

Но в сердце ни на минуту не утихал печальный, прощальный перезвон колоколов Разломанного города. В Мангазею не пойдем, не пойдем!..

5

Сверкая красной малицей, солнце вышло из своего золотого чума, наклонилось над Обской губой.

До боли в глазах я всматривался в противоположный берег-волнистую, синюю полоску земли.

-Лукомория,-прошептал я. - Тазовская тундра...

Почему-то вспомнился гриновский эпиграф к "Бегущей по волнам": "Это Дезирада!.. О Дезирада! Как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, покрытые манцениловыми лесами..."

В это красочное утро мне вдруг представилось, как простерлась над Обью, над синими сопками, закрыв солнце, неумолимо-грозная государева рука-живите, инородцы, в тишине и покое и ясак платите без ослушания! Под мерный шум волн ожили в памяти слышанные в разное время от разных людей народные ненецкие сказания и слились, как речки в озеро, в одну легенду о потерянном и возвращенном солнце...

На той стороне залива-родные места Ваули Ненянга, легендарного ненецкого героя. Может быть, не раздумал он свои думы у костра на развалинах Тагаревыхарда.

Я решил побывать в Мангазее один, без Буторина. Не хочет - не надо. Дойдем до Диксона и распрощаемся. Самолетом - на мыс Каменный. Оттуда - в районный центр Тазовский. И с первой оказией-до Мангазеи.

Глава шестая

1

В моем дневнике есть такая запись:

"10 августа. Вечерний пир в далекой стороне...". Буторин, как обычно, в центре внимания, его стопка наполняется в первую очередь. На столе - дары Ямала и Москвы: дичь, рыба, оленина, крабы, паюсная икра.

В разгар пира корреспонденты атаковали Буторина:

- Вы до сих пор шли по пути древних поморов и вдруг повернете в сторону!

- Это вызовет недоумение у читателей! У вас только один путь - в Мангазею!

- Диксон от вас не уйдет!..

Особенно пламенной, хотя и несколько сумбурной, была речь Агафоновой. И в какой-то момент я почувствовал, что Буторин заколебался. Он слушал, наклонив голову, снисходительно улыбаясь, порывался что-то сказать, но ему не давали слова вымолвить. По-моему, такого дружного натиска не выдержал бы ни один

адмирал. Исчерпав исторические аргументы, Агафонова повела атаку под другим галсом:

- Ну Дмитрий Андреевич! Миленький!..

А я в разговор не вмешивался, молча курил у окна, наблюдая за Буториным. И Архангельске он говорил мне, что ступить на мангазейскую землю - мечта его детства, что зверобойные шхуны, на которых он плавал, иногда заходили в Обскую губу, и его охватывало волнение, оживали в памяти рассказы старых поморов об исчезнувшем древнем юроде. Я не помню, чтобы во время сборов он хоть раз упомянул о Диксоне. И вдруг заупрямился.

Наконец Буторииу предоставили слово. Он встал и, подняв руку, торжественно объявил:

- Идем в Мапгазею.

Общее ликование. Стоя осушаем стаканы. Засиделись до поздней ночи, пели песни. Буторин исполнил свою любимую:

Лучше в Волге мне быть Утопимому, Чем на свете мне жить Нелюбимому...

Утром Татьяна Агафонова предстала передо мной и тельняшке и решительно заявила:

- Я с вамп. Да, на "Щелье". Буду матросом! - она ударила себя кулаком и грудь и начала перечислять океаны, которые переплыла.

- Ну меня-то вы возьмете конечно. Родная газета... - Игорь Запорожец развел руками, как бы подчеркивая безвыходность нашего положения.

- "Водный транспорт"! - воскликнул Книппер. - Само название говорит за себя. Им хотелось пройти на "Щелье" небольшую часть пути, хотя бы несколько миль.

- По-моему, капитан Флинт не отказался бы от таких матросов, - сказал я. - Думаю, и Буторин возражать не будет.

Погода стояла хорошая, полный штиль, и Буторин согласился взять трех человек с условием, что курить они будут только в каюте. Договорились, что, если погода не изменится, мы доставим их на мыс Каменный. Потом "Щелья" пересечет Обскую губу, пойдет своим путем, а корреспонденты прилетят в Тазовский, там и встретимся снова. Когда началась посадка, мы обнаружили на борту "Щельи" еще одного "матроса" - представителя одесской прессы Михаила Малеева. Взяли и его.

Обская губа в это время года редко бывает спокойной. Когда прошли примерно полпути, подул восточный ветер. Остановились в поселке Яптик-Селе (Крепкий мыс), решили высадить пассажиров здесь. Неожиданно на окраине поселка приземлился вертолет - прилетел наш старый знакомый Василий Александрович Борисов, сообщил, что ожидается шторм. Вместе с ним вышел из вертолета и фотокорреспондент "Литературной газеты" Александр Награльян.

Вам письмо, - сказал он, вручая мне конверт, - от Ишимова и Барыкина.

"Необычайно рады, что вы уже в Обской губе, - говорилось в письме. - Еще раз - попутного ветра в алые паруса. Нашего специального фотокорреспондента просим любить и жаловать. Ваши очерки, будущая книга получат первоклассные иллюстрации. Приглашаем вас от имени редакции "Литературной газеты" к нам в гости сразу с Диксона, после завершения перехода. Весь коллектив газеты будет рад вас обоих обнять на Цветном бульваре.

Телеграфный репортаж о переходе через Ямал получен.

Поддерживаем постоянный контакт с Евгением Салтыковым. Просим сообщить, когда (ориентировочно) рассчитываете быть на Диксоне..."

- Наш лучший друг "Литературная газета" приглашает нас в Москву, - сказал я, передавая письмо Буторину.

- Скажу вам по секрету, - сказал Награльян, - редакция собирается заплатить вам командировочные за все время путешествия. Владимир Николаевич Иши-мов и Константин Константинович Барыкин стоят за вас горой. Когда от вас долго не было известий, они всех подняли на ноги. Связались с Архангельском, там тоже приняли меры. Ну, мнение у всех было одно - немедленно искать "Щелью". Готовят вам хорошую встречу в Москве.

Все корреспонденты отправлялись на мыс Каменный, Борисов торопил их. Нам нечего было там делать, мы решили от Яптик-Сале идти прямо в Тазовскую губу. При встречном ветре мы пересекли Обскую губу наискось. Видимость плохая, шли "слепым ходом". Ночью разыгрался шторм, "Щелья" взлетала на гребни волн и проваливалась вниз, глухо стуча днищем.

- Трехбугорный мыс, - Буторин указал влево. - Станем на якорь, переждем.

Мы были уже в Тазовской губе. В разрывах между тучами я увидел очертания высокого мыса. Стали на якорь недалеко от берега. При свете электрического фонарика я записал в дневнике:

"13 августа. В четыре часа утра вошли в Манга-зейское море. Ветер восточный, встречный, шесть баллов, видимость плохая. Ложимся спать".

Валимся на койки одетые, в сапогах. Сквозь сон слышу голос Буторина, его заглушает гул ветра. "Щелью" трясет. Вылезаю из каюты.

- Поветерь!

Все ясно. Ветер переменился, дует с запада. Баллов восемь, если не больше, милая буторинскому сердцу поветерь. Пробираюсь на нос, подтягиваю "Щелью" как можно ближе к якорю, жду, когда заведется мотор. Завелся сразу. Быстро поднимаю и укрепляю якорь. "Щелья" разворачивается. Становлюсь рядом с Буториным, он передает мне руль, один за другим вздергивает оба паруса. Понеслась "Щелья".

Восемь утра.

- Чайку бы, Евгеньич...

Пьем чай, потом я затапливаю печь, поджариваю пару омулей, завтракаем. Буторин сидит боком возле мачты, управляется одной рукой.

Берусь за дневник. У меня своя "поветерь" в сердце: Борису Полевому я ответил, что, конечно, согласен публиковать свои путевые заметки в "Юности" и теперь с особой тщательностью веду записи. Время летит незаметно. Ни обеда, ни ужина - все откладываем, только чай с сухарями. Когда стемнело, я зажег свечу и, пристроив ее возле мачты, день за днем описал переход через Ямал.

К утру ветер усилился, тучи разошлись. Буторин поет песни да приговаривает:

- Красота-то какая, матушки... Полюбуйся, Евге-ньич! По-моему, так еще наша "Щелья" не ходила.

Красиво идет "Щелья". По обе стороны от нее поперек губы - белые гребни, она не отстает, волны словно несут се, и это усиливает радостное чувство движения, свободы. У самых бортов клубится, шипит иена. Налетит особенно сильный порыв ветра, "Щелья" словно пригнется, глубже зароется в воду, выпрямится рывком, и паруса шумно переведут дух. Но главная краса - это сам Дмитрий Андреевич. Расставив ноги, победно посматривая по сторонам, стоит, не качнется, куртка нараспашку, улыбка не сходит с мокрого лица. Самофракийская фигура! Я больше любуюсь им, чем стихией, и думаю, что, может быть, вот эти минуты - лучшие в его жизни.

За тридцать часов пронеслись через всю Тазовскую губу, Буторин ни разу не выпустил руля из рук.

В два часа пришли в порт Находка. Пообедали, отдохнули, вечером встретились в клубе с жителями поселка. Когда я, стоя у карты, начал рассказывать о путешествии, в открытую дверь важно вошел Пыжик и улегся на полу перед столом на радость ребятишкам, занимавшим первый ряд. Слушал невнимательно, но настораживался, когда упоминалось его имя.

На другой день прибыли вТазовский. Корреспондентов еще не было, решили их подождать. Мы уже привыкли к сердечным встречам, но тазовцы превзошли всех.

От Тазовского до развалин Мангазеи по прямой 180 километров, по реке около трехсот. А совсем близко, километрах в двадцати, - Мамеевский мыс, на котором стоял когда-то острог, форпост торговой столицы.

- В этом районе открыты колоссальные запасы природного газа, - сказал нам секретарь райкома партии Николай Яковлевич Будылдин. - На мысу вырос поселок геологов Газ-Сале. Строится первая очередь газопровода. В будущем мангазейский газ по трубам диаметром в два с половиной метра пойдет во многие города страны, в том числе и в Архангельск. Геологи приглашают вас в гости, им хочется, чтобы вы прибыли на "Щелье".

Мы охотно приняли приглашение. Днем 16 августа, не доходя немного до поселка, причалили к берегу, поднялись на самый высокий холм. Внизу на изумрудной ладони тундры - паутина речек, россыпь озер, устье Таза. Несколько веков назад отсюда стражники высматривали суда, идущие в Мангазею.

Я наступил на какой-то металлический предмет.

- Баланс от весов, - определил Буторин, осмотрев находку.

Баланс был длиной более метра, весил килограммов восемь. На двух круглых клеймах можно было разобрать несколько букв.

Вечером встретились в клубе с геологами. Я смотрел в переполненный зал и никак не мог всерьез осознать себя в роли отважного путешественника. Наша "Щелья" зарегистрирована как прогулочный катер, взбрело нам в голову прокатиться до Мангазеи, порыбачить в трех морях, поохотиться. А настоящие землепроходцы - в этом зале.

Начальник экспедиции сказал нам, что здешнее месторождение газа будет эксплуатироваться не менее ста лет.

- Если здесь, на мысу, вы нашли такое богатство, - взволновался Буторин, - что же скрывается в земле самой Мангазеи? Там, наверное, в земле алмазы с голову!..

Ночью вернулись в Тазовский. С мыса Каменного прилетели корреспонденты, разместились, как и мы, в гостинице. Их полку прибыло-к нам присоединились "вооруженный до зубов" фотокорреспондент АПН Владимир Первенцев, журналисты из Тюмени и Салехарда.

2

В солнечный, тихий день 18 августа мы отправились вверх по реке. Взяли с собой хлеб-соль - подарок жителей Тазовского, решили сдобный красавец каравай съесть на мангазейской земле.

В поселке нам дали карту Тазовского речного бассейна, точнее, альбом карт. На одной странице обозначено: "Развалины города Мангазеи". Выше по реке, в шести километрах, - поселок Сидоровский. По совету местных газетчиков мы решили сначала дойти до него, посмотреть старинную церковь, которая в 1929 году была перенесена в поселок из Мангазеи.

Небольшой теплоход совершал регулярные рейсы от Тазовского до другого районного центра, расположенного выше по реке, Красноселькупа, корреспонденты отправились на нем.

Как ни странно, местные жители Мангазеей интересуются мало, некоторые старожилы там даже ни разу не бывали. Мы спрашивали, нет ли у кого-нибудь старинных предметов, имеющих отношение к Мангазее. Оказалось, кое-что находили, но давно, ничего не сохранилось. Когда переносили часовню, нашли четырехгранную бутылку вина, откупорить не смогли, отбили горлышко. Вино, говорят, было хорошее, крепче "Московской"...

Мы взяли на борт Награльяна и Первенцева и отправились вниз по течению к Мангазее. Договорились, что другие корреспонденты доберутся на двух моторных лодках. Вскоре одна из них стала нагонять "Щелью". Я посмотрел в бинокль: Эвелина Коробова из "Тюменского комсомольца", Элина Китаина из районной газеты и Татьяна Агафонова.

- Кто там?-спросил Буторин.

- Люди Флинта...

Лодка взяла "Щелью" на абордаж. Классическим пиратским прыжком Агафонова перемахнула на наш корабль, села на ящик, вынула из сумки зеркальце. Лицо ее было суровым.

-Ты мешаешь нам работать, - сказал Первенцев.

- Я никогда еще никому не мешала! - отрезала Агафонова.

С выключенными моторами лодка и "Щелья" рядышком двигались по течению.

- Танюша, прошу оставить судно, - приказал Буторин.

- Ты уже была на "Щелье", а они нет, - убеждал я ее.

Ноль внимания.

-Хорошо,-зловещим голосом произнес Первенцев, покорно складывая руки. - Я работать не буду.

- Я тоже, - поддержал его Награльян.

Татьяна, наклонив голову, задумалась. Резко поднялась, молча прошла по борту на нос, хотела перейти на лодку, занесла ногу и плюхнулась в воду. На помощь первым подоспел Первенцев, протянул руку.

- Иди ты! - фыркнула Агафонова и с помощью подруг влезла в лодку.

Мы хором уговаривали ее перейти в каюту, переодеться, но она демонстративно отвернулась от нас. Ее огородили одеялом, лодка раньше "Щельи" подошла к мангазейскому берегу. Агафонова первой с чингачгу-ковским кличем прыгнула на песок.

Буторин щелкнул затвором. Я посмотрел на часы - шесть вечера по местному времени.

- Дмитрий Андреевич, я ни разу не давал салюта. Дай мне выстрелить в честь Мангазеи.

__Успеешь. Еще настреляешься... - Снова выстрелил. - Успеешь... - Выстрелил в третий раз.

- Салют отменный, - проворчал я.

Мы поднялись на обрыв и увидели большую холмистую поляну, окруженную с трех сторон высокими лиственницами и елями. В земле, прямо перед нами, - несколько почерневших бревен. Справа - речка Манга-зейка.

С майским ветром в душе я часа два шатался по мангазейским улицам. В городе был праздник, звонили все колокола...

Раздвигая высокую, в рост человека траву, я перешел поляну, поднялся на холм, покрытый кустарником. Протянул руку - на ладонь легли гроздья красной смородины. По неширокому логу направился через лес к берегу Таза. От мангазейской земли веяло пронизывающим дыханием веков, оно обдавало сердце прохладой. Перезвон колоколов оборвался и сразу грянул снова, но стал другим-соборно-суровым, в нем слышался стон... Город был таким красивым, на этой самобран-но-шедрой земле. Не было землетрясения, не было вражеского нашествия. Но захотел царь-государь, повелел, и рухнули крепкие лиственничные стены, башни, дома, церкви.

Через три моря долетел до поморских сел горестный звон, стон мангазейских колоколов. Разломанный уродливо-длинной рукой самодержца, город отпугивал местных жителей своими страшными развалинами, зловещей тишиной, далеко объезжали его оленьи упряжки...

С обрыва я засмотрелся на "Щелью". Паруса, выгнутые ветром (второпях мы их не убрали), мягко светились в лучах вечернего солнца. Издали "Щелья" казалась особенно статной, одухотворенной, полной радостной силы.

Нет, не к мертвым развалинам пробивались мы сквозь туманы, штормы и льды, по волокам и мелям. Пусть разломана Мангазея - жива ее златокипящая душа.

Я подошел к "Щелье" и вспомнил свой зарок: несколько дней назад говорил Буторину, что искупаюсь у мангазейских развалин, даже если будет идти снег. Течение подхватило меня, прохладные струи смывали пот и пыль, нежили тело - нирвана...

После купания я снова поднялся на обрыв. Наши спутники бродили по мангазейским холмам, по берегу. Я разжег огромный костер, Буторин поставил сеть. Через час вынули из нее двух крупных щук, несколько язей, сварили уху и не спали до рассвета. Это была незабываемая ночь. В небе сияла оранжевая луна, мы словно перенеслись в иное время и отрешились от всех забот

В свое время я написал программное стихотворение (все поэты их пишут, одно или несколько):

Не хочу, чтоб жилось легко мне,

И горжусь, что спокойного дня

Ни единого, сколько помню,

В жизни не было у меня.

Пусть безоблачно в небе высоком,

Пусть купается в зелени дом -

Окровавленный горьковский Сокол

Надо мною машет крылом.

Ни единого дня - гипербола. У костра всегда спокойно.

Взошло солнце. Сквозь редкий красноватый туман просвечивала вершина холма. На его склонах белели группы невысоких берез, похожие на башни.

- На том холме у них была церковь, - услышал я голос Буторина.

У меня вдруг возникло ощущение, что я уже был здесь когда-то, видел все это... Вспомнил! Однажды ночью мне привиделся другой Разломанный город, я описал его в стихотворении "Азорида".

Лучи зари ласкают Азориду.

Поют сады. Горят вершины гор.

Громады скал оранжевых дымятся,

Струится пар по колоннадам храмов,

И светятся, покрытые росою,

Серебряные статуи богов.

И поднялось приветливое солнце.

А в вышине, над горными хребтами,

Что обступили город с трех сторон,

Встают, клубясь, меняя очертанья,

Столбы багрово-пепельного дыма...

Как лилия священная, светла

Прекрасная столица Атлантиды,

Прильнувшая к груди могучей моря.

Из дальних стран по двадцати дорогам

Приходят в Азориду корабли,

Нагруженные золотом, плодами,

Вином душистым и слоновой костью.

Резвятся дети у прибрежных пальм,

Девичий смех в купальнях не смолкает.

Живет и веселится Азорида,

И счастливы беспечные атланты...

А в небе, как гигантские грибы,

Повисли клубы пепельного дыма.

Пусть разберутся мудрые жрецы

В загадочном явлении природы

И в новом храме в жертву принесут

Богам всесильным тучного быка,

Чтоб гнев их не коснулся Азориды.

А старец с длинной белой бородой,

Что мнит себя пророком, пусть умолкнет!

Невнятна речь его, глаза безумны,

Он ползает по каменным террасам,

Выслушивая землю, как больную,

И говорит, что огненные змеи

Плодятся в недрах, прогрызают твердь,

Стремясь наружу. Боги благосклонны,

Жрецы владеют тайной заклинаний,

И пусть безумец не мутит народ

Зловещей речью...

Если б знать атлантам,

Какой бедой грозил им странный дым!

И наступила бедственная ночь.

Вдруг охватили судороги землю.

Упали скалы. В недрах грянул гром.

Горячий вихрь, людей сбивая с ног.

Ворвался в город. И разверзлась пропасть,

На дне ее клубился красный воздух.

Шипя, взлетели огненные змеи

Над Азоридой. Люди онемели,

От ужаса забыв родной язык.

И заглушая жалкий крик детей.

Гремело небо. И восстало море.

Гремящий вал по каменным ступеням

Взлетел и тяжко рухнул на дома.

Бежали в горы многие, но гибли

Под огненным и каменным дождем.

И хохотал, вздымая руки к небу,

Старик безумный. Море поглотило

Все что осталось. И роптали волны

Под небосводом черным и немым.

И долго света не было. И день

Не наступал... Ах, если б знать атлантам,

Какой бедой грозил им странный дым!

Подбросив дров в костер, я задремал. Буторин спустился к реке, но вскоре вернулся и всех всполошил:

- Глядите, други мои, что я нашел!

На его ладони мы увидели позолоченные светом костра металлические предметы: крест, наконечник стрелы, два ржавых гвоздя. И началась "мангазейская лихорадка"!

Вооружившись палками, мы стали копаться в песке и гальке под обрывом. Все находки сделали в одном месте - на узкой прибрежной полосе. Длина ее - метров сто. Нам посчастливилось: видимо, весенним ледоходом сдернуло слой песка, земли на этом участке, и "сокровища" оказались на поверхности. Златокипящий берег дарил нам кольца и перстни, нательные кресты, серьги, наконечники стрел, множество предметов, назначение которых мы не могли определить.

Эвелина Коробова нашла первую серебряную монетку. Она была овальной формы, на одной стороне - рельефное изображение всадника с копьем, на другой

- полустертые старославянские буквы.

За несколько часов упорных вдохновенных поисков мы стали обладателями целой груды "сокровищ". Среди находок - 26 монет, из них две иностранные. На некоторых отчетливо были видны имена великих русских князей и царей XVI - XVII веков: Ивана III, Ивана Грозного, Михаила Федоровича. На одной монете

- сразу два имени: Дмитрий и Михаил (имена экипажа "Щельи"!). Иностранные монеты или медали были медные, тонкие, с латинскими надписями. Я нашел ржавый зазубренный нож и выкопал им колокольчик, небольшую металлическую печать, крестик, несколько рыболовных крючков, медное кольцо с непонятными знаками, часть цепочки, обломок гарпуна, наконечник стрелы, десять монет. Раскиданные по берегу неинтересные находки (гвозди и прочий металлолом, несколько сот предметов) я собрал в одну кучу, половину завернул в тряпку и погрузил на "Щелью", а то, что осталось, разложил на плоском камне, на видном месте - в подарок юным следопытам, которые, как я думал, вскоре после нас явятся сюда.

Наконец, "старатели" собрались на обед у костра. Выяснилось, что монеты нашли не все. Я выделил по одной монете из своей "серебряной казны". После обеда бродили по окрестностям Мангазеи. Буторин в это время подыскал на берегу мореное бревно лиственницы для памятного знака. Вечером мы вкопали его в землю рядом с развалинами на небольшом холме. Вырезали надпись:

"ЩЕЛЬЯ"

из Архангельска

19-20/VIII/67

Утром 21 августа за корреспондентами пришел теплоход. Вместе с ним от мангазейского берега отчалила и "Щелья".

В вершину памятного столба Буторин вколотил пилу, сбоку вонзил топор. Этот своеобразный маяк хорошо виден с реки.

3

Снова мы в Тазовском. Я дал почитать Буторину продолжение своих путевых заметок с описанием нашего спора - идти или не идти в Мангазею. Мне было интересно, что он скажет.

Прочитав заметки, Буторин промолчал. А вечером, во время прощального ужина, он так объяснил корреспондентам свое поведение в Сеяхе:

- Я не хотел идти в Мангазею, но очень доволен, что побывал там. У меня план был другой - дойти до Диксона и отправиться дальше на восток. Но в Сеяхе я подумал: у нас нет карт, моторы ненадежные, - и решил идти в Мангазею. О своем плане я не говорил никому, даже своему другу Михаилу Евгеньевичу. Все получилось к лучшему, я очень рад...

"Может быть, и так, - подумал я, слушая Бутори-на, - но не надо было ничего от меня скрывать".

Корреспонденты разлетались кто куда, а мы задержались на несколько дней, ремонтировали с помощью местных механиков моторы. С подвесным ничего не смогли сделать, он фыркал, но упорно не заводился. Многострадальный "Л-12" сняли со "Щельи" и перенесли в мастерскую рыбокомбината, чтобы заменить кое-какие детали.

Из "Литературной газеты" сообщили, что Награ-льян вернулся, готовит фоторепортаж.

"Подтверждаем приглашение вас в Москву непосредственно с Диксона, - говорилось в телеграмме. - "Щелью" отправите лесовозом, идущим в Архангельск. В Москве пробудете недолго, сможете догнать судно. Все расходы берем на себя. Сообщите предполагаемую дату прибытия на Диксон".

Из Сеяхи переслали радиограмму капитана Юрия Жукова, отправленную 12 августа с борта теплохода "Руза":

"От души поздравляю с успешным завершением трудного перехода. Несмотря на наши шесть тысяч лошадиных сил, застряли в районе острова Таймыр, ждем ледоколов. Привет Буторину".

Капитан Жуков, один из моих друзей, раньше плавал на теплоходе "Юшар", который совершал рейсы от Архангельска до Нарьян-Мара и обратно. Каждый приход судна в столицу Ненецкого округа считался праздником, ему даже придумали название: "Юшаров день". Пришла весточка от другого нашего почетного юнги: "Спасибо за поздравление с днем рождения. Горжусь зачислением юнгой вашего экипажа, хочу быть таким же смелым. Слежу за сообщениями о вашем путешествии. Желаю счастливого плавания. Валерий Гордеев".

Из Сеяхи переслали еще одну телеграмму - от председателя Комитета по печати Михайлова:

"Внимательно следим за вашим путешествием. Очень просим вас вести по возможности подробные дневники, собирать фотографии и другие материалы для издания книги. Желаем успешного плавания". Из Ленинграда:

"Президиум Географического общества СССР поздравляет вас с завершением плавания в Мангазею, надеется видеть в обществе с сообщением о результатах путешествия".

Много мы получили в Тазовском сердечных телеграмм от школьников, от знакомых и незнакомых людей.

4

Заходим в райком партии к Будылдину, как в родной дом, просим помочь приобрести капроновый трос для якоря, а он в ответ:

- По древнему пути поморов вы прошли до конца. Оставьте нам "Щелью" на память, возвращайтесь домой на самолете. Дмитрий Андреевич, мы заплатим за нее. Передадим ее окружному музею, но храниться она будет здесь, в Тазовском.

-Об этом не может быть и речи,-сказал Буторин. - Как же я, капитан, вернусь в родной порт без судна?

В Мангазее я предлагал Дмитрию Андреевичу опять соорудить ворот, втащить "Щелью" на обрыв и оставить ее там навечно. Он не согласился.

- Вы, наверно, собираетесь еще на ней путешествовать?

-Для плавания во льдах она уже не годится. Борта истерты-на пределе. Можно, конечно, капитально отремонтировать. Но я собираюсь построить другое судно, получше. Увеличу длину метра на два, осадка уменьшится, по таким речкам, как Мутная, Зеленая, можно будет проходить без хлопот.

Я не стал спорить с Буториным, но в душе был с ним не согласен. Осадка уменьшится, хорошо будет идти по речкам, но плохо по морям. Труднее станет лавировать среди льдов. Да и на речках удлиненная "Щелья" не сможет "танцевать вальсы".

- Ну вот, тем более, значит, "Щелья" вам не нужна. Может быть, все-таки оставите ее нам?

- Нет, никак не могу.

- Жаль... Капроновую веревку? Сейчас узнаем. - Он позвонил на рыбокомбинат, в речной порт. -Да. да, очень нужна... Зачем? Да вот повеситься хочу - "Щелья" уходит из Тазовского...

Мотор отремонтировали, установили, но отход пришлось отложить: пропал Пыжик. Я обошел весь поселок. никто в этот день его не видел. До этого многие жители просили насоставить им Пыжика на память-может быть.

его спрятали. Местные газетчики тоже включились в поиски. Вечером сообщили: Пыжика видели в Газ-Сале Утром я снова пришел к Будылдину.

- Отход "Щельи", Николай Яковлевич, откладывается на неопределенное время. Без Пыжика я продол жать путешествие не буду. Мы на него смотрим как на члена экипажа. Что я скажу читателям? Потеряли в поселке? Никто не поверит, что нельзя было его разыскать. Как мне побыстрее попасть в Газ-Сале?

Будылдин позвонил в аэропорт, сказал, что через несколько минут туда отправляется вертолет.

- Пусть подождут, я бегу...

В поселке геологов я ходил от дома к дому, спрашивал о Пыжике. Его видели, но следы потерялись.

-Товарищ писатель!-окликнул меня один из грузчиков, работавших на причале. - Кого ищете?

- Пыжика! Говорят, где-то у вас прячется. Нам надо уходить сегодня, а он не явился. Капитан, обветренный как скалы, нервничает, я тоже.

- Освободите от работы - найдем!-рассмеялись грузчики. - На полчаса!

Я договорился с начальством, отпустили всю бригаду. Через двадцать минут рабочие привели Пыжика на веревочке. Увидел меня, глаза вспыхнули, припал на передние лапы, медленно вытянулся у моих ног.

В Тазовский вернулись на катере. Буторина осаждали работники Свердловской киностудии. Им хотелось снять "Щелью" в море для киножурнала "Новости дня". Договорились, что они отправятся в Находку на большом катере, который поведет "Щелью" на буксире. В Тазовской губе произведут съемки.

Перед уходом из Тазовского мы подарили школьникам один из наших якорей с надписью "Щелья" и баланс от старинных весов, найденный на мысе Мамеева.

В Тазовскую губу вышли ночью, в тумане заблудились, катер прочно сел на мель. Утром развернули карту, осмотрелись. Берега незнакомые, устье какой-то реки или залива. На мысу - деревянная вышка. По времени должны были подойти к находке-ничего похожего. Буторин долго водил биноклем во все стороны. Поставил карандашом на карте точку.

- Мы находимся примерно здесь. В устье реки Пур.

Куда нас занесло! Находка на противоположной стороне Тазовской губы. По просьбе кинооператоров мы сняли их с катера вместе с аппаратурой, высадились на мысу. Погода портилась, дул пронизывающий северный ветер, а наши пассажиры были одеты легко. Мы их кое-как одели и обули. В ход пошли буторинские бахилы и шуба, которой мы еще ни разу не пользовались. Всю бы нашу компанию заснять на кинопленку-робинзонада!

Когда съемки закончились, развели на берегу костер, приготовили обед, распили две "неприкосновенные" бутылки. Киноработники были очень довольны неожиданным приключением. Один из них взял мой нож и что-то долго, старательно вырезал на основании геодезической вышки.

- Вырезал слово "Щелья", дату и наши фамилии. Ваши не стал вырезать, вас и так все знают.

- Правильно сделали, - похвалил я его.

Нам ничего не оставалось, как сидеть у моря и ждать погоды в прямом и переносном смысле. Чего доброго, опять "пропадет" "Щелья"...

Вечером на реке показался катер. Подошли к нему, выяснили, что он идет в Тазовский. Переправили на него пассажиров и, не теряя времени, взяли курс на Находку. Катер, сидящий на мели, остался в одиночестве, на помощь ему должен был подойти буксирный пароход.

Мы были недалеко от Находки, когда в моторе что-то грохнуло несколько раз. И наступила тягостная тишина.

- Что-то серьезное, - мрачно сказал Буторин.

- Я думал, разлетится вдребезги.

Мы подошли к теплоходу "Ныда", стоявшему на рейде. "Щелью" подняли на палубу. На теплоходе оказались, кроме своего, еще два механика - с других судов, стоявших поблизости. Они разобрали наш двигатель по винтику. Часа через два вручили нам новый судовой журнал-на память. На первой странице мы прочитали:

АКТ

28 августа на карбасе "Щелья" при следовании по Тазовской губе заклинило главный двигатель. Экипаж "Щельи" обратился за помощью к специалистам судов Иртышского пароходства. При дефектации двигателя обнаружены следующие дефекты:

1. Оборван шатун первого цилиндра.

2. Оборваны шатунные болты подшипника.

3. На маховике имеются трещины.

4. Сильно разбит посадочный конус маховика.

5. Оборвана шпилька крепления цилиндровой крышки.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Перечисленные неисправности двигателя устранить на месте невозможно, к дальнейшей эксплуатации он не пригоден.

Подписи: механик теплохода "Ныда" Ю. Карабанов, капитан и третий штурман, он же помощник капитана танкера "Волгоградгэс", Ю. Перевозкин и В. Стрельцов.

Выходить с таким двигателем было опасно. Кажется, мы выжали из нашего "Л-12" все его лошадиные силы...

"Ныда" следовала в Салехард. На ней мы дошли до мыса Каменного. Выяснили, что стоящий на рейде пароход "Мета" направляется на Диксон. Поговорили с капитаном, "запрягли" "Щельянку", подбуксирова-ли "Щелью" к борту, закрепили тросы, поднялись по трапу на палубу. "Щелья" взмыла над волнами. "Щельянку" двое матросов подняли за веревку.

В пути запросили штаб морских операций на Диксоне - есть ли возможность переправить "Щелью" на попутном судне в Архангельск. Нам ответили, что попутные суда будут, но не скоро.

Каюта капитана кажется огромной. Библиотека во всю стену. Буторин перелистывает журналы, я делаю очередную запись в дневнике:

"2-е сентября. На всех парах приближаемся к Диксону..."

Вошел радист, подал радиограмму из "Литературной газеты" (редакция была в курсе всех последних событий):

"Настоятельно предлагаем вылететь с Диксона в Москву. Этого требуют интересы дела. При всех обстоятельствах сообщите предполагаемый день вылета. Здесь уже объявлено о вашем выступлении. Большой привет от всех газетчиков. Ишимов, Барыкин".

- Ну что, Дмитрий Андреевич, полетим в Москву?

- Ты как хочешь, а я не оставлю "Щелью" ни на один день.

- Без тебя я в Москву не полечу.

- Почему?

- Потому что приглашают и ждут нас обоих, а не меня одного. Но и дожидаться судна я не буду. С первым самолетом улечу в Архангельск. Мне пора приниматься за работу. В Архангельске пробуду недолго, поеду в Рязань к сыну и дочери. По пути задержусь на несколько дней в Москве.

- Дело твое.

Я написал ответную радиограмму, прочитал Буто-рину вслух: "Штаб морских операций сообщил, что на Диксоне придется долго ждать попутного судна в Архангельск. Буторин не хочет оставлять "Щелью" ни на один день. Меня ждут другие дела, пора приниматься за книгу. С Диксона вылечу в Архангельск, через несколько дней буду в Москве. "Мста" должна прийти на Диксон четвертого сентября".

Отправив радиограмму, я со спокойной душой завалился спать. На следующий день Буторин переменил свое решение.

- Устроим "Щелью", с первым самолетом вылетим в Москву.

5

На рассвете 4 сентября мы подходили к Диксону. Я смотрел на знакомые скалы - в эти минуты любая из них была мне милее Кавказского хребта. А пятнадцать лет назад, когда я впервые увидел их, они, полузанесенные снегом, показались мне мертвенно-суровыми, безотрадными. Так бывает.

- Это Дезирада... О Дезирада... - теперь я произнес эти слова по-иному, с радостным трепетом в душе.

О смысле прелестного гриновского эпиграфа мы как-то говорили с писателем Борисом Бедным, моим бывшим однокурсником. Он сказал, что долго ломал над ним голову, но в конце концов понял, в чем суть: мы не можем иногда оценить с первого взгляда что-то важное для нас, истинно красивое.

В бухте мы увидели целую армаду речных судов. Я догадался-очередная экспедиция специальных морских проводок. На севере говорят коротко: Наяновская экспедиция, по имени ее бессменного руководителя известного капитана-полярника Федора Васильевича Наянова. Подготовка к ней была в разгаре, когда мы выходили из Архангельска.

Каждую весну с началом навигации по Дунаю, Волге и другим рекам, по водохранилищам и каналам на север отправляются новые речные суда - теплоходы, рефрижераторы, лихтеры с погруженными на них быстроходными "Ракетами", озерные "Москвичи", танкеры, плавучие краны, землечерпательные снаряды, плавучие ремонтные мастерские, построенные в Чехословакии, Венгрии, ГДР, Польше и на отечественных верфях. Суда собираются в Архангельске и далее идут по

Северному морскому пути на Печору, Обь, Енисей Иртыш, Лену и Амур. Нынешняя экспедиция - юбилейная, двадцатая по счету. Среди ее участников _1 Герой Советского Союза, прославленный североморец Николай Лунин, в годы Великой Отечественной войны торпедировавший фашистский линкор "Тирпиц", и участник многих арктических походов капитан Александр Гидулянов, который в августе 1942 года, команду, ледокольным пароходом "Дежнев", здесь, в Диксоне-кой бухте вступил в бой с немецким тяжелым крейсером "Адмирал Шеер". Об этом небывалом морском сражении мне рассказывали много.

У механиков "Меты" оказались золотые руки: в пути они отремонтировали наш двигатель, заменили часть деталей, и "Щелья" снова ожила. Своим ходом мы подошли к пустынному причалу. Наше путешествие, продолжавшееся 114 дней, посвященное 50-летию Советского государства, закончилось.

"Щелью" устроили на одной из грузовых площадок порта, укутали брезентом. Вечером выступили в клубе. Зал был переполнен. Капитаны Наяновской экспедиции вручили нам приветственный адрес. Подписи - на двух страницах.

Получили поздравительные телеграммы от редакций газет, секретариата правления Союза писателей СССР. Ленинградские школьники известили нас, что мы зачислены в почетные члены знаменитого литературного клуба "Алые паруса". Пришло от них и письмо.

"Не знаем, получили ли вы нашу телеграмму, - писали ребята. - В Мангазею у нас ее не приняли, хотя мы на почте показывали карту вашего похода и утверждали, что если корреспондентам можно, то и почтовым работникам следует туда почту для вас доставить. Мы - это литературный клуб "Алые паруса". Он существует шесть лет в 239-й физико-математической школе Ленинграда. Хотя мы "физики", но и "лирики" не чураемся.

Как и вам, нам дорог символ дерзкой мечты, выдуманный Грином. В 1965 году мы заложили в Старом Крыму памятник писателю и построили свой Зурбаган на отрогах Карадага.

В клубе у нас те, кто любит людей и книги, дороги и море, кто умеет спорить, умеет мечтать. Мы на своих литературных "пятницах" встречаемся с деятелями искусства и просто замечательными людьми. Проводим еще поэтические "вторники", организуем походы. Мы побывали в Прибалтике, на Волге, в Крыму, прошли военными тропами по следам 2-й ударной армии.

У нас много друзей. Среди почетных членов - Паустовский, Маршак, Кассиль, Симонов. Есть и не писатели: музыканты, актеры и замечательные люди.

Среди стендов нашего клуба появился еще один: "Алые паруса" в Ледовитом океане". Там нарисована карта вашего похода и размещены все газетные сообщения, которые о вас были в июле и августе.

Желаем вам отдыха и новых смелых путешествий. Очень надеемся встретиться.

Мы предлагаем вашу "Щелью" и "Щельяночку", если не жаль, передать в Архангельский музей. Это было бы здорово. Пусть люди видят ваш замечательный корабль. Совет клуба "Алые паруса".

В письмо были вложены удостоверения и значки на которых изображен бегущий по синим волнам золотистый корабль с распростертыми алыми парусами

Мы зачислили ребят почетными юнгами на "Щелью".

Ночью, после банкета, отправились в аэропорт Пыжика оставили временно у знакомого полярника Утром, 5 сентября, вылетели в Москву.

6

Алопарусные друзья "Щельи" Владимир Ишимов и Константин Барыкин встретили нас и доставили в новую гостиницу "Россия". Из Архангельска приехали друзья и Манефа Ивановна с четырехлетним внуком.

Начался десятидневный московский "волок". Первая встреча - с коллективом "Литературной газеты", нас пригласили на летучку. Мы выступили по радио и телевидению, встретились с корреспондентами московских газет, писателями, работниками кино, школьниками, побывали в музее, у министра морского флота СССР.

Седьмого сентября к нам в гостиницу пришел Барыкин и объявил:

- Завтра будете выступать на президиуме Академии наук. Кое-что надо согласовать, едем сейчас, немедленно к академику Николаю Николаевичу Семенову...

Признаться, я и обрадовался, и немного испугался одновременно. Буторин внешне был невозмутим. Потом я подумал, что академики тоже живые люди, что ничто человеческое им не чуждо, и успокоился.

Николай Николаевич Семенов беседовал с нами целый час, разговаривать с ним было удивительно легко. В повестке дня предстоящего заседания президиума наше сообщение стояло первым. Договорились, что наши выступления займут примерно час.

Наши архангельские друзья волновались не меньше, чем мы.

Решили выступать как обычно. Краткая история "мангазейского хода", слово о Буторине, наиболее интересные эпизоды путешествия-это моя "доля". А Буторин расскажет о гребне весны, о его благотворном влиянии на жизнь вообще и на его организм в частности, о конструктивных особенностях поморских судов, о целесообразности сооружения канала через Канинский полуостров (этот вопрос ставился еще в 30-х годах).

На белых листках бумаги на столах были разложены наши находки. На трех стендах - великолепные фотографии Награльяна. Ученые выслушали нас с большим вниманием, задали несколько вопросов. Когда выступал Буторин, принесли чай.

- Жалко, что я не попробовал академического чаю,-шутил потом Буторин,-ума бы, наверно, прибавилось.

После нас с заключительным словом выступил президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш. Он поблагодарил нас за "чрезвычайно интересное сообщение", сказал, что наше путешествие - увлекательная повесть о древнем и новом Севере, что оно имеет важное значение для науки и культуры.

- Во время вашего рассказа, - сказал он, - на всех нас повеяло прелестью Севера, его культурой, которая дала миру Ломоносова. Ныне на новой основе воскресают старые места. Раньше главной ценностью этих мест был соболь, теперь - нефть и газ. Мангазея опять станет людной.

Накануне отьезда из Москвы я встретил в гостинице своего земляка, казанского поэта Заки Нури.

- Ну как, не передумал переезжать к нам в Казань?- спросил он. Мы говорили с ним об этом несколько лет назад.

- Наоборот! Путешествие на "Щелье" было моим прощальным поклоном Северу.

- Пиши заявление. Я отвезу. Сказано - сделано.

Через несколько дней мы были в Архангельске. Еще один "волок" перед самым главным - литературным.

Однажды в коридоре редакции "Правды Севера" я встретил десятиклассницу, дочь знакомого журналиста. Первые се слова:

- А где Пыжик?

- Пока на Диксоне. Стережет "Щелью".

- Вы знаете, я и мои подруги больше беспокоились и переживали за него, чем за вас и Буторина.

- Спасибо, голубушка, - рассмеялся я, - у меня как сердце чуяло...

Я уехал из Архангельска на два месяца, съездил в Рязань, потом поселился в Доме творчества под Москвой, переписал для "Юности" путевые заметки. Буто-рин за это время доставил "Щелью" в Архангельск. Я приехал туда на несколько дней, снялся со всех учетов, сдал квартиру, выписался, хотя не получил еще из Казани никакого ответа на свое заявление.

Пыжика Буторин оставил в Амдерме - передал начальнику порта Юдину "на временное хранение" до будущей весны.

- Он хочет вывести от него щенков. Пусть. Пойду в новое плавание, проверю: узнает меня - заберу, не узнает, отдам насовсем.

Попрощавшись с Буториным, я вышел на улицу. У забора - наш славный корабль, накрытый брезентом. Я подошел, посидел на борту, покурил...

- Прощай, "Щелья!"

Эпилог

Повесть из шести глав с прологом и эпилогом...

Торжественно звучит, правда, читатель?

Вскоре после путешествия я переехал в Казань, из газет узнал, что летом 1968 года в Мангазее начнет работать комплексная экспедиция научно-исследовательского Арктического и Антарктического института. Наконец-то!

Исследователи, ученые посещали Мангазейское городище несколько раз, но раскопок не производили.

В сентябре 1946 года там побывал археолог В. Н. Чернецов, тоже безрезультатно: земля была уже покрыта снегом. После нашего путешествия целесообразность раскопок стала очевидной.

В один из июньских дней, гуляя с дочерью по парку, я купил в киоске свежие газеты и увидел в "Комсомольской правде" заголовок: "По зову древней Мангазеи"... Интервью с начальником экспедиции профессором Михаилом Ивановичем Беловым:

"Часть экспедиции уже вылетела... Представляете, какие дары веков могут преподнести нам раскопки...

Сотни тайн скрывает пока Мангазея... Один из бесценных памятников русской национальной культуры. Город, созданный века назад руками наших предков на вечной мерзлоте, в суровой Арктике, жил, торговал со многими странами мира. Знал много чудес. И много трагедий. Мы будем открывать его тайны не один год..." Как в тумане, перед глазами возник мангазейский берег, раскопанный археологами.

- Хочу в Мангазею, - сказала дочка не очень решительно.

В самом деле, почему бы нам не поехать? Дочери одиннадцать лет, прекрасный возраст для путешествий.

В это время я работал над повестью, и чувство неудовлетворенности не покидало меня: ученые будут открывать тайны Мангазеи, сделают множество интересных находок, а в моей книге об этом ни слова?..

- Хорошо, Оля. Поедем с тобой в Мангазею. В июне еще рано, в июле там из-за комаров света не видно. Значит, в августе.

В моей записной книжке появилась запись: "В августе с Олей поедем в Мангазею".

Я решил, что мы отправимся по древнему пути номер два - "через Камень" до Тобольска, затем по Иртышу и Оби до Салехарда. А там - рукой подать, как-нибудь доберемся.

В древности путь в Мангазею по сибирским рекам был нелегким и опасным. Об одном таком походе красочно рассказывается в челобитной мангазейского стрельца Максима Фирсова, отправленной царю в августе 1645 года:

"В прошлом, государь, во 152-ом году (в 1644) шел я, холоп твой, из Тобольска с твоей государевой хлеб-ною казною в кочах через море в Мангазею. И волею божиею на море нас разбило. И стояли на кошке три недели. И собрались со всех кочей на один коч и опять, государь, пошли в Мангазею. И волею божией тот коч разбило до основанья и жил на кошке восемь недель. И пошли в Мангазейский город на нартах.

И шли, государь, до усть Тазу голодом. И дорогою, царь, идучи, нас голод изнял, и мы неволею души свои осквернили, собак ели..."

В конце челобитной стрелец просит царя наградить его "за службу и кровь, и терпение".

Действительно, за одно путешествие столько приключений. Одиннадцать недель на песчаных островах - какая робинзонада, даже завидно.

Мы выехали из Казани 13 августа, с нами отправилась моя жена Светлана. Сына оставили одного (он сдавал вступительные экзамены в университет).

На вокзале в Тюмени нас встретил один из "манга-зейцев", работник областной газеты Виктор Уколов, сопровождавший в прошлом году "Щелью".

На другой день мы самолетом прибыли в Тобольск и через несколько часов на комфортабельном теплоходе "Генерал Карбышев" отправились вниз по Иртышу. Погода стояла чудесная, сияло солнце, не хотелось уходить с палубы. Царственно спокойные берега, необычайный простор, зеленые острова и полный штиль.

Через трое с половиной суток теплоход прибыл в Салехард, на другой день самолет доставил нас в Та-зовский. В прошлом году здесь причаливала "Щелья" теперь мы были дома.

-Теплоход сейчас в Красноселькупе,-сказал Николай Яколаевич Будылдин, мой старый знакомый. - Там он простоит два дня. Если его ждать, попадете в Мангазею только через неделю. Отдыхайте, завтра что-нибудь придумаем...

Вечером в клубе нам показали прошлогодний киножурнал - мы увидели на экране "Щелью".

На другой день самолет доставил нас в Красносель-куп, но теплохода там уже не было. Что делать? Заместитель председателя райисполкома Михаил Ильич Ос-лин успокоил нас:

- Переночуйте, завтра доставлю вас в Мангазею на своей моторной лодке. Кстати, передадим начальнику экспедиции посылку из Ленинграда.

Нас было уже четверо: в Салехарде к нам присоединился Юрий Медведев, заведующий отделом фантастики журнала "Техника - молодежи". Он прочитал в "Юности" отрывки из повести и решил побывать в Ман-газее, просто так, для души.

Вечером 23 августа мы вышли на мангазейский берег. Встретили нас очень приветливо.

- У меня было предчувствие, - сказал профессор Белов, - что кто-то из экипажа "Щельи" приедет к нам в гости.

На берегу - пять больших круглых палаток. Рядом с нашим столбом на высоком шесте развевается вымпел экспедиции, на нем изображен ключ и сверх старославянской вязью написано одно слово - "Ман газея". В экспедиции двенадцать человек, сотрудник) Арктического и Антарктического института, студенты. Почти все они с бородами. Начальнику экспедиции уже за пятьдесят, но он гладко выбрит и выглядит самым молодым.

На другой день мы осмотрели раскопки. Ходить по городищу с Михаилом Ивановичем, слушать его рассказы о Мангазее - наслаждение. Он словно видит перед собой давно исчезнувшие двухэтажные хоромы воеводского двора, жилища мангазейцев, деревянный кремль, церкви, склады.

-Двенадцатиметровая Спасская проезжая башня, -торжественно говорит он, разводя руками над головой, и мы невольно смотрим вверх, переступаем следом за ним через толстое, хорошо сохранившееся бревно. -Дом воеводы. Справа - пятиглавая соборная Троицкая церковь...

Обходим воеводский двор, его площадь - около 800 квадратных метров. Из земли проступают бревна фундамента и ограды, полы, часть крепостных стен (они были двойными, крытыми). Любуемся с высокого обрыва сверкающей под лучами солнца гладью реки.

- Словно стоим на палубе большого корабля, правда? - спрашивает Белов. - Поразительно, что такой город был здесь построен в те времена. Много труда вложили в него поморы. Смотрите, какие доски, с отверстями, остатками жгутов. Это бортовые доски кочей Поморы уходили отсюда налегке, увозили пушнину, часть судов продавали мангазейцам, те их расшивали, использовали доски в строительстве. Полы, стены, крыши-представляете? Корабельный был город!-Он толкнул ногой большое бревно со свежим срезом. - Дерево одиннадцатого века. Лиственница. Когда срубили, ей было шестьсот лет. да три века пролежала в земле...

Раскопки велись наугад, вслепую - не было плана города, но работу облегчал "Росписной список Манга-зеи 1626 года", в котором перечислены все основные сооружения и указаны их размеры. В ходе раскопок было установлено, что две башни из пяти, Давыдовская и Зубцовская, стоявшие на берегу, и стена между ними обрушились в реку Таз в результате оползней. Ушла под воду и значительная часть посада.

Под алтарем Троицкой церкви обнаружены три маленьких гроба. Они были завернуты в бересту, поэтому хорошо сохранились.

- По-видимому, дети знатных родителей, - сказал Белов. - Раскопали вторую церковь, нашли скелет подростка. Еще одна загадка. Костей черепа и таза нет. В Мангазее был святой - невинно убиенный отрок Василий. Известно, что его мощи увез в Туруханск строитель тамошнего монастыря поп Тихон, соратник Аввакума. Увез в то время, когда Мангазея была еще уездным центром. Дальновидный был мужик, этот поп, и пройдоха. Ну вот, может быть, часть костей увез, а эти оставил...

Поднимаемся на красивый холм, расположенный в центре посада. Год назад Буторин, указав на него, уверенно заявил: "Там стояла церковь". Я сказал об этом Белову, он улыбнулся.

- Мы тоже ожидали, что раскопаем здесь Успенскую церковь. Такое красивое место. А раскопали ремесленный центр, литейные мастерские. Мангазейцы плавили здесь медь, бронзу, серебро. Возможно, им было известно месторождение медной руды, расположенное в этих местах, которое нашим геологам предстоит открыть заново.

Мы осмотрели хорошо сохранившиеся плавильные печи, остатки керамической облицовки, тигли из огнеупорной глины. Литейное производство за Полярным крутом в те времена!

Заходим в одну из палаток, Белов показывает нам последние находки: ядра от пищалей, очень изящные костяные и деревянные шахматные фигуры, инструменты, круглые свинцовые пули, лук из оленьего рога, прялку, наконечники стрел, медные и серебряные монеты времен Ивана III, Ивана Грозного, Бориса Годунова, Михаила Федоровича, Алексея Михайловича.

-Сегодняшняя находка, - он передал мне маленькие отполированные черные кубики из кости. - Мангазейцы любили играть в шахматы, но были у них и другие развлечения. Это игральные кости. Жители играли в запрещенную игру, называлась она "зернь", проигрывали очень много, целые состояния.

- Прошло более трех веков, а вы все же вывели их на чистую воду, - пошутил я.

На все мои вопросы Белов дал исчерпывающие ответы. Он историк-документалист, автор многих научных трудов по истории Сибири и Северного морского пути, давно предлагал произвести раскопки Мангазей-ского городища.

-А чем закончилась распря между мангазейскими воеводами Кокоревым и Палицыным?-спросил я.

- Между ними была война, - рассказал он. - На Мангазею никогда никто не нападал, сами воеводы передрались. Палицын привлек на свою сторону посадских людей и осадил крепость, где находился со своими приверженцами Кокорев. Права у воевод были одинаковые, но Кокорев - боярин. Осада длилась полгода. В городе началась цинга, убитых было десять человек. Взять крепость Палицын не смог. Уехал в Москву, следом за ним - Кокорев. Царь выслушал обоих и отпустил с миром. Никакого наказания они не понесли. А в Мангазею стали назначать одного воеводу...

Моей дочери не хотелось возвращаться домой с пустыми руками.

-Доказывай потом, что была в Мангазее, - ворчала она, осматривая городище.

- Надо тебе, Оля, найти старинную монету, вот и будет доказательство, - сказал Белов и повел нас за черту города к берегу Таза. - Мы здесь раскопок не ведем, но между делом ребята промывают породу, находят много монет.

Он дал нам большой алюминиевый ковш с отверстиями, лопату, и мы принялись за дело. После нескольких неудачных промывок Оля вдруг радостно ахнула и извлекла из груды камней первую находку - серебряную монету.

- А Володе? - вспомнила она про брата.

- Найдем и для него,-успокоил я ее.-Это называется мангазейская лихорадка.

Мы промывали песок и землю, пока не надоело. Нашли четырнадцать монет, медный нательный крест, обломки ножей, ключей, разных инструментов.

- Наберите агатов и сердоликов, - посоветовал Белов, - это полудрагоценные камни, рассыпаны по берегу у самой воды. Их приносит сюда течением, где-то в верховьях реки - месторождение.

Он прошел с нами шагов десять, подобрал несколько образцов, и жена с дочерью пополнили нашу коллекцию грудой разноцветных камней.

Экспедиция вела раскопки Мангазейского городища в летние месяцы три года подряд. Я еще раз побывал там в июле-августе 1970 года. Раскопки заканчивались, в Ленинград были отправлены тонны интереснейших находок, тысячи предметов, большинство которых экспонируется в музее Арктики и Антарктики-там создана большая экспозиция, посвященная Мангазее. Архитекторы и художники подготовили красочные рисунки и планы деревянного города. Часть находок передана в другие музеи страны.

Архив Мангазен погиб во время большого пожара в 1642 году, поэтому до последнего времени о внутренней жизни города почти ничего не было известно. Рас копки дали возможность восполнить этот пробел.

Мы с Беловым несколько раз обошли городище. Все основные сооружения Мангазен раскопаны: остатки крепостных стен, трех башен, воеводский двор, большая воеводская канцелярия, съезжая изба, таможня, три церкви, часовня святого Василия Мангазейского, гос тнный двор, склады, мастерские, несколько десятков жилых домов.

Результаты раскопок превзошли все ожидания. Среди находок - детали кочен, посуда из дерева, стекла, из китайского фарфора, амфоры из-под бальзама, золотые, серебряные, бронзовые и медные перстни, кольца, серьги и другие украшения, художественные изделия из слоновой кости, нательные кресты, драгоценные камни, множество металлических, костяных и деревянных инструментов, пушечные ядра, одежда, обувь, сотни монет, иностранных и русских.

- Одна из самых ценных находок, - сказал Михаил Иванович, - корабельная доска с изображением кочей. Чувствуется, что рисунки сделаны с натуры. Это первое достоверное изображение старинных поморских судов. Теперь мы точно знаем, как они выглядели. На воеводском дворе я нашел в прошлом году рукописную книгу в кожаном переплете с золотым тиснением и застежками. К сожалению, прочитать ничего не удалось, бумага превратилась в труху... Видите этот сруб? - Белов указал на звенья из сосновых бревен. - В этом доме жил богатый ремесленник. Чего только мы тут не нашли! Не дом - целая академия. А вот тот сруб нанесли на план, но копать внутри не будем, не успеем, нет времени.

Да, не будь Мангазен, история Сибири, возможно, пошла бы по другому пути. Опираясь на этот город, мореходы и землепроходцы освоили Енисей и его притоки, достигли берегов Лены, вышли к Тихому океану, прошли по всему Северному морскому пути...

Профессор замолчал, задумался. Мы стояли на возвышенности, вся Мангазея была на виду. Мне как-то не хотелось верить, что она снова будет заброшена. Городище быстро разрушается оползнями. Пройдет 15-20 лет, и столица древней Лукоморий станет речной Атлантидой. Следовало бы довести раскопки до конца, спасти все, что можно. В мангазейской земле хранятся еще тысячи предметов, которым нашлось бы место в наших музеях.

Я тоже участвовал в раскопках - помогал студентам-практикантам, техникам экспедиции снимать дерн на участке, где, по предположению Белова, находились таможенные постройки. Это трудоемкая работа: участок был покрыт высокой травой и кустарником. Дни стояли жаркие, безветренные, комаров тьма, без накомарников работать невозможно... На этой стадии раскопок обычно никаких находок не бывает, но мне посчастливилось: под куском дерна я обнаружил металлический выступ, ухватился за него и вытащил... стальной меч! Такого оружия здесь еще не находили . Конечно, меч обнаружили бы и без меня, никуда бы он не делся, но все же приятно было первым взять его в руки. Ребята настояли, чтобы я сам передал уникальную находку начальнику экспедиции.

На берегу, среди камней и в мусоре, на старых раскопках я нашел пулелейку (приспособление, похожее на шигаш, для литья круглых пуль), форму для литья ва-тельных крестов, сделанную из камня, блесну- величавой с ладонь и принадлежность шаманского наряда-плоскую медную гагару. Эти находки тоже вошли в коллек-цню экспедиции.

Незадолго до моего приезда группа участников экспедиции во главе с Беловым слетала на вертолете в Туру.ханск, где предполагалось начать раскопки Новой Мангазеи. К сожалению, от этого плана пришлось отказаться: выяснилось, что на месте древней Новой Мангазен расположен современный поселок Старый Туруханск. Все же кое-какие находки разведчики привезли: большой, изъеденный ржавчиной, причудливой формы ключ и массивные медные монеты XVTII века, чеканенные в Сибири, украшенные изображениями соболей. Такие монеты жители поселка находят прямо на улицах. Пройдет стадо коров, размесит грязь, и монеты оказываются на виду.

-А нельзя поселок перенести куда-нибудь в другое место, расчистить городище? - спросил я, рассматривая ключ. - Сколько там домов?

- Тридцать примерно, - ответил Белов. - Поселок перенести-дело непростое.

- Не такие поселки переносили, когда строили плотины, - возразат я. - Ведь самые интересные находки -там! Туда мангазейцы увезли все ценное, необходимое- оружие, колокола, иконы, книги...

- Большой государев котел, в котором варили вино. - вставил один из студентов.

- Много там всякого добра. А главное - книги. У вас в Ленинграде, в Пушкинском доме хранятся тысячи рукописных книг, почти все они найдены в северных деревнях. Некоторые из них писаны на пергаменте. Ясно, что среди мангазейцев были книголюбы. У воевод наверняка были ценные пергаментные рукописные книги. Ведь среди царских наместников попадались и образованные люди, правда?

- А как же, - подтвердил Белов. - Тот же Пали-цын, например. Среди мангазейских воевод было десять князей царствующего дома.

- Вполне возможно,-с воодушевлением продолжал я, - что в доме воеводы по вечерам, в полярные ночи читали вслух "Слово о полку Игореве", произведения, о которых мы не имеем никакого представления И в мангазейских списках "Слова", может быть, не было никаких "темных мест". А ключ от Новой Мангазеи. Михаил Иванович, уже в ваших руках.

- Наш институт как называется? - спросил Белов. - Что это за институт?

-Ну, научно-исследовательский Арктический и Антарктический...

- Вот именно, научно-исследоватсльский. Прямого отношения к археологии мы ие имеем. Раскопками Мангазеи следовало бы заниматься Сибирскому отделению Академии наук.

- Может быть, сибирские ученые продолжат раскопки?

Белов пожал плечами.

Дождался своего часа младший брат Мангазеи, ста-ринный заполярный городок Зашиверск. В 1969 году там вела раскопки экспедиция Института итории филологии и философии Сибирского отделения Академии наук СССР. Руководил раскопками директор института академик Алексей Павлонич Окладников. Из его статьи, опубликованной и "Правде", я узнал об этой экспедиции, пожалел, что не смог побывать там. Как и Мангазея, Зашиверск овеян легендами и тайнами.

По некоторым данным, пот городок на 6epeгy реки Индигирки, за ее бурными порогами - шиверами был основан отрядом мангазейца Ивана Реброва в 1636 году. На городище чудом сохранилась Спасо-Зашивер-ская церковь, которую А. П. Окладников назвал единственным в своем роде драгоценным памятником истории освоения Сибири и русской культуры. В своей статье "Там, за далеким Шивером" ученый пишет:

"Легенды говорят, что когда-то у стен казачьей крепости Зашиверска устраивались шумные ярмарки, на которые с драгоценной пушниной собирались со всех концов люди тайги и тундры. Навстречу им из ворот крепости, увенчанных высокой башней-колокольней, выходили купцы с разноцветным бисером, железными изделиями и, конечно, с "огненной водой" - "зеленым вином". Но однажды, гласит легенда, на ярмарке был открыт богато окованный сундук. Все кинулись к нему и расхватали блестящие украшения, яркие ткани и другие ценности. Назавтра в городе появилась страшная гостья - "черная оспа", погибли и разбежались в ужасе, разнося смерть, все участники ярмарки.

В наивной легенде причудливо смешались подлинные события и древние сказания, в том числе отзвуки античного мифа о ящике Пандоры. Бесспорный факт здесь - эпидемия оспы, от которой погибали в ту пору целые племена в тайге и тундре. Она нанесла смертельный удар Зашиверску, но она же и охраняла уже мертвый город: редко кто осмеливался приблизиться к "зачумленным" улицам...

Крайний заполярный форпост русского влияния между Леной и Колымой Зашиверск знал свои периоды подъема и упадка. Он способствовал торговле и пережил нападение ламутов, вооруженных луками и стрелами с костяными наконечниками. Он помогал развитию ремесел и был опустошен, должно быть, не один раз страшной болезнью. Из Зашиверска в дикие горы и к берегам студеных морей отправлялись отряды рудознатцев - искателей драгоценных минералов. Через город пролегла и сухопутная дорога, соединяющая Якутск с Колымой. Здесь находился, наконец, самый северный в Сибири очаг земледелия. О нем с удивлением сообщал знаменитый русский географ Ф. П. Врангель: "...поспевают капуста, редька и репа - большая редкость и едва ли не единственный пример в здешнем суровом климате"...

Наконец, показалась наша мечта - сам семнадцатый век - Зашиверск. Мы увидели, как смело и вместе с тем рационально выбрали место давние строители. Они остановились на широком мысу, в своего рода естественной крепости, почти окруженной бурной, поистине бешеной в своем половодье Индигиркой.

На ровной площадке мыса расстилаются сплошные ковры ярко-зеленых трав, горят едва ли не всеми красками цветы, пылает розовое пламя кипрейника.

А над великолепием красок короткого, но бурного арктического лета-сказочно-прекрасное здание, рубленное из потемневших от времени мощных бревен...

Раскопки обнаружили остатки, или, вернее, отбросы мастерской костореза. Их обилие свидетельствует о массовых масштабах производства костяных изделий. Особую радость доставила нам украшенная тончайшей резьбой шахматная фигура - она сходна с теми, что представлены в коллекции с острова Фаддея и залива Симса, из Мангазеи. Нашлись также типично ламутские и юкагирские каменные скребки для выделки шкур, тяжелые медные монеты, крупные стеклянные бусы, белые и голубые-тот самый "одекуй", о бойкой торговле которым с племенами тайги и тундры сообщали в своих "отписках" служилые люди...

Да, история Зашиверска интересна, хотя до Мангазеи ему, конечно, далеко. А Новая Мангазея может затмить оба эти города своими археологическими богатствами.

Некоторые свои находки, не имеющие научной ценности, я с разрешения Белова оставил у себя на память о Мангазее. Позднее часть этих сувениров, в том числе две монеты, серебряную и медную, я передал Казанскому государственному музею, учитывая древние торговые связи Булгар и Казани с районами Крайнего Севера.

Студенты сказали мне, что они своими силами изготовят для всех участников экспедиции (ее состав ежегодно менялся, всего в раскопках участвовало более тридцати человек) значки с изображением коча и памятные медные медали, на которых будет изображен мангазейс-кий герб-северный олень в кругу с надписью: "Русского государства Сибирской земли град Мангазея".

Пора, пожалуй, рассказать еще об одной удивительной находке: летом 1969 года ненецкий мальчик на берегу полуострова Ямал обнаружил бутылку с запиской со "Ще-льи"! Мы с Буториным узнали об этом из письма директора Ямальской средней школы-интерната, которое он прислал в редакцию "Правды Севера". Вот это письмо:

"Уважаемые товарищи Буторин и Скороходов! Вашу записку, которую вы бросили в Байдарацкой губе, нашел ученик нашей школы-интерната Леня Худи летом 1969 года в районе устья реки Юрибей, впадающей в Байдарацкую губу. Леня окончил пять классов, а летом отдыхал у родственников-оленеводов.

Если для вас что-либо представляет интерес, будем рады рассказать о себе. Будем очень благодарны, если вы пришлете свою книгу с автографом.

С искренним уважением директор Ямальской средней школы-интерната Н. Почекуев.

Село Яр-Сале Ямальского района Тюменской области".

К письму был приложен и текст нашей записки. От того места, где была брошена бутылка, до устья Юрибея более двухсот километров. Удивительно, что Нептун доставил наше послание именно мальчишке, словно подслушал мое желание. А вторую бутылку, по-видимому, он оставил себе на память.

Несколько слов о старушке "Щелье" и ее капитане. В навигацию 1968 года Дмитрий Андреевич вдвоем с радистом Феликсом Рыбченко прошли на "Щелье" от Диксона до порта Тикси и на попутном судне возвратились в Архангельск. Год спустя Буторин подарил карбас своим юным землякам, школьникам села Долгощелье. Он не раз говорил мне, что до конца жизни будет путешествовать по северным морям. Пожелаем ему попутных ветров! Я бы тоже согласился путешествовать просто так, если бы у меня была такая возможность. Плохо ли отправиться на рыбалку за три-четыре моря?

Как и ты, читатель, я сожалею, что наше путешествие в Мангазею не было украшено каким-нибудь жутким приключением. Если бы капитаном "Щельи" был не Буторин, а я, такие приключения следовали бы одно за другим, только описывать их потом было бы некому.

В 1970 году профессор Белов, прощаясь со мной, сказал, что раскопки продолжать не будет, в основном все ясно, и в Мангазею он, может быть, приедет когда-нибудь с внуками как турист. И вдруг летом 1973 года я узнал из газет, что раскопки возобновились! Я в это время подготавливал второе издание "Путешествия" (первое вышло в издательстве "Советская Россия" в 1972 году). И конечно обрадовался возможности узнать что-то новое о Мангазее.

Гидросамолет сделал несколько кругов над знакомым городищем и его окрестностями - лесотундра до горизонта, - приводнился плавно, как лебедь, и я в четвертый раз ступил на свой очарованный берег.

В этот день, 22-го августа, раскопки были завершены, круглые полярные палатки разобраны и приготовлены к погрузке вместе с другим снаряжением и ящиками, полными "сокровищ". В лагере оставалась лишь палатка-кухня с большой самодельной печью и плитой. Семнадцать "мангазейцев" с нетерпением ждали теплоход "МО-111", который должен был доставить их в Тазовский.

Михаил Иванович Белов, не медля ни минуты, повел меня к свежим раскопам.

Я думал, что летчики высадят меня по пути здесь, как десантника, и полетят дальше ( гидросамолет направлялся в Красноселькуп), но они тоже решили побродить по мангазейским улицам.

Предугадывая мой вопрос, Белов на ходу объяснил:

_ Готовя монографию о Мангазее, я и мои соавторы пришли к выводу, что необходимо уточнить общую планировку города...

На спине его рабочей куртки - надпись "Мангазея-4", на рукаве - изображение мангазейского герба.

- Помните, как выглядело это место в семидесятом году? - спросил Белов, подходя к раскопу.

Осматриваюсь - полуразрушенные плавильные печи, груды шлака, фундаменты построек... Северная часть посада.

- По-моему, здесь были деревья, кустарники. РастетМангазея!

- да, совершенно неожиданно мы раскопали здесь

еще один ремесленный центр. Оказывается, их было два. - Белов пошевелил ногой куски шлака. - А руда, как установили в институте геологии Арктики, - из Норильского месторождения.

Еще одна тайна златокипящей Мангазеи раскрыта.

На свежей земляной насыпи я заметил с десяток одинаковых белесых предметов величиной со спичечную коробку, спросил, что это такое.

- Куски бивня мамонта, заготовки. В этом доме жил мастер резьбы по кости. Готовые изделия мы, конечно, взяли в коллекцию, а эти необработанные куски нам ни к чему, можете взять, если хотите.

Взял несколько заготовок, летчики последовали моему примеру.

Еще один свежий раскоп. Знакомое место, но как оно изменилось... На этом участке я нашел "харалужный меч".

-Таможня?

- Да, в прошлый раз мы, оказывается, вскрыли лишь небольшую ее часть. Видите - это был комплекс из двух административных и четырех жилых построек...

На виду не только основание этого комплекса. От него на запад параллельно берегу Таза протянулась красивая мостовая к гостиному двору. Справа на этот "проспект" выходят четыре мостовые из переулков. Слева -еще две мостовые, соединяющие таможню с набережной. Эти магистрали сами по себе - великолепные сооружения: ровные бортовые доски кочей уложены на двухвенцовые клети, срубленные из бревен диаметром около метра.

- Умели строить! - восхищается Белов. - Обратите внимание на фундамент таможни. Такие же клети, как под мостовыми, сверху настил, а на нем - слой белого песка. Смотрите, часть бревен фундамента выступает далеко в сторону и служит дополнительным основанием для мостовых. Это было предусмотрено заранее. Весь комплекс - воплощение широкого, смелого замысла неведомого нам архитектора. Один из участников нашей экспедиции, инженер, даже прослезился, так потрясли его эти руины. И весь город был вымощен таким корабельным лесом...

На территории таможни сложены массивные детали двух кочей, которые целиком были использованы при строительстве комплекса. Брусья, бревна, доски отлично сохранились.

- Эти находки, к сожалению, мы увезти не можем, оставляем здесь, - с грустью говорит Белов. - Видите- киль, форштевень, восьмиметровая мачта... Длина коча - 19 метров. Ни одного гвоздя. Из этих деталей можно заново собрать настоящий поморский коч. И смело выйти на нем в Ледовитый океан. Кстати, Буторин собирался построить такое судно, - пусть приезжает сюда...

Конечно, коч построить можно, но зачем? Разве как экспонат для музея.

- Михаил Иванович, вы как-то говорили, что за первые три года раскопок не смогли обнаружить мангазейской кладбище...

- Кладбище не искал. - махнул он рукой. - Меня оно мало интересует.

- Последняя тайна Мангазеи, - улыбнулся я.

- Все почему-то спрашивают про кладбище, - в голосе Белова чувствовалось раздражение. - Если хотите, я почти наверняка знаю, где оно находится. Возле Успенской церкви. Но ведь надо копать на глубину полутора метров - ради чего? Научной ценности я в этом не вижу. Наш археолог тоже все вздыхал: "Где же захоронения?" Я ему говорю: "Вот тебе лопата, ищи!". А череп Василия Мангазейского мы нашли. Возле часовни - он откатился...

Один из наших спутников отходил в сторону и не слышал нашего разговора о покойниках. Подошел и с невинным видом спросил:

- Михаил Иванович, а кладбище вы не нашли? Я думал, Белов рассердится - нет, терпеливо объяснил что и как.

К богатой коллекции экспедиции в это лето прибавилось еще около пятисот предметов. Я посмотрел их опись: иконы, оттиснутые на коже и на бересте, изделия из мамонтовой кости, лыжи с фигурным подъемом, половина шахматной доски и, конечно, шахматные фигуры. Неспроста мангазейский поп обвинял своих прихожан в том, что они "в церковь меньше ходят, а больше в богопротивные шахи-маты играют..."

Родиной шахмат является Индия. У восточных славян они появились примерно тысячу лет назад, не позднее X века. Советские ученые в своем распоряжении имеют крупнейшую в мире археологическую коллекцию шахмат XI-XVII веков - более 250 деревянных и костяных фигур. Около ста из них "подарила" ученым Мангазея.

О развитии шахматной культуры в нашей стране подробно рассказывается в книге кандидата исторических наук И. М. Линдера "Шахматы на Руси". Автор пишет, в частности, что уникальная по своему характеру советская археологическая коллекция шахмат, которая постоянно пополняется, имеет мировое значение. В книге дается описание шахматных фигур, обнаруженных в Мангазее. В этой ценнейшей коллекции - шахматы, изготовленные из дерева, оленьего рога, моржовых и мамонтовых бивней. Кроме того, в Мангазее впервые найдены деревянные шахматные доски XVII века - шахматницы. Всего их обнаружено пять, на одной прорезаны ножом клетки, раскрашенные светлой и темной краской. На обратной стороне вырезаны буквы: "ШХ. ШХ." На другой доске вырезана надпись: "Фока".

Нас позвали обедать. Сели за длинный стол, сделанный, как и скамьи, из самых добротных бортовых досок кочей. Только теперь я заметил, какой изнуренный вид у всех участников экспедиции. Особенно у самого Белова. Незадолго до моего приезда он обследовал древний волок на пути к Енисею, несколько дней ходил по колено в трясине. На волоке в некоторых местах ему попадались рамы от икон, укрепленные на деревьях, но сами иконы давно кем-то вынуты.

За столом "мангазейцы" повеселели. Повар накормил нас замечательной ухой.

- С поваром нам в этот раз повезло, - сказал Белов. - Даже шашлыки были...

Самолет улетел, покачав нам крыльями на прощанье. Спасибо летчикам. Если бы не их помощь, я прибыл бы в Мангазею слишком поздно - билеты в аэропортах были проданы на десять суток вперед. Не застал бы Белова "со товарищи", и творческая командировка, предоставленная мне Правлением Союза писателей РСФСР, потеряла бы смысл. В прошлые годы раскопки заканчивались в начале сентября, но у меня было предчувствие, что в этом году они закончатся раньше. Воздушные лайнеры перебросили меня из Казани на восток через Урал и на север, за Полярный круг за один день!

Каждый раз, встречаясь с Беловым, я узнаю что-нибудь новое о Мангазее и ее жителях. Обращается он ко мне, но слушают все, затаив дыхание.

- Как вы знаете, воеводы Григорий Кокорев и Андрей Палицын были непримиримыми врагами. А главным их оружием были доносы друг на друга царю. Палицын, например, изливая свою злобу на Кокорева, исписал три тысячи листов. Между прочим, одну его челобитную на имя царя доставил на коче до Тобольска Ерофей Хабаров. А Кокорев обвинял Палицына, в частности, в том, что тот хочет отделиться от России и объявить себя мангазейским царем. Вряд ли были такие помыслы у воеводы. Но было где развернуться: площадь Мангазейского уезда-два миллиона квадратных километров.

Еще раз обходим городище. Итак, раскопки завершены, и мы навсегда прощаемся с прекрасной Мангазеей? Бросим ее на произвол судьбы, отдадим на съедение ненасытному Тазу? Трудно примириться с этим.

- Обычно мы обнаруживали три слоя построек, - продолжает рассказывать Белов. - После пожаров на том же месте появлялись новые сооружения. Но что-то было здесь и до Мангазеи. Древнейшие постройки относятся к тринадцатому веку. Кроме того, мы нашли здесь кремневые орудия эпохи неолита. Эти находки будет изучать и описывать Владимир Федорович Старков, наш археолог, один из немногих специалистов по неолиту Западной Сибири.

Узнаю, что в феврале этого года Белов ездил в США по приглашению Орегонского географического общества, которому исполнилось сто лет, читал там лекции о нашем Севере, о Мангазее, демонстрировал фильм о раскопках. Американские историки были очень довольны, за счет общества сверх программы организовали поездку Белова по стране. А годом раньше он выступал с этими лекциями в Париже, в знаменитой Сорбонне.

- "Мошка"! "Мошка" идет! - раздались ликующие крики.

Вскоре к берегу причалил "МО-111", началась погрузка. Неожиданно появились четыре женщины-селькупки, сели на скамейку возле кухонной палатки. Михаил Иванович беседует с ними, это его старые друзья, он всегда оставляет им что-нибудь в подарок на прощанье. На этот раз - кухню с палаткой, продукты и разную хозяйственную мелочь. Одна из этих женщин за несколько часов до моего приезда сводила Белова в лес и показала ему двух ненецких идолов. Недалеко от городища, в стороне от старинной дороги, у подножия лиственницы установлены фигуры идущей женщины и ребенка, вырезанные из кованого оцинкованного железа. На шее женщины - ожерелье, на его верхней части сохранилась позолота. Вокруг во мху - различные амулеты. Высота женской фигуры - 48 сантиметров. Белов сделал подробное описание языческого "храма", сфотографировал, но не тронул. По его словам, идолы еще "действующие".

Тихий, прохладный вечер. В ожидании конца погрузки я прилег у костра, закурил. Дрова не простые- кочевые. Пламя кажется странным, необычайно живым, одухотворенным-привет сквозь века от поморов, землепроходцев...

Погрузились быстро. Теплоход медленно отошел от берега. Все прильнули к окнам.

- После первого года раскопок, - негромко говорит Белов, - было много неясного. В следующем году многое прояснилось, но не все. В 1970 году я уезжал с уверенностью, что раскопки завершены, можно поставить точку. Потом появились сомнения... И вот сегодня я уезжаю со спокойной душой - немного осталось нераскрытых тайн в Мангазее, немного. Займемся теперь кабинетной работой... Пошел кремль!

Медленно проплывают мимо врезанные в небосвод стройные ели на высоком обрыве. Белов смотрит выше их - на призрачные стены кремля и башни...

Будут еще праздники на мангазейских улицах. Праздники путешественников, слеты туристов. Счастлив будет тот, кто увидит ее великолепные руины.


Оценка: 8.25*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в темноту" М.Комарова "Со змеем на плече" И.Эльба, Т.Осинская "Маша и МЕДВЕДИ" В.Чернованова "Колдун моей мечты" М.Сакрытина "Слушаю и повинуюсь" С.Наумова, М.Дубинина "Академия-фантом" Т.Сотер "Факультет прикладной магии.Простые вещи" Д.Кузнецова "Кошачья гордость,волчья честь" Г.Гончарова "Полудемон.Месть принцессы" А.Одинцова "Любовь и мафия" С.Ушкова "Связанные одной смертью" М.Лазарева "Фрейлина специального назначения" А.Дорн "Институт моих кошмаров.Здесь водятся драконы" В.Южная "Мой враг,моя любимая" С.Бакшеев "Опасная улика" В.Макей "Ад во мне"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"