В спасении - прощенье,
сомненья далеки,
бьют по живым мишеням
весёлые стрелки,
им выдадут награды,
а трупы сбросят в ров,
- Скажите, бога ради -
почём чужая кровь?!

Под гусеницей танка
афганская земля,
вожди кричат - "в атаку!" -
бесстрашно из Кремля,
всё дальше наши флаги
вывозят за рубеж -
зачем грустить о Праге
и помнить Будапешт?!

Под серп кровавой жатвы,
в крещение свинцом,
великая держава
безусых шлёт юнцов.
Равнение - направо!
Не выдайте, сынки!
Вперёд! За вами правда,
весёлые стрелки!

А если думать больно
с кем там подружка спит -
солдату перед боем
промоет горло спирт,
по кругу пустят фляги
избранники судьбы -
ждёт пацифистов лагерь,
героев ждут гробы.

И смерть покроет славу,
и кровь зальёт погон,
чужие лягут травы
под русским сапогом,
и снова, как когда-то,
пройдут, примкнув штыки,
имперские солдаты -
весёлые стрелки.

Затих над ковылями
набат стальных лавин,
как метко мы стреляли
в собратьев по любви!
но пулями их метить
мы больше не должны
уже до самой смерти -
до следущей войны.

В кровавой карусели
наш скорый суд карал,
чтоб смерть обильно сея,
взрастить ростки добра,
излишни оправданья -
герои прощены.
Прощайте! -
до свиданья! -
до следущей войны.

Пусть вместо флагов реют
полотнища простынь!
Забыть бы поскорее
кошмар чужих пустынь!
пусть народятся где-то
шальных полков сыны,
упеть бы до рассвета -
до следущей войны.

Червонно отлюбили,
подняли якоря -
нам завтра на чужбине
крестами козырять,
сержант найдёт на карте
угрозу для страны
в охотничем азарте
очередной войны.

Но глохнет бой ночной,
развеян трупный запах,
вернулся я с войны
на деревянных костылях,
только война за мной
идёт на рысьих лапах -
всё чаще снятся сны,
в которых хочется стрелять!

Но снова
сквозь Санто-Комрадо,
бесшумно снимая посты,
ночного
десанта
команда
пройдёт, как сквозь лёгкие штык!
и жёстким кинжальным ударом,
внезапным, как выстрел в упор,
слепую бездумную кару
обрушит на Порт-дель-Амор!

Нас предала страна,
забыты все обеты -
есть рана и медаль,
но нет работы и семьи.
Проклятая война!
Бездарная победа!
Так сколько лет мне ждать
что зарастут
следы твои!

Вчерашних школяров -
в воронку мясорубки,
на дальних островах
за Справедливость воевать!
Я помню только кровь,
к одной работе руки
привыкли - убивать,
зато надёжно убивать!

Но снова
сквозь Санто-Комрадо,
бесшумно снимая посты,
ночного
десанта
команда
пройдёт, как сквозь лёгкие штык!
и вороны Санта-Либертад
к рассвету распнут на звезде
конвейером -
веером смерти
в обоймах свинцовых гвоздей!

С посвистом да с руганью
прочь от града стольного
на простор, где стругами
пенят волны вольные!
где судьба размечена
не годами быстрыми -
песнею да вечностью
с вечера до выстрела!

Буйная головушка -
смерть вокруг да около!
коль запел соловушкой,
так ударь же соколом!
да по княжьим воронам,
да по хану-аспиду,
по варягам-ворогам,
по востоку-западу!

Что же ты, нелёгкая,
всё лютуешь-маешься?
выноси, залётные,
коль судьба пряма ещё!
обручимся с верою
в нашу волю вольную,
чтоб подняться к северу
Доном или Волгою!

Годами-невзгодами
замело дороженьки
где лихие головы
у заставы сложены,
где ветра весёлые
спят без покаяния...
Отчего ж так солоны
росы Россиянные?!

Гарь выбросит в небо
нахлынувшим ветром,
горит моя мебель,
велюры-вельветы,
а в комнате крайней
огонь, сатанея,
стирает собранье
моих сочинений.

Я запер их в ящик -
речь корчится в спазмах!
Будь проклят, хрипящий
пирариум плазмы!
Созвездие тем
перечёркнуто зверски,
и в пепле поэм
догорают повестки.

Бредовая небыль -
ночные пожары!
Цела моя мебель,
костюмы-пижамы,
нет дымного облака
пепельной хмари -
изъяты при обыске
только бумаги.

Пожар в нашем доме!
к нам время жестоко,
свет алых ладоней
пробился из окон,
но против стихий
есть немало приёмов.
Дарите стихи!
И не бойтесь погромов.

Впереди во мраке
карцер, драки,
стукачи,
длинные бараки
в долгой северной ночи,
стужа Нарьян-Мара,
беспробудная метель,
затяжным кошмаром
жизнь на вечной мерзлоте.

Пять шагов до воли,
да засовы на дверях!
Прокурор доволен -
нам сосватал лагеря,
завтра на рассвете
улыбнись, судьбе назло,
что грустить об этом -
это всё давно прошло.

Трубы ты оставил -
будут воды и огонь,
длинные составы,
бесконечный перегон,
затхлые кюветы
и дорожная тоска
как преддверье в эти
вековечные срока.

Наконец свободен -
больше нечего терять!
Завтра мы с тобою
уезжаем в лагеря,
словно листья с веток
мы летим к своей судьбе,
что жалеть об этом -
всё твоё навек в тебе.

Ментик на плече
шитый золотом,
оспою свечей
ночь исколота,
всклочена ворон
злыми воплями,
утро эскадрон
встретит во поле.

Пена на боках,
хрип затравленный,
нервы седока
в шпоры вплавлены,
лихо отблистал
день без роздыха,
вспыхнет сабли сталь
в мутном воздухе.

Густо солона
к брюху чалого
кровь по стременам
струйкой алою,
медленно в седле
всадник клонится,
припадёт к земле -
успокоится.

В зелени ольхи
и смородины
развяжи грехи
ему, Родина.
Скорых похорон
скорбь короткая,
хищный хрип ворон,
мгла сиротская.

Враг со всех сторон,
скачка начата,
завтра эскадрон
срубят начисто,
вдоль дорог в пыли
мусор да зола,
пушки бьют вдали,
бьют колокола.

Мы тонем в вязких смолах тьмы
с огарками стихов,
под крики третьих, и седьмых,
и сотых петухов,
а время замкнуто стальной
ловушкою кольца,
и кружит ночь, слепая ночь,
без цели и конца.

Но прорываются в рассвет
стихи сквозь мутный снег,
хоть запропал поэт навек
на полпути к весне,
от стыни ледяных оков,
от мёрзлых февралей,
от миллионных петухов -
до первых журавлей.

Если воду из глины можешь давить,
ну а пальцы всё же слепы,
как перчатку кожу с руки сорви -
и прозреет она - лепи!
с искушеньем факел орущих рук
утопить в бинтов белизне.
Я могу научить, как чувствовать звук -
только это ещё больней.

И куда ни протянешь ладонь - пробьют,
здесь пропитано болью всё,
и куда ни метнёшься - чашу твою
Отче мимо не пронесёт.
Кто в компостер века не сунул рук,
своего креста избежал,
тем дано горшки обжигать без мук -
только их ещё больше жаль.

Осень.
В Питере осень.
У девушек - листьев букеты.
После.
Здесь не до этого.

Осень.
В Питере холод.
В руки из рук - листочки.
Как листовки.
Подполье.

Осень.
В Питере что-то...
Риск.
Наплевать, не бойтесь!
Шёпот - свобода...
Крик - свобода!
Осень.

Слякоть.
В Питере ливни.
Грог под сырок - застолье.
Спешка, зачёты, книги.
Листочки.

Осень.
В Питере полдень.
Пушка. На стенке лозунг.
Так тебя и запомнил -
Осень.
Питер тревожен.

Осень.
Зелёные куртки.
Хлещет ветер жестоко.
Из рук в руки -
листовки.
Осень.

Я смотрел лишь вперёд, решая,
как пройти подальше от лжи,
что нас ждёт на следущем шаге,
кто готовит для нас ножи,
где дорога ещё свободна -
ведь нельзя идти по любой.
А ты знала, что и сегодня
каждый шаг - боль.

Мы опаздываем, мы бегаем,
а за нами, ног не щадя,
рвутся наши девчонки бедные -
по иголочкам, по гвоздям.
Оглянись - тут нет ли твоей вины?
Ну куда на полную жмёшь!
Наизнанку шиповки выверни -
вот тогда, может быть, поймёшь.

В суматошных своих занятиях
забываем мы всё и вся,
по кровавым гвоздям распятия
ты спешишь, свой крест пронося.
Нам идти и идти с тобою,
а судьба крута и горька.
Я готов принять твои боли.
Я несу тебя на руках.

Я улицами старыми
шатаюсь, полируя
бухого пролетария
ненужное оружье,
а сам он спит за стойкою,
спокойно и удобно,
с опустошённой стопкою
в мозолистой ладони.

Жара. В духовке между стен
как в душегубке маясь,
ищу какую-нибудь тень,
мечусь, схожу с ума я.
И по ночам не спится.
Жизнь - вечный понедельник.
И не хватало - спиться.
Но не хватает денег.

Хриплое дыханье всё слабей,
сохнет гной на веках воспалённых,
никнут крылья белых голубей
под орлами римских легионов,
благодарность купленных рабов
за определённость жалкой доли
кем-то будет названа - любовь,
кем-то - чаша слабости и боли.

У любви есть множество имён,
оправдать любое - не проблема,
сколько раз ты ими был клеймён!
как легко стирались эти клейма!
забывались радость и восторг,
старый день мутнел под ночью чёрной,
и включал неоновый восток
новый день, чьё имя - обречённость.

Мечемся в судилище слепом -
от плевел неотделимы зёрна,
жатва под безжалостным серпом
падает устало и покорно,
но среди камней и остюгов,
под осями колесниц походных,
прорастает горькая любовь,
имя у которой - безысходность.

От Прибалтики до Сибири
чьи-то окна в ночах синели,
подо мною девчонки бились,
и хрипели, и сатанели,
но когда остывшее тело
опадало пустой перчаткой -
как расслабиться им хотелось,
влажный лоб мне в плечо впечатав!

Нарычавшись за день по-зверьи,
так доверчиво засыпали!
дефицит простого доверья
нас сводил в свистоплясках спален,
всех случайных подружек на ночь,
безнадёжно чуждых и дальних,
эта сила швыряла навзничь
к алтарям их исповедален.

Мне шептали - сплошным потоком -
... одиночество ... страх ... потери ...
как судьба, чужая жестокость
нас фатально вела в постели,
эти беды, боли, печали
на кого-то выплеснуть надо!
Телефон мой звенит ночами -
так врача вызывают на дом.

Как ты вскинешься мне навстречу!
но в финале страстных порывов
лишь горячий комочек речи
будет биться в плечо надрывно,
и тогда совершится чудо -
заслоняя прошлое, встанет
близость душ, бесконечно чуждых -
отгорит и к утру растает.

Я уеду. Звонков не будет.
Всё рассказано с первой встречи.
Ты с утра вдохнёшь полной грудью,
улыбнёшься - и станет легче.
Распахнись навстречу апрелю!
Хлынет в окна ветер весенний.
Буду ждать телефонной трели -
срочный вызов службы спасенья.

Был я полон и скомпонован,
лишней ты была и осталась.
Без тебя затоскую снова -
только этого не хватало!
Сколько женщин я опекаю,
сколько женщин меня ласкают -
ну на что мне ещё - такая!
ну за что мне ещё - такая!

Разве что-то мне было чуждо?
водка - даже с доставкой на дом,
моя девушка - просто чудо,
ну чего же ещё мне надо?!
полнота оказалась ложной -
нечем новые связи мерить,
объяснить это очень сложно -
не поймут или не поверят.

Улыбнёшься ты, скажешь - зря я...
А как страшно порой, ты знаешь,
что сестрёнку вдруг потеряю!
будь хоть трижды ты неродная...
Сколько женщин с собой таскаю,
своим прихотям потакая -
ну на что мне ещё - такая!
ну за что мне ещё - такая!

Сколько мы расставались
в заплёванных залах вокзалов!
ты всегда оставалась,
а я уезжал, и казалось,
забывался надрывным и тёмным весельем
пейзажей, уныло-привычных,
фонари на перронах висели
желтками протухших яичниц,

а соседи, спеша,
потрошили пакеты и сетки,
на пол соль рассыпая, кроша
чёрный хлеб на салфетки,
доставали бутылки, ножи,
чтоб на миг не остаться без дела,
чтоб скорей устаканилась жизнь
в своих новых пределах.

Но сегодня погода
на вкус - как окурок потухший,
опустевшего города
стены
придавлены небом набухшим,
изменились значенья
прощальных простых ритуалов -
ты забылась в кочевьях,
а я
растворился в людских колыханьях усталых.

Безъязык, одинок,
затерялся в толпе сиротливо,
разномастицей ног
город хлюпает в лужах сопливо,
упиваюсь щемящим и горьким прозреньем,
своей пустотой и потерей,
злые птицы, свинцовым шурша опереньем,
к помойке родной полетели,

в человечий поток
уценённые маски раздали,
солнца грязный желток
на асфальтовом небе раздавлен.
Бесполезно стучаться
в отринувший мир, запирающий двери.
Но дай бог тебе солнца и счастья,
широкого неба,
безоблачной веры.

И Партия родная,
ни дня не отдыхая,
жизнь нашу украшает!
Она у нас такая -
она у нас всё знает
и всё за нас решает!
В какой бы мы системе
свободными, как птицы,
летали?!!
Да здравствуют партийцы!
Мы им ответим тем же!!
- Литавры!!!

Горжусь я нашим строем,
в особенности теми,
кто совесть, честь и разум!
Так любит нас система,
что хочется порою
за всё воздать ей разом!
Да здравствует система,
Где нами правят демо-
Караты!!
Мы им ответим тем же!
Мы им ответим тем же!!
- Куранты!!!

И рванулась погоня за беглецом,
пока тёплый след не остыл,
и замкнулась облава стальным кольцом,
но было кольцо пустым,
билась потная вохра на мокрых псах,
рвал кобель поводок, рыча,
но ушёл, растворился, пропал в лесах
зарезавший стукача.

Пьяный воздух свободы в виски стучал,
отражалось небо в воде,
человек, зарезавший стукача,
шёл спиной к Полярной звезде,
и над ним четырежды вкруг ковша
обернулась звёздная рать,
человек три дня свободой дышал,
на четвёртый стал умирать.

Липкий страх пришёл. Но об этом петь
нам совсем ни к чему.
- Красивая смерть! Красивая смерть! -
ветер кричал ему.
- Красивая смерть! - шумела тайга, -
всё просто, всё нипочём!
... А зарезанный ушедшим в бега
не был сукой и стукачом.

- Ну и что? Да нет, совсем ничего -
всё неверно, как ни скажи.
Обвинить его, оправдать его
я бы мог, если б он был жив.
Но эти двое - лагерный прах,
пыль на стопах живых.
Какая разница - кто был прав -
если оба мертвы.

Актёры учат роли,
суфлёрша текст листает,
ещё хватает соли,
ещё воды хватает,
и не единым хлебом
ещё живём - дерзаем!
ещё не рубим мебель,
ещё не замерзаем.

Пока ещё галёрка
любви! - не хлеба - просит,
прозрачная танцорка
шелка на сцену сбросит,
и родинка над грудью
мелькнёт в луче молочном.
Ещё молчат орудья,
ещё гуляем ночью.

Пока из мягких ножен
готова сталь рвануться,
пока ещё мы можем
друг другу улыбнуться,
- Играйте ж, музыканты!
Маэстро, что ж Вы встали?
Ещё комедианты
кривляться не устали.

Пока они хохочут,
влюбляются и плачут,
пока слова грохочут
и ничего не значат,
пока игра словами
смешна, нелепа, лжива,
пока ещё - мы с вами,
пока ещё - мы живы.

С косячком во рту, полном гнилых зубов,
с нездоровым желудком и вывернутым карманом,
он искал в себе глубинный смысл и любовь,
и находил,
но это было обманом,

потому что Век предал лучших своих детей,
убивал, и лгал, и нарушал все заветы,
его руки были в крови до самых локтей,
он был проклят, Век,
но дело было не в этом,

ибо все обратимо - но Век смертельно устал,
и ему не хватало сил для борьбы с судьбою,
и его глубинный смысл стал - суета,
а его любовь - лишь жалость к себе, не боле,

и затравленный Век спивался, мелко блудил,
и незваным гостем тоскливо бродил по свету,
и искал свой глубинный смысл, и не находил,
это было обманом,
но дело было не в этом,

потому что Век уже чувствовал свой закат,
так кирпич, положенный в стену, теряет приметы.
Огласят приговор - он такой же, как все века.
Это будет обманом,
но дело вовсе не в этом...

Трава-муравушка, простынки-скатерти,
и вдруг - пелёночки, морковный сок,
а счастье - вот сейчас - в ладони скатится -
но нет - опять от нас - на волосок.

Прижмись сильней ко мне, зверёныш ласковый,
рассыпав яблочки в речной песок,
ещё совсем чуть-чуть - и будем счастливы
с тобою - как всегда - на волосок.

Как ждала нива пахаря!
и дождя, и зачатия...

Мы победами-бедами
пробивали к ней просеки,
своё слово не предали,
своё дело не бросили,
но срывало нас временем
с дорогих якорей
и несло горьким семенем
от заветных дверей.

Семена эти жалили,
обжигали гортань,
прорастали скрижалями,
рвали жилы у рта.
Поднял Питер с коленей
привкус горький двойной.

Вставим в цепь поколений
мы стальное звено.

Достойны ли мы возмездия,
которое нам назначено?
"Божественная комедия"
сегодня ещё не начата,
и то, что казалось славою,
ещё обернётся мукою
в нелепых метаньях слалома
меж правой и левой скукою.

А наши скорбные заботы
никак рукой не развести,
но разве изменилось что-то?
кого-то удалось спасти?
Всё также вздрагивает пламя
сквозь лёд и тьму,
сквозь лёд и тьму,
лишь стоит повести крылами -
летишь к нему,
летишь к нему.

Тронулось небо, пробитое всплеском стрижа,
тронулись тучи, свинцовая тронулась тьма,
слишком похожа заря на кровавый пожар,
и на пожарища наши похожи дома.
В рваных просветах багровое злато Тельца,
рог Козерога растаял, поход протрубя,
вздрогнешь внезапно под хищным прицелом Стрельца -
ты не ошибся, конечно, он целит в тебя.

Мало ли знала Россия суровых годин!
пепел холодный дождями косыми зальёт,
ты не один, не один, не один, не один,
тронулся, тронулся, тронулся, тронулся лёд!
Тронулся лёд, откололось от завтра - вчера,
ветер безумной трубою ревёт надо мной,
тронулся лёд - слава богу, настала пора!
Тронулся лёд над великой замёрзшей страной.

С ней рухнул мир - и восстал другим,
в нём было всё не таким,
и стали шаги - нежней, чем шаги,
рука - теплее руки,
и стало стекло - уже не стекло,
трава - совсем не трава,
и рвались связи вещей и слов,
и смысл теряли слова,
и я не знал, как назвать восход,
как выбрать правильный тон,
любое слово было лишь код,
чтоб им обозначить то,
как ты стояла в просвете дня!
как твой огонь сиял!
что ты значила для меня
в музыке бытия.

Но ветер с моря выл, словно пёс,
и бился о край земли,
он берег выстудил и унёс
за море Аннабель Ли,
и мира пёстрые кружева,
тускнея, падали в прах.
И возвращались к вещам слова,
но гасли краски в словах.

А сколько дождей с той поры стекло
по каменным берегам!
Я честно срывал шелуху со слов -
но где мои жемчуга?!
А сколько ушло воды и огня,
воздуха и земли...
Кто-то всегда есть в просвете дня -
нет лишь Аннабель Ли.

Вспыхнет солнце и выбелит сталь клинка,
я несу в себе отраженья земли и моря,
моя жизнь - как лезвие, цель моя - рассекать,
и раскрывать, и выпускать радость и горе.
Ведь глагол - лишь слово, а меч - не меньше, чем меч,
отворяет меч, а глагол смиряет с потерей
той субстанции, что должна воспарять и течь
в небо из рассечённых вен и артерий.

Жизнь, как ветер, можно грудью встречать,
но безопасней за ней наблюдать из окон,
в ножнах хоронят ножи, но это не для меча -
я их сбросил, как бабочка мёртвый кокон!
Ножны ржавеют, но меч горит на ветру,
на зеркальном лезвии нет коричневых пятен,
тайна жизни моей - узор светящихся рун
на клинке, но мне их смысл непонятен.

Жизнь звенит и сверкает в шальном полёте меча,
манит сладкая смерть в ножен тихую пристань.
- Как упоителен этот удар с плеча,
воздух и липкий сон рассёкший со свистом!
Я очерчу магический круг взмахом клинка,
и четыре луча впишу вязью стальною,
и запылают руны, и ляжет судьбы рука
на эфес, и легенда придёт за мною.

...В память стекает время принцесс и башен,
хмель выдувает ветер - ветер нового дня,
огненный лик судьбы встаёт, прекрасен и страшен,
и другой - теневой - невидимый для меня.
Юность моя отстрелялась на всю катушку,
тускло мерцают гильзы, рассыпанные в годах,
свет мой всё ярче, но мрак, что его потушит,
всё сильней сжимает кольцо из чёрного льда,

потому что жизнь уже подошла к излому,
и уже тесна скорлупа изжитой судьбы,
время бросить парус навстречу потоку злому,
время стены мира в стеклянную пыль разбить!
ибо это время
бремени и рожденья,
время взрезать чрево неба наискосок,
разорвать его в победном гимне паденья,
в океан ночной стряхнув алмазный песок.

Как дождинки в окно равнодушно секунды стучатся,
и прозрачное время стекает к земле по стеклу,
и уходит в песок, растворяя несчастье и счастье,
позади оставаясь цепочкой разорванных луж.
Наше время - не время богов и не время героев,
им дадут умереть - как и встарь - но полёт их во тьме
оборвут. Оцинкуют, и в мёртвую землю зароют,
и обложат гранитом, и в сердце вобьют монумент.

Как во время чумы мертвецов мы сжигаем, а если
чьи-то мощи нетленны - мы их закатаем в бетон,
мы сжигаем пророков своих, чтоб они не воскресли,
если чудо возможно - то лучше попозже, потом...
Но двухтысячный год уж беременен светлым младенцем,
тяжелеет земля, набухают сосцы бытия,
повивальная бабка - Россия - у чрева стоит с полотенцем,
чтоб принять свою боль и любовь,
свою жертву - на круги своя.