# Бабочки и птицы

Аноним Скай

Бабочки и птицы


Гэлу.


Дисклаймер: Действие повести происходит на планете Гетен. Права на мир принадлежат Урсуле ле Гуин. Персонажи - авторские. Текст написан по следам ролевой игры "На окраине Ойкумены", поставленной Азрафель в 2010 году, однако не является отчетом игрока. Часть игровых событий изменена.


"Времени нет, есть только страх и любовь"


Запись первая. Цитадель.


Когда ты так рвешься, ты напоминаешь мне птицу.

"Астлин. Астлин".

Я повторяю твое имя, как заклинание. Ты слышишь меня? Или мне только кажется?

Ты видишь в темноте.

"Они кричат... Они кричат, я должен идти... Я должен идти, им плохо там!"

Ты стонешь и вырываешься. Я держу тебя. Ткач сказал, если ты покинешь Цитадель, тебя опять отправят на Ферму. Я не допущу этого.

"Пусти меня! Пусти!"

Ты кричишь.

"Астлин, тише. Не надо".

Я обнимаю тебя, глажу тебя по спине, я целую твои волосы и плечи. Ты сопротивляешься еще какое-то время, потом обмякаешь. Ты тяжелый, Астлин, и я говорю не только о твоем теле, когда думаю так. Иногда мне кажется, что я ношу тебя в своей душе, словно ребенка, и с каждым днем мне все труднее переставлять ноги под твоей тяжестью.

Ты дышишь, и я чувствую каждый твой выдох и вдох. Я не понимаю, что происходит в твоей голове, я могу только любить тебя вслепую и даже просто - верить в тебя вслепую, безосновательно и совершенно безнадежно. Я внутри тебя, словно в тьме предсказания.

Ты уже сидишь смирно, полулежа у меня на руках.

Я люблю тебя, и люблю твое имя: этот дифтонг, сгусток согласных в его сердцевине. Мягкий, наполненный сумраком, ты носишь в себе такую же твердость: свою королевскую стезю, затененную безумием. "Оргота, - поправляешь ты всегда собеседников, которые называют твою страну Оргорейном, - Оргота хочет..."

Как сделать так, чтобы они признали тебя? В теории, это доказуемо, но нужна кровь рода, а ее у нас нет. Кроме того, тебя не посадят на трон Орготы. Ты сумасшедший.

Я наклоняю голову и целую тебя в висок, потому что снова замечаю смутное движение руками, которое ты делаешь, когда хочешь подняться и идти. Я разучился хотеть, чтобы ты сам смотрел мне в глаза, звал по имени, просто звал. Существует всего один способ любить тебя: отдать тебе все прошлое, будущее и настоящее. Пройти внутрь тебя, как во тьму, принять тебя в себя, как ребенка.

Я чувствую, что ты закрываешь глаза и расслабляешься. Внутренне, безо всякого взгляда, я вижу твои сомкнутые веки и темные, тонкие, острые ресницы, утыкающиеся кончиками своих теней в мякоть щек.

Когда-нибудь мы с тобой будем целым, а не тьмой и одиноким человечком в ней.

Я закрываю глаза.

Я, Астлин, подожду.


Запись вторая. Цитадель.


"Огонь в пустыне, - повторяю я, - огонь и пища".

Сегодня я снова проснулся на рассвете и не могу сомкнуть глаз, хотя знаю, что разуму необходим отдых. Я зеваю, пялюсь в окно, шуршу стилом по пергаменту. Я пытаюсь сочинить песню, но слова распадаются, словно комок слишком рыхлого снега в ладони.

Ты спишь в соседней комнате. Очень тихо - только иногда коротко и жалобно поскуливаешь. Я не иду к тебе, потому что на самом деле ты просто говоришь во сне с кем-то, но голосовые связки не слушаются, и получается так.

В окна бьет ветер - такой сильный, что снег наметает между рамами. За стеклами ничего не видно: каша, молоко, дробленые камни и небо, которое третий день, без остановки, валится на землю.

Снег был первым, что я увидел в своей новой жизни, в ту ночь, когда пришел в себя, сидя в сугробе у ледника. Как я попал туда, я не знаю - точнее, тогда не знал. Я, Ард Омни из очага Сассинотх, сын фермера, бродяга, певец, кеммеринг своего возлюбленного и отец своего ребенка - тогда я был никем.


Я помнил только имя: Ард. В моей заплечной сумке сидел зверек, для которого слово у меня тоже нашлось: "пестри". Обнаружилось в сумке и немного угля, и когда я почувствовал, что мои ноги отказываются дальше загребать снег, то залез в какую-то каменную щель и развел себе костер.

Пестри сразу выбрался из своего тряпичного укрытия и устроился у меня на груди. Он весь был теплым, и только прохладный шершавый нос тыкался мне в подбородок и шею, вычитывая, выискивая какие-то одному ему ведомые запахи и знаки.

Я заснул у огня. В моих снах валил снег, и ничего не было. Я проснулся таким же уставшим и безразличным, каким уснул.

На второй день пути я вышел к строению, которое показалось мне жилым. В окнах теплился свет, к порогу вели прочищенные в сугробах дорожки, и я, не спеша - а, точнее, еле волоча ноги, - направился туда.

Внутри оказалось пусто. Я увидел тяжелые скамьи и стол, массивный закопченный очаг, лампы, развешанные по стенам. Я сел, а пестри снова вылез из сумки.

Спустя какое-то время, снаружи послышались шаги, входная дверь открылась, и в комнату вошел человек. Я поднялся на ноги.

"Ард", - сказал я, указывая пальцем на себя.

"Ага, - сказал человек, и посмотрел на меня с недоверием и каким-то неясным мне лукавством, - А чего ты хочешь?"

"Поесть", - честно признался я. Мой желудок давно приклеился к ребрам, а колени подгибались от усталости.

"И что же ты умеешь?"

Я задумался. Очевидно, человек не мог дать мне еды просто так, требовалось что-то в обмен. У меня не было ничего, кроме одежды, надетой на мне, и пестри в сумке, так что я сказал:

"Петь".

"Ну пой", - согласился человек и уселся подле меня на скамью.

В тот день я получил не только миску супа, но также еды и угля на дорогу на несколько дней вперед. "Наверное, раньше я был певцом, - рассуждал я, шагая по снегу, - Или учился им быть. Но тогда откуда у меня зверек? Может, я его подобрал? Или это меня кто-то выбросил?"

Откровенно говоря, тогда я чувствовал себя нулем без единицы, но это ни капли меня не волновало. Мне было все равно, кто я такой, куда приду, все равно даже, умру я или выживу. Поэтому когда мне захотелось сесть на обрыв и петь, я сел и принялся петь, нимало не заботясь ни об опасности лавины, ни о том, что мы с пестри можем уснуть в снегу и умереть, ни о том, почему вообще я поступил, как поступил.

За обрывом, вдалеке, глубоко под моими ногами, расстилалась долина. Она была покрыта туманом, и только местами из него выглядывали острова темно-зеленых лесов. Медленно, неспешно, торжественно, мимо меня тек ветер, несший с собой крупные пушистые снежинки. Снежинки двигались, менялись местами, и от этого казались мне живыми существами, которые проделывают свой загадочный путь из одного неизвестного места в другое.

Наверное, я просидел на обрыве весь день. Я не считал время: песня о зиме, ветре, холоде стекала с моих губ, и кроме нее мне ничего не требовалось. Думаю, я замерз бы насмерть. Меня спасли двое путников, проходившие по дороге за моей спиной.

Они оказались посланцами страны Эйкумены, которая, как я понял, располагалась на небе. Ангелами Меше они не были - но были просто людьми, живыми и очевидными. У обоих я заметил признаки кеммера, и спросил, зачем же они вышли в дорогу сейчас. В ответ мои спасители широко, поставленно улыбнулись и сказали, что у их народа нет соммера и кеммера, а пол всегда один, с самого зачатия. Это было непонятно, но я решил не удивляться и просто дружелюбно пожал плечами, имея в виду, что стоит принимать вещи такими, какие они есть.

Втроем мы снова пришли к строению, где я уже успел побывать. Я не возражал: мне было все равно, куда приходить и откуда уходить. Я снова потянул на себя тяжелую дверь и проскользнул в теплое помещение. На этот раз оно не было пустым: на скамье сидел уже знакомый мне лукавый человек - и ты.

Внутри меня что-то дернулось и дрогнуло, когда я тебя увидел. Ты обернулся на звук и вскользь окинул меня своим спокойным, лунным, сумрачным, бестревожным взглядом. Затем ты снова уткнулся в чашку, из которой пил.

Я подошел и сел рядом. Теперь я мог рассмотреть тебя лучше. Ты был одет в серые лохмотья и весь измазан чем-то черным: лицо, шея, руки. Мне захотелось спросить тебя о чем-нибудь, но ты вдруг поднялся с места и ушел сидеть на другую скамью.

Посланцы шумели. Они говорили оба сразу, и я перестал улавливать смысл. Ужасно хотелось спать.

"...Птицы - такие животные с крыльями, ну, знаешь - крылья, перепонки? Они ими летают по воздуху, как снежинки! А бабочки..."

Я закрыл глаза и уткнулся лбом в колени. У меня уже не было сил и не было отчетливого желания слушать все это. И я уснул.


Я слышу, как ты просыпаешься и заходишь в комнату, и оборачиваюсь. Ты останавливаешься, смотришь на меня исподлобья своими темными, туманными со сна глазами и ничего не говоришь.

Я поднимаюсь, иду к тебе и обнимаю. Я целую твое лицо: щеки, подбородок, лоб между бровями.

"И его", - очень тихо просишь ты.

"Да".

Я наклоняюсь и целую твой живот. Ты улыбаешься. В тебе столько света, Астлин, с тех пор, как у нас появилось это дитя.

Какое-то время мы стоим, приникнув друг к другу. Как всегда, я слушаю и слышу удары твоего сердца. Иногда я ощущаю их в твоем запястье, иногда осязаю губами у тебя на шее, сбоку, у ключиц, иногда улавливаю на слух у тебя в груди. Я знаю, как легко быть неосторожным с этим хрупким механизмом: из-за твоего прошлого на Ферме, таблеток, к которым тебя там приучили, условий, в которых тебе приходилось существовать, твое сердце слабо, и каждый раз, подвергая тебя переживаниям, мы рискуем твоей жизнью. И это ужасно. Я весь делаюсь холодным, Астлин, когда думаю, что во многих ситуациях мог сделать с тобой, и сколько таких ситуаций еще будет. Ты выглядишь очень равнодушным, но в действительности это не так. Ты очень много чувствуешь. Просто не говоришь этого вслух.

Я выпускаю тебя, иду к очагу, наливаю тебе чай и приношу кружку.

Ты улыбаешься и киваешь - по своей манере, резко и акцентированно, как кивают дети.

"Ты хочешь есть?"

Снова киваешь. Ты уже минут десять, не отрываясь, смотришь мне в глаза, и это очень приятно и необычно.

"Сейчас", - мягко говорю я и снова ухожу к очагу. Ты остаешься сидеть на стуле, положив расслабленные руки на колени, и наблюдаешь за мной.

С тех пор, как в Цитадели узнали о том, кто ты есть, прошло уже полгода. Мы все еще здесь: под защитой Ткача и Круга, и никто, будь он хоть трижды послом Орготы и четырежды королем Кархайда, не смеет тебя тронуть. С последнего дня, когда я делал записи на своих пергаментах, ты очень изменился - и все изменилось.

Но, вероятно, мне стоит рассказывать все по порядку, и сейчас я лучше перестану думать ненаписанными словами, и сосредоточусь на твоем завтраке.


Запись третья. Цитадель.


Люди из небесной Эйкумены шли в Цитадель Дарза, и ты решил пойти с ними. А я решил пойти с тобой.

Ты все время шел впереди, и я оглядывал твою фигуру, одновременно хрупкую и неуклюжую. Твои движения были разбросанными и неточными, запястья - слишком слабыми и мягкими, и весь ты в целом напоминал тяжелую дождевую капельку, которая висит на краю крыши, готовая беспомощно сорваться в неизвестность.

Мне захотелось защитить тебя.

Под нашими ногами ломались корки наста, пушился снег, стукались друг о друга обледеневшие камни, мимо шли дни и ночи - но я все еще сохранял дистанцию, не находя повода с тобой заговорить. Я только наблюдал за тобой со стороны и иногда, краем уха, слышал то, о чем ты говорил с небесными людьми. Это были незнакомые мне вещи - странные слова на странном языке. Однажды ты сказал, что ты из Орготы - и я смутно вспомнил, что это страна, которая находится где-то недалеко отсюда. А еще я вспомнил, что другая страна, моя, называлась Кархайд.

На пятый день пути мы увидели Цитадель Дарза. Словно каменный нарост, она лепилась к скалистой заснеженной стене, и больше походила на часть ландшафта, чем на творение человеческих рук.

Чтобы попасть к воротам, нужно было подняться по извилистой тропке, которая заканчивалась широкой, заснеженной площадкой. Еще по пути туда, во время подъема, ты начал спотыкаться и хвататься рукой за одежду на груди. Ты больше не смотрел вперед и брел, совсем опустив голову, вжавшись подбородком в собственные ключицы. Тогда я не знал, что это - признак твоей таблеточной зависимости. Но на всякий случай я обогнал эйкуменистов и впервые за все время дороги пошел недалеко от тебя.

Ты упал, когда мы вышли на площадку. У тебя просто подкосились ноги, и ты рухнул в рыхлый снег, уйдя в него почти с головой.

Я бросился к тебе, обхватил за плечи, но ты стал отбиваться. Ты лежал, скорчившись в снежной яме, которую сам же только что и пробил, и кричал, что тебе так больно.

Я попытался тебя поднять, но ты был слишком тяжелым, кроме того, ты вырывался. Вскоре подбежали люди из Эйкумены, и вместе нам удалось донести тебя до ворот. Там уже ждали. Перед нами распахнулся резной деревянный створ, в лицо хлынуло тепло домашнего преддверия, и нас повели внутрь - какими-то коридорами, лестницами, галереями - невыносимо долго. Ты обмяк у нас на руках. Ты стонал и всхлипывал; слезы текли по твоим щекам, оставляя на черной пыли, которая покрывала их, яркие белые промежутки, и мне было очень страшно.

Наконец, мы вышли в большую комнату. Люди в длинной одежде, которые вели нас, позволили нам остановиться и опустить тебя на циновку, лежавшую прямо на полу. Ты прижался спиной к стене. Твое лицо было закрытым и измученным. Свою шапку ты потерял где-то по дороге, и теперь я видел твои взлохмаченные темные волосы, которые торчали в разные стороны, как шерсть у немытого пестри.

Я опустился рядом с тобой на колени и взял за руку. Ты стиснул ее, но глаз не открыл.

Кто-то подходил к нам, давал тебе питье, клал руки на голову, что-то читал и пел. Постепенно тебе стало легче, потому что ты разжал пальцы и веки, и уставился куда-то в темноту, мимо меня.

Вскоре около нас на циновку опустился очередной житель Цитадели. Когда он обратился к тебе и попросил съесть лекарство, лежавшее на его ладони, ты вдруг посмотрел на него - доверчивый, бестревожный - и сказал:

"Я не могу. Я ем слова, которые говорят мне призраки".

Человек в длинной одежде молча вложил лекарство тебе в свободную руку, поднялся и отошел от нас.

"Где призраки? - осмелился спросить я, - Я их не вижу".

Ты обратил свой туманный взгляд на меня и ответил, коротко кивнув куда-то в сторону:

"А они там. За стенами".

Потом ты оценивающе и очень дружелюбно оглядел меня и сообщил:

"Ты, наверное, тоже призрак. Ты фиолетовый".

"Наверное", - полушепотом согласился я, и ты снова закрыл глаза.

Вся усталость последних дней внезапно навалилась на меня огромным неподъемным мешком. Ты лежал на своей циновке, такой мягкий и умиротворенный, и мне ужасно захотелось лечь с тобой рядом и положить голову тебе на плечо.

Я так и сделал. Ты не двинулся и не открыл глаза, только распрямил руку, чтобы мне было удобнее. От тебя веяло сном, обволакивающим и теплым, как будто мы оба сейчас были дома, там, где выросли.

Я закрыл глаза. "Может быть, я призрак, а может, просто фиолетовый", - думал я. Щекой я чувствовал, как мерно поднимается и опускается твоя грудная клетка, и правым ухом слышал, как глубоко, глухо и спокойно в ней стучит сердце.


Я часто думаю, Астлин, что без тебя смысла у моей жизни нет. Через тебя я понимаю все, что есть вокруг. Твое имя - мое любимое слово; оно как будто покрывает, повторенное множество раз, все мое тело: "Астлин, Астлин".

Званный, услышавший, ты подходишь ко мне и внимательно заглядываешь мне в зрачки. Сам не знаю, почему, я протягиваю ладонь и глажу тебя по округлой щечке. Ты капелька, Астлин.

Ты прикрываешь глаза и чуть приподнимаешь лицо ко мне. Какое-то время я просто смотрю на тебя, но потом все-таки не удерживаюсь и целую. Хотя сейчас не время, не время...

Острое, медовое прикосновение пронзает меня, словно булавка. Словно бабочку, о которых ты так любишь говорить. Я целовал тебя множество раз - и все же, всегда испытываю одно и то же.

"Прости, это все моя приобретенная первертность..." - шепчу я и отступаю от тебя.

"Нет..." - невнятно отзываешься ты. Потом протягиваешь руки, берешь мои ладони в свои и кладешь их на свой живот.

Я стою, растерянный, захваченный врасплох этим жестом.

"Со мной", - уверенно сообщаешь ты мне, имея в виду, что я с тобой, ну а ты, конечно, со мной, но вслух успев только окончить фразу.

"Да", - отвечаю я севшим голосом.

Ты киваешь и притягиваешь меня к себе.


Запись четвертая. Цитадель.


Кажется, сегодня утром я, наконец, получу то, чего ждал все последние несколько недель.

Я просыпаюсь от того, что за окнами, словно нить сладкого ягодного сока, который выплеснули в воздух, течет звук караванного свистка.

Я вскакиваю с постели и вылетаю вон из комнаты. Ты даже не просыпаешься - в последнее время ты спишь очень крепко, так крепко, что разбудить тебя силой почти невозможно. Ты можешь только проснуться сам, и этот долгий, глубокий даже утром сон дает мне фору для бессчетного количества приятных мелочей. Иногда ты открываешь глаза в комнате, заполненной потайными светильниками - свечами, спрятанными в полые льдинки - или в комнате, полной цветов и трав из долины, или просто у меня на руках. И я уже не говорю о завтраках в постель, которые можно принести в комнату, не боясь прервать твой сон раньше времени, и о том, что можно петь тебе, когда ты спишь, и тогда тебе снится то, о чем я пою.

Я несусь вниз по лестницам и галереям - обдаваемый снежным ветром с улицы и теплом комнат - и спустя несколько минут оказываюсь у ворот. Там уже стоит Рей, наш перверт. Розовощекий и томный, он напоминает мне сладость под названием "зефир", которую я однажды видел, в числе прочих странных вещей, у жителей Эйкумены.

"Доброе утро, Ард..." - многозначительно сообщает мне Рей. Он всегда говорит и смотрит очень многозначительно.

"Доброе утро, Рей!" - я широко улыбаюсь ему и подхожу к караванщику. Тот, увешанный своими свистками, фонариками и, кто знает, чем еще, стоит, насупившись, и ждет, когда кто-то из нас обратится к нему.

"Здравствуйте, достопочтенный караванщик", - я прикладываю руку к груди и наклоняю голову в знак приветствия.

"Здравствуйте, рем Ард", - деловито отзывается он, и тут же принимается копаться в своей поясной сумке в поисках блокнота, в котором перечислено, что, кто и когда у него просил. Я не хочу дожидаться результатов этих раскопок, я знаю их и так, поэтому наклоняюсь вперед и тихо сообщаю ему на ухо, чтобы Рей не слышал:

"Цветное стекло".

"Ах, конечно!" - всплескивает руками караванщик, поворачивается и сбегает вниз по ступенькам и по тропе.

Я иду вслед за ним - посмотреть на караван. Я люблю караваны потому, что люблю дорогу - если бы не ты, наверное, я бы прожил всю жизнь бродягой. Иногда я скучаю. Но дорога не сравнится с тобой.

Машины тянутся вдоль кромки обрыва, словно один целый, живой, многоногий организм. Они будут стоять здесь еще долго: караваны приходят к Цитадели раз в полтора-два месяца, в зависимости от погоды, и другой связи с внешним миром у нас нет. Мало кто решится ехать на хребет сам по себе, как приехали когда-то в Цитадель Дарза мы. Думаю, нас спасло то, что все мы были по-своему безумны: ты ничего не видел, я ничего не помнил, а люди с неба ничего не понимали.

Караванщик забирается в головную машину и начинает там что-то шумно переставлять и перекладывать. В конце концов, он достает крупный сверток и передает его мне. Я бережно принимаю его и отгибаю край. Внутри, словно волшебная луна, поблескивает лимонно-желтый стеклянный шар, а дальше - еще темно-синий, красный...

"Спасибо!" - восклицаю я, удерживая сверток одной рукой, вытаскиваю из кармана деньги, которые дал мне Ткач Карвэль, и отдаю их караванщику. Затем я разворачиваюсь, и, что есть силы, дую обратно наверх - чуть не сбив по дороге беднягу Рея, который как раз собрался вальяжно спуститься по тропинке.


Ты еще спишь. Я знаю, что резкий звук тебя не разбудит, и все же вынимаю драгоценные стеклянные шары, которые привез мне караван, очень медленно - чтобы ненароком не стукнулись боками друг о друга.

Красный, бирюзовый, светло-желтый...

Ярко-синий...

Я даже губы прикусывают от того, как красив этот цвет.

Зеленый. Светло-серый.

Это стекло сделано в столице - Эренранге, городе, куда мы впервые попали, когда приехали представлять тебя, наследника и родителя наследника, королю Кархайда и послам твоей Орготы. Как король смотрел тогда на тебя, Астлин... Это не было престольной ревностью - но завистью тому внутреннему свету, который пронизывал тебя с головы до пят. Тому внутреннему свету, который пронизывал и меня. Потому что я, стоя в своей потрепанной куртке перед разряженным в золотое и белое королем, никак не мог перестать улыбаться от счастья.

Стеклянные шары мы с тобой тогда увидели уже по дороге обратно к городским воротам. Король признал тебя. Он предложил нам остаться в Эренранге: под защитой двора и лучших докторов. Какое-то время мы, и вправду, провели там. Но я понимал - а лучше меня это понимал Карвэль, - что ты, как источник волнений и дисбаланса сразу для двух государств, будешь при первой же возможности похищен, отправлен на Добровольческую ферму или убит.

Сославшись на твое желание провести месяцы перед рождением ребенка в тишине и покое, мы вернулись в Цитадель. И сейчас я, как никогда хорошо, понимаю, что именно это было единственно верным решением.

Я начинаю тихонько развешивать шары на нашем окне. Просвеченные солнцем, они похожи на волшебные капли. Блики ходят в их разноцветной глубине и трогают стеклянные бока изнутри и снаружи.

Покончив с шарами, я сажусь на постель, у тебя в изголовье, и жду, когда ты проснешься. Я рассматриваю твое лицо, хотя уже очень хорошо его знаю. Каждый день оно открывается мне с какой-нибудь новой стороны.

Сейчас ты похож на ребенка. Твои губы разомкнуты, веки расслаблены, но закрыты очень плотно, а лицо, от того, что ты лежишь на спине, кажется круглее обычного. Ты спишь весь. И я смотрю на тебя, и чувствую себя снежным холмом, который тает под ласковыми солнечными лучами.


Ночью, после того, как мы попали в Цитадель Дарза, я впервые увидел твой сон. Там было очень темно. Смутные рыбы твоих страхов плавали в неизвестности, и в колебавшемся сумрачном пространстве струились их расплывчатые следы.

Потом сквозь темноту простелились дорожки светящейся пыльцы.

"Ангелы Меше, - подумал я, - Тебе снятся ангелы".

Я ждал увидеть их фигуры, подобные человеческим, но фигур не было. Вместо этого вдоль по дорожкам к нам начали спускаться существа, которые напоминали огромные снежинки. Он двигались в воздухе - двигались, а не падали - и я смутно вспомнил рассказ человека с Эйкумены о "птицах", которые ходят без земли.


Ты просыпаешься, спустя час - похоже, я все-таки научился следовать твоему устройству времени. Я вижу, как всплывает между ресницами темный, теплый цвет твоих глаз. Ты вскидываешь правую руку к лицу и трешь его, и потягиваешься.

Я наклоняюсь над тобой, чтобы ты меня увидел.

"Астлин", - говорю я.

Ты улыбаешься, и мне снова хочется тебя поцеловать.

"Смотри, - очень тихо говорю я и киваю на окно, - Посмотри, что там".

Ты послушно поднимаешь голову, и я вижу, как в один миг расширяются твои глаза и твоя улыбка. Резким детским движением ты оборачиваешься, запрокинув голову, ко мне, потом, не найдя этот жест достаточным, садишься в кровати и опираешься руками в матрас. Твое лицо сияет.

"Так красиво! - восклицаешь ты, - Очень красиво... Спасибо..."

Ты придвигаешься ближе, обнимаешь и прижимаешься ко мне.

Я держу тебя, как хрустального. Щекой и шеей я чувствую твои шелковистые волосы. Я очень люблю их запах - тонкий и прерывистый, словно пунктир.

"Оставим их?" - просишь ты. Получается хрипловато - ты все-таки только что проснулся.

"Конечно, оставим. Насовсем".

"Спасибо", - повторяешь ты.

Ты совсем недавно начал говорить это слово. И я так рад.


После той ночи в Цитадели Дарза ты заявил мне, что я был в твоем сне. Ты был абсолютно прав - правда, я не понимал, как можно вот так взять и посмотреть чьи-то сновидения.

Когда с утра мы лежали на циновке, пригретые случайно забредшим в комнату сквозь окно солнечным лучом, один из людей в длинной одежде подошел к нам, присел на корточки и оценивающе оглядел тебя, видимо, ища признаки вчерашней болезни. Затем он взглянул на меня и спросил:

"Кеммеринги?"

Я даже поперхнулся.

"Нет. Мы знакомы всего несколько дней".

"О-о", - отчего-то удивился человек в длинном, поднялся и отошел.

Я посмотрел на тебя. Ты спокойно глядел куда-то в пространство. Кажется, ты даже не услышал вопроса, который привел меня в такую панику.


Мы провели в Цитадели Дарза несколько недель. Самым сложным оказалось приучить тебя есть. Всякий раз, когда кто-нибудь приносил тебе пищу, ты отказывался:

"Я не могу, - говорил ты, - Мне будет плохо".

Как я потом понял, ты думал, что в пути тебе стало плохо из-за того, чем тебя накормили в домике на перевале. На самом деле, еда была ни при чем: ты просто страдал ломками из-за таблеток, которыми тебя пичкали на Добровольческой ферме. Но тогда я этого не понимал. Тогда я, не знавший половины окружающих слов и всего собственного прошлого, мог только принять твои правила и следовать им.

Когда еще один человек в длинном принес мне тарелку с едой, я, сам поев немного на пробу, отдал ее тебе.

"Если я призрак, может быть, ты поешь это?"

Ты, без колебаний, кивнул и взялся за ложку.


Запись пятая. Цитадель.


Иногда, Астлин, я ухожу на ледник один, чтобы подумать. Особенно это нужно, когда твой кеммер окачивается, и я снова, как обычно, погружаюсь в напряжение. Из-за лекарства, которым люди с неба вылечили меня от смертельной болезни, я почти перверт. Зачать я, как мы уже выяснили, могу. А вот войти в соммер или женский кеммер... Увы.

Я иду к леднику и сажусь на снег. Морщинистая, мертвая поверхность простирается передо мной, и где-то в морозной глубине, под нею, тлеют теплые огоньки нашей Цитадели.

Я думаю о том, как хотел бы владеть своими чувствами вместо того, чтобы они владели мной. Я вспоминаю тебя: твои глаза и лицо, твою фигуру, руки, походку, манеру речи, - и медленно, внимательно, вдумчиво приучаю себя к одной простой мысли. Мы никогда не будем одинаковыми. Очень скоро твое ожидание закончится, и ты снова станешь обычным человеком. А я...

Я сгребаю ладонями снег и целую его, и утыкаюсь в него лицом.

А мне - практики Дотхе, барабаны и бубны. Быть первертом в Цитадели несложно - каково быть первертом в столице? В тот единственный раз, когда мы попали в Эренранг, мы провели там слишком мало времени, чтобы всем стало понятно: у меня не просто кеммер.

Я стараюсь скрывать свое состояние. Иногда это очень тяжело.

Я поднимаюсь со снега. Ветер бьет меня в грудь; он хочет опрокинуть меня.

Я знаю, что ты ждешь меня дома, там, внизу. Ты сидишь на постели или в кресле у очага и шьешь. И я делаю шаг, а потом другой и третий.


Я знаю, что мои пальцы холодны, поэтому я обнимаю тебя очень осторожно. Ты поднимаешь ко мне лицо - такое глубокое сейчас. Твои глаза полуприкрыты, губы разомкнуты, и мой взгляд скользит по твоей открытой шее - нежной, словно мягкий снег, который только что выпал.

Я вижу, как сбоку в ней пульсирует жилка. Я глажу твою кожу тыльной стороной пальцев, потом наклоняюсь и мягко целую твой пульс.

Ты сжимаешь веки и прерывисто выдыхаешь. Твоя голова запрокинута, лицо, словно раскрытый цветок, развернуто ко мне.

"Астлин", - шепчу и глажу пальцами твой подбородок и нежное место под ним, мочки ушей, ключицы. Я целую твое лицо, и мне кажется, что это небо, которого я касаюсь.

Ты раскрываешь глаза, блестящие, как будто у тебя поднялась температура. Я вижу, как нестройно ты дышишь, и как напряжены твои руки, сжатые в кулаки где-то в складках мягкого одеяла, на котором ты сидишь.

Ты просишь. Всем своим лицом, всем дыханием. Звезды падают на меня с неба, и воздух в гортани становится ярко-золотым.

Я хочу вновь обнять тебя, но не успеваю. Ты сам обвиваешь мою шею руками и прижимаешься губами к моим губам. Я свиваюсь в узел. Я умираю и рождаюсь, тут же, сейчас.

Осторожно, словно хрустального, я укладываю тебя на спину и принимаюсь расшнуровывать завязки на твоей кофте. Руки дрожат. Ты еле дышишь, и взгляд твой, ничего не видя, блуждает где-то в воздухе, над нами.

Я люблю тебя.

"Я люблю тебя", - отзываешься ты, уловив мою мысль в дрожащих невидимых нитях, протянутых между нами.

Я целую твою кожу, тебя всего, так долго.

Мы в заколдованном кругу.

"Астлин", - выдыхаю я, и чувствую, что ты уже струна. И мягкость снега, и свет, и тепло, и цветы.

Сам не зная, что творю, я протягиваю руку и достаю из вазы белый цветок, один из тех, которые, по просьбе Рея, вчера привез караванщик. Раскрытый, прохладный, он как будто усыпан крохотными блесками - пыльцой, о которой ты мне говорил, небесным порошком.

Я отстраняюсь от тебя и соцветием прикасаюсь к твоей шее сбоку.

Ты вздрагиваешь.

Я веду вниз, вдоль всего твоего тела. Останавливаюсь. Продолжаю.

Поднимаюсь.

И снова вниз.

"Ард, пожалуйста!" - шепчешь ты.

Я ловлю тебя на краю.

Белый свет. Вспышки. Бабочки.


Ночь сменяется на день, а день - снова на ночь.

Белые вспышки. Белые бабочки.


Я знаю, Астлин, что люблю тебя больше, чем себя.

Больше, чем ты сам себя любишь.

И если не это - смысл всякого существования, то я не знаю, что еще.

И если не ты - моя жизнь, то никто.


Возможно, до наступления беспамятства у меня уже был кеммер, но я, в любом случае, об этом забыл. Поэтому когда на двадцать шестой день пребывания в Цитадели Дарза меня охватили какие-то смутные страсти и порывы, я очень испугался. Что-то натягивалось внутри моего тела, словно тетива. Что-то мешало мне жить, дышать и нормально думать.

В панике, я бросился к Утре - единственной жительнице Цитадели, с которой успел познакомиться достаточно хорошо. Окружающие считали ее первертом. Но я, не говоря этого, впрочем, вслух, часто думал, что куда больше она похожа на людей из небесной Эйкумены с их загадочной стабильностью тел.

"Что со мной?! - сдавленно завопил я с порога, - Утра, я, кажется, заболел!"

Моя знакомая оглядела меня и рассмеялась.

"У тебя кеммер! Найди себе кого-нибудь и займись делом", - и она улыбнулась мне.

"Каким?" - не понял я. Я стоял в дверях ее комнаты и чувствовал себя, как никогда, глупым.

"О, милосердный Меше! - Утра раздраженно подняла глаза к потолку. Она вообще была очень раздражительна, жестка и иронична, - Любовью, Ард! Телесной любовью".

"А, - сказал я и отступил обратно в коридор, - Я лучше потерплю".

И я развернулся на месте и пустился бежать. Меня вынесло во двор, на солнце. По углам, в синей тени, здесь прятались бесформенные кучи снега. Я упал в одну из них, схватил полную пригоршню и уткнулся в нее лицом. Потом высыпал еще одну за ворот на груди. Взвыл. Высыпал еще.

"Ард", - послышался сзади чей-то голос, и я обернулся. Позади, на солнце, стоял Миче, Ткач. Он протягивал мне небольшой кожаный барабан.

Уже совершенно ничего не понимая, я вылез из снега и подошел к нему. Вид у меня в этот момент, наверное, был хуже некуда.

"Умеешь играть?" - осведомился Ткач. Я помотал головой.

"Тогда возьми барабан и иди к Мастеру Дотхе".

"Зачем?" - хотел спросить я, но Миче успокаивающе положил мне ладонь на плечо.

"Так нужно, Ард. Иди".

Я чувствовал себя тупым, словно кусок угля, только что отрытый из земли, поэтому молча взял барабан и пошел, куда показали.

Наверное, я заблудился, потому что Мастера не нашел. Около часа я блуждал по переходам и галереям. Солнце немилосердно светило мне в лицо и красило снега, окружавшие Цитадель, в такой яркий белый цвет, что было больно смотреть.

В конце концов, отчаявшись, устав и окончательно утратив всякую способность соображать, я приткнулся в каком-то чулане, на одной из дальних галерей. Барабан я поставил рядом и какое-то время сидел, глядя в стену.

Так тоже оказалось невыносимо. Тогда я принялся постукивать ладонью по полу. Потом потянулся к музыкальному инструменту.

Следующие несколько дней я, как только потом понял, самостоятельно осваивал Дотхе. Почему я поступил именно так, а не последовал естественной для юного организма склонности к телесным удовольствиям, я не знал. Думаю, причина была в тебе. Как я понял позже, у тебя тогда тоже должен был начаться кеммер. Но, заглушенный твоей таблеточной зависимостью, не начался.


Твоим первым возлюбленным был не я.

Когда, настрадавшись с барабаном и бессонницей, я выполз из своего чулана на свет, то увидел, что с тобой происходит то же, что только что было со мной. Очарованный и еще более сумасшедший, чем обычно, ты бродил по Цитадели с незнакомым мне человеком - очень красивым, надо сказать, и очень разумным на вид.

Потом вы исчезли. Я попытался ждать вас за стенами, на площадке, но очень скоро понял, что не дождусь. Один раз вы прошли мимо меня, уже изрядно замерзшего, и не заметили.

Я так и остался сидеть в снегу. Знакомое, не окрашенное ничем и не осязаемое никак безразличие накатило на меня. Ветер дул в лицо, на небе собрались тучи. Воздух, снег, лед, снежный туман. Голые камни. Мне ничего не хотелось - даже увидеть тебя. Зима - вот было то, что занимало меня. И я сидел на ветру и пел ей. И никак не мог перестать.


А-а-а,

Снег летает,

А-а-а,

Над долиной.

Мерзнут звери,

Стынут камни,

И вода.

А-а-а,

Белый ветер,

А-а-а,

Меж горами,

Неба нету,

Солнца нету,

Здесь зима.


Я и сейчас впадаю в какое-то нездоровое медитативное состояние, когда пою или даже просто вспоминаю эту песню. Она была бесконечна: я говорил о бесчувствии и о снеге, о покое и льде, о холоде, о нелюбимости, о смерти, о будущем без смысла и конца и о времени без будущего и прошлого. Впрочем, не помню, что именно я нес.

В конце концов, я лег в снег. Я продолжил петь - лежа - и метель заносила меня своим холодным всепоглощающим безразличием.

Не знаю, что подняло меня на ноги. Вполне возможно, это было удивление (не могу не признаться - носившее в себе нотку обиды) тому, что никто не выходит проверить, жив я или уже умер.

Я с трудом сел, потом поднялся на одеревеневшие ноги и заковылял к воротам.


Я так и не увидел тебя в следующие несколько дней. Мой кеммер закончился, оставив за собой широкий след разочарованного недоумения: что это было, и почему оно всем так нравится? Все еще пришибленный своей песней, я ходил, как сомнамбула. Что-то ел, что-то слушал.

Ото сна меня пробудил разговор. Однажды вечером, когда почти вся Цитадель собралась у главного очага, Утра решила поговорить о наболевшем.

"...Я не понимаю, что такое быть первертом! - не то возмущалась, не то жаловалась она, - Что если мне не нравится в Цитадели? Что если я хочу уйти?!"

Я обернулся и стал смотреть на нее.

"Меня беспокоит мое прошлое. Кто были мои родители?! Может, я тоже из Эйкумены!"

Утра почти плакала, так что я поднялся с места и подошел к ней. Больше никто не отреагировал. Похоже, здесь всем и все было, в прямом смысле слова, по барабану.

"Ты думаешь, ты тоже с небес?" - осторожно переспросил я.

Утра бросила на меня острый взгляд и поджала губы. Коротко стриженная, подтянутая, она напоминала точеный каменный ножик, какие носят с собой, больше для красоты, чем для хозяйственных дел, богатые путешественники.

"Да, - коротко ответила она, - Но точно я не знаю".

"Может, спросить у Ткача?"

Я уже знал, что Ткачи, как и все, кто обитает в Цитаделях, живут, чтобы отвечать на вопросы.

"Я ему не верю, - так же коротко бросила Утра, - Ты что, не знаешь, какие ответы он дает? Что угодно может значить что угодно. Нусутх..." - и она нерадостно и недобро усмехнулась.

Я задумался. К Ткачам и их предсказаниям я пока не относился никак, но мне очень хотелось помочь Утре. Так что я предложил:

"Может, тебе поговорить с другими людьми из Эйкумены".

"Это мысль, - согласилась она, - Но где мы их найдем?"

"На перевале. Туда все время приходит кто-нибудь".

"У нас нет каравана, еды и угля! Как, интересно, ты собрался попасть к перевалу?"

"А мы сами будем себе караваном! - я уже чуял сладкий запах дороги, и был готов на какой угодно риск, - У меня есть немного еды. А уголь попросим у Миче".

"М-м, - сказала Утра, - Хорошо!"

И она ушла искать Ткача.


Мы вышли в путь уже на следующее утро. Небо прочистилось, и теперь по нему катились переливчатые, драные облака. Вместе с нами к перевалу отправился кеммеринг Утры - худой, как доска, и суровый, как мартовский ветер человек с очень длинным ножом, заткнутым за пояс.

Когда я спросил, зачем ему потребовался именно такой, он сказал, что для защиты.

"От чего?" - не понял я.

"Мало ли", - ответил человек, и на этом разговор закончился.

По дороге мы говорили об Эйкумене. Оказалось, что я хорошо запомнил большую часть того, что люди с неба рассказывали по дороге с перевала в Цитадель Дарза, и теперь выдавал сведения взахлеб, немало удивляя своих попутчиков.

"...Да они же все переверты! - горячо спорила со мной Утра, - Они постоянно в кеммере!"

В моей сумке тепло шевелился пестри, снег пологого спуска скрипел под ботиками, солнце пригревало лицо, и настроение у меня было, что надо.

"Нет, Утра, это не перевертность, - с улыбкой я оглядывался назад, на нее, наблюдая, как сердятся ее глаза и губы, нос и подбородок, даже походка и руки, которыми она раздраженно размахивала на ходу, - Если я правильно понимаю, у них разделяется понятие пола и любовного желания. Пол всегда один, а желание наступает, если рядом есть правильный человек".

"То есть, обычно они что, могут, но не хотят?"

"Да", - я кивнул.

"М-да, - Утра потерла пальцами свой точеный подбородок, - Похоже на меня".


Мы попали на перевал через несколько дней. По счастью, двое моих знакомых из Эйкумены как раз были там. За время, что я провел в Цитадели Дарза, они успели сходить и в другую, соседнюю Цитадель. Ее названия они не запомнили, но сказали, что зачем-то туда еще нужно вернуться.

Я передал Утру и ее кеммеринга им с рук на руки для разговора. Как и о чем шла речь, я не знаю, но уже на следующий день моя подруга нашла меня и сказала, что все поняла. Она тоже с неба, но туда не хочет. В столицу - не хочет тоже. И вообще, она лучше вернется в свою Цитадель.

"Вот и хорошо!" - сказал я, искренне радуясь, что Утре удалось во всем разобраться. Она сразу же предложила мне поехать с ними, но я отказался. Кроме тебя, с Цитаделью Дарза меня ничто не связывало - а ты, думал я, уже нашел себе кеммеринга и место, где жить, так что моя помощь тебе больше не нужна.


Я жестоко ошибся. Попав вместе с небесными людьми в другую Цитадель, я увяз там на несколько дней. Как и в первый раз, моим другом стал перверт - Рей, о котором я уже писал в этих записях. Я находился в глубоком, неколебимом соммере, так что мы просто бродили в горах и говорили обо всем подряд. Рей оказался добрым и умным малым, и даже его томные интонации не меняли этого приятного впечатления.

Все изменилось однажды днем, когда я понял, что скоро у меня начнется кеммер, и снова собрался в путь. Я решил, что лучшее средство преодолеть его - утомить себя до предела, а заодно лишиться физической возможности с кем-то разделить постель. "Не станем же мы, - думал я, - заниматься любовью в снегу, без крыши над головой и приличного очага под боком?"

Рей все время был поблизости - даром, что новая Цитадель, как мне тогда показалось, была велика и безлюдна, - и я позвал его с собой. Он хотел увидеть столицу - "Что ж, - сказал я, - Мы пойдем в столицу".

Мы вышли в путь на следующий день. Солнце шпарило, как заведенное, а я чувствовал, что со мной снова происходят какие-то незнакомые, пугающие перемены.

На этот раз кеммер оказался женским. И я, виляя пятой точкой, шлепал по дорожной размазне вниз. Я болтал без умолку и нимало не заботился о том, куда и как мы вообще идем. Я уверен - если бы тогда мы с Реем оказались ночью наедине, я, несмотря на все предосторожности, отдал бы себя ему.

Ближе к вечеру мы спустились настолько, что я размотал шарф и стянул с головы шапку. Мои щеки горели, мои ноги несли меня вперед так непринужденно и просто, словно вместо костей в них был запрятан легкий весенний ветерок.

Долина, синяя и манящая, уже стелилась где-то впереди, за поворотом. Но когда я обогнул скалу, отделявшую меня от нее, я невольно остановился.

На склоне сидел ты. Ты был один и с кем-то разговаривал.

Я захотел подняться к тебе, но тут впереди показались еще какие-то путники. В полумраке мне удалось разглядеть, что возглавляет процессию Карвэль - Ткач второй Цитадели, о котором мне успели рассказать эйкуменисты.

Я сорвался с места и подбежал к нему.

"Там Астлин!", - проговорил я, указывая наверх. Я уже забыл и о Рее, и о столице, и о кеммере.

Ткач встрепенулся от своих мыслей, сдвинул брови и ускорил шаг. Судя по тому, что он не захотел узнать, кто ты такой, вы уже были знакомы.

"Как он?" - зачем-то спросил я, как будто Карвэль мог быть в курсе.

"Как, как. Плохо", - негромко отозвался Ткач. Он выглядел очень деловитым и уважаемым, хотя и слегка запыленным.

"Что значит плохо? Что с ним?" - не отставал я. Но Карвэль только молча свернул с дороги и полез вверх по склону к тебе.

Я остался стоять внизу. Чувства терзали меня: вина, стыд, страсть, смущение. Рей бледной тенью застыл позади меня, на обочине. Вид у него был удрученный.

Очень смутно я слышал, как Ткач говорит с тобой, и как ты ему отвечаешь. Твой голос дрожал. Наверное, это было от холода.

Наконец, ты поднялся с места и стал спускаться. Карвэль шел за тобой, поддерживая при необходимости. Ты еле волочил ноги и даже в темноте выглядел очень измученным и усталым.

Едва ты вышел на дорогу, я бросился к тебе. Твой взгляд еще на подступах пронзил меня насквозь - сумрачный и нестойкий, словно ночной ветер.

"Где ты был? - спросил ты и обхватил меня ладонями за плечи, - Я искал тебя".

Твои глаза жгли меня, как два угля. Я не знал, что отвечать. Я просто не мог.

"Прости меня", - пробормотал я.

"Пойдем", - сказал ты и взял меня за руку.


Запись шестая. Цитадель.


Я люблю тебя, и уже, кажется, не хочу ничего другого.

Мне бывает тяжело. Иногда ты замыкаешься в себе, и подолгу сидишь на постели или даже просто на полу - застывший, бледный. Твое лицо ничего не выражает. Глубоко, долго ты смотришь перед собой, и если я подойду и прикоснусь к тебе, ты отдернешься.

Безнадежность. Остановка.

Я не знал и не знаю, что делать в такие моменты. Тебе никак нельзя помочь - ты не позволяешь. Ни стеклянные шары, ни ласка, ни слова ничего не значат. Я не понимаю, что ты чувствуешь. Когда мы только встретились, ты говорил, что слышишь выстрелы, и нас всех скоро убьют. Но, возможно, в твоих снах наяву уже что-нибудь изменилось.

Сегодня - один из таких дней. Ты сидишь перед очагом - прямой, словно палочка. Руки лежат на коленях, вкруг живота. Я позаботился о том, чтобы ты не замерз, и с огромным трудом наполовину упросил, наполовину заставил тебя пересесть с голого пола на покрывало. Больше я не могу сделать ничего.

Ты смотришь в огонь. Своим взглядом я трогаю твое лицо - я бы хотел рисовать тебя во всех ракурсах и выражениях, если бы только мог. Твои глаза, уставшие и темные, мягкие очертания носа и подбородка, губы - розовые, приоткрытые - как будто ты слушаешь что-то, о чем хочешь спросить.

"Астлин", - зову я тебя мысленно. Ты не поворачиваешься.

Наощупь я нахожу краешек своего домашнего шарфа и начинаю перебирать ниточки, из которых он сплетен. Твоим жестом.

Все это так тяжело, что в горле у меня стоит жесткий, колючий комок. Он мешает глотать, дышать, говорить.

"Ард", - внезапно слышу я.

Голос у тебя слабый и охрипший.

Я поднимаюсь и подхожу к тебе. Ты все так же смотришь перед собой.

"Я здесь".

Ты вздрагиваешь, потом с видимым трудом отрываешься от того, что разглядывал, и поднимаешь глаза. Ты хочешь что-то сказать и не можешь. Но прежде, чем я успеваю наклониться к тебе, ты сам обхватываешь меня за запястья и тянешь вниз.

Я опускаюсь на колени. Я молча обнимаю тебя и прижимаю твою голову к своей груди.

"Астлин", - шепчу я тебе в волосы - тонкие, душистые. Слезы душат меня, и я жмурюсь, чтобы они не вытекали наружу.

"Не надо!"

"Все хорошо. Все будет хорошо".

Я говорю из последних сил, и чувствую, что мой голос - больше не мой - такой же охрипший и перевернутый, как у тебя.

Ты откидываешься назад, утягивая меня за собой. Мы ложимся на пол. Ты обхватываешь меня руками и ногами, оплетаешь, словно вьюнок. Ты такой теплый.

"С тобой!" - шепчешь ты, и я чувствую, как мягкие губы прижимаются к моим волосам.

Ослепший, лишенный всяких сил и способности говорить, я могу только повернуть голову и поцеловать тебя - туда, где в грудной клетке глухо стукает сердце.

Я люблю тебя, Астлин, даже когда бывает так тяжело.


Моя судьба решилась в Цитадели Карвэля. Мы пришли туда вдвоем, в сопровождении Ткача, Рея и еще одного, незнакомого мне, человека, который оказался Мастером Дотхе. Он пугал меня. Он был таким большим, суровым и непредсказуемым, что я старался с ним не говорить.

Галереи и переходы заполнились голосами. Кто-то выходил из комнат, заходил в комнаты, что-то ел и пил у главного очага, таскал ведра с водой, гремел посудой и играл на музыкальных инструментах. Сразу выяснилось, что в Цитадели живет тьма народа: Целебаты, Шизофреники, просто люди. Как мы с Реем умудрились не пересечься с ними в мой первый раз здесь, я не знаю. Возможно, дело было в том, что мы все время шастали где-то в горах.

С тобой мы разговаривали много и подолгу: о выстрелах, об Орготе, о призраках, которые звали тебя. Ты хотел покинуть Цитадель и пойти к ним - один или со мной. Но за стенами мела бесконечная метель, дороги исчезли, и выйти наружу куда-то дальше внутреннего двора сейчас рискнул бы только самоубийца. Ты не понимал этого: внешние условия никогда не играли для тебя роли. Поэтому почти все свое время я тратил на то, чтобы не дать тебе протоптать в снегу свою дорожку к верной гибели.

Мой кеммер, между тем, никак не желал заканчиваться. Впрочем, на этот раз меня спасало то, что он был женским. Под воздействием гормонов, которые производило мое тело, я стал очень пугливым и вежливым. Я не смел вымолвить лишнего слова и упорно прятал свой голодный взгляд под опущенными ресницами. Даже - и особенно - от тебя.

Я не мог даже подумать, что наши циклы кеммера совпадают.

Однажды утром ты подошел ко мне и очень серьезно - так серьезно, что сердце у меня тут же провалилось куда-то в колени - спросил, какой сегодня день.

"Двадцать восьмой", - промямлил я. Я никогда не понимал тебя до конца - а сейчас не понимал вовсе.

Ты коротко выдохнул и сел на пол. Я тоже сел, как был - лицом к лицу с тобой. Никаких ориентиров не было - твой взгляд блуждал где-то под полуприкрытыми веками, среди темных, острых ресниц. У тебя был вид человека, которого загнали в угол, но каким-то неясным образом ты был счастлив этому чувству.

"Дай мне руку", - проговорил ты почти беззвучно. И протянул свою правую ладонь к моей.


Я был, как в воде. Словно смутная рыба твоего страха, я бродил в тебе, и, словно ребенка, принимал тебя внутрь. Белый, вязкий туман заполнял тебя - и я шел сквозь него, лишенный подсказок, и целовал его, захлебываясь от любви.


С тех пор я стал твоим кеммерингом. Не знаю, был ли ты также моим в то время, но подозреваю, что нет. Во всяком случае, не до конца.

Твои глаза оставались все такими же пустыми, ладони - все такими же холодными. "Почему ты не слышишь их? Ты же должен слышать!" - повторял ты, и тянул меня за руку к воротам: идти, найти, помочь.

"Кому?" - в двести тридцать шестой раз спрашивал я.

"Призракам", - отвечал ты. И я обнимал тебя, и удерживал силой, и даже один раз встал на колени - лишь бы ты не ушел из Цитадели. Только не в такую метель. Потом, Астлин, когда она закончится. Пожалуйста, не сейчас.

В те дни я понял, насколько близко здесь, в действительности, была смерть. По ночам меня будил звук камнепада. Глухо урчали лавины - дальше, ближе. Ветер швырял в замкнутые ставни пригоршни ледяной крупы - такой острой и всепроникающей, что каждое утро я выметал ее тряпкой с подоконника и уносил, чтобы выбросить в умывальник.

Один раз мы все-таки не уследили за тобой, и ты ушел в горы. Ты успел пройти почти километр - толком не одевшись и не взяв с собой ни еды, ни горячего питья.

Когда мы с Карвэлем нашли тебя, ты сидел в снегу.

"Астлин!!" - завопил я и рванул по твоим следам.

Ты был очень холодный и весь дрожал. Я содрал с себя куртку и шарф, обернул тебе горло и почти насильно, как ребенка, одел тебя. Твои руки были мягки и расслаблены. Ты ничего не хотел.

"Пойдем", - проговорил я, подхватил тебя подмышки и поднял на ноги. Карвэль все еще пробирался по снегу где-то позади, поэтому рассчитывать я мог только на собственные силы.

"Нет! - капризно и с надрывом запротестовал ты, - Они зовут! Мне нужно остаться!"

Твои ноги подогнулись, потому что ты снова вознамерился сесть.

Признаюсь, в тот момент я почти разозлился на тебя. Мне было очень страшно, и меня замучило твое самоубийственное упрямство. Поэтому я схватил тебя за куртку на спине и снова заставил подняться.

"Астлин! - сказал я, крепко притиснув тебя к себе - так крепко, что наши сердца, кажется, колотились друг об друга сквозь слои одежды, - Единственный, кто тебя. Сейчас. Зовет. Это я".

Ты испугался. Ты что-то понял, и это понимание тебя озадачило.

"Я зову тебя. Идем!"

Мы дышали почти рот в рот, твой взгляд, темный, виноватый, плавился под моим, словно свечной воск, и стекал по щекам непрошенными слезами.

"Хорошо!" - сдавленно проговорил ты и развернулся. Всю дорогу обратно ты шел очень быстро, не оглядываясь, а перед самыми воротами без сознания рухнул на ступеньки.


Само собой, ты заболел. У тебя был жар и бред, и я, в лучших традициях своей многотрудной любви, не отходил от тебя.

В те дни я стал впервые делать записи - просто оттого, что мне было очень тяжело. Я продержался всего одну страницу - забота о тебе отнимала много сил, кроме того, дни были однообразны - и все же, желание на пергаменте рассказывать обо всем, что происходит, прочно засело во мне.


Была одна ночь, когда нам обоим стало особенно плохо. Ты уже поправился настолько, что мог подняться с постели - и удержать тебя на месте стало сложнее. Теперь тебе не нужны были призраки - тебе нужна была Оргота. А Орготе нужен был ты. Я знал, что уже несколько раз на перевале спрашивали о тебе, но пока Карвэлю и остальным удавалось сохранять твое пребывание в Цитадели в тайне.

До рассвета оставалось еще часов шесть. Ты полулежал у меня на руках и бессвязанно пытался убедить в том, что нам нужно идти. Я кивал и говорил, как всегда:

"Когда тебе станет лучше, Астлин". "Когда выздоровеешь". "Потом".

Ты соглашался, на четверть часа умолкал, а потом все начиналось сначала. Наверное, ты каждый раз успевал забыть, о чем мы только что разговаривали.

Я чувствовал себя смертельно уставшим, но еще смертельнее мне было жаль тебя.

В конце концов, ты умаялся и уснул. Убедившись, что движение тебя не разбудит, я слез с кровати, все еще поддерживая тебя под голову и под спину, и осторожно опустил на постель. Потом развернулся и пулей выскочил из комнаты.

Я побежал к Карвэлю. Умиротворенный, уважаемый и, как всегда, одетый слегка небрежно, он сидел и задумчиво перебирал пальцами круглые камушки на нитке.

"У меня вопрос!" - я остановился в дверях.

Ткач поднял голову и посмотрел на меня.

"Что делать с Астлином?"

Карвэль склонил голову набок, и сразу стал похож на печальную немолодую рыбу.

"Кормить, лечить и никуда не выпускать".

"Почему за ним охотится Оргота?"

Ткач посмотрел на меня и поманил в комнату. Я зашел и закрыл за собой дверь.

"Тебе знакома фамилия Нусендерер?"

Я помотал головой. После потери памяти мне вообще мало что было знакомо.

"Это фамилия королей Кархайда и Оргорейна".

"А такие были?"

"Когда-то были".

Я уже знал, что Орготой управляет какой-то сложносочиненный совет, поэтому решил уточнить:

"Орготе не нужен этот король?"

"И не только Орготе", - отозвался Ткач.

"Значит, Астлина убьют?"

Карвэль успокаивающе положил ладонь мне на плечо - видимо, выражение лица у меня было еще то.

"Мы оба знаем, что этого нельзя допустить", - сказал он. А потом мягко развернул меня и подтолкнул к дверям: "Беги к нему".


Мне очень нравится слушать, как поет, переливаясь, твой голос. Нет, не в прямом смысле - в прямом смысле ты, насколько я знаю, еще ни разу не напевал ничего даже себе под нос. Но у твоей речи есть такая особенная мягкая интонация. Она похожа на сладкий ягодный сок.

Мы идем по узкой тропе вверх - посмотреть с высоты на долину. Ты впереди - я должен быть уверен, что если ты оступишься, то не упадешь. Твое ожидание закончится еще не скоро: по нашим расчетам - через два с половиной месяца. И все-таки, срок уже достаточно высокий, чтобы можно и нужно было в прямом и переносном смысле носить тебя на руках.

Я слышу, что ты немного запыхался, и окликаю, чтобы ты замедлил шаг. Ты поворачиваешься - сияющий и румяный, словно яблоко. Ты смотришь на меня снизу вверх, потому что тропа наклонная. Я подхожу и обнимаю тебя - получается так, что ты свободно кладешь руки мне на плечи. Я очень люблю смотреть на твое лицо с этого ракурса. Я вообще люблю смотреть на твое лицо.

"Что?" - спрашиваешь ты, и даже здесь, внутри слога, напеваешь. Я мотаю головой и молча целую тебя в солнечное сплетение. Ты сжимаешь веки, потом наклоняешься и трешься щекой о мой лоб.

"Пойдем", - шепчу я, потому чо чувствую, что ты отдышался. Ты киваешь.

Спустя четверсть часа мы уже сидим на небольшом, скрытом от ветра обрыве, и болтаем в воздухе ногами. Место безопасное: внизу, совсем неглубоко, поджидает заснеженная каменная ступенька, а следом за ней - еще одна. Вдалеке простирается долина - синяя, узкая, похожая отсюда на огромный всевидящий глаз.

"Меше все делает, как надо", - замечаешь ты и бросаешь лукавый взгляд на меня. Я киваю - я согласен.

"Ты хочешь спуститься?" - продолжаешь ты.

"Когда-нибудь, возможно. Мне хорошо с тобой".

"А караваны?"

"А что караваны, Астлин?"

Иногда ты бываешь убийственно адекватен и прозорлив. Я ни разу даже не заикался тебе о дороге - и все же ты знаешь, что она означает для меня.

"Ты каждый раз хочешь пойти", - замечаешь ты. Солнце сейчас играет с цветом твоей кожи и цветом глаз, ветер треплет челку, выбившуюся из-под шапки, и весь ты - сплошная мягкая насмешка.

"Вместе пойдем", - я нахожу твою ладонь и начинаю снова смотреть в долину под нами.

"Только, когда..."

"Да".

"Я бы хотел увидеть бабочек", - вдруг грустно говоришь ты.

Я оборачиваюсь. Ты тоже смотришь вниз, но совсем не как я. Ты знаешь, что там просто нет того, что тебе нужно. Впрочем, - я сильнее сжимаю твои пальцы, - моих птиц там тоже нет.


Запись седьмая. Цитадель.


Почти сразу после того, как ты поправился, заболел я. Это была какая-то неведомая дрянь, от которой у меня мутилось сознание и болели уши, горло, нос, а также части тела, не имеющие приличных названий. Врач Цитадели сказали, что заболевание, скорее всего, вирусное, системное.

Обычные лекарства не помогали: мне становилось хуже с каждым днем. Ты все время был рядом со мной - маленький, взволнованный Астлин, который держал меня за руку своими мягкими ладоням и поил, неумело, но очень заботливо, травяными отварами из круглой чашки.

Когда стало совсем плохо, ты позвал Мастера Дотхе - того самого, большого человека, который внушал мне когда-то такой страх. Сейчас страха не было и в помине: я очень не хотел умереть, как дурак, от простой простуды, и был согласен на любых докторов, если только они помогут. Кроме того, вблизи Мастер оказался совсем не таким пугающим - даже дружелюбным на вид.

Если говорить простыми словами, мне показалось, что он приснил нам с тобой общий сон. Мы шли по теплому полю рука об руку, потом плыли по прохладной реке. Было очень хорошо, и мне показалось, что я уже начал выздоравливать. Но не тут-то было.

Стоило Мастеру уйти, как мое состояние снова ухудшилось. Кажется, я уже ничего не соображал. Не знаю, что я тебе говорил. Ты никогда не рассказываешь мне об этом.

Я бы, наверное, умер, если бы тогда в Цитадель не пришли с караваном двое моих знакомых из Эйкумены. Оказалось, у них есть лекарство, которое может помочь - не наше, со звезд. Мне было уже все равно, и я сказал: "Хорошо, хоть откуда".

"Есть один побочный эффект, - запинаясь и комкая слова сказал один из эйкуменистов, - Ты несколько месяцев или даже лет будешь в кеммере".

"Как перверты?" - переспросил я.

"Можно сказать и так".

"А пол?"

"Природа решит".

"Мне нужно поговорить со своим кеммерингом", - сказал я, и мой гость послушно поднялся со стула и вышел из комнаты.

Ты все время разговора сидел на другом краю кровати и не проронил ни слова.

"Астлин, - сказал я, - Я стану первертом".

Ты кивнул.

"Ты останешься со мной?"

Ты пододвинулся ко мне и взял за руку. Ты смотрел на меня очень серьезно - в самые зрачки - и видел меня насквозь.

"Я останусь с тобой", - сказал ты.


Так я стал извращенцем в мужском кеммере. Я до сих пор не знаю, насовсем ли это - утешаю себя мыслями, что слишком мало времени прошло. Иногда я думаю, что мне хорошо и так. Иногда - что попытаюсь лечиться. Иногда - что нам с тобой нужно на Землю.

Не помню, упоминал ли я название этой планеты в своих записях - кажется, нет. В тот последний разговор с небесными людьми мне удалось выяснить, что место, где они родились, называется Земля, а Эйкумена - это вроде большого звездного совета, в который входят все обитаемые планеты. В нем есть другие люди из других мест - не такие, как мы, и не такие, как они. И даже между собой все - не такие.

Дело было в том, что бабочки и птицы жили именно на Земле. Кроме того, мои небесные знакомые давно пытались уговорить кого-нибудь с Гетена отправиться с ними в качестве послов. Не насовсем - хотя бы на несколько лет. С правом вернуться.

Разумеется, все эти мысли были и остаются праздным досугом. Большую часть моего времени занимают куда более простые и настоящие вещи: ты, наша Цитадель, Дотхе, мой дневник. И даже теперь, когда ты спрашиваешь меня о будущем, я всегда говорю, что, для начала, мы дождемся наше дитя. И ты соглашаешься.


Я почти сразу получил весьма неожиданное следствие собственной первертности: на время сделался частью Круга. Ситуация была смутная: однажды ночью в Цитадель пришел некто и сказал, что ему срочно нужно предсказание. Рей был в горах, один из Целебатов лежал с жесточайшей простудой, и Карвэль сказал, что придется подождать. Но дело, видимо, было срочное. Возможно, вопрос жизни и смерти. А потому среди ночи меня подняли с постели и привели в комнату предсказаний. Ты уже сидел там.

"Ард, ты будешь Первертом Круга, - сказал Ткач, - Вот твой Целебат".

Слева от меня сидел хрупкий человечек с длинной челкой и острыми, въедливыми глазками.

"И что мне с ним делать?"

"Ты будешь желать его, он - противодействовать. На этом держится сила Круга".

"Но я не могу! - завопил я, - У меня есть кеммеринг!"

"Это не то", - коротко и громко сказал ты из темноты, с другой стороны очага. Блики трепетали на твоем лице, и мне казалось, что сейчас твоя королевская кровь, как никогда, близка к поверхности, а сам ты, как никогда, уязвим.

Я встал, подошел к тебе и обхватил тебя ладонями за плечи.

"Ты хочешь, чтобы я на это согласился?"

"Сделай это ради меня", - ответил ты.


Я вошел в Круг только потому, что ты так сказал, и никогда этого не повторю. Это было ужасно. Неправильно. Болезненно. Я ненастоящий перверт, Астлин, и ненормальный гетенианец. И уж тем более я - не часть Круга. Разве что, самая запасная.

Все вокруг было темно-вишневом. В этом густом, горьком соке плавало, словно просвет, твое лицо - серьезное, сосредоточенное, властное. Это ты приказал мне - и я подчинялся. Ты держал ритм - и я не выпускал его вместе с тобой. В ту ночь ты стал моим королем, а Целебат был только средством в точке времени и пространства. Но я делал все, что мог, я клянусь.

Я не знал, можем ли мы найти ответ, потому что не слышал вопроса. Слова струйкой крови текли из моего рта, белыми птицами вылетали в воздух, темными рыбам выплывали в ночь и терялись в метели за стенами.

Мне было больно. Мне было чудовищно, непоправимо тяжело.

Как я и ожидал, все закончилось плохо: вместо того, чтобы дать ответ, все мы едва не расстались с жизнью. Не знаю, сколько времени не приходил в себя лично я - может, час, может, всю ночь. Я очнулся от того, что Мастер Дотхе что-то тихонько напевал мне в самое ухо и держал ладони на моей голове.

"Возвращайся, - сказал он, - Все кончилось, ты проснулся".

Я открыл глаза. Вокруг меня лежали тела, которые я в первую секунду в ужасе счел мертвыми. Я вскочил и схватился за одного, второго. Все были теплыми и дышали. Ничего не соображая и едва переставляя руки и колени от усталости, я на четвереньках перебрался через погасший, едва переливавшийся угольями очаг, и нашел тебя. Ты лежал ничком на полу.

"Астлин", - позвал я и положил руку тебя на плечо. Ты застонал, отдернулся, а потом заплакал.

Всю ночь ты не открывал глаз, ничего не говорил и не позволял никому к себе прикоснуться. Время от времени ты начинал всхлипывать. Я, как дурак, сидел рядом с тобой, держал ладонь на весу, над твоей спиной, и молча утирал рукавом слезы.


Ты пришел в себя наутро. Просто открыл глаза и попросил пить.

Я сбегал за водой, вернулся. Ты отпил пару глотков, лег обратно на пол и уснул - на этот раз, уже по-настоящему.

Хуже всего в нашем импровизированном Круге, как выяснилось, пришлось Карвэлю. После предсказания я сам его уже не видел, но Рей, пришедший нас проведать, сказал, что он все еще без сознания, и не понятно, что будет дальше. "Милосердный Меше, - думал я, - Ну что же это такое? Что ни сделай - все выходит боком и клином, а останься на месте - будет вообще, хуже некуда".

Меше, наверное, был со мной не согласен, потому что Ткача спас посланец Орготы. Этот бледный человек со стальной хваткой и железобетонным самомнением приехал в нашу грешную Цитадель в составе каравана - проверить, нет ли тут Астлина. Астлина он найти не смог, зато обнаружил бездыханного Ткача, которому срочно требовалась помощь. Какие именно медицинские манипуляции произвел над нашим Карвэлем посланец, я не знаю. Знаю только, что когда он уезжал, больной уже мог разговаривать.


С тех пор дела у нас начали налаживаться. Метель утихла, караванов не было, и мы тратили все свое время просто на то, чтобы прийти в себя.

Я практиковал Дотхе. Кажется, я был плохим учеником: Мастер во время наших занятий частенько горестно вздыхал и по десять раз повторял заданный вопрос.

Мне же, несмотря на собственную тупость, нравились практики. В них было многое из того, чего в повседневной жизни мне не хватало: движение, огромное количество музыки и абсолютно зубодробительный, никак не поддававшийся натиску моего бедного разума смысл. Я стал физически гибким и сильным, поставил голос, обучился играть на нескольких инструментах и, уж конечно, вел себя куда спокойнее прежнего. И все же, самого главного я не понимал.

"Кто ты?" - спрашивал меня Мастер после очередной цепочки ассоциаций.

"Любовь".

Он удрученно сопел и качал головой.

"Кто ты?"

"Вверх".

"Кто ты?"

"Воздух".

"Кто ты?"

"Путь".

Я почти иссяк. Но мой последний, самый запасной ответ, похоже, показался моему учителю осмысленным.

"Дорога", - на всякий случай решил уточнить я.

"Вставай, - сказал он, - Остановимся на "пути".


Я не понимал, в чем разница между двумя этими словами. Может быть, - думал я - когда-нибудь ты объяснишь мне. Я не чувствовал себя ни дорогой, ни путем - напротив, я ощущал полное отсутствие их обоих. Мне казалось, что я бреду в сером тумане один, и нет никого, кто мог бы указать верное направление. У меня не было сил верить. И способности понимать.

Жизнь текла мимо: ты был занят своими мыслями, в которые мне не было хода, Круг остался Кругом, и я не стал его частью оттого, что принял участие в предсказании. В Цитадели у меня не было своего места, в Эренранге, на перевале или в Цитадели Дарза - и подавно. Искать свой родной очаг я не хотел: отчего-то знал, что не надо. Все чаще и серьезнее я думал о том, чтобы просто уйти, куда глаза глядят.

Реальность распадалась на лоскуты, и, наверное, это было заметно. Потому что однажды Мастре Дотхе пришел в мою каморку позвал меня в комнату предсказаний.

Когда я вошел туда, то увидел в темноте тебя. Твои глаза были пусты и пристальны, устремленные куда-то в пространство.

"Возьми его за руку", - приказал мне Мастер, и я подчинился. Ты коротко обернулся ко мне, но твоя ладонь в моих пальцах осталась холодна и расслабленна.

"Ответь вопрос!" - он посмотрел на тебя, - "Задай ответ!", - Мастер впился взглядом в мои зрачки.

Мне показалось, что я понял, что сейчас произойдет. Я определенно не был к этому готов.

"Что если еще не пришло время?" - спросил я, обращаясь к тебе.

"Времени нет", - ты посмотрел на меня и улыбнулся так, словно я был несмышленым ребенком.

"Времени нет, есть только страх и любовь", - отозвался я.

Мастер Дотхе наклонился к тебе:

"Ты - понимаешь, что! Ты будешь указывать".

Ты кивнул. Он взглянул на меня.

"Ты - знаешь, как! Ты будешь вести".

Я стиснул твою руку. Мне было страшно. Что бы кто ни говорил, я-то знал, как долго учился говорить на твоем путаном языке, и как плохо все еще его знал.

Круг был собран; в нем я, к своему изумлению и ужасу, увидел сразу двух Ткачей.

Тебе завязали глаза. Предсказание началось.

"Говори, что ты видишь", - сказал Мастер.

"Туман, - проговорил ты, - Там впереди желтый цвет. Нам нужно его обойти".

Я увидел туман и свет. Словно северное сияние, он разливался в дымке широкой полосой, зависшей в метре над землею.

"Мы идем по мокрой полевой траве, она бесшумно скользит мимо, - сказал я, - Мы обойдем свет".

"Следуй за мной, двигайся", - приказал Мастер, и я повел тебя за руку вперед, петлями, вкруг очага, вслед за ним.

"Впереди лес! - выкрикнул ты, - Нам туда".

"Мы ускоряем шаг, стебли травы летят под нами! Местность повышается!"

Я видел сосны впереди, и видел туман, и поле.

"Там, куда вы идете, страшно!"

"Есть только страх и любовь", - парировал я.

"Я любовь, - отозвался Мастер и встал перед нами, преградив путь, - Что вы сделаете?!"

Не говоря ни слова, ты сжал мои пальцы, отступил вбок и вскинул свою руку вместе с моей, создавая проход. Мастер нырнул в него, пройдя между нами.

Музыка смолкла, и я понял, что предсказание закончилось. С тебя сняли повязку. Встрепанные, перевернутые, мы стояли посреди комнаты, у пылающего очага, вцепившись друг в друга горячими, маленькими руками.

"Нужно идти туда, где страшнее всего, - пробормотал ты, - В Орготу".

"А любви позволить пройти сквозь нас", - ответил я.

"Да".


В тот день пошел первый дождь. Он тек по крышам Цитадели и шуршал в камнях, падал тяжелыми каплями на брусчатку двора и шумел в водостоках. Он пел, барабанил и шептал, целуя оконные стекла своими краткими прикосновениями.

Я забыл обо всем, чем когда-либо был. "Астлин" - так звали мою страну. Ее история была такой болезненной и сложной, ее географию я читал, как слепой - ладонями. Ее короли были безумны, но в небесах днем и ночью порхали бабочки. Словно воспоминания, они оставляли за собой невесомые следы рассыпанной в воздухе пыльцы, которая была похожа на тонкие шелковистые нитки. И воздух, прозрачный, светло-серый, был сладким наощупь.

В тот день нас стало а трое. Вся жизнь после этого изменилась так поразительно, что до сих пор я иногда не могу поверить в это. Я очень стараюсь не писать об этом глупыми словами, сравнивая дитя с приходом весны, а родительство - с зенитом, но не могу найти каких-то других правильных фраз. Я только знаю, что большее счастье на этой земле попросту невозможно.

Как и обещал, ты отправился в Орготу. С тобой пошел я, вооруженный коротким острым мечом, который дал мне Мастер Дотхе, и Цитадель в полном составе впридачу. Процессия спускалась с гор в синюю долину, солнце, пронзительное и ласковое, грело наши лица, и мы с тобой не могли перестать улыбаться. Я знаю, что это и сейчас не прошло - и не пройдет, даже когда наш путь по этим землям закончится. Я люблю тебя, Астлин, весь, целиком, и знаю, что ты делаешь то же.

Мы попали на перевал, затем в долину, и добрались до Эренранга. Город оглушил меня красками и запахами; повсюду в нем звучала музыка, на окнах были развешаны стеклянные шары и цветные ленты.

Король принял нас почти сразу - он, видимо, уже знал, кто ты такой. Не знаю, как и о чем вы говорили, но в результате и ты, и наше еще нерожденное дитя были признаны теми, кем являлись - наследниками престолов двух государств. С точки зрения политики, все оставалось очень сложным: Эмран не был намерен отказываться от трона в твою пользу, а Оргота и подавно была настроена к тебе весьма неоднозначно. Они готовили референдум.

Тебе король обещал лучших врачей, защиту и опеку, но мы все понимали, что так будет только до той поры, пока не родится наш ребенок. После этого Оргота могла захотеть забрать его себе, и король вполне решился бы обменять и тебя, и его, скажем, на договор по долине Синотх. Ты был всего лишь валютой в большой международной политике. Понимая это, мы решили уехать обратно в Цитадель.

Я не знаю, что будет дальше, Астлин. У нас все еще есть эти два с половиной месяца ожидания - и мы есть друг у друга. Совсем недавно в Цитадель снова приезжала Вивьен Ли - одна из тех эйкуменистов, которые когда-то подобрали меня у перевала. Она сказала, что Эйкумена давно хочет пригласить нескольких представителей Гетена на Землю в качестве послов. Путь туда займет несколько десятков лет, за которые никто из нас не состарится - а вот политическая ситуация здесь, на Гетене, может получить весьма активное развитие. Я знаю, что сейчас ты не сможешь быть королем объединенных Кархайда и Орготы. Но кто знает, не появится ли такая возможность какое-то время спустя. Конечно, пока я не говорил с тобой обо всех этих планах. Возможно, очень скоро я это сделаю. А прямо сейчас утро, солнце светит сквозь стеклянные шары, и я вот-вот отложу свои пергаменты и пойду к тебе. Потому что ты скоро проснешься.