Соколов Владимир Дмитриевич -- составитель-- составитель: другие произведения.

Честерфильд. Письма к сыну 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:

Честерфилд. "Письма к сыну"


Письма эти любопытны на предмет истории литературы, а именно ее происхождения. Которое обычно ищут в далеких дописьменных веках, никаких источников и свидетельств чему, как водится, не сохранилось. Ловчее полагать, что процесс возникновения литературы происходит постоянно, из письменной и устной обыденности. Незачем искать истоки эпистолярного жанра ни в древнем Египте, ни тем более в Шумере, полезнее приглядеться, как такой бытовой факт как письмо вдруг, как гадкий утенок, превращается в роман или рассказ, или эссе.

Коллекция писем содержит более 400 писем, писавшихся в 1737 по 1768 год -- год смерти их автора. Большая и наиболее интересная их часть была написана в 1746-1754. Автор писем -- английский герцог, крупный политический деятель и хороший знакомец многих литературных личностей свое эпохи, таких как Вольтер, Джонсон, Дидро и др. Получатель -- его незаконный сын.

Письма написаны живым, элегантным стилем, вполне доступным для знакомого с современным английским языком, полны остроумия, житейской мудрости, тонких наблюдений над нравами эпохи, отлившимися в меткие, подчас афористические суждения. Письма дают яркую картину "политической", т. е. изображения нравов и этикета, жизни общества, впрочем, и политике в современном понимании термина также уделено немалое внимание.

Письма Честерфилда были поначалу простыми весточками: "Как поживаешь?", "Что поделываешь" и т.д. Правда, уже тогда они здорово отдавали дидактическим душком: отец давал сыну образцы хорошего стиля и грамотности. Достаточно сказать, что кроме родного для них английского, он часть писем написал на французском и даже латинском языках. Много в письмах содержится сведений по истории, географии, литературе, небезынтересных и для современного читателя.

Но постепенно старея и, несмотря на свое лордство, впадая в одиночество и грусть, Честерфилд все более и более привязывался к своим письмам, вкладывания в них свои размышления об обществе, политике и жизни вообще.

Сын Честерфилда, но сам тогда еще не Честерфилд, был идеальным адресатом таких писем. В самом деле, чтобы человек мог раскрыться в письмах, наряду с опытом и литературным талантом, очень многое здесь зависит от того, кому пишутся письма.

Это должно быть реальное лицо (хотя история литературы знает немало примеров писем к вымышленным лицам -- хотя бы Петрарки к Цицерону, Гомеру, Вергилию). Но это реальное лицо должно быть чутким и заинтересованным собеседником. В каком-то смысле -- такой идеальный адресат это воображаемое лицо, прикрепленное к реальному носителю. Но важно, чтобы пишущий письма сам верил, что его собеседник таков, каким он себе его представляет.

Честерфильдов сынок никогда не противоречил родителю, всегда поддакивал, а тот и рад стараться: шпарил письмо за письмом. На литературоведов и дотошных читателей -- ибо читатель не склонный лезть в библиографические справки, а сосредоточенный на самом тексте просто не намерен заморачиваться подобными вещами -- это подчас производит комический эффект.

"Давай вернемся ораторскому искусству -- искусству говорить хорошо, которое никогда не следует упускать из поля зрения, ибо человек без риторических фигур не обойдется ни в парламенте, ни в церкви, ни в юриспруденции". Очень хороший, а главное, своевременный совет, особенно если учесть, что сыну в то время только что исполнилось семь лет.

"Полезно было бы время от времени щадить желудок и давать ему отдых, принимая легкие слабительные и сажая себя дня на два, на три на очень умеренную диету, для того чтобы избежать вспышек лихорадки.. Такие простые слабительные не надо заказывать; их каждый может приготовить себе сам, как, например, отвар александрийского листа, пареный чернослив с александрийским листом; можно еще пожевать немного ревеня или выпить полторы унции ясеневой манны, растворенные в воде, куда для вкуса следует прибавить сок, выжатый из половины лимона". А в момент написания этого письма сыну было аж целых 18 лет.

Различие между бытовым письмом и письмом литературы покоится на том фундаментальном и простом факте, что первое пишется для конкретного адресата и по конкретному поводу, второе для всех, точнее для неопознанного читателя и на все, точнее на неопределенные, времена. Отсюда вытекает, что обычное письмо переполнено никому, кроме как к кому пишут, неинтересными сплетнями и фактами, и наоборот, в нем опускаются многие важные детали и подробности, предполагаемо известные автору письма и его получателю.

Честерфилд, несомненно писал, как он думал сам, бытовые письма, которые постепенно превращались в литературные. И немало этому способствовало то, что он не знал того, кому пишет. Как раз этот-то недостаток для реального письма и определил его статус как литературного памятника. Заметим, что письма 1746-1754 отмечает такое качество как композиционная стройность: они почти что превращаются в трактат. Для бытовых писем свойство излишнее: каждое отдельное письмо написал и забыл, а через год пишешь то же, причем теми же словами, в одном письме талдыча и про Фому и про Ерему.

Впервые на литературный характер писем обратила внимание ушлая жена честерфильдова сынка. Так увлеченный своими опусами, лорд-соловей, даже не заметил, что его сын женился и обременил себя нехилым потомством. А когда сын умер, папаша и титул и богатства оставил своему старшему внуку, лишив всяких средств остальное семейство. Вот тогда-то вдова, обнаружив письма, и к ее чести, оценив их по достоинству, издала их в 1774, позднее обогатившись на этой, как оказалось, золотой жиле.

Честерфильд перед судом потомства

Своими письмами Честерфилд вошел в историю литературу с очень нехорошей репутацией. Их публикация вызвала в английском обществе шок "откровенностью". С Джонсон назвали пособием для проституток, написанных с изяществом учителя танцев. Еще больше подбавили нехорошей репутации им авторы следующего XIX века, такие как Диккенс и Теккерей, в своих романах ("Барнеби Радж" и "Виргинцы") выставивших Честрефилда циником без совести и чести. Однако сборник писем стал популярным чтением и неоднократно переиздавался, причем именно как учебник житейской мудрости и светских манер ("Искусство счастливо жить среди людей" -- под таким заголовком письма впервые появились в Германии в 1802). "Письма" были высоко оценены Вольтером как образец эпистолярной прозы и искренний человеческий документ. Он писал маркизе дю Деффан 12 августа 1774 года: "Книга эта весьма поучительна, и, пожалуй, это самое лучшее из всего, когда-либо написанного о воспитании". Думается, эта оценка оказалась более прозорливой и вполне допустимой для присоединения к ней и в наше время.

Соколов

Letter 42

English Русский
DEAR BOY: Great talents and great virtues (if you should have them) will procure you the respect and the admiration of mankind; but it is the lesser talents, the 'leniores virtutes', which must procure you their love and affection. The former, unassisted and unadorned by the latter, will extort praise; but will, at the same time, excite both fear and envy; two sentiments absolutely incompatible with love and affection. Милый мой мальчик, Большие таланты и большие добродетели (если бы они у тебя были) вызовут к тебе уважение, и люди будут восхищаться тобою, тогда как талантами второстепенными, leniores virtutes(104), ты стяжаешь любовь их и привязанность. Первые же, если вторые их не украсят, вырвут похвалу, но одновременно возбудят зависть и страх: два чувства, совершенно несовместимых с привязанностью и любовью.
Caesar had all the great vices, and Cato all the great virtues, that men could have. But Caesar had the 'leniores virtutes' which Cato wanted, and which made him beloved, even by his enemies, and gained him the hearts of mankind, in spite of their reason: while Cato was not even beloved by his friends, notwithstanding the esteem and respect which they could not refuse to his virtues; and I am apt to think, that if Caesar had wanted, and Cato possessed, those 'leniores virtutes', the former would not have attempted (at least with success), and the latter could have protected, the liberties of Rome. Mr. Addison, in his "Cato," says of Caesar (and I believe with truth), У Цезаря были все великие пороки, а у Катона все великие добродетели, какие только могут быть у людей. Но у Цезаря были leniores virtutes, которых не хватало Катону; благодаря им его любили даже враги, и он умел покорить сердца людей и тогда, когда разум их этому противился. Катона же не любили и друзья, несмотря на то, что не могли не уважать и не почитать его добродетелей. И мне думается даже, что, если бы Цезарю недоставало этих leniores virtutes, а у Катона они были, первый не мог бы и посягать на свободы Рима и уж во всяком случае ему бы не удалось отнять их, второй же смог бы их отстоять. М-р Аддисон в своем "Катоне" говорит о Цезаре (и, по-моему, справедливо):
"Curse on his virtues, they've undone his country." Проклятие приятности его! Она сгубила Рим ...
By which he means those lesser, but engaging virtues of gentleness, affability, complaisance, and good humor. The knowledge of a scholar, the courage of a hero, and the virtue of a Stoic, will be admired; but if the knowledge be accompanied with arrogance, the courage with ferocity, and the virtue with inflexible severity, the man will never be loved. The heroism of Charles XII. of Sweden (if his brutal courage deserves that name) was universally admired, but the man nowhere beloved. Whereas Henry IV. of France, who had full as much courage, and was much longer engaged in wars, was generally beloved upon account of his lesser and social virtues. We are all so formed, that our understandings are generally the DUPES of our hearts, that is, of our passions; and the surest way to the former is through the latter, which must be engaged by the 'leniores virtutes' alone, and the manner of exerting them. The insolent civility of a proud man is (for example) if possible, more shocking than his rudeness could be; because he shows you by his manner that he thinks it mere condescension in him; and that his goodness alone bestows upon you what you have no pretense to claim. He intimates his protection, instead of his friendship, by a gracious nod, instead of a usual bow; and rather signifies his consent that you may, than his invitation that you should sit, walk, eat, or drink with him. Он разумеет именно эти второстепенные, но располагающие к себе достоинства: мягкость, учтивость, обходительность и жизнерадостность. Люди будут восхищаться знаниями ученого, храбростью героя и добродетелью стоика, но, если знания сопровождаются высокомерием, храбрость - жестокостью, а добродетель - непреклонной суровостью, человека никогда не будут любить. Героизм короля Швеции Карла XII, если только его безрассудную удаль можно назвать этим словом, вызвал всеобщее восхищение, но любить его нигде не любили. Между тем Генриха IV Французского, который был столь же храбр и гораздо дольше его воевал, любили за его второстепенные добродетели и уменье обращаться с людьми. Все мы так устроены, что сердце наше, иначе говоря - наши чувства, обманывают наш разум. И самый надежный путь к нему - именно через наши чувства, которые мы завоевываем с помощью одних только leniores virtutes и нашего уменья владеть ими. Оскорбительная учтивость гордеца, например, еще неприятнее (если это только возможно), чем сама грубость, потому что манерой своей он дает вам почувствовать, что, как он считает, это только снисхождение к вам и что только по доброте своей он уделяет вам внимание, на которое, вообще-то говоря, вы не имеете ни малейшего права. Он выказывает вам не дружбу, а покровительство тем, что вместо поклона удостаивает вас только кивком головы и в большей степени изъявляет свое согласие на то, чтобы вы вместе с ним сидели, гуляли, ели или пили, нежели приглашает вас все это делать.
The costive liberality of a purse-proud man insults the distresses it sometimes relieves; he takes care to make you feel your own misfortunes, and the difference between your situation and his; both which he insinuates to be justly merited: yours, by your folly; his, by his wisdom. The arrogant pedant does not communicate, but promulgates his knowledge. He does not give it you, but he inflicts it upon you; and is (if possible) more desirous to show you your own ignorance than his own learning. Such manners as these, not only in the particular instances which I have mentioned, but likewise in all others, shock and revolt that little pride and vanity which every man has in his heart; and obliterate in us the obligation for the favor conferred, by reminding us of the motive which produced, and the manner which accompanied it. Скупая щедрость человека, гордого своим кошельком, облегчая порою участь попавшего в беду, одновременно его оскорбляет; благодетель ваш старается дать вам почувствовать ваши собственные страдания и разницу своего положения с вашим, причем он дает вам понять, что то и другое оправдано и что ваше - следствие безрассудства, а он заслужил свое - мудростью. Высокомерный педант не сообщает свои знания, а только провозглашает их: он не дает, а как бы налагает их на вас в виде наказания и (если это в его силах) не столько хочет показать вам свою ученость, сколько ваше собственное невежество. Такое обращение, причем не только в тех случаях, которые я привел, но равным образом и во всех других, оскорбляет и возмущает ту толику гордости и тщеславия, которая есть в сердце каждого, и как бы перечеркивает нашу признательность за оказанное нам одолжение, напоминая о мотивах его и о той манере, в которой оно было нам преподнесено.
These faults point out their opposite perfections, and your own good sense will naturally suggest them to you. Недостатки эти оттеняют противоположные им достоинства, и твой собственный здравый смысл, разумеется, их тебе подскажет.
But besides these lesser virtues, there are what may be called the lesser talents, or accomplishments, which are of great use to adorn and recommend all the greater; and the more so, as all people are judges of the one, and but few are of the other. Everybody feels the impression, which an engaging address, an agreeable manner of speaking, and an easy politeness, makes upon them; and they prepare the way for the favorable reception of their betters. Adieu. Но, помимо этих второстепенных достоинств, есть то, что можно назвать второстепенными талантами или уменьями, которые очень нужны для того, чтобы украсить большие и проложить им путь, тем более что все люди могут судить о них, а о первых лишь очень немногие. Каждый человек чувствителен к располагающему обращению, приятной манере говорить и непринужденной учтивости; а все эти качества готовят почву для того, чтобы были благосклонно встречены достоинства, более высокие. Прощай.

Letter 43

English Русский
LONDON, January 8, O. S. 1750 Лондон, 8 января ст. ст. 1750 г.
DEAR BOY: I have seldom or never written to you upon the subject of religion and morality; your own reason, I am persuaded, has given you true notions of both; they speak best for themselves; but if they wanted assistance, you have Mr. Harte at hand, both for precept and example; Я очень мало писал тебе - а может быть, даже и вообще никогда не писал - относительно религии и морали; я убежден, что своим собственным разумом ты дошел до понимания того и другого; каждая из них лучше всего говорит сама за себя. Но если бы тебе понадобилась чья-то помощь, то возле тебя есть м-р Харт: учись у него и бери с него пример.
to your own reason, therefore, and to Mr. Harte, shall I refer you for the reality of both, and confine myself in this letter to the decency, the utility, and the necessity of scrupulously preserving the appearances of both. When I say the appearances of religion, I do not mean that you should talk or act like a missionary or an enthusiast, nor that you should take up a controversial cudgel against whoever attacks the sect you are of; this would be both useless and unbecoming your age; but I mean that you should by no means seem to approve, encourage, or applaud, those libertine notions, which strike at religions equally, and which are the poor threadbare topics of halfwits and minute philosophers. Even those who are silly enough to laugh at their jokes, are still wise enough to distrust and detest their characters; for putting moral virtues at the highest, and religion at the lowest, religion must still be allowed to be a collateral security, at least, to virtue, and every prudent man will sooner trust to two securities than to one. Итак, к твоему собственному разуму и к м-ру Харту, отсылаю я тебя, для того, чтобы ты постиг существо той и другой, в этом же письме ограничусь только соображениями пристойности, полезности и необходимости тщательно соблюдать видимость обеих. Когда я говорю о соблюдении видимости религии, я вовсе не хочу, чтобы ты говорил или поступал подобно миссионеру или энтузиасту или, чтобы ты разражался ответными речами против каждого, кто нападает на твоих единоверцев; это было бы и бесполезно, и неприлично для такого молодого человека, как ты: но я считаю, что ты ни в коем случае не должен одобрять, поощрять или приветствовать вольнодумные суждения, которые направлены против религий и, вместе с тем, сделались избитыми предметами разговора разных недоумков и легковесных философов. Даже тем, кто по глупости своей смеется над их шутками, все же хватает ума, чтобы относиться к ним с недоверием и не любить их: ибо, даже если считать, что нравственные достоинства человека есть нечто высшее, а религия - нечто низшее, приходится все же допустить мысль, что религия есть некая дополнительная опора - во всяком случае для добродетели; а человек благоразумный непременно предпочтет иметь две опоры, нежели одну.
Whenever, therefore, you happen to be in company with those pretended 'Esprits forts', or with thoughtless libertines, who laugh at all religion to show their wit, or disclaim it, to complete their riot, let no word or look of yours intimate the least approbation; on the contrary, let a silent gravity express your dislike: but enter not into the subject and decline such unprofitable and indecent controversies. Depend upon this truth, that every man is the worse looked upon, and the less trusted for being thought to have no religion; in spite of all the pompous and specious epithets he may assume, of 'Esprit fort', freethinker, or moral philosopher; and a wise atheist (if such a thing there is) would, for his own interest and character in this world, pretend to some religion. Поэтому всякий раз, когда тебе случится быть в обществе этих мнимых esprits forts(105) или безголовых повес, которые насмехаются над всякой религией, для того, чтобы выказать свое остроумие, или отрекаются от нее, чтобы еще глубже погрязнуть в распутстве - ни одним словом своим, ни одним взглядом не дай им почувствовать, что ты хоть сколько-нибудь их одобряешь; напротив, молчанием своим и серьезным видом покажи им свою неприязнь, но не углубляйся в этот предмет и не пускайся в столь бесполезные и непристойные споры. Помни твердо: стоит только сложиться мнению, что такой-то - безбожник, как к человеку этому начинают относиться хуже и перестают ему доверять, какими бы пышными и громкими именами он ни прикрывался, называя себя esprit fort, вольнодумцем или же моралистом, и всякий мудрый атеист (если такие вообще бывают) в своих собственных интересах и для поддержания своей репутации на этом свете постарался бы сделать вид, что все же во что-то верит.
Your moral character must be not only pure, but, like Caesar's wife, unsuspected. The least speck or blemish upon it is fatal. Nothing degrades and vilifies more, for it excites and unites detestation and contempt. There are, however, wretches in the world profligate enough to explode all notions of moral good and evil; to maintain that they are merely local, and depend entirely upon the customs and fashions of different countries; nay, there are still, if possible, more unaccountable wretches; I mean those who affect to preach and propagate such absurd and infamous notions without believing them themselves. These are the devil's hypocrites. Avoid, as much as possible, the company of such people; who reflect a degree of discredit and infamy upon all who converse with them. But as you may, sometimes, by accident, fall into such company, take great care that no complaisance, no good-humor, no warmth of festal mirth, ever make you seem even to acquiesce, much less to approve or applaud, such infamous doctrines. On the other hand, do not debate nor enter into serious argument upon a subject so much below it: but content yourself with telling these APOSTLES that you know they are not, serious; that you have a much better opinion of them than they would have you have; and that, you are very sure, they would not practice the doctrine they preach. But put your private mark upon them, and shun them forever afterward. Нравственность твоя должна быть не только незапятнанной, но, как у жены Цезаря, вне подозрений. Малейшее пятнышко или изъян на ней ведут к погибели. Ничто так не унижает и не чернит, ибо, допустив их, ты возбуждаешь к себе не только отвращение, но и презрение. Есть, однако, на свете негодяи, настолько растленные, что стараются подорвать все представления о добре и зле; они утверждают, что эти представления различны в разных местах и целиком зависят от укоренившихся в иных странах обычаев и привычек; бывают, правда, если только это вообще возможно, и еще более безответственные подлецы: я говорю о тех, кто с притворным рвением проповедует и распространяет нелепые и нечестивые взгляды, а сам ни в какой степени их не разделяет. Это треклятые лицемеры. Старайся всячески избегать подобного рода людей, ибо общение с ними бросает на человека тень и легко может опозорить всякого. Но, коль скоро ты ненароком можешь очутиться в такой компании, ни в коем случае не показывай им - даже когда ты охвачен порывом учтивости или добродушия или разгорячен веселой пирушкой, что ты хотя бы снисходишь к этим постыдным взглядам, не говоря уже о том, что одобряешь их или им рукоплещешь. Вместе с тем не оспаривай их и не заводи серьезных разговоров по поводу столь низких вещей; достаточно того, что ты скажешь этим апостолам, что убежден в несерьезности того, что они говорят, что мнение твое о них гораздо лучше того, которое они себе создают, и что ты уверен, что сами они никогда не станут исполнять то, что сейчас проповедуют. Вместе с тем запомни этих людей и до конца жизни их избегай.
There is nothing so delicate as your moral character, and nothing which it is your interest so much to preserve pure. Should you be suspected of injustice, malignity, perfidy, lying, etc., all the parts and knowledge in the world will never procure you esteem, friendship, or respect. A strange concurrence of circumstances has sometimes raised very bad men to high stations, but they have been raised like criminals to a pillory, where their persons and their crimes, by being more conspicuous, are only the more known, the more detested, and the more pelted and insulted. If, in any case whatsoever, affectation and ostentation are pardonable, it is in the case of morality; though even there, I would not advise you to a pharisaical pomp of virtue. But I will recommend to you a most scrupulous tenderness for your moral character, and the utmost care not to say or do the least thing that may ever so slightly taint it. Show yourself, upon all occasions, the advocate, the friend, but not the bully of virtue. Colonel Chartres, whom you have certainly heard of (who was, I believe, the most notorious blasted rascal in the world, and who had, by all sorts of crimes, amassed immense wealth), was so sensible of the disadvantage of a bad character, that I heard him once say, in his impudent, profligate manner, that though he would not give one farthing for virtue, he would give ten thousand pounds for a character; because he should get a hundred thousand pounds by it; whereas, he was so blasted, that he had no longer an opportunity of cheating people. Is it possible, then, that an honest man can neglect what a wise rogue would purchase so dear? Самое драгоценное для тебя - это твое доброе имя, и чистоту его ты должен беречь как зеницу ока. Стоит людям только заподозрить тебя в несправедливости, злонамеренности, вероломстве, лжи и т. п., как никакие таланты и никакие знания не помогут тебе добиться их благоволения, уважения или дружбы. По странному стечению обстоятельств случалось порой, что очень худой человек бывал назначен вдруг на высокий пост. И что же - высокий пост этот становился для него позорным столбом, к которому привязывают преступника: личность его и преступления делались тем самым еще более явными, и их больше начинали ненавидеть, забрасывать грязью и всячески поносить. Если уж, вообще говоря, в каких-то случаях и можно бывает простить выставление на показ себя и своих достоинств, так это там, где речь идет о нравственных качествах, хоть я бы все равно не посоветовал тебе с фарисейской пышностью утверждать собственную добродетель. Вместо этого я рекомендую тебе с самым пристальным вниманием отнестись к своему нравственному облику и всемерно стараться не говорить и не делать ничего, что даже в малейшей степени может его запятнать. Покажи себя во всех случаях защитником, другом добродетели, но остерегайся всякого хвастовства. Полковник Чартез, о котором ты, разумеется, слышал (а это был самый отъявленный мошенник на свете и преступлениями своими умудрился скопить несметные богатства), отлично понимал, сколь невыгодно человеку иметь плохую репутацию, и однажды мне довелось слышать, как, со свойственной ему бесстыдной развязностью, он сказал, что, хоть он и гроша ломаного не дал бы за добродетель, за доброе имя он не пожалел бы и десяти тысяч фунтов - ведь, имея его, он приобретет и сто тысяч, а теперь вот репутация его настолько подмочена, что он уже не будет иметь возможности никого обмануть. Так неужели же человек порядочный может пренебречь тем, что умный плут готов купить такой дорогой ценой?
There is one of the vices above mentioned, into which people of good education, and, in the main, of good principles, sometimes fall, from mistaken notions of skill, dexterity, and self-defense, I mean lying; though it is inseparably attended with more infamy and loss than any other. The prudence and necessity of often concealing the truth, insensibly seduces people to violate it. It is the only art of mean capacities, and the only refuge of mean spirits. Whereas, concealing the truth, upon proper occasions, is as prudent and as innocent, as telling a lie, upon any occasion, is infamous and foolish. I will state you a case in your own department. Suppose you are employed at a foreign court, and that the minister of that court is absurd or impertinent enough to ask you what your instructions are? will you tell him a lie, which as soon as found out (and found out it certainly will be) must destroy your credit, blast your character, and render you useless there? No. Will you tell him the truth then, and betray your trust? As certainly, No. But you will answer with firmness, That you are surprised at such a question, that you are persuaded he does not expect an answer to it; but that, at all events, he certainly will not have one. Such an answer will give him confidence in you; he will conceive an opinion of your veracity, of which opinion you may afterward make very honest and fair advantages. But if, in negotiations, you are looked upon as a liar and a trickster, no confidence will be placed in you, nothing will be communicated to you, and you will be in the situation of a man who has been burned in the cheek; and who, from that mark, cannot afterward get an honest livelihood if he would, but must continue a thief. Среди упомянутых мною пороков есть один, которому подвержены иногда люди воспитанные, и чаще всего - высоконравственные, из-за неправильных представлении о ловкости, изворотливости и уменья себя защитить. Это ложь. Она очень распространена, несмотря на то, что ей неизменно сопутствует больше низости и нравственного урона, чем любому другому пороку. Благоразумие и необходимость часто скрывать правду незаметно вводят людей в соблазн ее искажать. Это единственное, в чем преуспевают посредственности и единственное прибежище людей подлых. Скрыть правду там, где это нужно - и благоразумно, и непредосудительно, тогда как солгать, в любом случае - и низко, и глупо. Приведу тебе пример, относящийся к области, которой ты себя посвятил. Представь себе, что ты находишься при каком-нибудь иностранном дворе и министр этого двора окажется настолько бестактен или глуп, что спросит тебя, какие указания ты получил от своего правительства. Неужели ты станешь лгать ему, ведь как только твоя ложь откроется - а это несомненно случится - к тебе потеряют всякое доверие, репутация твоя будет замарана и ты уже ничего не сможешь добиться. Нет. Так что же, ты скажешь ему правду, выдав этим тайну, которую тебе доверили? Ну, конечно же, нет. Ты очень решительно ответишь, что вопрос этот тебя удивляет, что задавший его - ты в этом убежден - не ждет, что ты на него ответишь, и что, конечно, ни при каких обстоятельствах он никаких сведений от тебя не получит. Такого рода ответ внушит ему доверие к тебе; человек этот убедится в твоей правдивости, и это благоприятное его мнение честным путем сослужит тебе потом службу и очень потом пригодится. Если же ведущий с тобой переговоры будет смотреть на тебя как на лжеца и обманщика, он никогда больше не отнесется к тебе с доверием, ты ничего от него не сможешь узнать и будешь на положении человека, которому на щеке поставили клеймо и который из-за этого не может уже вернуться к честной жизни, даже если бы хотел, и весь век свой должен оставаться вором.
Lord Bacon, very justly, makes a distinction between simulation and dissimulation; and allows the latter rather than the former; but still observes, that they are the weaker sort of politicians who have recourse to either. A man who has strength of mind and strength of parts, wants neither of them. Certainly (says he) the ablest men that ever were, have all had an openness and frankness of dealing, and a name of certainty and veracity; but then, they were like horses well managed; for they could tell, passing well, when to stop or turn; and at such times, when they thought the case indeed required some dissimulation, if then they used it, it came to pass that the former opinion spread abroad of their good faith and clearness of dealing, made them almost invisible. Лорд Бэкон очень правильно проводит различие между лживостью и уменьем скрывать свои мысли и определенно высказывается в пользу второго, замечая, однако, что есть политики более слабые, которые прибегают к обоим. Человек большой силы духа и таланта не нуждается ни в том, ни в другом. "Конечно, - говорит он, - все самые замечательные люди, когда-либо жившие на свете, отличались прямым и открытым характером и слыли людьми надежными и правдивыми; но они были похожи на хорошо управляемых коней; они ведь отлично знали, где надо остановиться или повернуть; когда же они считали, что надо где-то солгать, и шли на это, то уже сложившееся мнение об их честности и прямодушии становилось своего рода ширмой, скрывавшей их действия."
There are people who indulge themselves in a sort of lying, which they reckon innocent, and which in one sense is so; for it hurts nobody but themselves. This sort of lying is the spurious offspring of vanity, begotten upon folly: these people deal in the marvelous; they have seen some things that never existed; they have seen other things which they never really saw, though they did exist, only because they were thought worth seeing. Has anything remarkable been said or done in any place, or in any company? they immediately present and declare themselves eye or ear witnesses of it. They have done feats themselves, unattempted, or at least unperformed by others. They are always the heroes of their own fables; and think that they gain consideration, or at least present attention, by it. Whereas, in truth, all that they get is ridicule and contempt, not without a good degree of distrust; for one must naturally conclude, that he who will tell any lie from idle vanity, will not scruple telling a greater for interest. Had I really seen anything so very extraordinary as to be almost incredible I would keep it to myself, rather than by telling it give anybody room to doubt, for one minute, of my veracity. It is most certain, that the reputation of chastity is not so necessary for a women, as that of veracity is for a man; and with reason; for it is possible for a woman to be virtuous, though not strictly chaste, but it is not possible for a man to be virtuous without strict veracity. The slips of the poor women are sometimes mere bodily frailties; but a lie in a man is a vice of the mind and of the heart. For God's sake be scrupulously jealous of the purity of your moral character; keep it immaculate, unblemished, unsullied; and it will be unsuspected. Defamation and calumny never attack, where there is no weak place; they magnify, but they do not create. Есть люди, увлеченные ложью, которую сами они считают невинной и которая в известном смысле и является таковой, ибо не вредит никому, кроме них самих. Такого рода вранье - ублюдок тщеславия и глупости: с этими людьми всегда приключались чудеса; они, оказывается, видели вещи, которых никогда не было на свете; видели они и другие, которых в действительности никогда не видели, хоть те и существовали - и все только потому, что, по их мнению, вещи эти стоило видеть. Если что-нибудь примечательное было сказано или сделано в каком-нибудь городе или доме - они тут как тут и уверяют, что все это произошло у них на глазах или что они слышали все собственными ушами. Они, видите ли, совершили подвиги, которые другие не пытались совершить, а если и пытались, то им это не удавалось. Они всегда герои ими же сочиненных историй и считают, что они этим возбуждают к себе уважение или, по меньшей мере, привлекают внимание. В действительности же, на их долю достается только презрение и насмешка, к которым присоединяется еще изрядное недоверие: ибо совершенно естественно сделать вывод, что человек, способный из одного только тщеславия на любую мелкую ложь, без зазрения совести отважится и на большую, если она будет для него выгодна. Если бы мне, например, привелось увидеть что-нибудь настолько удивительное, что этому трудно было бы поверить, я бы скорее всего об этом смолчал, дабы не дать никому повода хоть на одно мгновение усомниться в том, что я говорю правду. Еще более очевидно, что для женщины не так важно быть целомудренной в глазах других, как для мужчины - правдивым; на это есть свои причины: женщина может быть добродетельной, и не будучи целомудренной в строгом смысле слова, мужчине же невозможно и помышлять о добродетели, если он не будет по всей строгости правдивым. Женские оплошности порою затрагивают одну только плоть, в мужчине же ложь - это изъян души и сердца. Бога ради, блюди, елико возможно, чистоту твоего доброго имени; пусть оно останется ничем не замаранным, не запятнанным, не оскверненным - и ты будешь вне подозрений. Злословие и клевета никогда не тронут человека, до тех пор, пока не обнаружат у него какого-то слабого места: они всегда только раздувают то, что уже есть, но никогда ничего не создают внове.
There is a very great difference between the purity of character, which I so earnestly recommend to you, and the stoical gravity and austerity of character, which I do by no means recommend to you. At your, age, I would no more wish you to be a Cato than a Clodius. Be, and be reckoned, a man of pleasure as well as a man of business. Enjoy this happy and giddy time of your life; shine in the pleasures, and in the company of people of your own age. This is all to be done, and indeed only can be done, without the least taint to the purity of your moral character; for those mistaken young fellows, who think to shine by an impious or immoral licentiousness, shine only from their stinking, like corrupted flesh, in the dark. Without this purity, you can have no dignity of character; and without dignity of character it is impossible to rise in the world. You must be respectable, if you will be respected. I have known people slattern away their character, without really polluting it; the consequence of which has been, that they have become innocently contemptible; their merit has been dimmed, their pretensions unregarded, and all their views defeated. Character must be kept bright, as well as clean. Content yourself with mediocrity in nothing. In purity of character and in politeness of manners labor to excel all, if you wish to equal many. Adieu. Существует большая разница между нравственной чистотой, которую я так настойчиво тебе рекомендую, и стоической строгостью и суровостью нрава, которую я ни в какой степени не собираюсь ставить тебе в пример. Я бы хотел, чтобы в твои годы ты был не столько Катоном, сколько Клодием. Будь же не только человеком дела, но и жизнелюбцем, и пусть все знают, что ты и то, и другое. Радуйся этой счастливой и легкомысленной поре твоей жизни; умей блеснуть в наслаждениях и в компании твоих сверстников. Вот все, что ты должен делать, и, право же, ты можешь все это делать, нисколько не запятнав своей нравственной чистоты, ибо те заблудшие юнцы, которые полагают, что могут блеснуть, лишь учинив какое-нибудь непотребство или распутство, блестят только от смрадного разложения, подобно гнилому мясу, которое светится в темноте. Без этой нравственной чистоты у тебя не может быть никакого чувства собственного достоинства, а без чувства собственного достоинства невозможно возвыситься в свете. Надо быть человеком порядочным, если хочешь, чтобы тебя уважали. Я знал людей, которые были неопрятны по отношению к своему доброму имени, хотя, вообще-то говоря, ничем его особенно не осквернили; кончилось тем, что их попросту стали презирать, хотя вины за ними не было никакой, заслуги их поблекли, на притязания их перестали обращать внимание, а все, что они отстаивали, начисто отвергалось. Репутация человека должна быть не только чистой, но и четкой; ни в чем не удовлетворяйся посредственностью. Если чистотой своего доброго имени и учтивостью манер ты хочешь сравняться со многими, то для этого надо стараться превзойти всех. Прощай.

Letter 44

English Русский
LONDON, January 18, O. S. 1750 Лондон, 18 января ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: I consider the solid part of your little edifice as so near being finished and completed, that my only remaining care is about the embellishments; and that must now be your principal care too. Adorn yourself with all those graces and accomplishments, which, without solidity, are frivolous; but without which solidity is, to a great degree, useless. Take one man, with a very moderate degree of knowledge, but with a pleasing figure, a prepossessing address, graceful in all that he says and does, polite, 'liant', and, in short, adorned with all the lesser talents: and take another man, with sound sense and profound knowledge, but without the above-mentioned advantages; the former will not only get the better of the latter, in every pursuit of every KIND, but in truth there will be no sort of competition between them. But can every man acquire these advantages? I say, Yes, if he please, suppose he is in a situation and in circumstances to frequent good company. Attention, observation, and imitation, will most infallibly do it. Милый друг, Стены твоего скромного дома теперь уже, должно быть, окончательно достроены и завершены, и мне остается только позаботиться о том, как их украсить; да и сам ты должен теперь больше всего думать об этом. Постарайся же украсить себя всем возможным изяществом и совершенством. Когда нет прочной основы, качества эти ничего не стоят, но надо сказать, что и сама основа без них не очень-то бывает нужна. Представь себе, например, человека не слишком ученого, но с привлекательной наружностью, располагающими к себе манерами, умеющего все изящно сказать и изящно сделать, учтивого, liant(106), словом, наделенного всеми второстепенными талантами, и представь себе другого - с ясным умом и глубокими знаниями, но без упомянутых качеств: первый не только во всем опередит второго в любой области и в достижении любой цели, но, по правде говоря, между ними даже и не может возникнуть никакого соперничества. Но каждый ли может приобрести эти качества? Безусловно. Надо только захотеть, разумеется, если положение человека и обстоятельства позволяют ему бывать в хорошем обществе. Тот, кто умеет быть внимательным, наблюдательным и следовать достойным примерам, может быть уверен, что добьется успеха.
When you see a man whose first 'abord' strikes you, prepossesses you in his favor, and makes you entertain a good opinion of him, you do not know why, analyze that 'abord', and examine, within yourself, the several parts that composed it; and you will generally find it to be the result, the happy assemblage of modesty unembarrassed, respect without timidity, a genteel, but unaffected attitude of body and limbs, an open, cheerful, but unsmirking countenance, and a dress, by no means negligent, and yet not foppish. Copy him, then, not servilely, but as some of the greatest masters of painting have copied others; insomuch that their copies have been equal to the originals, both as to beauty and freedom. When you see a man who is universally allowed to shine as an agreeable, well-bred man, and a fine gentleman (as, for example, the Duke de Nivernois), attend to him, watch him carefully; observe in what manner he addresses himself to his superiors, how he lives with his equals, and how he treats his inferiors. Mind his turn of conversation in the several situations of morning visits, the table, and the evening amusements. Imitate, without mimicking him; and be his duplicate, but not his ape. You will find that he takes care never to say or do any thing that can be construed into a slight, or a negligence; or that can, in any degree, mortify people's vanity and self-love; on the contrary, you will perceive that he makes people pleased with him, by making them first pleased with themselves: he shows respect, regard, esteem and attention, where they are severally proper: he sows them with care, and he reaps them in plenty. Когда ты видишь человека, чье первое же abord(107) поражает тебя, располагает в его пользу, так что у тебя складывается о нем хорошее мнение и ты не знаешь, чем он так тебя привлек, проанализируй эту abord, разберись в себе и определи, из каких составных частей сложилось твое впечатление; в большинстве случаев ты обнаружишь, что это результат счастливого сочетания непринужденной скромности, неробкой почтительности, приятных, но лишенных всякой аффектации поз и манер, открытого, приветливого, но без тени угодливости лица и одежды - без неряшливости, но и без фатовства. Копируй же его, но только не рабски, а так, как иные величайшие художники копировали других, так, что потом копии могли сравняться с оригиналом и по красоте, и по свободе письма. Когда ты видишь кого-то, кто всюду производит впечатление человека приятного и воспитанного и к тому же изысканного джентльмена (как например, герцог де Нивернуа), приглядись к нему, внимательно за ним последи; понаблюдай, как он обращается к людям, стоящим выше его, как ведет себя с равными и как обходится с теми, кто ниже его по положению или званию. Вслушайся в разговор, который он заводит в различных случаях - в часы утренних визитов, за столом и по вечерам на балах. Подражай ему, но только не слепо: ты можешь в конце концов стать его двойником, но не вздумай вести себя как обезьяна. Ты увидишь, что он старается никогда не говорить и не делать ничего такого, что люди в какой-то степени могли бы истолковать как неуважение или пренебрежение к ним или, что в малейшей мере могло бы задеть их самолюбие и тщеславие; напротив, ты обнаружишь, что он внушает окружающим симпатию тем, что заставляет их прежде всего проникнуться симпатией к себе самим: выказывает уважение, почтение и внимание каждый раз именно там, где то или другое бывает необходимо; он сеет заботливою рукой и потом пожинает обильные всходы.
These amiable accomplishments are all to be acquired by use and imitation; for we are, in truth, more than half what we are by imitation. The great point is, to choose good models and to study them with care. People insensibly contract, not only the air, the manners, and the vices, of those with whom they commonly converse, but their virtues too, and even their way of thinking. This is so true, that I have known very plain understandings catch a certain degree of wit, by constantly conversing with those who had a great deal. Persist, therefore, in keeping the best company, and you will insensibly become like them; but if you add attention and observation, you will very soon become one of them. The inevitable contagion of company shows you the necessity of keeping the best, and avoiding all other; for in everyone, something will stick. You have hitherto, I confess, had very few opportunities of keeping polite company. Westminster school is, undoubtedly, the seat of illiberal manners and brutal behavior. Leipsig, I suppose, is not the seat of refined and elegant manners. Venice, I believe, has done something; Rome, I hope, will do a great deal more; and Paris will, I dare say, do all that you want; always supposing that you frequent the best companies, and in the intention of improving and forming yourself; for without that intention nothing will do. Все эти светские манеры приобретаются с помощью опыта и подражания. Самое главное - уметь выбрать хорошие образцы и внимательно их изучать. Люди незаметно для себя перенимают не только внешность, манеры и пороки тех, с кем они постоянно общаются, но также их добродетели и даже их образ мысли. Это настолько верно, что мне самому довелось знать людей, крайне ограниченных, которые, однако, становились в известной степени острословами под влиянием постоянного общения с очень остроумными собеседниками. Старайся поэтому постоянно бывать в самом лучшем обществе, и ты незаметно станешь походить на своих знакомых; если же ты к тому же будешь внимателен и наблюдателен, ты очень скоро сделаешься равноправным членом этого общества. Это свойство каждой компании - неминуемо влиять на того, кто в ней бывает, показывает, насколько необходимо держаться лучшей и избегать всякой другой, ибо в каждой что-нибудь да непременно к тебе пристанет. Должен сказать, что до сих пор тебе очень мало приходилось бывать в кругу людей воспитанных. Вестминстерская школа - это, разумеется, рассадник дурных манер и грубого поведения. Лейпциг, думается мне, отнюдь не блещет утонченными и изящными манерами. Венеция, по-видимому, успела дать тебе кое-что, еще больше сделает Рим. Что же касается Парижа, то там ты найдешь все, что тебе угодно, при условии, правда, что будешь бывать в лучших домах и что будешь стремиться образовать себя и воспитать, ибо без этого стремления все окажется бесполезным.
I here subjoin a list of all those necessary, ornamental accomplishments (without which, no man living can either please, or rise in the world) which hitherto I fear you want, and which only require your care and attention to possess. Я сейчас назову тебе все те необходимые украшающие нас качества, без которых ни один человек не может ни понравиться, ни возвыситься в свете - боюсь, что у тебя их пока еще нет, но для того чтобы приобрести их, нужны только известное усердие и внимание.
To speak elegantly, whatever language you speak in; without which nobody will hear you with pleasure, and consequently you will speak to very little purpose. На каком бы языке ты ни говорил, надо уметь говорить красиво, иначе слушать тебя никому не доставит удовольствия, и, следовательно, все, что будет сказано, будет сказано попусту.
An agreeable and distinct elocution; without which nobody will hear you with patience: this everybody may acquire, who is not born with some imperfection in the organs of speech. You are not; and therefore it is wholly in your power. You need take much less pains for it than Demosthenes did. Надо иметь приятную и отчетливую дикцию; без этого ни у кого не хватит терпения тебя слушать, выработать же ее в силах каждый, если только у него нет каких-либо врожденных недостатков органов, речи. У тебя их нет, и, следовательно, все это в твоей власти. Тебе придется положить на это гораздо меньше труда, чем в свое время пришлось Демосфену.
A distinguished politeness of manners and address; which common sense, observation, good company, and imitation, will infallibly give you if you will accept it. Надо быть изысканно учтивым в манерах и в обращении: здравый смысл, наблюдательность, хорошее общество и подражание хорошим примерам научат тебя этой учтивости, если ты только захочешь научиться.
A genteel carriage and graceful motions, with the air of a man of fashion: a good dancing-master, with some care on your part, and some imitation of those who excel, will soon bring this about. Надо, чтобы осанка твоя была красива, движения - изящны, чтобы наружность обличала в тебе светского человека. С помощью хорошего учителя танцев, употребив со своей стороны известное старание, а также подражая тем, кто в этом отношении превзошел остальных, ты скоро приобретешь и то, и другое, и третье.
To be extremely clean in your person, and perfectly well dressed, according to the fashion, be that what it will: Your negligence of your dress while you were a schoolboy was pardonable, but would not be so now. Надо быть очень опрятным и отлично одетым, в соответствии с модой, какова бы она ни была. Пока ты учился в школе, твое небрежение к одежде еще можно было простить, сейчас оно уже непростительно.
Upon the whole, take it for granted, that without these accomplishments, all you know, and all you can do, will avail you very little. Adieu. Словом, помни, что без этих качеств все, что ты знаешь и что ты можешь делать, не сослужит тебе большой службы. Прощай.

Letter 45

English Русский
LONDON, February 5, O. S. 1750 Лондон, 5 февраля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: Very few people are good economists of their fortune, and still fewer of their time; and yet of the two, the latter is the most precious. I heartily wish you to be a good economist of both: and you are now of an age to begin to think seriously of those two important articles. Young people are apt to think that they have so much time before them, that they may squander what they please of it, and yet have enough left; as very great fortunes have frequently seduced people to a ruinous profusion. Fatal mistakes, always repented of, but always too late! Old Mr. Lowndes, the famous Secretary of the Treasury in the reigns of King William, Queen Anne, and King George the First, used to say,--TAKE CARE OF THE PENCE, AND THE POUNDS WILL TAKE CARE OF THEMSELVES. To this maxim, which he not only preached but practiced, his two grandsons at this time owe the very considerable fortunes that he left them. Милый друг, Очень немногие умеют распорядиться с толком своим состоянием; еще меньше тех, кто умеет распределить свое время, а из этих двух вещей последнее - самое важное. Я всей душой хочу, чтобы ты мог справиться и с той, и с другой задачей, а ты теперь уже в таком возрасте, когда пора начать думать серьезно об этих важных вещах. Люди молодые привыкли считать, что у них много времени впереди и, что, даже если они будут растрачивать его как им вздумается, оно всегда останется у них в избытке: точно так же, владея большим состоянием, люди легко поддаются соблазну расточительности - и разоряются. Роковые ошибки, в которых люди всегда раскаиваются, но всегда слишком поздно! Старый м-р Лаундз, знаменитый секретарь государственного казначейства в царствования короля Вильгельма, королевы Анны и короля Георга I, любил говорить: "Береги пенсы, а фунты сами о себе позаботятся". Этому афоризму - а он не только проповедовал его, но и следовал ему в жизни - два его внука обязаны большими состояниями, которые он каждому из них оставил.
This holds equally true as to time; and I most earnestly recommend to you the care of those minutes and quarters of hours, in the course of the day, which people think too short to deserve their attention; and yet, if summed up at the end of the year, would amount to a very considerable portion of time. For example: you are to be at such a place at twelve, by appointment; you go out at eleven, to make two or three visits first; those persons are not at home, instead of sauntering away that intermediate time at a coffeehouse, and possibly alone, return home, write a letter, beforehand, for the ensuing post, or take up a good book, I do not mean Descartes, Malebranche, Locke, or Newton, by way of dipping; but some book of rational amusement and detached pieces, as Horace, Boileau, Waller, La Bruyere, etc. This will be so much time saved, and by no means ill employed. Many people lose a great deal of time by reading: for they read frivolous and idle books, such as the absurd romances of the two last centuries; where characters, that never existed, are insipidly displayed, and sentiments that were never felt, pompously described: the Oriental ravings and extravagances of the "Arabian Nights," and Mogul tales; or, the new flimsy brochures that now swarm in France, of fairy tales, 'Reflections sur le coeur et l'esprit, metaphysique de l'amour, analyse des beaux sentimens', and such sort of idle frivolous stuff, that nourishes and improves the mind just as much as whipped cream would the body. Stick to the best established books in every language; the celebrated poets, historians, orators, or philosophers. By these means (to use a city metaphor) you will make fifty PER CENT. Of that time, of which others do not make above three or four, or probably nothing at all. Все это не менее справедливо и в отношении времени, и я настоятельнейшим образом рекомендую тебе беречь каждые четверть часа, каждую минуту дня, все, что люди считают слишком коротким и поэтому не заслуживающим внимания. Ведь если к концу года подытожить все эти минуты, они составят немало часов. Предположим, например, что тебе надо быть в определенном месте, как ты с кем-то условился, к двенадцати часам дня. Ты выходишь из дому в одиннадцать, собираясь по дороге сделать еще два-три визита. Людей этих не оказывается дома - тогда, вместо того чтобы проболтаться это время где-нибудь в кофейне и притом скорее всего одному, вернись домой, заблаговременно напиши для следующей почты письмо или раскрой какую-нибудь хорошую книгу. Разумеется, нет смысла браться в такое время за Декарта, Мальбранша, Локка или Ньютона, ибо вникнуть в их творения ты все равно не успеешь, но пусть это будет какая-нибудь разумная и вместе с тем занимательная книга, которую можно читать по кусочкам, например Гораций, Буало, Уоллер, Лабрюйер и т. п. Этим ты сбережешь немало времени и во всяком случае не худо эти минуты употребишь. Есть много людей, теряющих огромное количество времени за чтением: они читают книги легкомысленные и пустые, вроде, например, нелепых героических романов прошлого и нынешнего столетия, где бесцветно и скучно выведены никогда не существовавшие в действительности герои и напыщенным языком описаны чувства, которых никто никогда не испытывал: азиатские сумасбродства и нелепости "Тысячи и одной ночи" или "Индийских сказок"; или новые легковесные brochures(108) со сказками, наводняющие теперь Францию, "Reflexions sur le coeur et l'esprit", "Metaphysique de l'amour", "Analyse des beaux sentiments"(109), или, наконец, разную пустую бессодержательную писанину, которая питает и укрепляет душу не больше, чем сбитые сливки - тело. Ты должен читать заведомо лучшее из того, что написано на всех языках - знаменитых поэтов, ораторов или философов. Если ты последуешь этому совету, ты, говоря деловым языком, используешь на 50 процентов то время, которое другие используют не больше чем на 3-4 процента, а впрочем, может быть, оно у них и вообще пропадает даром.
Many people lose a great deal of their time by laziness; they loll and yawn in a great chair, tell themselves that they have not time to begin anything then, and that it will do as well another time. This is a most unfortunate disposition, and the greatest obstruction to both knowledge and business. At your age, you have no right nor claim to laziness; I have, if I please, being emeritus. You are but just listed in the world, and must be active, diligent, indefatigable. If ever you propose commanding with dignity, you must serve up to it with diligence. Never put off till tomorrow what you can do to-day. Многие люди теряют очень много времени из-за лени; развалившись в кресле и позевывая, они убеждают себя, что сейчас у них нет времени что-либо начать и что они все сделают в другой раз. Это самая пагубная привычка и величайшее препятствие на пути к знаниям и ко всякому делу. В твои годы у тебя нет никакого права на леность и никаких оснований ей поддаваться. Другое дело я - будучи emeritus(110) - я вправе себе это позволить. Ты же только еще вступаешь в свет и должен быть деятельным, усердным, неутомимым. Если только ты собираешься когда-нибудь достойным образом кем-то распоряжаться, тебе надлежит для этого сначала усердно потрудиться. Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.
Dispatch is the soul of business; and nothing contributes more to dispatch than method. Lay down a method for everything, and stick to it inviolably, as far as unexpected incidents may allow. Fix one certain hour and day in the week for your accounts, and keep them together in their proper order; by which means they will require very little time, and you can never be much cheated. Whatever letters and papers you keep, docket and tie them up in their respective classes, so that you may instantly have recourse to any one. Lay down a method also for your reading, for which you allot a certain share of your mornings; let it be in a consistent and consecutive course, and not in that desultory and unmethodical manner, in which many people read scraps of different authors, upon different subjects. Быстрота - это душа дела, а для того чтобы все спорилось быстро, у тебя должна быть определенная система. Выработай себе систему для всего, чем тебе приходится заниматься, и неукоснительно ее держись, если только какие-либо непредвиденные обстоятельства не станут тебе помехой. Отведи определенный день в неделю и час для подсчета расходов и держи все свои счета в одном месте и в полном порядке: этим ты сбережешь много времени, и тебя нелегко будет обмануть. Письма свои и прочие бумаги снабди кратким изложением их содержания и свяжи в пачки, сделав на каждой пачке соответствующую надпись, с тем, чтобы ты в любую минуту мог найти все, что тебе понадобится. Выработай себе также определенную систему чтений, выкроив для этого утренние часы. Читай книги в строгой последовательности, а не разбросанно и случайно, как то привыкли многие: по страничке то одного, то другого писателя, то по одному, то по другому вопросу.
Keep a useful and short commonplace book of what you read, to help your memory only, and not for pedantic quotations. Never read history without having maps and a chronological book, or tables, lying by you, and constantly recurred to; without which history is only a confused heap of facts. Заведи себе небольшую и удобную тетрадь и делай в ней записи о прочитанном, но только для памяти, а не для того, чтобы с педантической точностью приводить цитаты. Никогда не читай исторических книг без карт и хронологических справочников или таблиц; держи и то, и другое всегда под рукой и пользуйся ими постоянно; помни, что без них история превращается в беспорядочное нагромождение фактов.
One method more I recommend to you, by which I have found great benefit, even in the most dissipated part of my life; that is, to rise early, and at the same hour every morning, how late soever you may have sat up the night before. This secures you an hour or two, at least, of reading or reflection before the common interruptions of the morning begin; and it will save your constitution, by forcing you to go to bed early, at least one night in three. Рекомендую тебе еще одно правило, которое немало помогло мне даже в самую беспутную пору моей жизни: вставай рано и всегда в один и тот же час, как бы поздно ты ни ложился спать накануне. Этим ты сбережешь по меньшей мере час или два для чтения или размышлений, до того как начнется повседневная утренняя суета, и это будет полезно также и для твоего здоровья, ибо хотя бы раз в три дня заставит тебя ложиться спать рано.
You will say, it may be, as many young people would, that all this order and method is very troublesome, only fit for dull people, and a disagreeable restraint upon the noble spirit and fire of youth. I deny it; and assert, on the contrary, that it will procure you both more time and more taste for your pleasures; and, so far from being troublesome to you, that after you have pursued it a month, it would be troublesome to you to lay it aside. Весьма вероятно, что, как и другие молодые люди, ты ответишь мне, что весь этот порядок и правила очень надоедливы и годятся разве что для людей скучных, а для пылкого юноши с его возвышенными стремлениями будут только помехой. Неправда. Напротив, могу тебя уверить, что, следуя этому распорядку, ты освободишь себе больше времени для удовольствий и у тебя будет больше к ним охоты; к тому же все это настолько естественно, что, если ты поживешь так какой-нибудь месяц, тебе потом будет трудно жить иначе.
Business whets the appetite, and gives a taste to pleasure, as exercise does to food; and business can never be done without method; it raises the spirits for pleasures; and a SPECTACLE, a ball, an assembly, will much more sensibly affect a man who has employed, than a man who has lost, the preceding part of the day; nay, I will venture to say, that a fine lady will seem to have more charms to a man of study or business, than to a saunterer. The same listlessness runs through his whole conduct, and he is as insipid in his pleasures, as inefficient in everything else. Всякое дело возбуждает аппетит и придает вкус удовольствиям, так же как упражнения придают вкус пище. А никаким делом нельзя заниматься без определенной системы - именно она-то и вызывает в нас тот подъем духа, который бывает нужен, чтобы насладиться каким-нибудь spectacle(111), балом или ассамблеей. Человек, с пользою употребивший свой день, гораздо полнее насладится вечером всеми этими удовольствиями, нежели человек, растративший свой день попусту; я возьму даже на себя смелость сказать, что человек, посвятивший себя наукам или какому-либо делу, окажется более чутким к женской красоте, чем заправский гуляка. Все поведение человека праздного отмечено печатью равнодушия, и удовольствия его столь же вялы, сколь беспомощны все его начинания.
I hope you earn your pleasures, and consequently taste them; for, by the way, I know a great many men, who call themselves men of pleasure, but who, in truth, have none. They adopt other people's indiscriminately, but without any taste of their own. I have known them often inflict excesses upon themselves because they thought them genteel; though they sat as awkwardly upon them as other people's clothes would have done. Have no pleasures but your own, and then you will shine in them. What are yours? Give me a short history of them. 'Tenez-vous votre coin a table, et dans les bonnes compagnies? y brillez-vous du cote de la politesse, de d'enjouement, du badinage? Etes-vous galant? Filex-vous le parfait amour? Est-il question de flechir par vos soins et par vos attentions les rigueurs de quelque fiere Princesse'? Надеюсь, что ты сумел заслужить свои удовольствия и поэтому наслаждаешься ими теперь сполна. Между прочим, я знаю немало людей, называющих себя жизнелюбцами, но не знающих, что такое истинное наслаждение. Они, не задумавшись, заимствуют его у других, а сами даже не ведают его вкуса. Мне случалось нередко видеть, как они предавались неумеренным наслаждениям только потому, что думали, что они им к лицу, в действительности же у них эти наслаждения выглядели как платье с чужого плеча. Умей выбирать все свои наслаждения сам, и они окружат тебя блеском. Какие они у тебя? Расскажи мне о них вкратце. Tenez-vous votre coin a table, et dans les bonnes compagnies? у brillez-vous du cote de la politesse, de l'enjouement, du badinage? Etes-vous galant? Filez-vous le parfait amour? Est-il question de flechir par vos soins et par vos attentions les rigueurs de quelque fiere princesse?(112)
You may safely trust me; for though I am a severe censor of vice and folly, I am a friend and advocate for pleasures, and will contribute all in my power to yours. Можешь спокойно мне довериться, ибо, хоть я и строгий судья порокам и сумасбродствам, я - друг и защитник наслаждений и всеми силами буду способствовать тому, чтобы ты их изведал.
There is a certain dignity to be kept up in pleasures, as well as in business. In love, a man may lose his heart with dignity; but if he loses his nose, he loses his character into the bargain. At table, a man may with decency have a distinguishing palate; but indiscriminate voraciousness degrades him to a glutton. A man may play with decency; but if he games, he is disgraced. Vivacity and wit make a man shine in company; but trite jokes and loud laughter reduce him to a buffoon. [see Mark Twain's identical advice in his 'Speeches' D.W.] Every virtue, they say, has its kindred vice; every pleasure, I am sure, has its neighboring disgrace. Mark carefully, therefore, the line that separates them, and rather stop a yard short, than step an inch beyond it. В наслаждениях, как и в делах, надо тоже соблюдать известное достоинство. Полюбив, человек может потерять сердце, и, тем не менее, достоинство его сохранится. Если же он при этом потеряет нос, то погибнет и его доброе имя. За столом человек может удовлетворить свой самый разборчивый вкус, не переступая границ пристойного, но безудержная жадность превращает его в обжору. Человек может пристойным образом играть в карты, но если он будет играть в азартные игры, чтобы выиграть, он себя опозорит. Живость и остроумие делают человека душою общества, избитые же шутки и громкий смех делают из него шута. Говорят, что у каждой добродетели есть родственный ей порок; так, у каждого наслаждения всегда есть соседствующее с ним бесчестие. Поэтому необходимо отчетливо провести разделяющую их черту и лучше на целый ярд не дойти до нее и остановиться, нежели зайти за нее хотя бы на дюйм.
I wish to God that you had as much pleasure in following my advice, as I have in giving it you! and you may the more easily have it, as I give you none that is inconsistent with your pleasure. In all that I say to you, it is your interest alone that I consider: trust to my experience; you know you may to my affection. Adieu. Я всем сердцем хочу, чтобы, следуя моему совету, ты испытал столько же наслаждения, сколько я, давая его тебе, а сделать это будет нетрудно, ибо я не советую тебе ничего, что было бы несовместимо с твоим наслаждением. Во всем, что я тебе говорю, я забочусь только о твоих интересах и ни о чем другом. Доверься же моему опыту; ты знаешь, что любви моей ты можешь довериться вполне. Прощай.
I have received no letter yet from you or Mr. Harte. Я не получил еще до сих пор ни одного письма - ни от тебя, ни от м-ра Харта.

Letter 46

English Русский
LONDON, February 8, O. S. 1750 Лондон, 8 февраля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: You have, by this time, I hope and believe, made such a progress in the Italian language, that you can read it with ease; I mean, the easy books in it; and indeed, in that, as well as in every other language, the easiest books are generally the best; for, whatever author is obscure and difficult in his own language, certainly does not think clearly. This is, in my opinion, the case of a celebrated Italian author; to whom the Italians, from the admiration they have of him, have given the epithet of il divino; I mean Dante. Though I formerly knew Italian extremely well, I could never understand him; for which reason I had done with him, fully convinced that he was not worth the pains necessary to understand him. Милый друг, Надеюсь и верю, что ты теперь сделал уже такие успехи в итальянском языке, что легко можешь читать книги по-итальянски; разумеется, легкие. Но, право же, как на этом, так и на всяком другом языке самые легкие книги - обычно самые лучшие; ибо если язык какого-либо писателя темен и труден, то это означает, что писатель этот не умеет и ясно мыслить. Так, на мой взгляд, обстоит дело со знаменитым итальянским писателем, которого восхищенные им соотечественники прозвали il divino(113); я говорю о Данте. Хоть в былые времена я отлично знал итальянский, я никогда не мог понять этого автора. Поэтому я и перестал интересоваться им: я был убежден, что не стоит тратить столько усилий на то, чтобы в нем разобраться.
The good Italian authors are, in my mind, but few; I mean, authors of invention; for there are, undoubtedly, very good historians and excellent translators. The two poets worth your reading, and, I was going to say, the only two, are Tasso and Ariosto. Tasso's 'Gierusalemme Liberata' is altogether unquestionably a fine poem, though--it has some low, and many false thoughts in it: and Boileau very justly makes it the mark of a bad taste, to compare 'le Clinquant Tasse a l' Or de Virgile'. The image, with which he adorns the introduction of his epic poem, is low and disgusting; it is that of a froward, sick, puking child, who is deceived into a dose of necessary physic by 'du bon-bon'. These verses are these: Хороших итальянских писателей, по-моему, совсем немного. Я говорю об авторах поэтических произведений, ибо в Италии есть очень хорошие историки и превосходные переводчики. Два поэта, которых тебе стоит прочесть - чуть было не сказал, единственные два - это Тассо и Ариосто. "Gierusalemme Liberata"(114) Тассо в общем-то несомненно прелестная поэма, несмотря на то что в ней есть кое-какие низменные мысли, а немало и просто неверных, и Буало правильно считает, что только люди с дурным вкусом могут сравнивать le clinquant du Tasse a l'or de Virgile(115). Образ, которым украшено вступление к его эпической поэме, низок и отвратителен - это образ капризного больного ребенка, которого тошнит, который обманут тем, что в лакомство ему подложили лекарство. Вот эти строки:
"Cosi all'egro fanciul porgiamo aspersi Di soavi licor gli orli del vaso: Succhi amari ingannato intanto ei beve, E dall' inganno suo vita riceve." Cosi all'egro fanciul porgiamo aspersi Di soavi licor gli orii del vaso: Succhi amari ingannato intanto ei beve, E dall'inganno suo vita riceve.(116)
However, the poem, with all its faults about it, may justly be called a fine one. Однако, каковы бы ни были ее недостатки, поэму эту по справедливости можно назвать прелестной.
If fancy, imagination, invention, description, etc., constitute a poet, Ariosto is, unquestionably, a great one. His "Orlando," it is true, is a medley of lies and truths--sacred and profane--wars, loves, enchantments, giants, madheroes, and adventurous damsels, but then, he gives it you very fairly for what it is, and does not pretend to put it upon you for the true 'epopee', or epic poem. He says: Если только фантазии, воображения, выдумки, уменья описывать и т. п. достаточно, чтобы называться поэтом, Ариосто, разумеется - великий поэт. Его "Роланд" - это, правда, смесь истины и вымысла, христианства и язычества, тут и битвы, и любовные похождения, тут чары и великаны, безумные герои и отважные девы - но он очень просто показывает все таким, как оно есть, и не пытается выдать все это за настоящую эпопею или эпическую поэму. Он говорит:
"Le Donne, i Cavalier, l'arme, gli amori Le cortesie, l'audaci imprese, io canto." Le Donne, i Cavalier, l'arme, gli amori Le cortesie, l'audaci imprese, io canto.(117)
The connections of his stories are admirable, his reflections just, his sneers and ironies incomparable, and his painting excellent. When Angelica, after having wandered over half the world alone with Orlando, pretends, notwithstanding, Он восхитительно умеет связать воедино отдельные эпизоды; рассуждает он верно, неподражаемо иронизирует и потешается над своими героями и превосходно умеет все описать. Когда Анджелика, после того как она уже объездила полсвета с Роландом, тем не менее утверждает:
"--- ch'el fior virginal cosi avea salvo, Come selo porto dal matern' alvo." . .. ch'el fior virginal cosi avea salvo Come selo porto dal matern'alvo(118)
The author adds, very gravely,-- автор очень серьезно добавляет:
"Forse era ver, ma non pero credibile A chi del senso suo fosse Signore." Forse era ver, ma non pero credibile A chi del senso suo fosse Signore.(119)
Astolpho's being carried to the moon by St. John, in order to look for Orlando's lost wits, at the end of the 34th book, and the many lost things that he finds there, is a most happy extravagancy, and contains, at the same time, a great deal of sense. I would advise you to read this poem with attention. It is, also, the source of half the tales, novels, and plays, that have been written since. История того, как апостол Иоанн уносит Астольфо на луну, для того, чтобы тот поискал там потерянный Роландом разум, в конце 34-й песни, и о том, как он находит там множество разных потерянных вещей - удачнейшая нелепица, которая, однако, содержит в себе немало смысла. Я советовал бы тебе внимательно прочесть эту поэму. К тому же, не меньше половины всех рассказов, романов и пьес, написанных впоследствии, почерпнуты оттуда.
The 'Pastor Fido' of Guarini is so celebrated, that you should read it; but in reading it, you will judge of the great propriety of the characters. A parcel of shepherds and shepherdesses, with the TRUE PASTORAL' SIMPLICITY, talk metaphysics, epigrams, 'concetti', and quibbles, by the hour to each other. "Pastor fido"(120) Гуарини - настолько знаменитая вещь, что тебе следует прочесть ее. Но когда ты будешь читать, ты сам увидишь, насколько сообразны с действительностью изображенные там персонажи. Пастухи и пастушки часами, с поистине идиллическим простодушием, ведут между собой философские разговоры, пересыпая свою речь эпиграммами, concetti и каламбурами.
The Aminto del Tasso, is much more what it is intended to be, a pastoral: the shepherds, indeed, have their 'concetti' and their antitheses; but are not quite so sublime and abstracted as those in Pastor Fido. I think that you will like it much the best of the two. "Аминта" Тассо гораздо более соответствует тому жанру, в котором она была задумана - обыкновенной пасторали. Здесь, правда, пастушки тоже употребляют в разговоре различные concetti(121) и антитезы, но сами они отнюдь не столь возвышенны и отвлеченны, как персонажи в "Pastor fido". Мне думается, что из этих двух пасторалей вторая тебе понравится больше.
Petrarca is, in my mind, a sing-song, love-sick poet; much admired, however, by the Italians: but an Italian who should think no better of him than I do, would certainly say that he deserved his 'Laura' better than his 'Lauro'; and that wretched quibble would be reckoned an excellent piece of Italian wit. Петрарка, на мой взгляд, однообразный, томимый любовью поэт, которым, однако, в Италии не перестают восхищаться. Вместе с тем, какой-нибудь итальянец, ставящий этого поэта не выше, чем я, вероятно, сказал бы, что стихами своими он скорее заслужил право на Лауру, а отнюдь не на лавры, и этот жалкий каламбур был бы сочтен за великолепный образец итальянского остроумия.
The Italian prose-writers (of invention I mean) which I would recommend to your acquaintance, are Machiavello and Boccacio; the former, for the established reputation which he has acquired, of a consummate politician (whatever my own private sentiments may be of either his politics or his morality): the latter, for his great invention, and for his natural and agreeable manner of telling his stories. Из итальянских прозаиков (речь здесь, разумеется, не идет о прозе ученой) я рекомендовал бы твоему вниманию Макьявелли и Боккаччо; у первого из них сложилась репутация законченного политика; я не стану сейчас пускаться в разговоры о том, как сам отношусь к его нравственным понятиям и политическим взглядам, у второго же - богатое воображение и талант рассказчика, умеющего говорить увлекательно и непринужденно.
Guicciardini, Bentivoglio, Davila, etc., are excellent historians, and deserved being read with attention. The nature of history checks, a little, the flights of Italian imaginations; which, in works of invention, are very high indeed. Translations curb them still more: and their translations of the classics are incomparable; particularly the first ten, translated in the time of Leo the Tenth, and inscribed to him, under the title of Collana. That original Collana has been lengthened since; and if I mistake not, consist now of one hundred and ten volumes. Гвиччардини, Бентивольо, Давила и т. п. - превосходные историки и заслуживают самого внимательного чтения. Сама природа истории несколько сдерживает полет итальянской фантазии, уносящий нас очень высоко в новеллах и романах. Полет этот еще более обуздан в переводах, а итальянские переводы классиков выше всяких похвал, в особенности же первые десять переводов, сделанные при папе Льве X, посвященные ему и объединенные под общим названием collana(122). Эта первоначальная соllana была потом продолжена и, если не ошибаюсь, насчитывает сейчас сто десять томов.
From what I have said, you will easily guess that I meant to put you upon your guard; and not let your fancy be dazzled and your taste corrupted by the concetti, the quaintnesses, and false thoughts, which are too much the characteristics of the Italian and Spanish authors. I think you are in no great danger, as your taste has been formed upon the best ancient models, the Greek and Latin authors of the best ages, who indulge themselves in none of the puerilities I have hinted at. I think I may say, with truth; that true wit, sound taste, and good sense, are now, as it were, engrossed by France and England. Your old acquaintances, the Germans, I fear, are a little below them; and your new acquaintances, the Italians, are a great deal too much above them. The former, I doubt, crawl a little; the latter, I am sure, very often fly out of sight. Ты теперь поймешь, что мне хочется предостеречь тебя и не допустить, чтобы воображение твое было ослеплено, а вкус испорчен всеми concetti, чудачествами и вздорными мыслями, которым сверх меры привержены итальянские и испанские авторы. По-моему, тебе это не очень грозит, ибо вкус твой выработался на лучших классических образцах - на греческих и латинских писателях периода расцвета - а те никогда не пускаются на подобные ребячества. Мне думается, я могу с полным основанием сказать, что настоящее остроумие, хороший вкус и здравый смысл сейчас составляют достояние только Франции и Англии. Боюсь, что твоим старым знакомым - немцам не хватает того и другого, новые же твои знакомые - итальянцы, напротив, заходят чересчур далеко. Первые, должно быть, привыкли ползать, вторые же, воспарив к небу, попросту скрываются из глаз.
I recommended to you a good many years ago, and I believe you then read, La maniere de bien penser dans les ouvrages d'esprit par le Pere Bouhours; and I think it is very well worth your reading again, now that you can judge of it better. I do not know any book that contributes more to form a true taste; and you find there, into the bargain, the most celebrated passages, both of the ancients and the moderns, which refresh your memory with what you have formerly read in them separately. It is followed by a book much of the same size, by the same author, entitled, 'Suite des Pensees ingenieuses'. Я очень давно уже советовал тебе прочесть "La maniere de bien penser dans les ouvrages d esprit"(123) отца Буура, и ты, верно, тогда еще прочел эту книгу; сейчас тебе неплохо было бы ее перечесть, ты сможешь оценить ее лучше. Я не знаю другой книги, которая так помогла бы выработать настоящий вкус; к тому же, в ней ты найдешь самые знаменитые отрывки как древних, так и современных авторов; книга эта освежит в твоей памяти все, что ты прежде читал у каждого из них в отдельности. У нее есть продолжение, почти того же объема и написанное тем же автором, - "Suite des pensees ingenieuses"(124).
To do justice to the best English and French authors, they have not given into that false taste; they allow no thoughts to be good, that are not just and founded upon truth. The age of Lewis XIV. was very like the Augustan; Boileau, Moliere, La Fontaine, Racine, etc., established the true, and exposed the false taste. The reign of King Charles II. (meritorious in no other respect) banished false taste out of England, and proscribed puns, quibbles, acrostics, etc. Since that, false wit has renewed its attacks, and endeavored to recover its lost empire, both in England and France; but without success; though, I must say, with more success in France than in England. Addison, Pope, and Swift, have vigorously defended the rights of good sense, which is more than can be said of their contemporary French authors, who have of late had a great tendency to 'le faux brillant', 'le raffinement, et l'entortillement'. And Lord Roscommon would be more in the right now, than he was then, in saying, that, Надо отдать должное лучшим английским и французским писателям, они не поддались этому вкусу ко лжи: они не позволяют себе утверждать мысли неверные, те, в основе которых не лежит истина. Век Людовика XIV очень походил на век Августа: Буало, Лафонтен, Расин и т. п. утвердили хороший вкус и доказали несообразность дурного. В царствование Карла II (ни в каком другом отношении не примечательное) дурной вкус был изгнан из Англии, а всякого рода игра слов, каламбуры, акростихи и т. п. были запрещены. С тех пор мнимое остроумие возобновило свои набеги и пыталось вернуть потерянные владения, как в Англии, так и во Франции, но безуспешно, хотя все же надо сказать, что во Франции с большим успехом, нежели в Англии, Аддисон, Поп и Свифт рьяно защищали права здравого смысла, чего нельзя сказать об их современниках во Франции, у которых последнее время преобладает стремление к le faux brillant, le raffinement, et I'entortillement(125). И слова лорда Роскоммона:
"The English bullion of one sterling line, Drawn to French wire, would through whole pages shine." Свой золотой английский растяните - Французской выйдут проволоки нити. - с большим правом можно было бы отнести к нашему времени, чем к прежнему.
Lose no time, my dear child, I conjure you, in forming your taste, your manners, your mind, your everything; you have but two years' time to do it in; for whatever you are, to a certain degree, at twenty, you will be, more or less, all the rest of your life. May it be a long and happy one. Adieu. Умоляю тебя, дорогой мой, не теряй времени и поскорее выработай в себе вкус, манеры, сформируй свой ум и вообще все свое; у тебя на это остается только два года, ибо если ты в той или иной степени сделаешься кем-то к двадцати годам, ты останешься более или менее тем же и всю свою жизнь. Да будет она у тебя долгой и счастливой! Прощай.

Letter 47

English Русский
LONDON, February 22, O. S. 1750 Лондон, 22 февраля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: If the Italian of your letter to Lady Chesterfield was all your own, I am very well satisfied with the progress which you have made in that language in so short a time; according to that gradation, you will, in a very little time more, be master of it. Except at the French Ambassador's, I believe you hear only Italian spoke; for the Italians speak very little French, and that little generally very ill. The French are even with them, and generally speak Italian as ill; for I never knew a Frenchman in my life who could pronounce the Italian ce, ci, or ge, gi. Your desire of pleasing the Roman ladies will of course give you not only the desire, but the means of speaking to them elegantly in their own language. The Princess Borghese, I am told, speaks French both ill and unwillingly; and therefore you should make a merit to her of your application to her language. She is, by a kind of prescription (longer than she would probably wish), at the head of the 'beau monde' at Rome; and can, consequently, establish or destroy a young fellow's fashionable character. If she declares him 'amabile e leggiadro', others will think him so, or at least those who do not will not dare to say so. There are in every great town some such women, whose rank, beauty, and fortune have conspired to place them at the head of the fashion. They have generally been gallant, but within certain decent bounds. Their gallantries have taught, both them and their admirers, good-breeding; without which they could keep up no dignity, but would be vilified by those very gallantries which put them in vogue. It is with these women, as with ministers and favorites at court; they decide upon fashion and characters, as these do of fortunes and preferments. Pay particular court, therefore, wherever you are, to these female sovereigns of the 'beau monde'; their recommendation is a passport through all the realms of politeness. But then, remember that they require minute officious attentions. You should, if possible, guess at and anticipate all their little fancies and inclinations; make yourself familiarly and domestically useful to them, by offering yourself for all their little commissions, and assisting in doing the honors of their houses, and entering with seeming unction into all their little grievances, bustles, and views; for they are always busy. If you are once 'ben ficcato' at the Palazzo Borghese, you twill soon be in fashion at Rome; and being in fashion will soon fashion you; for that is what you must now think of very seriously. Милый друг, Если это ты сам писал по-итальянски письмо, адресованное леди Честерфилд, то я очень радуюсь успехам, которые ты за такое короткое время сделал в этом языке; это означает, что ты очень скоро овладеешь им в совершенстве. Должно быть, если не считать французского посольства, тебе везде приходится слышать только итальянскую речь, итальянцы ведь очень редко говорят по-французски и, как правило, из рук вон плохо. Французы платят им тою же монетой и сами говорят по-итальянски не лучше; за всю жизнь я не встречал ни одного француза, который бы мог правильно произнести итальянское се ci или ge gi. Твое желание понравиться римским дамам не только побуждает тебя, но и дает возможность красиво говорить с ними на их собственном языке. Мне рассказывали, что принцесса Боргезе говорит по-французски плохо и неохотно, и поэтому твои старания овладеть ее родным языком будут знаком уважения к ней. По своего рода праву давности (более давнему, чем, может быть, хотелось бы ей самой) она стоит во главе римского beau monde(126) и, следовательно, может создать или разрушить репутацию молодого человека в свете. Если она скажет о нем, что он amabile e leggiadro(127), другие будут думать, что он и на самом деле такой, а те, кто с этим не согласятся, во всяком случае не осмелятся высказать свое мнение вслух. В каждом большом городе есть несколько таких дам - их положение, состояние и красота соединили свои усилия, чтобы обеспечить за ними главенство в свете. Им обычно случалось заводить любовные интриги, но при этом они никогда не переступали границ пристойного. Интриги эти учат как их самих, так и их поклонников хорошим манерам; если бы у них не было хороших манер, они никак не смогли бы соблюсти свое достоинство и те же самые любовные связи, которые создают вокруг них некий ореол, неминуемо их бы унизили. Именно эти женщины решают вопрос о репутации человека и его месте в свете, точно так же, как министры и фавориты двора решают вопрос о его положении и повышении в чине. Поэтому, где бы ты ни находился, будь особенно любезен с теми, кому подвластен весь beau monde; их рекомендация - это паспорт, с которым ты можешь проникнуть во все сферы высшего света. Только помни, они требуют к себе неотступного и пристального внимания. Насколько это возможно, ты должен угадать и предвосхитить все их маленькие прихоти и причуды; суметь сделаться им полезным в их повседневной домашней жизни, быть готовым исполнять их мелкие поручения, выказывать знаки уважения их семьям и с видимым участием разделять все их мелкие огорчения, заботы и взгляды; они ведь всегда чем-то бывают заняты. Стоит тебе только раз быть ben ficcato(128) в палаццо Боргезе - и тебя скоро будут знать в высших кругах Рима; вращаясь в этих кругах, ты живо отшлифуешь себя, а это как раз то, о чем тебе следует сейчас очень серьезно подумать.
I am sorry that there is no good dancing-master at Rome, to form your exterior air and carriage; which, I doubt, are not yet the genteelest in the world. But you may, and I hope you will, in the meantime, observe the air and carriage of those who are reckoned to have the best, and form your own upon them. Ease, gracefulness, and dignity, compose the air and address of a man of fashion; which is as unlike the affected attitudes and motions of a 'petit maitre', as it is to the awkward, negligent, clumsy, and slouching manner of a booby. Жаль, что в Риме нет хорошего учителя танцев, с которым ты бы мог заняться и выправить свою осанку и манеры; боюсь, что в этом смысле тебе еще надо много над собой поработать. Но тем временем ты можешь наблюдать - и я надеюсь, что ты это сделаешь - людей, которые обращают на себя внимание наружностью своей и осанкой, и брать с них пример. Непринужденность, приветливость и достоинство - вот, что определяет внешность и манеры светского человека, и все это столь же непохоже на жеманные позы и движения какого-нибудь petit maitre(129), как и повадки неуклюжего, мешковатого и неповоротливого олуха.
I am extremely pleased with the account Mr. Harte has given me of the allotment of your time at Rome. Those five hours every morning, which you employ in serious studies with Mr. Harte, are laid out with great interest, and will make you rich all the rest of your life. I do not look upon the subsequent morning hours, which you pass with your Ciceroni, to be ill-disposed of; there is a kind of connection between them; and your evening diversions in good company are, in their way, as useful and necessary. This is the way for you to have both weight and lustre in the world; and this is the object which I always had in view in your education. Я очень обрадован всем, что мне пишет м-р Харт о том, как ты проводишь время в Риме. Те пять часов, которые ты каждое утро посвящаешь серьезным занятиям с м-ром Хартом, положены в рост под большие проценты и принесут тебе такое богатство, которого хватит на всю твою жизнь. Следующими за этим часами, которые ты проводишь со своим cicerone, ты, по-моему, тоже распорядился неплохо: одно в какой-то степени связано с другим, вечерние же твои развлечения в хорошем обществе и полезны, и необходимы. Распределив так свое время, ты приобретешь в свете и вес, и блеск, а воспитывая тебя, я к этому и стремлюсь.
Adieu, my friend! go on and prosper. Прощай, друг мой! Желаю тебе успеха.
Mr. Grevenkop has just received Mr. Harte's letter of the 19th N. S. М-р Гревенкоп только что получил письмо м-ра Харта от 19 н. ст.

Letter 48

English Русский
LONDON, April 26, O. S. 1750. Лондон, 26 апреля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: As your journey to Paris approaches, and as that period will, one way or another, be of infinite consequence to you, my letters will henceforward be principally calculated for that meridian. You will be left there to your own discretion, instead of Mr. Harte's, and you will allow me, I am sure, to distrust a little the discretion of eighteen. You will find in the Academy a number of young fellows much less discreet than yourself. These will all be your acquaintances; but look about you first, and inquire into their respective characters, before you form any connections among them; and, 'caeteris paribus', single out those of the most considerable rank and family. Show them a distinguishing attention; by which means you will get into their respective houses, and keep the best company. All those French young fellows are excessively 'etourdis'; be upon your guard against scrapes and quarrels; have no corporal pleasantries with them, no 'jeux de mains', no 'coups de chambriere', which frequently bring on quarrels. Be as lively as they, if you please, but at the same time be a little wiser than they. As to letters, you will find most of them ignorant; do not reproach them with that ignorance, nor make them feel your superiority. It is not their faults, they are all bred up for the army; but, on the other, hand, do not allow their ignorance and idleness to break in upon those morning hours which you may be able to allot to your serious, studies. No breakfastings with them, which consume a great deal of time; but tell them (not magisterially and sententiously) that you will read two or three hours in the morning, and that for the rest of the day you are very much at their service. Though, by the way, I hope you will keep wiser company in the evenings. Милый друг, Близок день, когда ты поедешь в Париж; поездка эта в том или другом отношении, но непременно будет иметь огромные последствия для тебя, и поэтому в письмах своих я впредь всегда буду иметь в виду этот новый меридиан. Там подле тебя не будет уже м-ра Харта и ты во всем должен будешь руководствоваться собственным благоразумием, а я позволю себе все же немного усомниться в благоразумии восемнадцатилетнего юноши. В Академии ты повстречаешь множество молодых людей, которые будут еще менее благоразумны, чем ты. Со всеми из них тебе придется познакомиться, но сначала хорошенько оглядись и узнай, что это за люди, а потом уже сближайся с ними и caeteris paribus(130) останови свой выбор на лицах более высокого положения и знатных. Окажи им особое внимание - тогда ты будешь принят в их домах и сможешь бывать в самом лучшем обществе. Все эти юные французы до чрезвычайности etourdis(131): будь осторожен, избегай всякого рода столкновений и ссор; даже шутя, не позволяй себе никаких фамильярных жестов; воздержись от jeux de main(132) и coups de chambriere(133) - то и другое нередко приводит к ссорам. Будь, пожалуйста, таким же веселым, как и они, но, вместе с тем, будь и немного поумней. Ты убедишься, что в отношении изящной литературы большинство из них - сущие невежды; не попрекай их этим невежеством и не давай им почувствовать свое превосходство над ними; они нисколько не виноваты в том, что воспитаны для военной службы. Но, вместе с тем, не позволяй этим невежественным и праздным людям посягать на утренние твои часы, которые ты, может быть, сумеешь посвятить серьезным занятиям. Никаких завтраков вместе с ними - это отнимает очень много времени, лучше скажи им (только отнюдь не назидательным менторским тоном), что утром ты собираешься часа два-три почитать, а все остальное время ты к их услугам. Между прочим, я все же надеюсь, что и вечера свои ты будешь проводить среди людей более умных.
I must insist upon your never going to what is called the English coffee- house at Paris, which is the resort of all the scrub English, and also of the fugitive and attainted Scotch and Irish; party quarrels and drunken squabbles are very frequent there; and I do not know a more degrading place in all Paris. Coffee-houses and taverns are by no means creditable at Paris. Be cautiously upon your guard against the infinite number of fine-dressed and fine-spoken 'chevaliers d'industrie' and 'avanturiers' which swarm at Paris: and keep everybody civilly at arm's length, of whose real character or rank you are not previously informed. Monsieur le Comte or Monsieur le Chevalier, in a handsome laced coat, 'et tres bien mis', accosts you at the play, or some other public place; he conceives at first sight an infinite regard for you: he sees that you are a stranger of the first distinction; he offers you his services, and wishes nothing more ardently than to contribute, as far as may be in his little power, to procure you 'les agremens de Paris'. He is acquainted with some ladies of condition, 'qui prefrent une petite societe agreable, et des petits soupers aimables d'honnetes gens, au tumulte et a la dissipation de Paris'; and he will with the greatest pleasure imaginable have the honor of introducing you to those ladies of quality. Well, if you were to accept of this kind offer, and go with him, you would find 'au troisieme; a handsome, painted and p----d strumpet, in a tarnished silver or gold second-hand robe, playing a sham party at cards for livres, with three or four sharpers well dressed enough, and dignified by the titles of Marquis, Comte, and Chevalier. The lady receives you in the most polite and gracious manner, and with all those 'complimens de routine' which every French woman has equally. Though she loves retirement, and shuns 'le grande monde', yet she confesses herself obliged to the Marquis for having procured her so inestimable, so accomplished an acquaintance as yourself; but her concern is how to amuse you: for she never suffers play at her house for above a livre; if you can amuse yourself with that low play till supper, 'a la bonne heure'. Accordingly you sit down to that little play, at which the good company takes care that you shall win fifteen or sixteen livres, which gives them an opportunity of celebrating both your good luck and your good play. Supper comes up, and a good one it is, upon the strength of your being able to pay for it. 'La Marquise en fait les honneurs au mieux, talks sentiments, 'moeurs et morale', interlarded with 'enjouement', and accompanied with some oblique ogles, which bid you not despair in time. After supper, pharaoh, lansquenet, or quinze, happen accidentally to be mentioned: the Marquise exclaims against it, and vows she will not suffer it, but is at last prevailed upon by being assured 'que ce ne sera que pour des riens'. Then the wished-for moment is come, the operation begins: you are cheated, at best, of all the money in your pocket, and if you stay late, very probably robbed of your watch and snuff-box, possibly murdered for greater security. This I can assure you, is not an exaggerated, but a literal description of what happens every day to some raw and inexperienced stranger at Paris. Remember to receive all these civil gentlemen, who take such a fancy to you at first sight, very coldly, and take care always to be previously engaged, whatever party they propose to you. Настоятельным образом прошу тебя, никогда не показывайся в так называемой английской кофейне - это настоящий притон всех английских ничтожеств, равно как и преступников, бежавших от ирландского и шотландского суда; там нередки скандалы и пьяные ссоры; словом, я не знаю более отвратительного места во всем Париже. Да и вообще кофейни и таверны не делают чести этому городу. Всячески остерегайся великого множества разодетых и изысканных в речах chevaliers d'industrie(134) и aventuriers((135), которыми кишмя кишит Париж, и старайся никого не обижать и держаться подальше от людей, положение и репутация которых тебе неизвестны. Какой-нибудь "граф" или "шевалье" в красивом, обшитом галуном кафтане et tres bien mis(136) подходит к тебе где-нибудь в театре или в другом общественном месте; он, видите ли, с первого взгляда почувствовал к тебе безмерное расположение, он понимает, что ты очень знатный иностранец, и предлагает тебе свои услуги и горит желанием, насколько это будет в его скромных возможностях, помочь тебе вкусить les agrements de Paris(137). Он знаком с некими знатными дамами, qui preferent une petite societe agreable, et des petits soupers aimables d'honnetes gens, au tumulte et a la dissipation de Paris(138). Он получит величайшее удовольствие, если будет иметь честь представить тебя этим высокопоставленным дамам. Допустим, что ты согласился принять его любезное предложение и отправился с ним - ты найдешь au troisieme(139) красивую, раскрашенную и расфуфыренную проститутку в затканном золотом или серебром выцветшем поношенном платье, делающую вид, что играет в карты на ливры с тремя или четырьмя довольно хорошо одетыми шулерами, которых она величает маркизом, графом и шевалье. Дама эта встречает тебя очень вежливо и приветливо со всеми compliments de routine(140), без которых вообще ни одна француженка не может обойтись. Хоть она и любит уединенную жизнь и старательно избегает le grand monde(141), она все же премного обязана господину маркизу за то, что он познакомил ее с таким выдающимся и замечательным человеком, как ты, только она не знает, чем лучше развлечь тебя: у нее дома ведь принято играть не выше, чем по одному ливру; если ты можешь заинтересоваться игрой по такой ничтожной ставке в ожидании ужина, то a la bonne heure(142). Итак, ты садишься за эту игру по самой маленькой, причем вся эта милая компания старается дать тебе выиграть ливров пятнадцать-шестнадцать, и по этому случаю все поздравляют тебя с удачей и расточают похвалы твоему уменью играть. Подают ужин, и хороший - в расчете на то, что ты за него заплатишь. La marquise en fait les honneurs au mieux(143), ведет разговор о высоких чувствах, о moeurs, et morale(144), перемежая его с enjouement(145) и украдкой строит тебе глазки, намекая, что тебе не надо терять надежду. После ужина заходит разговор об игре в фараон, в ландскнехт или квинтич: шевалье предлагает полчасика поиграть в какую-нибудь из этих игр; маркиза горячо возражает и клянется, что не потерпит этого у себя в доме, но в конце концов соглашается, после того как ее уверяют, que ce ne sera que pour des riens(146). Тогда-то и настает долгожданная минута, и все начинается: в лучшем случае, ты проигрываешь шулерам все свои деньги, если же ты засидишься за полночь, у тебя еще могут отнять часы или табакерку, а для пущей надежности и убить тебя. Могу тебя уверить, что здесь нет ни малейшего преувеличения, я только в точности рассказал тебе то, что каждый день происходит с неопытными юнцами, прибывающими в Париж. Помни, что всех этих любезных господ, которые с первого взгляда проникаются к тебе такой симпатией, ты должен встречать очень холодно и, куда бы они ни стали приглашать тебя, уметь отказать им, сославшись на то, что вечер у тебя уже занят.
You may happen sometimes, in very great and good companies, to meet with some dexterous gentlemen, who may be very desirous, and also very sure, to win your money, if they can but engage you to play with them. Therefore lay it down as an invariable rule never to play with men, but only with women of fashion, at low play, or with women and men mixed. But, at the same time, whenever you are asked to play deeper than you would, do not refuse it gravely and sententiously, alleging the folly of staking what would be very inconvenient to one to lose, against what one does not want to win; but parry those invitations ludicrously, 'et en badinant'. Say that, if you were sure to lose, you might possibly play, but that as you may as well win, you dread 'l'embarras des richesses', ever since you have seen what an encumbrance they were to poor Harlequin, and that, therefore, you are determined never to venture the winning above two louis a-day; this sort of light trifling way of declining invitations to vice and folly, is more becoming your age, and at the same time more effectual, than grave philosophical refusals. Может статься, что где-нибудь в многолюдном и хорошем обществе ты повстречаешь ловкача, которому захочется обыграть тебя в карты и который уверен, что ему это удастся, если ты только согласишься стать его партнером. Поэтому положи себе за правило и неукоснительно этому правилу следуй: никогда не играть в мужской компании, а только со светскими дамами, и притом по низкой ставке, или же в обществе, где будут и мужчины, и дамы. Вместе с тем, если тебе предложат играть по более крупной ставке, нежели ты привык, не отказывайся от этого с серьезным и нравоучительным видом, не говори, что было бы безумием рисковать столь значительной для тебя суммой, сумей отказаться от этих приглашений весело и en badinant(147). Скажи, что, может быть, и стал бы играть, если бы был уверен, что непременно проиграешь, но так как нельзя исключить возможности выигрыша, ты боишься l'embarras des richesses(148), с тех пор как видел, в сколь затруднительное положение был поставлен этим бедный Арлекин, и что ты, поэтому, твердо решил играть только так, чтобы за вечер никогда не выигрывать больше двух луидоров: юноше твоего возраста гораздо больше пристало, отказываясь от приглашений людей, пытающихся склонить его к пороку и сумасбродствам, не вступать с ними в серьезные философские споры, а просто превратить все в шутку; к тому же такой отказ всегда покажется более убедительным.
A young fellow who seems to have no will of his own, and who does everything that is asked of him, is called a very good-natured, but at the same time, is thought a very silly young fellow. Act wisely, upon solid principles, and from true motives, but keep them to yourself, and never talk sententiously. When you are invited to drink, say that you wish you could, but that so little makes you both drunk and sick, 'que le jeu me vaut pas la chandelle'. Про молодого человека, лишенного собственной воли и делающего все, что от него хотят, принято говорить, что он хороший парень, но вместе с тем все думают, что он просто набитый дурак. Действуй разумно, руководствуясь твердыми принципами и верными побуждениями, но храни и те, и другие в тайне и никогда не пускайся в нравоучения. Когда тебя уговаривают выпить, скажи, что рад был бы поддержать компанию, но что ты настолько быстро пьянеешь и чувствуешь себя потом плохо, que le jeu ne vaut pas la chandelle(149).
Pray show great attention, and make your court to Monsieur de la Gueriniere; he is well with Prince Charles and many people of the first distinction at Paris; his commendations will raise your character there, not to mention that his favor will be of use to you in the Academy itself. For the reasons which I mentioned to you in my last, I would have you be interne in the Academy for the first six months; but after that, I promise you that you shall have lodgings of your own 'dans un hotel garni', if in the meantime I hear well of you, and that you frequent, and are esteemed in the best French companies. You want nothing now, thank God, but exterior advantages, that last polish, that 'tournure du monde', and those graces, which are so necessary to adorn, and give efficacy to, the most solid merit. They are only to be acquired in the best companies, and better in the best French companies than in any other. You will not want opportunities, for I shall send you letters that will establish you in the most distinguished companies, not only of the beau monde, but of the beaux esprits, too. Dedicate, therefore, I beg of you, that whole year to your own advantage and final improvement, and do not be diverted from those objects by idle dissipations, low seduction, or bad example. After that year, do whatever you please; I will interfere no longer in your conduct; for I am sure both you and I shall be safe then. Adieu! Прошу тебя, окажи побольше внимания месье де ла Гериньеру и будь с ним полюбезнее: он на хорошем счету у принца Карла и у многих людей, принадлежащих к высшим кругам Парижа; его отзывы о тебе будут очень важны для твоей репутации в этом городе, не говоря уж о том, что его покровительство окажется полезным для тебя и в самой Академии. По причинам, которые я тебе уже излагал в моем последнем письме, мне хотелось бы, чтобы ты был interne(15)0 в Академии в течение первых шести месяцев, после чего, обещаю тебе, у тебя будет собственная квартира dans un hotel garni151 - если за это время я получу о тебе хорошие отзывы и ты будешь принят в лучших французских домах и сумеешь заслужить себе там уважение. Теперь тебе, слава богу, не нужно ничего, кроме привлекательной наружности, того завершающего все лоска, той tournure du monde(152) и тех манер, которые так необходимы, чтобы украсить человека и дать возможность всем его достоинствам проявиться. Приобрести это можно только в изысканном обществе, а самое лучшее французское общество для этого более всего подходит. Тебе не придется искать удобного случая: я пришлю тебе письма, которые введут тебя в самые высшие круги - не только beau monde(153), но также и beaux esprits(154). Поэтому прошу тебя, посвяти весь этот год самому важному для тебя делу - завершению своего воспитания, и не позволяй себе отвлекаться от этой цели, предаваясь праздному распутству, потакая низким соблазнам и следуя дурным примерам. Кончится этот год - и можешь делать все, что захочешь - в твою жизнь я больше вмешиваться не стану. Я уверен, что оба мы, и ты и я, сможем быть тогда за нее спокойны. Прощай.

Letter 49

English Русский
LONDON, April 30, O. S. 1750 Лондон, 30 апреля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: Mr. Harte, who in all his letters gives you some dash of panegyric, told me in his last a thing that pleases me extremely; which was that at Rome you had constantly preferred the established Italian assemblies to the English conventicles setup against them by dissenting English ladies. That shows sense, and that you know what you are sent abroad for. It is of much more consequence to know the 'mores multorem hominum' than the 'urbes'. Pray continue this judicious conduct wherever you go, especially at Paris, where, instead of thirty, you will find above three hundred English, herding together and conversing with no one French body. Милый друг, М-р Харт, который неустанно расточает тебе дифирамбы, в последнем своем письме сообщил очень приятную для меня вещь, а именно, что, живя в Риме, ты неизменно предпочитал порядочные итальянские ассамблеи сборищам котерий, сколоченных в пику им разными английскими леди. Это доказывает твой ум и понимание того, за чем тебя послали за границу. Намного важнее знать mores multorum hominum(155), нежели urbes(156). Пожалуйста, продолжай вести себя так же рассудительно везде, куда бы ты ни поехал, в особенности же в Париже, где, вместо тридцати, ты найдешь триста с лишним англичан, которые все время толкутся вместе и не общаются ни с одним французом.
The life of 'les Milords Anglois' is regularly, or, if you will, irregularly, this. As soon as they rise, which is very late, they breakfast together, to the utter loss of two good morning hours. Then they go by coachfuls to the Palais, the Invalides, and Notre-Dame; from thence to the English coffee-house, where they make up their tavern party for dinner. From dinner, where they drink quick, they adjourn in clusters to the play, where they crowd up the stage, dressed up in very fine clothes, very ill-made by a Scotch or Irish tailor. From the play to the tavern again, where they get very drunk, and where they either quarrel among themselves, or sally forth, commit some riot in the streets, and are taken up by the watch. Those who do not speak French before they go, are sure to learn none there. Their tender vows are addressed to their Irish laundress, unless by chance some itinerant Englishwoman, eloped from her husband, or her creditors, defrauds her of them. Thus they return home, more petulant, but not more informed, than when they left it; and show, as they think, their improvement by affectedly both speaking and dressing in broken French:-- Жизненный распорядок этих английских милордов, или, если угодно, беспорядок, следующий: встав очень поздно, они завтракают все вместе, безвозвратно теряя за этим занятием добрых два утренних часа. Затем они отправляются в битком набитых каретах во дворец, в Дом инвалидов, в Нотр-Дам; оттуда - в английскую кофейню, где они опять-таки все вместе собираются на обед. После обеда, который не обходится без обильных возлияний, они обычно целой компанией едут в театр, где забираются на сцену, одетые в очень дорогие костюмы, очень плохо сшитые какими-нибудь шотландскими или ирландскими портными. После спектакля они снова спешат в таверну; там они изрядно напиваются и, либо еще в стенах ее ссорятся между собой, либо, выйдя все вместе на улицу, устраивают свалку, после чего их забирает стража. Те из этих молодых людей, которые не умеют говорить по-французски до приезда в Париж, так ничему и не научаются. В любви они объясняются своей ирландской прачке, пока их не переманивает какая-нибудь странствующая англичанка, сбежавшая от мужа или от кредиторов. Так вот они и возвращаются домой, еще более вздорными, чем были, но нисколько не обогатив своих знаний, и стараются выказать свое превосходство тем, что говорят на плохом французском языке и в одежде своей убого подражают французам.
"Hunc to Romane caveito." ...hunc tu, Romane, caveto(157).
Connect yourself, while you are in France, entirely with the French; improve yourself with the old, divert yourself with the young; conform cheerfully to their customs, even to their little follies, but not to their vices. Do not, however, remonstrate or preach against them, for remonstrances do not suit with your age. In French companies in general you will not find much learning, therefore take care not to brandish yours in their faces. People hate those who make them feel their own inferiority. Conceal all your learning carefully, and reserve it for the company of les Gens d'Eglise, or les Gens de Robe; and even then let them rather extort it from you, than find you over-willing to draw it. Your are then thought, from that seeming unwillingness, to have still more knowledge than it may be you really have, and with the additional merit of modesty into the bargain. Живя во Франции, общайся исключительно с французами; учись у стариков, развлекайся с молодыми; сумей безропотно приспособить себя к их обычаям, даже к их маленьким причудам, но только не вздумай усваивать их пороки. Вместе с тем, не протестуй против них и не читай нравоучений, ибо твоему возрасту все это не пристало. Вообще-то говоря, в обществе французов большой учености ты не встретишь - поэтому не старайся козырять перед ними своей. Люди ненавидят тех, кто дает им почувствовать их собственную неполноценность. Тщательно скрывай свои знания и прибереги их для встреч с les gens d'eglise(158), или les gens de robe(159); но и тогда пусть лучше те и другие по собственному почину станут вытягивать эти знания из тебя, нежели увидят, что ты чересчур ретиво стремишься их выказать. Когда люди видят, что ты нисколько не стремишься блеснуть своей ученостью, им начинает казаться, что у тебя ее может быть еще больше, чем на самом деле, и вдобавок воздают должное твоей скромности.
A man who talks of, or even hints at, his 'bonnes fortunes', is seldom believed, or, if believed, much blamed; whereas a man who conceals with care is often supposed to have more than he has, and his reputation of discretion gets him others. It is just so with a man of learning; if he affects to show it, it is questioned, and he is reckoned only superficial; but if afterward it appears that he really has it, he is pronounced a pedant. Real merit of any kind, 'ubi est non potest diu celari'; it will be discovered, and nothing can depreciate it but a man's exhibiting it himself. It may not always be rewarded as it ought, but it will always be known. You will in general find the women of the beau monde at Paris more instructed than the men, who are bred up singly for the army, and thrown into it at twelve or thirteen years old; but then that sort of education, which makes them ignorant of books, gives them a great knowledge of the world, an easy address, and polite manners. Тому, кто говорит о своих bonnes fortunes(160) или хотя бы даже намекает на них, редко верят, а если и верят, то очень его за это осуждают. А относительно того, кто тщательно скрывает свои победы, часто думают, что у него их больше, чем есть на самом деле, репутация же человека скромного приносит ему еще новые. То же самое и с человеком ученым: если он выставляет свою ученость напоказ, она начинает вызывать сомнения и его считают просто верхоглядом, если же потом обнаруживается, что у него и в самом деле есть знания, его почитают педантом. Подлинное достоинство, какого бы рода оно ни было, ubi est non potest diu celari(161); оно непременно обнаружится, и ничем нельзя его так умалить, как начав им кичиться. Может быть, оно не всегда будет вознаграждено, но узнать о нем всегда узнают. Женщины парижского beau monde более образованны, чем мужчины: мужчин готовят только для военной службы, и они попадают туда уже в возрасте двенадцати-тринадцати лет, однако такого рода воспитание, хоть они и не читают никаких книг, дает им отличное знание света, непринужденность в обращении и хорошие манеры.
Fashion is more tyrannical at Paris than in any other place in the world; it governs even more absolutely than their king, which is saying a great deal. The least revolt against it is punished by proscription. You must observe, and conform to all the 'minutiae' of it, if you will be in fashion there yourself; and if you are not in fashion, you are nobody. Get, therefore, at all events, into the company of those men and women 'qui donnent le ton'; and though at first you should be admitted upon that shining theatre only as a 'persona muta', persist, persevere, and you will soon have a part given you. Нигде в мире мода не тиранит людей так, как в Париже; ее власть там еще более неограниченна, чем власть короля, а это кое-что значит. За малейшее несогласие с ней человек наказуется изгнанием. Тебе надлежит следовать ей и сообразоваться со всеми ее minuties(162), если ты хочешь сам войти в моду, а если ты не будешь там в моде, ты вообще не будешь никем. Поэтому при всех обстоятельствах вступи в общество мужчин и женщин, qui donnent le toni(163) и хоть поначалу ты будешь допущен на эту залитую огнями сцену лишь в качестве persona muta(164), добивайся своего, упорству, - и ты вскоре получишь самостоятельную роль.
Take great care never to tell in one company what you see or hear in another, much less to divert the present company at the expense of the last; but let discretion and secrecy be known parts of your character. They will carry you much further, and much safer than more shining talents. Be upon your guard against quarrels at Paris; honor is extremely nice there, though the asserting of it is exceedingly penal. Therefore, 'point de mauvaises plaisanteries, point de jeux de main, et point de raillerie piquante'. Ни в коем случае не пересказывай в одной компании то, что видел или слышал в другой, и, тем паче, не думай развлекать одних, рассказывая о других что-либо смешное; пусть за тобой установится репутация человека сдержанного и не склонного к болтовне. Эти качества откроют перед тобой больше дорог и окажутся надежнее, чем иные более блистательные таланты. Остерегайся в Париже ссор; парижане чрезвычайно щепетильны в отношении чести, а тем, кто ее отстаивает, приходится жестоко платиться по закону. Поэтому point de mauvaises plaisanteries, point de jeux de main et point de raillerie piquante(165).
Paris is the place in the world where, if you please, you may the best unite the 'utile' and the 'dulce'. Even your pleasures will be your improvements, if you take them with the people of the place, and in high life. From what you have hitherto done everywhere else, I have just reason to believe, that you will do everything that you ought at Paris. Remember that it is your decisive moment; whatever you do there will be known to thousands here, and your character there, whatever it is, will get before you here. You will meet with it at London. May you and I both have reason to rejoice at that meeting! Adieu. Париж - это как раз такой город, где ты лучше всего на свете сможешь соединять, если захочешь, utile(166) и dulce(167). Даже сами удовольствия там могут многому тебя научить, если ты будешь предаваться им в обществе парижан, принадлежащих к высшему свету. Твое поведение во всех городах, где ты был, дает мне основание думать, что и в Париже ты будешь вести себя как следует. Помни, что эти месяцы имеют решающее значение для твоей жизни: обо всем, что бы ты ни стал делать, здесь узнают тысячи людей, и репутация твоя, какою бы она ни была, прибудет сюда раньше, чем ты сам. Ты встретишься с нею в Лондоне. Дай бог, чтобы у нас обоих были основания радоваться этой встрече! Прощай.

Letter 50

LONDON, June 5, O. S. 1750 Лондон, 5 июня ст. ст. 1730 г.
MY DEAR FRIEND: I have received your picture, which I have long waited for with impatience: I wanted to see your countenance from whence I am very apt, as I believe most people are, to form some general opinion of the mind. If the painter has taken you as well as he has done Mr. Harte (for his picture is by far the most like I ever saw in my life), I draw good conclusions from your countenance, which has both spirit and finesse in it. In bulk you are pretty well increased since I saw you; if your height has not increased in proportion, I desire that you will make haste to, complete it. Seriously, I believe that your exercises at Paris will make you shoot up to a good size; your legs, by all accounts, seem to promise it. Dancing excepted, the wholesome part is the best part of those academical exercises. 'Ils degraissent leur homme'. Милый друг, Получил твой портрет, которого долго и с нетерпением ждал; мне хотелось видеть твое лицо, ибо, подобно большинству людей, я могу, глядя на черты его, составить общее представление о душе. Если и в твоем портрете художник добился такого же сходства, какое есть в портрете м-ра Харта (а я в жизни моей не видел более удачного портрета), выводы, которые я сделаю, будут очень хорошими: в лице твоем есть и мужество, и finesse(168). С тех пор, как я тебя видел, ты очень раздался в плечах; если ты не стал еще выше ростом, то я очень хочу, чтобы ты поскорее восполнил этот пробел. Знаешь, я думаю, что те упражнения, которыми ты будешь заниматься в Париже, помогут тебе как следует развиться физически; ноги твои во всяком случае позволяют заключить, что это будет так. Если не считать танцев, упражнения, полезные для здоровья, которыми занимаются в Академии, всего ценнее. Упражнения эти degraissent leur homme(169).
'A propos' of exercises, I have prepared everything for your reception at Monsieur de la Gueriniere's, and your room, etc., will be ready at your arrival. I am sure you must be sensible how much better it will be for you to be interne in the Academy for the first six or seven months at least, than to be 'en hotel garni', at some distance from it, and obliged to go to it every morning, let the weather be what it will, not to mention the loss of time too; besides, by living and boarding in the Academy, you will make an acquaintance with half the young fellows of fashion at Paris; and in a very little while be looked upon as one of them in all French companies: an advantage that has never yet happened to any one Englishman that I have known. I am sure you do not suppose that the difference of the expense, which is but a trifle, has any weight with me in this resolution. You have the French language so perfectly, and you will acquire the French 'tournure' so soon, that I do not know anybody likely to pass their time so well at Paris as yourself. Our young countrymen have generally too little French, and too bad address, either to present themselves, or be well received in the best French companies; and, as a proof of it, there is no one instance of an Englishman's having ever been suspected of a gallantry with a French woman of condition, though every French woman of condition is more than suspected of having a gallantry. But they take up with the disgraceful and dangerous commerce of prostitutes, actresses, dancing-women, and that sort of trash; though, if they had common address, better achievements would be extremely easy. 'Un arrangement', which is in plain English a gallantry, is, at Paris, as necessary a part of a woman of fashion's establishment, as her house, stable, coach, etc. A young fellow must therefore be a very awkward one, to be reduced to, or of a very singular taste, to prefer drabs and danger to a commerce (in the course of the world not disgraceful) with a woman of health, education, and rank. A propos, об упражнениях, я приготовил все для того, чтобы месье де ла Гериньер мог тебя принять, и комната для тебя будет готова к твоему приезду. Уверен, что ты поймешь, насколько лучше для тебя быть interne(170) в Академии, во всяком случае, в течение первых шести-семи месяцев, чем жить все это время в hotel garni(171) где-нибудь далеко от нее и быть вынужденному ходить туда каждое утро во всякую погоду, не говоря уже о неизбежной при этом потере времени; к тому же, живя и находясь на пансионе в Академии, ты познакомишься с доброй половиной всех молодых парижан, принадлежащих к высшему свету, и вскоре во всех французских домах на тебя будут смотреть как на своего, а насколько я знаю, никто из англичан не пользовался таким преимуществом. Я уверен, что ты далек от того, чтобы приписать мое решение разнице в стоимости содержания, которая, кстати сказать, ничтожна. Ты настолько хорошо говоришь по-французски и ты так скоро приобретешь tournure(172) француза, что я просто не знаю, кто еще мог бы так хорошо провести время в Париже, как ты. Наши молодые люди в большинстве своем недостаточно знают французский и слишком плохо воспитаны для того, чтобы их могли принимать в самых лучших французских домах; вот почему еще не было ни одного случая, чтобы какого-нибудь англичанина заподозрили в любовной интриге с высокопоставленной француженкой, хотя нет такой знатной французской дамы, которую бы не было оснований заподозрить в любовных интригах. Вместо этого, они вступают в отвратительную и опасную связь с проститутками, актрисами, танцовщицами и тому подобными особами. А ведь, если бы только они умели держать себя в обществе, они очень легко могли бы добиться лучшего. Un arrangement, что у нас означает попросту связь - столь же необходимая принадлежность жизни знатной парижской дамы, как и ее дом, обеды, выезды и т. п. Поэтому надо быть человеком совсем нескладным или обладать очень уж странными вкусами, чтобы оказаться вынужденным или по собственной воле предпочесть потаскух и опасность - связи, отнюдь не считающейся постыдной в свете, с женщиной здоровой, воспитанной и высокопоставленной.
Nothing sinks a young man into low company, both of women and men, so surely as timidity and diffidence of himself. If he thinks that he shall not, he may depend upon it he will not please. But with proper endeavors to please, and a degree of persuasion that he shall, it is almost certain that he will. How many people does one meet with everywhere, who, with very moderate parts, and very little knowledge, push themselves pretty far, simply by being sanguine, enterprising, and persevering? They will take no denial from man or woman; difficulties do not discourage them; repulsed twice or thrice, they rally, they charge again, and nine times in ten prevail at last. The same means will much sooner, and, more certainly, attain the same ends, with your parts and knowledge. You have a fund to be sanguine upon, and good forces to rally. In business (talents supposed) nothing is more effectual or successful, than a good, though concealed opinion of one's self, a firm resolution, and an unwearied perseverance. None but madmen attempt impossibilities; and whatever is possible, is one way or another to be brought about. If one method fails, try another, and suit your methods to the characters you have to do with. Ничто так не роняет молодого человека и не толкает в дурную компанию, будь она мужская или женская, как робость и неверие в собственные силы. Если сам он думает, что не понравится даме, можно быть уверенным, что так оно и будет. Но стоит ему приложить надлежащие старания, чтобы понравиться и в известной степени проникнуться этой убежденностью самому, и он, вне всякого сомнения, добьется успеха. Мало разве каждый из нас встречает всюду людей, которые при очень скромных способностях и очень небольших знаниях достигают большого успеха исключительно благодаря своей уверенности в себе, предприимчивости и настойчивости! Они не потерпят никакого отказа, будь то от мужчины или от женщины; никакие трудности не смутят их; пусть их отвергнут дважды или даже трижды, они вновь собираются с силами и в конце концов в девяти случаях из десяти одерживают победу. Употребив те же средства, ты достигнешь той же цели, но только с твоими способностями и знаниями все произойдет гораздо скорее и с гораздо большими шансами на успех. У тебя есть основание верить в себя и есть силы, которые ты можешь собрать. В ведении дел ничто не обладает таким действием и не приносит такого успеха (разумеется, если у человека есть талант), как хорошее (хоть и скрытое от других) мнение о себе, твердая решительность и неодолимая настойчивость. Одни только безумцы стараются достичь невозможного, а то, что возможно, тем или иным путем необходимо осуществить. Если один способ оказывается негодным, попробуй другой и выбирай всякий раз наиболее подходящего для того человека, с которым тебе приходится иметь дело.
At the treaty of the Pyrenees, which Cardinal Mazarin and Don Louis de Haro concluded, 'dans l'Isle des Faisans', the latter carried some very important points by his constant and cool perseverance. Когда на Фазаньем острове кардинал Мазарини и дон Луис де Аро заключали Пиренейский мир, последнему, благодаря своей настойчивости и хладнокровному упорству, удалось выговорить кое-какие весьма важные условия.
The Cardinal had all the Italian vivacity and impatience; Don Louis all the Spanish phlegm and tenaciousness. The point which the Cardinal had most at heart was, to hinder the re-establishment of the Prince of Conde, his implacable enemy; but he was in haste to conclude, and impatient to return to Court, where absence is always dangerous. Don Louis observed this, and never failed at every conference to bring the affair of the Prince of Conde upon the tapis. The Cardinal for some time refused even to treat upon it. Don Louis, with the same 'sang froid', as constantly persisted, till he at last prevailed: contrary to the intentions and the interest both of the Cardinal and of his Court. Sense must distinguish between what is impossible, and what is only difficult; and spirit and perseverance will get the better of the latter. Every man is to be had one way or another, and every woman almost any way. Кардинал был весь воплощением итальянской живости и нетерпения, дон Луис олицетворял собою испанскую флегму и стойкость. В глубине души кардинал больше всего хотел помешать возвращению к власти принца Конде, своего непримиримого врага, но он спешил скорее подписать договор и вернуться к своему двору, ибо понимал, что всякая длительная отлучка чревата для него опасностью. Дон Луис заметил это и на каждом совещании неукоснительно ставил sur le tapis(173) вопрос о принце Конде. Первое время кардинал отказывался вообще говорить о нем, дон Луис со свойственным ему sang-froid(174) продолжал настаивать, пока, наконец, не добился своего вопреки интересам кардинала и его двора. Разум призван помочь человеку отличить невозможное от всего-навсего трудно выполнимого, а мужество и упорство помогут ему преодолеть трудности. Каждого мужчину можно победить тем или иным способом, а каждую женщину - почти любым.
I must not omit one thing, which is previously necessary to this, and, indeed, to everything else; which is attention, a flexibility of attention; never to be wholly engrossed by any past or future object, but instantly directed to the present one, be it what it will. An absent man can make but few observations; and those will be disjointed and imperfect ones, as half the circumstance must necessarily escape him. He can pursue nothing steadily, because his absences make him lose his way. They are very disagreeable, and hardly to be tolerated in old age; but in youth they cannot be forgiven. If you find that you have the least tendency to them, pray watch yourself very carefully, and you may prevent them now; but if you let them grow into habit, you will find it very difficult to cure them hereafter, and a worse distemper I do not know. Нельзя забывать об одной вещи, которая прежде всего необходима для этого, как и для всего остального - это внимание, достаточно подвижное и гибкое, внимание, которое никогда не должно быть занято прошлым или будущим, но целиком направлено на одно только настоящее, каково бы оно ни было. Человек рассеянный мало что заметит, да и то наблюдения его будут разрозненны и несовершенны, ибо добрую половину всего, что он видит, он неизбежно оставит без внимания. Он не способен в своих действиях ни к какой последовательности, потому что, из-за рассеянности своей, все время сбивается с пути. Такие люди бывают очень неприятны, а к старости становятся просто непереносимы. Но и в молодые годы рассеянность никак нельзя прощать. Если ты обнаружишь в себе хоть малейшую наклонность к этому пороку, прошу тебя, следи за собой очень внимательно, и ты еще сможешь справиться с ним. Если же рассеянность войдет у тебя в привычку, тебе будет потом очень трудно от нее излечиться, а это самый худший душевный недуг из всех, какие я знаю.
I heard with great satisfaction the other day, from one who has been lately at Rome, that nobody was better received in the best companies than yourself. The same thing, I dare say, will happen to you at Paris; where they are particularly kind to all strangers, who will be civil to them, and show a desire of pleasing. But they must be flattered a little, not only by words, but by a seeming preference given to their country, their manners, and their customs; which is but a very small price to pay for a very good reception. Were I in Africa, I would pay it to a negro for his goodwill. Adieu. На днях я с большим удовлетворением услышал от одного человека, недавно приехавшего из Рима, что никого там не принимали в высшем свете так хорошо, как тебя. Смею думать, что и в Париже тебя примут не хуже; там люди особенно сердечно относятся ко всем иностранцам, которые учтивы с ними и хотят им понравиться. Но надо немного польстить французам и не ограничиваться при этом одними словами: надо сделать вид, что тебе больше других нравится их страна, манеры, нравы их и обычаи; в конце концов, это недорогая плата за хороший прием. Будь я где-нибудь в Африке, я бы отплатил таким образом негру за его радушие. Прощай.

Letter 51

English Русский
LONDON, July 9, O. S. 1750. Лондон, 9 июля ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: I should not deserve that appellation in return from you, if I did not freely and explicitly inform you of every corrigible defect which I may either hear of, suspect, or at any time discover in you. Those who, in the common course of the world, will call themselves your friends; or whom, according to the common notions of friendship, you may possibly think such, will never tell you of your faults, still less of your weaknesses. But, on the contrary, more desirous to make you their friend, than to prove themselves yours, they will flatter both, and, in truth, not be sorry for either. Interiorly, most people enjoy the inferiority of their best friends. The useful and essential part of friendship, to you, is reserved singly for Mr. Harte and myself: our relations to you stand pure and unsuspected of all private views. In whatever we say to you, we can have no interest but yours. We are therefore authorized to represent, advise, and remonstrate; and your reason must tell you that you ought to attend to and believe us. Милый друг, Я бы не заслуживал такого обращения с твоей стороны, если бы откровенно и подробно не сообщал тебе о каждом твоем поддающемся исправлению недостатке, все равно, услышу я о нем, или только заподозрю, или когда-нибудь открою в тебе. Все те, кто в светской жизни будут называть себя твоими друзьями или кого в соответствии с распространенными представлениями о дружбе ты, может быть, и сам будешь считать таковыми, никогда не скажут тебе о твоих недостатках и тем более о твоих слабостях. Напротив, больше желая сделать тебя своим другом, нежели стать твоим, они будут льстить и тебе, и себе и, по правде говоря, не пожалеют об этом. В глубине души большинство людей радуется тому, что их лучшие друзья в каких-то отношениях им уступают. Настоящих друзей, которые действительно могут быть тебе полезны, у тебя только двое: м-р Харт и я; наши отношения к тебе совершенно искренни, и ни его, ни меня нельзя заподозрить в какой бы то ни было корысти. Что бы мы ни говорили тебе, мы всегда имеем в виду только твои интересы. С нашей стороны не может быть ни соперничества, ни ревности, ни тайной зависти или неприязни. Поэтому мы вправе что-то указывать тебе, что-то рекомендовать и от чего-то предостерегать, и разум твой подскажет, что тебе надлежит отнестись ко всему со вниманием и доверять нам.
I am credibly informed, that there is still a considerable hitch or hobble in your enunciation; and that when you speak fast you sometimes speak unintelligibly. I have formerly and frequently laid my thoughts before you so fully upon this subject, that I can say nothing new upon it now. I must therefore only repeat, that your whole depends upon it. Your trade is to speak well, both in public and in private. The manner of your speaking is full as important as the matter, as more people have ears to be tickled, than understandings to judge. Be your productions ever so good, they will be of no use, if you stifle and strangle them in their birth. The best compositions of Corelli, if ill executed and played out of tune, instead of touching, as they do when well performed, would only excite the indignation of the hearer's, when murdered by an unskillful performer. But to murder your own productions, and that 'coram Populo', is a MEDEAN CRUELTY, which Horace absolutely forbids. Remember of what importance Demosthenes, and one of the Gracchi, thought ENUNCIATION; and read what stress Cicero and Quintilian lay upon it; even the herb-women at Athens were correct judges of it. Oratory, with all its graces, that of enunciation in particular, is full as necessary in our government as it ever was in Greece or Rome. Я из достоверных источников знаю, что дикция твоя спотыкается и прихрамывает и, что, когда ты говоришь быстро, подчас вообще ничего нельзя понять. Я уже раньше не раз высказывал тебе все мои соображения по этому поводу и нового сейчас ничего сообщить не могу. Поэтому остается только повторить, что все зависит лишь от тебя самого. Карьера, к которой ты себя готовишь, требует, чтобы ты умел хорошо говорить, как на публичных приемах, так и в небольшом обществе. Уменье выразить свои мысли не менее важно, чем сами эти мысли, ибо у большинства людей есть слух, который надлежит усладить, и только у немногих - разум, способный судить о сказанном. Как бы мудры ни были все твои мысли, они не принесут ни малейшей пользы, если ты приглушишь и придушишь их в момент появления на свет. Лучшие творения Корелли, если их плохо исполнить и играть не в тон, не только не растрогают, как это бывает при хорошем исполнении, а вызовут лишь раздражение слушателей, если какой-нибудь бездарный исполнитель их так вот зарежет. Но чтобы зарезать собственные творения, и притом coram populo(175), надо обладать жестокостью Медеи, и Гораций это категорически запрещает. Вспомни, какое большое значение придавали хорошему выговору Демосфен и один из Гракхов, почитай, как много внимания уделяли ему Цицерон и Квинтилиан; даже афинские зеленщицы, и те знали в нем толк. Ораторское искусство, со всеми его красотами, и особенно хорошая дикция столь же необходимы и в нашем государстве, как в Греции и в Риме.
No man can make a fortune or a figure in this country, without speaking, and speaking well in public. If you will persuade, you must first please; and if you will please, you must tune your voice to harmony, you must articulate every syllable distinctly, your emphasis and cadences must be strongly and properly marked; and the whole together must be graceful and engaging: If you do not speak in that manner, you had much better not speak at all. All the learning you have, or ever can have, is not worth one groat without it. It may be a comfort and an amusement to you in your closet, but can be of no use to you in the world. Let me conjure you, therefore, to make this your only object, till you have absolutely conquered it, for that is in your power; think of nothing else, read and speak for nothing else. Человек не может достичь высокого положения и почета в нашей стране, если не умеет хорошо произносить речи. Если ты хочешь убедить, ты сначала должен понравиться, а если хочешь понравиться, ты должен добиться, чтобы голос твой был благозвучен; следует отчетливо произносить каждый слог; все ударения и модуляции голоса должны быть надлежащим образом выражены, и вся твоя речь в целом должна быть приятной для слуха и расположить к себе; если ты не будешь говорить так, то тебе лучше не говорить вообще. Вся ученость, какая у тебя есть, пожалуй, не стоит без этого ни гроша. Она может быть приятной и полезной для тебя в твоем кабинете, но в свете она ни малейшей пользы не принесет. Поэтому заклинаю тебя, пусть это станет твоей единственной целью до тех пор, пока ты окончательно не исправишь своей манеры - а это в твоей власти - не думай ни о чем другом, ничего другого не читай, ни о чем другом не говори.
Read aloud, though alone, and read articulately and distinctly, as if you were reading in public, and on the most important occasion. Recite pieces of eloquence, declaim scenes of tragedies to Mr. Harte, as if he were a numerous audience. If there is any particular consonant which you have a difficulty in articulating, as I think you had with the R, utter it millions and millions of times, till you have uttered it right. Never speak quick, till you have first learned to speak well. In short, lay aside every book, and every thought, that does not directly tend to this great object, absolutely decisive of your future fortune and figure. Читай вслух, пусть даже себе одному, но раздельно и отчетливо, так, как будто выступаешь перед публикой, и по какому-нибудь особенно торжественному случаю. Произноси отрывки речей, декламируй сцены из трагедий перед м-ром Хартом, как если бы перед тобой была многочисленная аудитория. Если тебе трудно выговорить какую-нибудь согласную, как у тебя, помнится, было с "р", повторяй ее миллионы и миллионы раз, до тех пор, пока не будешь выговаривать ее так, как надо. Никогда не имей привычки говорить быстро, пока не научишься говорить правильно. Короче говоря, отложи в сторону всякую книгу и всякую мысль, не имеющие прямого отношения к этой главной цели, важнейшей для твоего будущего положения и всей твоей жизни.
The next thing necessary in your destination, is writing correctly, elegantly, and in a good hand too; in which three particulars, I am sorry to tell you, that you hitherto fail. Your handwriting is a very bad one, and would make a scurvy figure in an office-book of letters, or even in a lady's pocket-book. But that fault is easily cured by care, since every man, who has the use of his eyes and of his right hand, can write whatever hand he pleases. As to the correctness and elegance of your writing, attention to grammar does the one, and to the best authors the other. In your letter to me of the 27th June, N. S., you omitted the date of the place, so that I only conjectured from the contents that you were at Rome. Следующее, что тебе для этого необходимо - это писать правильно, изящным стилем и вместе с тем красивым почерком. К сожалению, должен сказать, что ни одним из этих трех качеств ты пока не обладаешь. Почерк у тебя очень плохой, и все написанное тобой имело бы отвратительный вид где-нибудь в церковной книге или даже в дамской записной книжке. Но эта ошибка легко может быть исправлена, стоит только начать следить за собою, ибо каждый человек, у которого в порядке глаза и действует правая рука, может писать любым почерком. Что же касается правильности и изящества твоего стиля, то внимательным изучением грамматики ты добьешься первого, а чтением лучших писателей - второго. В письме ко мне от 27 июня н. ст. ты забыл поставить город, и я только по содержанию его установил, что ты находишься в Риме.
Thus I have, with the truth and freedom of the tenderest affection, told you all your defects, at least all that I know or have heard of. Thank God, they are all very curable; they must be cured, and I am sure, you will cure them. That once done, nothing remains for you to acquire, or for me to wish you, but the turn, the manners, the address, and the GRACES, of the polite world; which experience, observation, and good company; will insensibly give you. Few people at your age have read, seen, and known, so much as you have; and consequently few are so near as yourself to what I call perfection, by which I only, mean being very near as well as the best. Far, therefore, from being discouraged by what you still want, what you already have should encourage you to attempt, and convince you that by attempting you will inevitably obtain it. The difficulties which you have surmounted were much greater than any you have now to encounter. Till very lately, your way has been only through thorns and briars; the few that now remain are mixed with roses. Ну вот, я со всей правдивостью и откровенностью, присущим самой нежной любви, назвал тебе все твои недостатки, во всяком случае те, которые я знаю, или те, о которых слышал. Слава богу, все они легко поддаются исправлению, и я уверен, что ты от них избавишься. А стоит тебе это сделать, как у тебя будет все, что нужно, и мне уже нечего будет хотеть. Приобрети только хорошую осанку, учтивость, обходительность и уменье держать себя, а все это ты усвоишь совсем незаметно на собственном опыте, наблюдая то, что видишь вокруг, и бывая в хорошем обществе. Мало кто в твоем возрасте столько читал, видел и знает, сколько ты, и, следовательно, очень мало кто так близок к тому, что я называю совершенством, разумея под этим только приближение к лучшему. Поэтому тебе отнюдь не следует падать духом из-за того, что тебе многого не достает; напротив, то, что ты уже приобрел, должно воодушевить тебя на дальнейшие усилия и убедить, что, если ты будешь упорно чего-то добиваться, ты этого непременно достигнешь. Ты преодолел уже гораздо большие трудности, нежели те, с которыми тебе предстоит встретиться. До самого недавнего времени тебе приходилось пробираться среди шипов и терний; тот недолгий путь, который тебе остается пройти, усыпан розами.
Pleasure is now the principal remaining part of your education. It will soften and polish your manners; it will make you pursue and at last overtake the GRACES. Pleasure is necessarily reciprocal; no one feels, who does not at the same time give it. To be pleased one must please. What pleases you in others, will in general please them in you. Paris is indisputably the seat of the GRACES; they will even court you, if you are not too coy. Frequent and observe the best companies there, and you will soon be naturalized among them; you will soon find how particularly attentive they are to the correctness and elegance of their language, and to the graces of their enunciation: they would even call the understanding of a man in question, who should neglect or not know the infinite advantages arising from them. 'Narrer, reciter, declamer bien', are serious studies among them, and well deserve to be so everywhere. The conversations, even among the women, frequently turn upon the elegancies and minutest delicacies of the French language. An 'enjouement', a gallant turn, prevails in all their companies, to women, with whom they neither are, nor pretend to be, in love; but should you (as may very possibly happen) fall really in love there with some woman of fashion and sense (for I do not suppose you capable of falling in love with a strumpet), and that your rival, without half your parts or knowledge, should get the better of you, merely by dint of manners, 'enjouement, badinage', etc., how would you regret not having sufficiently attended to those accomplishments which you despised as superficial and trifling, but which you would then find of real consequence in the course of the world! And men, as well as women, are taken by those external graces. Shut up your books, then, now as a business, and open them only as a pleasure; but let the great book of the world be your serious study; read it over and over, get it by heart, adopt its style, and make it your own. Период, завершающий твое воспитание, отмечен больше всего наслаждением. Именно оно смягчит твои манеры, придаст им блеск. Оно побудит тебя устремиться в погоню за грациями и в конце концов поможет тебе их догнать. Наслаждение есть нечто взаимное; тот, кто его испытывает сам, вместе с тем доставляет его другому. Для того чтобы что-то могло нравиться тебе, ты должен уметь нравиться сам. То, что тебе нравится в других, обычно нравится им в тебе. Не приходится сомневаться, что Париж в чести у граций; они будут ухаживать и за тобой, если ты не окажешься слишком застенчивым. Посещай там самое лучшее общество, внимательно все наблюдай -- и ты скоро почувствуешь себя как дома. Скоро ты увидишь, насколько щепетильны парижане во всем, что касается правильности и изящества их языка и красоты дикции; они готовы даже сомневаться в уме человека, если тот пренебрегает всеми этими бесчисленными преимуществами или попросту о них не знает. Narrer, reciter, declamer bien(176) - считаются у них занятиями серьезными и заслуживают того, чтобы их считали такими везде. Даже среди дам предметом разговора часто становится изящество и большие тонкости французского языка. Везде, где собираются французы, преобладают enjouement(177), некая галантная игривость с женщинами, в которых мужчины не только не влюблены, но даже и не притворяются влюбленными. Но доведись тебе (что вполне вероятно) на самом деле влюбиться там в какую-нибудь умную светскую красавицу (ибо я не думаю, что ты способен влюбиться в шлюху) и случись так, что твой соперник, у которого не будет и половины твоих талантов и знаний, победит тебя одними только своими манерами, enjoue-ment, badinage(178) и т. п., как же ты тогда будешь жалеть, что уделял недостаточно внимания этим качествам, считая их поверхностными и пустяковыми. Все значение их ты хорошо поймешь, когда поживешь на свете. А на мужчин, как и на женщин, очень действует привлекательная наружность и обходительность. Итак, закрой книги, которые ты читаешь с серьезными целями, открывай их только ради удовольствия, и пусть великая книга светской жизни станет предметом твоих серьезных занятий; читай ее и перечитывай, учи наизусть, усвой ее стиль, и пусть он станет твоим.
When I cast up your account as it now stands, I rejoice to see the balance so much in your favor; and that the items per contra are so few, and of such a nature, that they may be very easily cancelled. By way of debtor and creditor, it stands thus: Когда я подвожу итог всему хорошему и плохому в твоей жизни на сегодняшний день, я радуюсь, видя, что сальдо в твою пользу так велико, что в графе per contra(179) значится очень мало и все долги твои такого свойства, что погасить их можно легко. Если представить тебя как дебитора и кредитора, то ты выглядишь так:
Creditor. By French Debtor. To English German Enunciation Italian Manners Latin Greek Logic Ethics History |Naturae Jus |Gentium |Publicum Кредит. Французский язык. Дебет. Английский. Немецкий. Дикция. Итальянский. Vfaaspbi. Латынь. Греческий. Логика. Этика. История. Naturae. Jus Gentium.
This, my dear friend, is a very true account; and a very encouraging one for you. A man who owes so little can clear it off in a very little time, and, if he is a prudent man, will; whereas a man who, by long negligence, owes a great deal, despairs of ever being able to pay; and therefore never looks into his account at all. Вот, дорогой мой, очень точный баланс, и очень ободряющий для тебя. Имея такой небольшой долг, можно погасить его за очень короткое время, и человек благоразумный всегда это сделает. Тот же, кто из-за собственного небрежения залезает в большие долги, отчаивается когда-либо с ними расплатиться и поэтому даже никогда не заглядывает в свои счета.
When you go to Genoa, pray observe carefully all the environs of it, and view them with somebody who can tell you all the situations and operations of the Austrian army, during that famous siege, if it deserves to be called one; for in reality the town never was besieged, nor had the Austrians any one thing necessary for a siege. If Marquis Centurioni, who was last winter in England, should happen to be there, go to him with my compliments, and he will show you all imaginable civilities. Когда поедешь в Геную, осмотри, пожалуйста, внимательно все окрестности этого города и возьми с собой кого-нибудь, кто может рассказать тебе о военных операциях австрийской армии во время знаменитой осады, если только это можно назвать осадой, ведь по сути то дела Генуя никогда не осаждалась, да и у австрийцев не было для этого необходимых сил. Если маркиз Чентуриони, который прошлой зимой был в Англии, случайно скажется там, обратись к нему от моего имени, и он сделает для тебя все от него зависящее.
I could have sent you some letters to Florence, but that I knew Mr. Mann would be of more use to you than all of them. Pray make him my compliments. Cultivate your Italian, while you are at Florence, where it is spoken in its utmost purity, but ill pronounced. Я мог бы прислать тебе во Флоренцию кое-какие рекомендательные письма, но знаю, что общение с м-ром Манном будет для тебя полезнее всего остального. Пожалуйста, кланяйся ему от меня. Живя во Флоренции, займись как следует итальянским; флорентийцы говорят на самом чистом языке, только произношение у них плохое.
Pray save me the seed of some of the best melons you eat, and put it up dry in paper. You need not send it me; but Mr. Harte will bring it in his pocket when he comes over. I should likewise be glad of some cuttings of the best figs, especially la Pica gentile and the Maltese; but as this is not the season for them, Mr. Mann will, I dare say, undertake that commission, and send them to me at the proper time by Leghorn. Adieu. Endeavor to please others, and divert yourself as much as ever you can, in 'honnete et galant homme'. Пожалуйста, прибереги для меня семена лучших дынь, какие тебе доведется есть, высуши их и заверни в бумагу. Посылать их мне не надо, м-р Харт просто положит их в карман и привезет, когда приедет. Я бы рад был еще получить черенки лучших сортов винных ягод, в особенности il Fico gentile и мальтийских, но время года для этого сейчас неподходящее; смею думать, что м-р Манн возьмет это на себя и, когда придет пора, пришлет их мне в Лондон через Ливорно. Старайся доставлять удовольствие другим и развлекайся, сколько можешь, сам, en honnete et galant homme(180).
P. S. I send you the inclosed to deliver to Lord Rochford, upon your arrival at Turin. Прилагаемое здесь письмо передай лорду Рочфорду, когда приедешь в Турин.

Letter 52

English Русский
LONDON, November 12, O. S. 1750 Лондон, 12 ноября ст. ст. 1750 г.
MY DEAR FRIEND: You will possibly think, that this letter turns upon strange, little, trifling objects; and you will think right, if you consider them separately; but if you take them aggregately, you will be convinced that as parts, which conspire to form that whole, called the exterior of a man of fashion, they are of importance. I shall not dwell now upon these personal graces, that liberal air, and that engaging address, which I have so often recommended to you; but descend still lower, to your dress, cleanliness, and care of your person. Милый друг, Ты, может быть, подумаешь, что в письме этом идет речь о каких-то нелепых, незначительных и ничтожных вещах, и будешь прав, если рассматривать их каждую в отдельности. Однако, связав все воедино, ты убедишься, что, взятые в целом, они составляют то, что мы называем внешним обликом светского человека, и тем самым имеют немаловажное значение. Я не стану сейчас говорить об умении держать себя, о непринужденных манерах и о располагающем к себе обращении, которые я так часто тебе рекомендовал, я спущусь еще ниже и заведу разговор об умении одеться, о чистоте и о заботливом отношении к своей наружности.
When you come to Paris, you may take care to be extremely well dressed; that is, as the fashionable people are; this does by no means consist in the finery, but in the taste, fitness, and manner of wearing your clothes; a fine suit ill-made, and slatternly or stiffly worn, far from adorning, only exposes the awkwardness of the wearer. Get the best French tailor to make your clothes, whatever they are, in the fashion, and to fit you: and then wear them, button them, or unbutton them, as the genteelest people you see do. Let your man learn of the best friseur to do your hair well, for that is a very material part of your dress. Take care to have your stockings well gartered up, and your shoes well buckled; for nothing gives a more slovenly air to a man than ill-dressed legs. In your person you must be accurately clean; and your teeth, hands, and nails, should be superlatively so; a dirty mouth has real ill consequences to the owner, for it infallibly causes the decay, as well as the intolerable pain of the teeth, and it is very offensive to his acquaintance, for it will most inevitably stink. I insist, therefore, that you wash your teeth the first thing you do every morning, with a soft sponge and swarm water, for four or five minutes; and then wash your mouth five or six times. Mouton, whom I desire you will send for upon your arrival at Paris, will give you an opiate, and a liquor to be used sometimes. Nothing looks more ordinary, vulgar, and illiberal, than dirty hands, and ugly, uneven, and ragged nails: I do not suspect you of that shocking, awkward trick, of biting yours; but that is not enough: you must keep the ends of them smooth and clean, not tipped with black, as the ordinary people's always are. The ends of your nails should be small segments of circles, which, by a very little care in the cutting, they are very easily brought to; every time that you wipe your hands, rub the skin round your nails backward, that it may not grow up, and shorten your nails too much. The cleanliness of the rest of your person, which, by the way, will conduce greatly to your health, I refer from time to time to the bagnio. My mentioning these particulars arises (I freely own) from some suspicion that the hints are not unnecessary; for, when you were a schoolboy, you were slovenly and dirty above your fellows. I must add another caution, which is that upon no account whatever, you put your fingers, as too many people are apt to do, in your nose or ears. It is the most shocking, nasty, vulgar rudeness, that can be offered to company; it disgusts one, it turns one's stomach; and, for my own part, I would much rather know that a man's fingers were actually in his breech, than see them in his nose. Wash your ears well every morning, and blow your nose in your handkerchief whenever you have occasion; but, by the way, without looking at it afterward. Как только ты приедешь в Париж, тебе надо будет завести себе очень хорошее платье, как то подобает следящему за модой светскому человеку, причем дело здесь отнюдь не в изысканности, надо, чтобы ты одевался со вкусом, чтобы платье твое хорошо на тебе сидело и чтобы ты умел его носить; если платье плохо сшито и обужено или сидит на тебе мешком, то оно не только не служит украшением человека, а напротив, подчеркивает его нескладность. Какое бы платье тебе ни понадобилось, закажи его у самого лучшего французского портного, и пусть оно будет сшито по моде и хорошо на тебе сидит, а тогда уж носи его, застегивай и расстегивай так, как это делают самые заправские франты, каких тебе случается видеть. Пусть твой лакей научится у самого лучшего friseur(181), как укладывать волосы, ибо это очень существенная часть туалета. Смотри, чтобы чулки твои были хорошо подтянуты, а башмаки как следует застегнуты, ибо человек, который не обращает внимания на свои ноги, выглядит особенно неряшливо. Ты с головы до ног должен иметь чистый и опрятный вид, а зубы, руки и ногти должны содержаться в образцовой чистоте; если человек не следит за своим ртом, то он потом жестоко за это поплатится: неминуемо погибнут зубы, и ему предстоит терпеть невыносимую боль; кроме того, это крайне неприятно для всех его знакомых, ведь зачастую изо рта отвратительно пахнет. Поэтому я требую, чтобы утром, как только встанешь, ты прежде всего в течение четырех-пяти минут чистил зубы мягкой губкой, употребляя для этого теплую воду, а потом раз пять-шесть полоскал рот. Мутон - а я хочу, чтобы ты послал за ним по приезде в Париж - привезет тебе настойку опия и жидкость, которые тебе иногда надо будет употреблять. Помни, что грязные руки и безобразные, обкусанные ногти - первый признак человека необразованного, неотесанного и грубого. Я, правда, не думаю, чтобы у тебя была постыдная и несуразная привычка грызть ногти, но этого мало; надо, чтобы кончики ногтей у тебя были гладкие и чистые, без черной каймы, какая обычно бывает у простолюдинов. Кончики ногтей должны иметь закругленную форму, что легко достигается, если ты будешь аккуратно их обстригать; каждый раз, когда ты приводишь в порядок руки, подчищай кожицу вокруг ногтей, отодвигая ее назад, чтобы не давать ей отрасти и укорачивать ногти. Что же касается чистоты остального твоего тела, которая, кстати сказать, очень важна для здоровья, то ты будешь следить за ней, время от времени посещая бани. Откровенно говоря, я вдаюсь в эти подробности, ибо у меня есть подозрение, что напоминать о них тебе в какой-то степени необходимо - ведь когда ты учился в школе, ты был в классе самым большим неряхой. Должен сделать тебе еще одно предостережение: ни в коем случае не ковыряй пальцем в носу или в ушах, как то делают многие. Это самая последняя, самая постыдная и возмутительная степень невоспитанности, какую только люди могут позволить себе в компании. Это отвратительно до тошноты. Что до меня, то я готов скорее простить человека, который совал пальцы в штаны, чем того, который ковырял ими в носу. Тщательно чисти уши по утрам и старайся хорошенько высморкаться в платок всякий раз, когда к этому представится случай, но не вздумай только потом в этот платок заглядывать.
There should be in the least, as well as in the greatest parts of a gentleman, 'les manieres nobles'. Sense will teach you some, observation others; attend carefully to the manners, the diction, the motions, of people of the first fashion, and form your own upon them. On the other hand, observe a little those of the vulgar, in order to avoid them: for though the things which they say or do may be the same, the manner is always totally different: and in that, and nothing else, consists the characteristic of a man of fashion. The lowest peasant speaks, moves, dresses, eats, and drinks, as much as a man of the first fashion, but does them all quite differently; so that by doing and saying most things in a manner opposite to that of the vulgar, you have a great chance of doing and saying them right. There are gradations in awkwardness and vulgarism, as there are in everything else. 'Les manieres de robe', though not quite right, are still better than 'les manieres bourgeoises'; and these, though bad, are still better than 'les manieres de campagne'. But the language, the air, the dress, and the manners of the court, are the only true standard 'des manieres nobles, et d'un honnete homme. Ex pede Herculem' is an old and true saying, and very applicable to our present subject; for a man of parts, who has been bred at courts, and used to keep the best company, will distinguish himself, and is to be known from the vulgar by every word, attitude, gesture, and even look. I cannot leave these seeming 'minutiae', without repeating to you the necessity of your carving well; which is an article, little as it is, that is useful twice every day of one's life; and the doing it ill is very troublesome to one's self, and very disagreeable, often ridiculous, to others. У настоящего джентльмена должны быть les manieres nobles(182) в самом малом, так же как и в самом большом. Одним тебя научит ум, другим - наблюдательность: старательно вникай в манеры, речи и каждое движение воспитаннейших людей и вырабатывай свои привычки, следуя их примеру. Вместе с тем понаблюдай немного и за повадками простолюдинов - для того, чтобы избегать их; пусть даже они говорят и делают то же самое, что и люди светские, ведут себя они все же совершенно иначе: именно это-то поведение, а не что-то другое - и есть отличительная черта человека воспитанного. Самый необразованный крестьянин говорит, двигается, одевается, ест и пьет так же, как человек, получивший самое лучшее воспитание, но получается у него это совсем не так; поэтому, если, говоря что-то или делая, ты будешь стараться не походить на простолюдина, у тебя окажутся некоторые шансы делать и говорить именно так, как надо. Есть различные степени неуклюжести и вульгарности, как они есть во всем остальном. Les manieres de robe(183), хоть они и не совсем такие, как надо, тем не менее благороднее, нежели les manieres bourgeoises(184), а эти последние, как они ни худы, все же лучше, нежели les manieres de campagne(185). Но язык, вид, одежда и манеры двора - это единственный настоящий пример des manieres nobles, et d'un honnete homme(186). Ex pede Herculem(187) - старая и верная поговорка, и она имеет самое прямое отношение к нашему предмету, ибо человека светского, получившего воспитание при дворе и привыкшего к лучшему обществу, можно узнать и отличить от простолюдина по каждому слову, каждой позе, каждому жесту и даже каждому взгляду. Не могу кончить разговор об этих мнимых minuties(188), не сказав тебе еще раз, как важно уметь искусно нарезать мясо и птицу; пусть это - сущая мелочь, любому из нас приходится заниматься этим по два раз в день, а когда человек не умеет чего-то, даже такой пустяк становится ему в тягость, другим же смотреть на это бывает очень неприятно, и такой человек часто кажется им смешным.
Having said all this, I cannot help reflecting, what a formal dull fellow, or a cloistered pedant, would say, if they were to see this letter: they would look upon it with the utmost contempt, and say that surely a father might find much better topics for advice to a son. I would admit it, if I had given you, or that you were capable of receiving, no better; but if sufficient pains have been taken to form your heart and improve your mind, and, as I hope, not without success, I will tell those solid gentlemen, that all these trifling things, as they think them, collectively, form that pleasing 'je ne sais quoi', that ensemble, which they are utter strangers to both in themselves and others. The word aimable is not known in their language, or the thing in their manners. Great usage of the world, great attention, and a great desire of pleasing, can alone give it; and it is no trifle. Ну вот, я написал обо всем этом, а теперь мне приходит в голову, что бы сказал какой-нибудь тупоголовый верхогляд или угрюмый педант, если бы им довелось прочесть мое письмо: они бы отнеслись ко всему с величайшим презрением и сказали бы, что, разумеется, отец мог бы избрать какой-нибудь предмет посущественней для советов своему сыну. Они были бы правы, если бы я ограничился этими советами и ничего более значительного ты бы не мог воспринять, но коль скоро я положил немало труда на то, чтобы воспитать в тебе чувства и разум, и, как я надеюсь, не безуспешно, я скажу этим самоуверенным господам, что все эти с их точки зрения пустяки, вместе взятые, образуют то приятное je ne sais quoi, тот ensemble(189), к которому они начисто глухи и в себе, и в других. В лексиконе их нет слова aimable(190), а в поведении - того, что это слово выражает. Такое дается только человеку, весьма искушенному в светской жизни, очень внимательному и очень стремящемуся понравиться, а все это - отнюдь не пустяк.
It is from old people's looking upon these things as trifles, or not thinking of them at all, that so many young people are so awkward and so ill-bred. Their parents, often careless and unmindful of them, give them only the common run of education, as school, university, and then traveling; without examining, and very often without being able to judge, if they did examine, what progress they make in any one of these stages. Then, they carelessly comfort themselves, and say, that their sons will do like other people's sons; and so they do, that is, commonly very ill. They correct none of the childish nasty tricks, which they get at school; nor the illiberal manners which they contract at the university; nor the frivolous and superficial pertness, which is commonly all that they acquire by their travels. As they do not tell them of these things, nobody else can; so they go on in the practice of them, without ever hearing, or knowing, that they are unbecoming, indecent, and shocking. Ведь именно оттого, что старики смотрели на это как на пустяк или вовсе об этом не думали, так много молодых людей теперь до крайности неловки и совсем плохо воспитаны. Родители их - часто люди беспечные и невнимательные к ним - дают своим детям только самое заурядное воспитание, определяя их поначалу в школу, потом в университет, а после этого посылая путешествовать; они не проверяют, да чаще всего и не в состоянии проверить, каковы успехи их сынков на каждой из этих ступеней. И вот они, в беспечности своей, утешают себя, говоря, что сыновья их ничуть не хуже, чем у других людей. Так оно и получается, но чаще всего именно это и плохо. Они так и не исправляют ни мерзких мальчишеских повадок, которыми их наделяет школа, ни грубых манер, привитых университетом, ни наглой развязности и верхоглядства, самых драгоценных приобретений, которые они делают за время своих путешествий. Родители ничего им об этом не говорят, а естественно, что, кроме них, некому это сделать; поэтому они продолжают все то же и, ни от кого не слыша правды, даже не догадываясь о ней, ведут себя несуразно, непристойно, постыдно.
For, as I have often formerly observed to you, nobody but a father can take the liberty to reprove a young fellow, grown up, for those kinds of inaccuracies and improprieties of behavior. The most intimate friendship, unassisted by the paternal superiority, will not authorize it. I may truly say, therefore, that you are happy in having me for a sincere, friendly, and quick-sighted monitor. Nothing will escape me: I shall pry for your defects, in order to correct them, as curiously as I shall seek for your perfections, in order to applaud and reward them, with this difference only, that I shall publicly mention the latter, and never hint at the former, but in a letter to, or a tete-d-tete with you. I will never put you out of countenance before company; and I hope you will never give me reason to be out of countenance for you, as any one of the above-mentioned defects would make me. 'Praetor non, curat de minimis', was a maxim in the Roman law; for causes only of a certain value were tried by him but there were inferior jurisdictions, that took cognizance of the smallest. Now I shall try you, not only as 'praetor' in the greatest, but as 'censor' in lesser, and as the lowest magistrate in the least cases. Как я уже говорил тебе раньше, один только отец может позволить себе порицать великовозрастного парня за такие вот недостатки и промахи, которые вошли у него в привычку. Это не под силу самому близкому другу, если на помощь не придет родительский авторитет. Поэтому я могу с полным основанием сказать, что это счастье твое - иметь такого искреннего, дружески к тебе расположенного и прозорливого наставника. Ничто не укроется от моего взгляда, я буду выведывать все твои недостатки, для того чтобы их исправлять с тем же рвением, с каким буду отыскивать все твои достоинства, для того чтобы хвалить тебя за них и вознаграждать. Разница будет только в том, что о последних я буду возвещать громогласно, а на первые никогда даже не намекну, кроме как в письме к тебе или при свидании tete a tete(191) с тобой. Я никогда не стану краснеть за тебя в обществе, я надеюсь, ты никогда не дашь мне повод стыдиться тебя, как то было бы, если бы у тебя оказался хоть один из названных мною недостатков. Praetor поп curat de minimis(192) - утверждало римское право, ибо занимался он только серьезными делами; но существовали и низшие ведомства, которым были подсудны дела, более мелкие. Словом, я буду судить тебя не только как претор - за самые опасные преступления, но так же и как цензор - за менее важные проступки, и как низший судья - за ничтожнейшие грешки.
I have this moment received Mr. Harte's letter of the 1st November, N. S., by which I am very glad to find that he thinks of moving toward Paris, the end of this month, which looks as if his leg were better; besides, in my opinion, you both of you only lose time at Montpelier; he would find better advice, and you better company, at Paris. In the meantime, I hope you go into the best company there is at Montpelier; and there always is some at the Intendant's, or the Commandant's. You will have had full time to learn 'les petites chansons Languedociennes', which are exceedingly pretty ones, both words and tunes. I remember, when I was in those parts, I was surprised at the difference which I found between the people on one side, and those on the other side of the Rhone. The Provencaux were, in general, surly, ill-bred, ugly, and swarthy; the Languedocians the very reverse: a cheerful, well-bred, handsome people. Adieu! Yours most affectionately. Только что получил письмо м-ра Харта от 1 ноября н. ст.; очень рад был узнать, что в конце месяца он думает ехать в Париж; значит, с ногой у него лучше; к тому же, как мне кажется, оба вы только теряете время в Монпелье: в Париже он нашел бы хорошего врача, а ты - хорошее общество. Ну, а пока, надеюсь, ты посещаешь самое лучшее общество Монпелье, а его всегда можно найти в доме интенданта или командующего округом. У тебя там должно быть достаточно времени, чтобы выучить les petites chansons languedociennes(193), а они ведь очень милы - и слова, и музыка. Помнится, когда я был в тех краях, меня поразило, насколько отличается друг от друга население того и другого берега Роны. Провансальцы были по большей части угрюмы, невоспитанны, некрасивы и смуглы, жители Лангедока, напротив, - приветливы, обходительны, красивы. Прощай! Любящий тебя.
P. S. Upon reflection, I direct this letter to Paris; I think you must have left Montpelier before it could arrive there. Р. S. Поразмыслив, посылаю это письмо в Париж; к тому времени, когда оно придет, ты, верно, уже уедешь из Монпелье.

Letter 53

English Русский
LONDON, January 8, O.S. 1751 Лондон, 3 января ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: By your letter of the 5th, N. S., I find that your 'debut' at Paris has been a good one; you are entered into good company, and I dare say you will, not sink into bad. Frequent the houses where you have been once invited, and have none of that shyness which makes most of your countrymen strangers, where they might be intimate and domestic if they pleased. Wherever you have a general invitation to sup when you please, profit of it, with decency, and go every now and then. Lord Albemarle will, I am sure, be extremely kind to you, but his house is only a dinner house; and, as I am informed, frequented by no French people. Should he happen to employ you in his bureau, which I much doubt, you must write a better hand than your common one, or you will get no credit by your manuscripts; for your hand is at present an illiberal one; it is neither a hand of business nor of a gentleman, but the hand of a school-boy writing his exercise, which he hopes will never be read. Милый друг, Из твоего письма от 5 н. ст. я заключаю, что твой debut(194) в Париже был удачен; ты попал в хорошую компанию, и я полагаю, что дурная тебе теперь не грозит. Ходи в гости ко всем, кто хотя бы раз тебя к себе пригласил, и не уподобляйся большинству твоих соотечественников, которые робеют и теряются там, где, если бы захотели, они могли бы бывать запросто и чувствовать себя как дома. Если кто-нибудь приглашал тебя поужинать, воспользуйся этим приглашением и, как того требует приличие, время от времени бывай в этом доме. Уверен, что лорд Албемарл примет тебя очень радушно, но у него бывают только званые обеды, и, насколько я знаю, французов он у себя не принимает. Если он вздумает пригласить тебя поработать в его канцелярии, в чем я сильно сомневаюсь, ты должен постараться писать лучше, чем обычно, иначе все написанное тобою не послужит к твоей чести, почерк-то у тебя сейчас самый что ни на есть никудышный - это и не деловой почерк, и не почерк истого джентльмена, скорее уж он смахивает на почерк школьника, пишущего упражнения в надежде, что их никто никогда не будет читать.
Madame de Monconseil gives me a favorable account of you; and so do Marquis de Matignon and Madame du Boccage; they all say that you desire to please, and consequently promise me that you will; and they judge right; for whoever really desires to please, and has (as you now have) the means of learning how, certainly will please and that is the great point of life; it makes all other things easy. Whenever you are with Madame de Monconseil, Madame du Boccage, or other women of fashion, with whom you are tolerably free, say frankly and naturally: "I know little of the world; I am quite a novice in it; and although very desirous of pleasing, I am at a loss for the means. Be so good, Madame, as to let me into your secret of pleasing everybody. I shall owe my success to it, and you will always have more than falls to your share." When, in consequence of this request, they shall tell you of any little error, awkwardness, or impropriety, you should not only feel, but express the warmest acknowledgment. Though nature should suffer, and she will at first hearing them, tell them, that you will look upon the most severe criticisms as the greatest proof of their friendship. Madame du Boccage tells me, particularly, to inform you: "I shall always, receive the honor of his visits with pleasure; it is true, that at his age the pleasures of conversation are cold; but I will endeavor to make him acquainted with young people," etc. Госпожа де Монконсейль лестно отзывается о тебе, равно как и маркиз де Матиньон и госпожа дю Бокаж; все они говорят, что ты стараешься понравиться людям, и заверяют меня, что надежды твои оправдаются. И они правы, ибо тот, кто действительно хочет понравиться и кто знает, какие средства для этого надо употребить (а ты теперь это знаешь), вне всякого сомнения добьется успеха, а в жизни это чрезвычайно важно, все остальное тогда дается легче. Где бы тебе ни приходилось бывать вместе с госпожой де Монконсейль, госпожой дю Бокаж и другими знатными дамами, с которыми ты можешь вести себя достаточно непринужденно, скажи им откровенно и просто: "Je n'ai point d'usage du monde, j'y suis encore bien neuf, je souhaiterais ardemment de plaire, mais je ne sais guere comment m'y prendre; ayez la bonte, madame, de me raire part de votre secret de plaire a tout le monde. J'en ferai ma fortune, et il vous en restera pourtant toujours, plus qu'il ne vous en raut"(195). Когда же, исполняя эту просьбу, они заметят у тебя какой-нибудь маленький промах, неловкость или невежливость, ты должен не только быть им за это благодарен, но и выказать свою самую горячую признательность. Пусть даже тебе обидно будет слушать их замечания, а вначале оно так и будет, скажи им: que la critique la plus severe est a votre egard, la preuve la plus marquee de leur amitie(196). Госпожа дю Бокаж особливо просит меня передать тебе, qu'il me fera tou jours plaisir et honneur de me venir voir; il est vrai qu'a son age le plaisir de causer est froid, mais je tacherai de lui faire faire connaissance avec des jeunes gens, etc.(197)
Make use of this invitation, and as you live, in a manner, next door to her, step in and out there frequently. Monsieur du Boccage will go with you, he tells me, with great pleasure, to the plays, and point out to you whatever deserves your knowing there. This is worth your acceptance too; he has a very good taste. I have not yet heard from Lady Hervey upon your subject; but as you inform me that you have already supped with her once, I look upon you as adopted by her; consult her in all your little matters; tell her any difficulties that may occur to you; ask her what you should do or say in such or such cases; she has 'l'usage du monde en perfection', and will help you to acquire it. Madame de Berkenrode 'est paitrie de graces', and your quotation is very applicable to her. You may be there, I dare say, as often as you please, and I would advise you to sup there once a week. Воспользуйся этим приглашением, и, так как живешь ты чуть ли не рядом, заходи туда почаще. Месье дю Бокаж пишет, что он с большим удовольствием сходит с тобой в театр и покажет все, что заслуживает внимания. Приглашение это стоит принять - у него очень хороший вкус. До сих пор я ничего еще не слышал о тебе от леди Харви, но коль скоро ты пишешь, что однажды ужинал у нее, то я считаю, что ты уже принят в этом доме. Попроси у нее совета во всем, что касается разных мелочей, поделись с ней трудностями, которые у тебя могут возникнуть, узнай, что тебе следует говорить в том или ином случае, у нее есть l'usage du monde en perfection(198), и она поможет тебе приобрести его. Госпожа де Беркенродде est petrie de graces(199), и твоя цитата как нельзя больше применима к ней. Думаю, что ты сможешь бывать у нее столько, сколько захочешь, и я советовал бы тебе ужинать у нее раз в неделю.
You say, very justly, that as Mr. Harte is leaving you, you shall want advice more than ever; you shall never want mine; and as you have already had so much of it, I must rather repeat than add to what I have already given you; but that I will do, and add to it occasionally, as circumstances may require. At present I shall only remind you of your two great objects, which you should always attend to; they are parliament and foreign affairs. With regard to the former, you can do nothing while abroad but attend carefully to the purity, correctness, and elegance of your diction; the clearness and gracefulness of your utterance, in whatever language you speak. As for the parliamentary knowledge, I will take care of that when you come home. With regard to foreign affairs, everything you do abroad may and ought to tend that way. Your reading should be chiefly historical; I do not mean of remote, dark, and fabulous history, still less of jimcrack natural history of fossils, minerals, plants, etc., but I mean the useful, political, and constitutional history of Europe, for these last three centuries and a half. The other thing necessary for your foreign object, and not less necessary than either ancient or modern knowledge, is a great knowledge of the world, manners, politeness, address, and 'le ton de la bonne compagnie'. In that view, keeping a great deal of good company, is the principal point to which you are now to attend. Ты совершенно прав, когда пишешь, что теперь, когда тебе предстоит расстаться с м-ром Хартом, советы будут нужнее тебе, чем когда-либо; верь, в моих у тебя не будет недостатка, но так как ты уже слышал их от меня не раз, мне скорее придется повторять то, что говорилось, нежели сообщать что-либо новое. Я и буду это делать, однако при случае кое-что все же добавлю. Пока же я только напомню тебе о двух поприщах, к которым ты неустанно должен себя готовить: это - парламент и дипломатия. Что до первой твоей задачи, то пока ты находишься за границей, ты можешь только добиваться чистой, правильной и изящной дикции, ясного и звучного произношения, на каком бы языке ты ни говорил. В отношении знаний, нужных тебе собственно для парламента, я позабочусь, когда ты вернешься. Что же касается иностранных дел, все, чем ты будешь занят за границей, может и должно служить этой цели. Больше всего тебе следует читать исторические книги - только отнюдь не смутную и недостоверную историю древних времен и, тем более, не эту никому не нужную естественную историю, толкующую о разных ископаемых, минералах, растениях и т. п. Нет, я говорю о полезной политической и конституциональной истории Европы за последние три с половиной столетия. Другое же, что облегчит тебе занятия иностранными делами и что не менее необходимо, чем знание древнего или современного мира - это великое знание света, манер, вежливости, обходительности и le ton de la bonne compagnie(200). С этой точки зрения тебе надлежит особенно стремиться возможно больше бывать в хорошем обществе.
It seems ridiculous to tell you, but it is most certainly true, that your dancing-master is at this time the man in all Europe of the greatest importance to you. You must dance well, in order to sit, stand, and walk well; and you must do all these well in order to please. What with your exercises, some reading, and a great deal of company, your day is, I confess, extremely taken up; but the day, if well employed, is long enough for everything; and I am sure you will not slattern away one moment of it in inaction. At your age, people have strong and active spirits, alacrity and vivacity in all they do; are 'impigri', indefatigable, and quick. The difference is, that a young fellow of parts exerts all those happy dispositions in the pursuit of proper objects; endeavors to excel in the solid, and in the showish parts of life; whereas a silly puppy, or a dull rogue, throws away all his youth and spirit upon trifles, where he is serious or upon disgraceful vices, while he aims at pleasures. This I am sure will not be your case; your good sense and your good conduct hitherto are your guarantees with me for the future. Continue only at Paris as you have begun, and your stay there will make you, what I have always wished you to be, as near perfection as our nature permits. То, что я скажу сейчас, покажется тебе смешным, но, тем не менее, это - очевидная истина: самое важное для тебя сейчас во всей Европе лицо - это твой учитель танцев. Ты должен научиться хорошо танцевать для того, чтобы хорошо сидеть, стоять и ходить, а все это тебе необходимо для того, чтобы нравиться. Конечно, если учесть, что ты ежедневно должен заниматься физическими упражнениями, немного читать и подолгу бывать в обществе, день твой, надо сказать, очень плотно заполнен; но у того, кто умеет распределить время, его хватит на все, а я уверен, что ты не потеряешь ни одной минуты. В твои годы все, что делают люди, отмечено силой, бодростью духа, живостью и рвением, они impigri(201), неутомимы и быстры. Разница в том, что талантливый юноша употребляет все эти счастливые способности на достижение достойных целей; он старается превзойти всех и в том, что касается сущности жизни, и в том, что относится к показной ее стороне, тогда как какой-нибудь пустой ветрогон или тупица и плут растрачивает свою юность и весь ее пыл либо на пустяки, если он человек угрюмого нрава, либо на отвратительные пороки, если цель его - одни наслаждения. Уверен, что с тобою это не может случиться: твой здравый смысл и твое хорошее поведение были для меня до сих пор надежной гарантией твоего будущего. Только веди себя в Париже так, как вел до сих пор, и пребывание твое там сделает тебя таким, каким я всегда хотел тебя видеть, настолько приблизив к совершенству, насколько возможно для человека к нему приблизиться.
Adieu, my dear; remember to write to me once a-week, not as to a father, but, without reserve, as to a friend. Прощай, мой дорогой; не забывай писать мне раз в неделю, не как к отцу, а со всей откровенностью, как к другу.

Letter 54

English Русский
LONDON, August 28, O. S. 1751 Лондон, 28 января 1751 г.
MY DEAR FRIEND: A bill for ninety pounds sterling was brought me the other day, said to be drawn upon me by you: I scrupled paying it at first, not upon account of the sum, but because you had sent me no letter of advice, which is always done in those transactions; and still more, because I did not perceive that you had signed it. The person who presented it, desired me to look again, and that I should discover your name at the bottom: accordingly I looked again, and, with the help of my magnifying glass, did perceive that what I had first taken only for somebody's mark, was, in truth, your name, written in the worst and smallest hand I ever saw in my life. Милый друг, На этих днях мне прислали счет, якобы переведенный тобою на мое имя; я не сразу решился его оплатить, и не из-за суммы, а потому, что ты не прислал мне авизо, что всегда делается в подобных случаях, главным же образом потому, что не нашел на нем твоей подписи. Лицо, предъявившее мне этот счет, предложило тогда взглянуть на него еще раз, сказав, что подпись твоя на нем есть; тогда я проверил все и с помощью лупы установил: то, что я первоначально принял за чью-то обыкновенную пометку, в действительности было твоей подписью, нацарапанной самым плохим и мелким почерком, какой мне довелось видеть в жизни. Так плохо я при всем старании написать не могу, но выглядело оно приблизительно так: ^^"//й" "^г -- *<-^уг--""
However, I paid it at a venture; though I would almost rather lose the money, than that such a signature should be yours. All gentlemen, and all men of business, write their names always in the same way, that their signature may be so well known as not to be easily counterfeited; and they generally sign in rather larger character than their common hand; whereas your name was in a less, and a worse, than your common writing. This suggested to me the various accidents which may very probably happen to you, while you write so ill. Счет я все же рискнул оплатить, хотя, по правде говоря, мне легче было бы лишиться этих денег, чем знать, что ты так расписываешься. У каждого дворянина и у каждого делового человека своя определенная подпись, которой он никогда не меняет, дабы ее всегда легко можно было узнать и нелегко подделать, и подписывают все обычно несколько крупнее, чем пишут, твоя же подпись была и мельче, и хуже твоего обычного почерка. И вот я стал думать о том, какие печальные недоразумения может повлечь за собою привычка писать так худо.
For instance, if you were to write in such a character to the Secretary's office, your letter would immediately be sent to the decipherer, as containing matters of the utmost secrecy, not fit to be trusted to the common character. If you were to write so to an antiquarian, he (knowing you to be a man of learning) would certainly try it by the Runic, Celtic, or Sclavonian alphabet, never suspecting it to be a modern character. And, if you were to send a 'poulet' to a fine woman, in such a hand, she would think that it really came from the 'poulailler'; which, by the bye, is the etymology of the word 'poulet'; for Henry the Fourth of France used to send billets-doux to his mistresses by his 'poulailler', under pretense of sending them chickens; which gave the name of poulets to those short, but expressive manuscripts. Например, если бы ты написал что-нибудь таким почерком и послал в канцелярию государственного секретаря, письмо твое немедленно переправили бы к расшифровщику, решив, что оно содержит секретнейшие сведения, которые рядовому чиновнику нельзя доверить. Если бы ты написал так какому-нибудь археологу, тот (зная, что ты человек ученый), непременно бы решил, что оно написано либо руническим, либо кельтским или славянским шрифтом, и никогда бы не подумал, что это буквы современного алфавита. А если бы ты послал хорошенькой женщине написанную таким почерком poulet(202), она бы подумала, что письмо это и на самом деле пришло от какого-нибудь poulailler(203), а ведь, между прочим, от этого-то слова и происходит слово poulet, ибо Генрих IV Французский любил посылать возлюбленным billets-doux(204) со своим poulailler, якобы посылая им цыплят; вот почему эти короткие, но весьма содержательные послания и стали называться poulets.
I have often told you that every man who has the use of his eyes and of his hand, can write whatever hand he pleases; and it is plain that you can, since you write both the Greek and German characters, which you never learned of a writing-master, extremely well, though your common hand, which you learned of a master, is an exceedingly bad and illiberal one; equally unfit for business or common use. I do not desire that you should write the labored, stiff character of a writing-master: a man of business must write quick and well, and that depends simply upon use. I would therefore advise you to get some very good writing-master at Paris, and apply to it for a month only, which will be sufficient; for, upon my word, the writing of a genteel plain hand of business is of much more importance than you think. Я часто говорил тебе, что каждый человек, у которого есть глаза и правая рука, может выработать какой угодно почерк; и совершенно очевидно, что это можешь и ты, коль скоро ты отлично умеешь писать греческим и готическим шрифтами, несмотря на то что, когда ты занимался этими языками, учителя каллиграфии у тебя не было. На родном же своем языке, хоть такой учитель у тебя и был, пишешь ты из рук вон плохо, почерком, негодным ни в делах, ни в повседневной жизни. Я отнюдь не хочу, чтобы ты непременно писал прямыми, старательно выведенными буквами, как пишут сами учителя каллиграфии; человек деловой должен уметь писать быстро и хорошо, а это зависит исключительно от практики. Поэтому я советовал бы тебе найти в Париже хорошего учителя чистописания и позаниматься с ним какой-нибудь месяц - а этого будет совершенно достаточно - потому что, честное слово, красивый, ясный деловой почерк гораздо важнее для тебя, чем ты думаешь.
You will say, it may be, that when you write so very ill, it is because you are in a hurry, to which I answer, Why are you ever in a hurry? A man of sense may be in haste, but can never be in a hurry, because he knows that whatever he does in a hurry, he must necessarily do very ill. He may be in haste to dispatch an affair, but he will care not to let that haste hinder his doing it well. Ты скажешь мне, что пишешь так плохо, потому что торопишься. На это я отвечу: а чего ради ты вообще торопишься? Человек разумный может спешить, но он никогда ничего не делает наспех: он знает, что все, что делается наспех, неизбежно делается очень плохо. Он может хотеть сделать то или иное дело возможно скорее, но он постарается, тем не менее, сделать его хорошо.
Little minds are in a hurry, when the object proves (as it commonly does) too big for them; they run, they hare, they puzzle, confound, and perplex themselves: they want to do everything at once, and never do it at all. But a man of sense takes the time necessary for doing the thing he is about, well; and his haste to dispatch a business only appears by the continuity of his application to it: he pursues it with a cool steadiness, and finishes it before he begins any other. I own your time is much taken up, and you have a great many different things to do; but remember that you had much better do half of them well and leave the other half undone, than do them all indifferently. Moreover, the few seconds that are saved in the course of the day, by writing ill instead of well, do not amount to an object of time by any means equivalent to the disgrace or ridicule of writing the scrawl of a common whore. Consider, that if your very bad writing could furnish me with matter of ridicule, what will it not do to others who do not view you in that partial light that I do? Люди мелкие начинают торопиться, когда дело, за которое они взялись, оказывается им не по плечу - а так оно чаще всего и бывает; они приходят в смятение, начинают бегать, суетиться, всем надоедать и окончательно сбиваются. Они хотят сделать все сразу и ничего не успевают. Человек же разумный прежде всего рассчитывает, сколько ему понадобится времени, чтобы сделать все хорошо, и если он спешит, то это сказывается лишь в том, что он последовательно прилагает к тому все усилия; он старается достичь своей цели спокойно и хладнокровно и не начинает другого дела прежде, чем не окончит первого. Понимаю, что ты очень занят и тебе приходится заниматься множеством самых различных вещей, но помни, было бы гораздо лучше, если бы ты сделал хотя бы половину из них хорошо, а половину не сделал вовсе, чем сделал все, но лишь кое-как. К тому же из тех считанных секунд, которые ты сможешь сберечь в течение дня, избрав себе вместо хорошего почерка плохой, никогда не соберется ничего значительного, что могло бы вознаградить тебя за бесчестие и насмешки, которые ты навлечешь на себя, если будешь писать каракулями, наподобие какой-нибудь уличной девки. Суди теперь сам: если твой отменно плохой почерк показался нелепостью даже мне, то как же на него посмотрят другие, у которых нет такого пристрастия к тебе, какое есть у меня.
There was a pope, I think it was Cardinal Chigi, who was justly ridiculed for his attention to little things, and his inability in great ones: and therefore called maximus in minimis, and minimus in maximis. Why? Because he attended to little things when he had great ones to do. At this particular period of your life, and at the place you are now in, you have only little things to do; and you should make it habitual to you to do them well, that they may require no attention from you when you have, as I hope you will have, greater things to mind. Make a good handwriting familiar to you now, that you may hereafter have nothing but your matter to think of, when you have occasion to write to kings and ministers. Dance, dress, present yourself, habitually well now, that you may have none of those little things to think of hereafter, and which will be all necessary to be done well occasionally, when you will have greater things to do. Был такой папа, кажется это был папа Киги, которого высмеивали как раз за то, что он уделял много внимания мелочам, а в больших делах ничего не смыслил, почему его и прозвали maximus in minimis и minimus in maximise(205). Почему? Да потому, что он занимался мелочами тогда, когда надо было делать важнейшие дела. В настоящий период твоей жизни и при твоем положении тебе приходится заниматься только мелочами и у тебя должно войти в привычку делать их хорошо, чтобы потом, когда тебе придется думать о более значительных вещах, мелочи эти ничем не могли бы тебя отвлечь. Привыкни сейчас писать хорошо, для того чтобы впоследствии, когда тебе придется писать королям и министрам, ты мог бы думать только о том, что ты пишешь. Научись сейчас хорошо танцевать, хорошо одеваться, хорошо держать себя в обществе, чтобы потом совсем выкинуть все эти мелочи из головы, чтобы все это делалось само собой, тогда, когда это понадобится и когда тебе придется заниматься более значительными делами.
As I am eternally thinking of everything that can be relative to you, one thing has occurred to me, which I think necessary to mention to you, in order to prevent the difficulties which it might otherwise lay you under; it is this as you get more acquaintances at Paris, it will be impossible for you to frequent your first acquaintances so much as you did, while you had no others. As, for example, at your first 'debut', I suppose you were chiefly at Madame Monconseil's, Lady Hervey's, and Madame du Boccage's. Now, that you have got so many other houses, you cannot be at theirs so often as you used; but pray take care not to give them the least reason to think that you neglect, or despise them, for the sake of new and more dignified and shining acquaintances; which would be ungrateful and imprudent on your part, and never forgiven on theirs. Call upon them often, though you do not stay with them so long as formerly; tell them that you are sorry you are obliged to go away, but that you have such and such engagements, with which good-breeding obliges you to comply; and insinuate that you would rather stay with them. In short, take care to make as many personal friends, and as few personal enemies, as possible. I do not mean, by personal friends, intimate and confidential friends, of which no man can hope to have half a dozen in the whole course of his life; but I mean friends, in the common acceptation of the word; that is, people who speak well of you, and who would rather do you good than harm, consistently with their own interest, and no further. Upon the whole, I recommend to you, again and again, 'les Graces'. Adorned by them, you may, in a manner, do what you please; it will be approved of; without them, your best qualities will lose half their efficacy. Endeavor to be fashionable among the French, which will soon make you fashionable here. Так как я неотступно думаю обо всем, что может иметь отношение к тебе, мне пришла в голову одна мысль, которую я считаю нужным высказать сейчас, для того чтобы предотвратить те трудности, которые в противном случае могут у тебя возникнуть - вот она: по мере того, как число твоих знакомых в Париже будет расти, ты не сможешь бывать у твоих старых знакомых так часто, как бывал тогда, когда у тебя не было новых. Так, например, первое время ты, по-видимому, чаще всего бывал у госпожи Монконсейль, леди Харви и госпожи дю Бокаж. Теперь, когда ты приобрел столько новых знакомых, ты уже не сможешь бывать у них так часто, как прежде. Но, прошу тебя, не давай им ни малейшего повода думать, что ты пренебрегаешь ими или их презираешь, предпочтя им новые, более высокопоставленные и блистательные знакомства: с твоей стороны это было бы неблагодарностью и неблагоразумием, и они никогда бы тебе этого не простили. Бывай у них часто, хотя и не задерживаясь так долго, как раньше; скажи им, что, к сожалению, должен уйти, потому, что приглашен туда-то и туда-то, и долг вежливости обязывает тебя там быть, и при этом сделай вид, что тебе больше хотелось бы остаться с ними. Короче говоря, постарайся приобрести как можно больше друзей и как можно меньше врагов. Говоря о друзьях, я не имею в виду близких и закадычных друзей, которых человеку и за всю-то жизнь не набрать больше пяти-шести, но разумею друзей в обычном смысле слова, иначе говоря, людей, которые хорошего мнения о тебе и которые, исходя из своих собственных интересов, более склонны делать тебе добро, нежели зло, но и не больше. В конечном итоге я снова и снова рекомендую тебе les graces(206). Сопутствуемый ими, ты можешь в известной степени делать все, что тебе захочется - все твои поступки вызовут одобрение окружающих; если же их не будет, все твои самые большие достоинства потеряют свою силу. Постарайся войти в моду среди французов, и они сделают тебя модным человеком в городе.
Monsieur de Matignon already calls you 'le petit Francois'. If you can get that name generally at Paris, it will put you 'a la mode'. Adieu, my dear child. Месье де Матиньон и теперь уже называет тебя le petit Francais(207). Если ты добьешься того, что в Париже все тебя будут так называть, ты станешь человеком a la mode(208). Прощай, мой дорогой.

Letter 55

English Русский
LONDON, February 28, O. S. 1751. Лондон, 28 февраля ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: This epigram in Martial-- Милый друг,
"Non amo te, Sabidi, nec possum dicere quare; Hoc tantum possum dicere, non amo te"----- Non amo te, Sabidi, nec possum dicere quare, hoc tantum possum dicere, поп amo te(209).
[OR: "I do not love thee Dr. Fell The reason why I cannot tell. But this I know and know full well: I do not love thee Dr. Fell." D.W.]
has puzzled a great many people, who cannot conceive how it is possible not to love anybody, and yet not to know the reason why. I think I conceive Martial's meaning very clearly, though the nature of epigram, which is to be short, would not allow him to explain it more fully; and I take it to be this: O Sabidis, you are a very worthy deserving man; you have a thousand good qualities, you have a great deal of learning; I esteem, I respect, but for the soul of me I cannot love you, though I cannot particularly say why. You are not aimable: you have not those engaging manners, those pleasing attentions, those graces, and that address, which are absolutely necessary to please, though impossible to define. I cannot say it is this or that particular thing that hinders me from loving you; it is the whole together; and upon the whole you are not agreeable. Эта эпиграмма Марциала смутила очень многих; люди не могут понять, как это можно не любить кого-то и не знать, почему не любишь. Мне кажется, я хорошо понимаю, что этим хотел сказать Марциал, хотя сама форма эпиграммы, которая непременно должна быть короткой, не позволяла ему разъяснить свою мысль полнее. Думаю, что означает она вот что: "О, Сабидий, ты очень хороший и достойный человек, ты наделен множеством замечательных качеств, ты очень учен; я уважаю тебя, почитаю, но, как бы ни старался, полюбить тебя все равно не могу, хоть, собственно говоря, и не очень-то знаю, почему. Ты не aimable(210); у тебя нет располагающих к себе манер, подкупающей предупредительности, уменья себя держать и очарования, которые совершенно необходимы для того, чтобы понравиться, но определить которые невозможно. Я не могу сказать, что именно мешает мне тебя полюбить: здесь играет роль не что-то одно, а все, вместе взятое. А в целом ты не принадлежишь к числу людей приятных".
How often have I, in the course of my life, found myself in this situation, with regard to many of my acquaintance, whom I have honored and respected, without being able to love. I did not know why, because, when one is young, one does not take the trouble, nor allow one's self the time, to analyze one's sentiments and to trace them up to their source. But subsequent observation and reflection have taught me why. There is a man, whose moral character, deep learning, and superior parts, I acknowledge, admire, and respect; but whom it is so impossible for me to love, that I am almost in a fever whenever I am in his company. His figure (without being deformed) seems made to disgrace or ridicule the common structure of the human body. His legs and arms are never in the position which, according to the situation of his body, they ought to be in, but constantly employed in committing acts of hostility upon the Graces. He throws anywhere, but down his throat, whatever he means to drink, and only mangles what he means to carve. Inattentive to all the regards of social life, he mistimes or misplaces everything. He disputes with heat, and indiscriminately, mindless of the rank, character, and situation of those with whom he disputes; absolutely ignorant of the several gradations of familiarity or respect, he is exactly the same to his superiors, his equals, and his inferiors; and therefore, by a necessary consequence, absurd to two of the three. Is it possible to love such a man? No. The utmost I can do for him, is to consider him as a respectable Hottentot.--[This 'mot' was aimed at Dr. Johnson in retaliation for his famous letter.] Сколько раз мне случалось в жизни попадать в такое положение: у меня было немало знакомых, которых я уважал и чтил, но полюбить никогда не мог! Я не знал, почему это так бывало, потому что, когда человек молод, он не дает себе труда разобраться в своих чувствах и отыскать их истоки. Но дальнейшие наблюдения и размышления разъяснили мне причину этого. Есть, например, человек, чей нравственный облик, глубокие знания и большой талант я признаю, восхищаюсь им и его уважаю. И, однако, я настолько неспособен его полюбить, что от одного его присутствия меня прямо-таки коробит. Сложен он так, хоть это никакой не калека, как будто из него хотели сделать позорище или посмешище человеческого рода. Ноги и руки его никогда не находятся в том положении, какое должны были бы занимать в соответствии с положением всего тела, но все время совершают какие-то действия, враждебные грациям. То, что он силится выпить, попадает куда угодно, только не к нему в горло; начав разрезать мясо, он непременно его искромсает. Не вникающий в жизнь общества, он все делает не ко времени и не к месту. Он вступает в горячий спор, не задумываясь над тем, кто его собеседник; ему все равно, какого звания, положения, характера и образа мысли те, с кем он спорит; не имея ни малейшего понятия о различных степенях фамильярности или почтительности, он не делает различия между людьми, стоящими выше него, равными ему и стоящими ниже, и поэтому, само собой разумеется, в двух случаях из трех ведет себя совершенно нелепо. Так можно ли любить такого человека? Нет. Самое большее, на что я способен - это считать его достойным уважения готтентотом.
I remember, that when I came from Cambridge, I had acquired, among the pedants of that illiberal seminary, a sauciness of literature, a turn to satire and contempt, and a strong tendency to argumentation and contradiction. But I had been but a very little while in the world, before I found that this would by no means do; and I immediately adopted the opposite character; I concealed what learning I had; I applauded often, without approving; and I yielded commonly without conviction. 'Suaviter in modo' was my law and my prophets; and if I pleased (between you and me) it was much more owing to that, than to any superior knowledge or merit of my own. Помнится, когда я учился в Кембридже, педанты этого затхлого учебного заведения приучили меня свысока относиться к литературе, все презирать и над всем смеяться. Больше всего мне хотелось что-то доказывать и с чем-то не соглашаться. Но достаточно мне было даже бегло ознакомиться со светом, как я увидел, что все это никуда не годится, и сразу же резко изменил свое поведение: я стал скрывать свои знания; я рукоплескал, не одобряя в душе, и чаще всего уступал, не будучи убежден, что это именно то, что я должен сделать. Suaviter in modo - было моим законом и моими Книгами Пророков, и если я и нравился людям, то, между нами говоря, именно поэтому, а не в силу каких-либо более высоких знаний и заслуг.
Apropos, the word PLEASING puts one always in mind of Lady Hervey; pray tell her, that I declare her responsible to me for your pleasing; that I consider her as a pleasing Falstaff, who not only pleases, herself, but is the cause of pleasing in others; that I know she can make anything of anybody; and that, as your governess, if she does not make you please, it must be only because she will not, and not because she cannot. I hope you are 'dubois don't on en fait'; and if so, she is so good a sculptor, that I am sure she can give you whatever form she pleases. A versatility of manners is as necessary in social, as a versatility of parts is in political life. One must often yield, in order to prevail; one must humble one's self, to be exalted; one must, like St. Paul, become all things to all men, to gain some; and, by the way, men are taken by the same means, 'mutatis mutandis', that women are gained--by gentleness, insinuation, and submission: and these lines of Mr. Dryden will hold to a minister as well as to a mistress: Кстати, при слове "приятный" мне всегда вспоминается леди Харви - пожалуйста, передай ей, что я считаю ее ответственной передо мной за твое уменье понравиться людям, что она в моем представлении есть некий приятный Фальстаф, ибо не только она сама нравится людям, но благодаря ей начинают нравиться и другие; что она может сделать что угодно из любого человека, и если, взявшись за твое воспитание, она не сумеет добиться того, чтобы ты нравился людям, это будет означать только то, что она не хочет этого, а не то, что она не может. Надеюсь, что ты du bois dont on en fait(211); а если это так, то она - хороший ваятель, и я уверен, что она сможет придать тебе любую форму, какую захочет. В светской жизни манеры человека должны быть гибкими, так же как в жизни политической гибкими должны быть его таланты. Часто надо бывает уступить, для того чтобы достичь своей цели, унизиться - для того чтобы возвыситься; надо, подобно апостолу Павлу, стать всем для всех, чтобы завоевать расположение некоторых; и, между прочим, сердцем мужчины можно овладеть mutatis mutandis(212), тем же способом, что и сердцем женщины - деликатностью, вкрадчивостью и покорностью, и приводимые ниже строки Драйдена могут относиться и к высокопоставленному лицу, и к возлюбленной:
"The prostrate lover, when he lowest lies, But stoops to conquer, and but kneels to rise." Влюбленный, чем безропотней, чем ниже Колена преклонит - тем к цели ближе.
In the course of the world, the qualifications of the chameleon are often necessary; nay, they must be carried a little further, and exerted a little sooner; for you should, to a certain degree, take the hue of either the man or the woman that you want, and wish to be upon terms with. 'A propos', have you yet found out at Paris, any friendly and hospitable Madame de Lursay, 'qui veut bien se charger du soin de vous eduquer'? And have you had any occasion of representing to her, 'qu'elle faisoit donc des noeuds'? But I ask your, pardon, Sir, for the abruptness of the question, and acknowledge that I am meddling with matters that are out of my department. However, in matters of less importance, I desire to be 'de vos secrets le fidele depositaire'. Trust me with the general turn and color of your amusements at Paris. Is it 'le fracas du grand monde, comedies, bals, operas, cour,' etc.? Or is it 'des petites societes, moins bruyantes, mais pas pour cela moins agreables'? Живя в свете, надо иногда обладать переменчивостью хамелеона и даже развить в себе эти качества несколько больше и несколько раньше пустить их в ход, потому что тебе придется в какой-то степени принимать окраску мужчины или женщины, которые тебе нужны или с которыми ты хочешь завязать близкие отношения. A propos, отыскал ты себе в Париже какую-нибудь дружественно расположенную к тебе госпожу де Люрсе, qui veut bien se charger du soin de vous eduquer(213)? И представлялся ли тебе случай заметить ей, qu'elle faisait done des noeuds(214)? Ho, прошу прощения, сэр, за то, что я так бесцеремонно вас расспрашиваю; я признаю, что вмешиваюсь не в свое дело. Во всяком случае, в делах менее важных я хочу быть de vos secrets le fidele depositaire(215). Расскажи мне, какого рода развлечения больше всего привлекают тебя в Париже. Что это: le fracas du grand monde, comedies, bals, operas, cour, etc.(216)? Или это des petites societes moins bruy antes mais, pas pour cela moins agreables(217)?
Where are you the most 'etabli'? Where are you 'le petit Stanhope? Voyez vous encore jour, a quelque arrangement honnete? Have you made many acquaintances among the young Frenchmen who ride at your Academy; and who are they? Send to me this sort of chit-chat in your letters, which, by the bye, I wish you would honor me with somewhat oftener. If you frequent any of the myriads of polite Englishmen who infest Paris, who are they? Have you finished with Abbe Nolet, and are you 'au fait' of all the properties and effects of air? Were I inclined to quibble, I would say, that the effects of air, at least, are best to be learned of Marcel. If you have quite done with l'Abbes Nolet, ask my friend l'Abbe Sallier to recommend to you some meagre philomath, to teach you a little geometry and astronomy; not enough to absorb your attention and puzzle your intellects, but only enough not to be grossly ignorant of either. I have of late been a sort of 'astronome malgre moi', by bringing in last Monday into the House of Lords a bill for reforming our present Calendar and taking the New Style. Upon which occasion I was obliged to talk some astronomical jargon, of which I did not understand one word, but got it by heart, and spoke it by rote from a master. I wished that I had known a little more of it myself; and so much I would have you know. But the great and necessary knowledge of all is, to know, yourself and others: this knowledge requires great attention and long experience; exert the former, and may you have the latter! Adieu! Где ты больше всего etabli(218)? Где ты, le petit Stanhope? Voyez-vous encore jour a quelque arrangement honnete(219)? Много ли ты завел знакомств среди молодых французов, которые занимаются верховой ездой в твоей Академии, и кто они? Поговори со мной обо всех этих пустяках в твоих письмах, которые, к слову сказать, я не прочь был бы удостоиться чести получать немного почаще. Если ты посещаешь кого-нибудь из великого множества благовоспитанных англичан, которыми кишит Париж, то кто они такие? Кончил ли ты свои занятия с аббатом Ноле и добрался ли ты до сути всех свойств и действий воздуха? Будь я склонен к остротам, я сказал бы, что действие воздуха лучше всего изучать у Марселя. Если ты все же окончил свои занятия с аббатом Ноле, попроси моего друга аббата Салье рекомендовать тебе какого-нибудь отощавшего филомата, чтобы он поучил тебя немного геометрии и астрономии, причем не настолько, чтобы предметы эти поглотили твое внимание и смутили твой ум, а просто, чтобы не быть полным невеждой в том и другом. Недавно я сделался неким astronome malgre moi(220), в понедельник я выступил в палате лордов с проектом реформы существующего календаря и перехода на новый стиль. По этому случаю я должен был употребить в своей речи кое-какие астрономические выражения, которых совершенно не понимал, но тем не менее выучил наизусть, и сумел сказать все, что было нужно. Мне хотелось бы знать немного больше обо всем этом самому и хотелось бы, чтобы знал ты. Но самое важное и необходимое - это знать себя и людей; наука эта требует пристального внимания и большого опыта; выработай в себе первое, и да придет к тебе второе! Прощай.
P. S. I have this moment received your letters of the 27th February, and the 2d March, N. S. The seal shall be done as soon as possible. I am, glad that you are employed in Lord Albemarle's bureau; it will teach you, at least, the mechanical part of that business, such as folding, entering, and docketing letters; for you must not imagine that you are let into the 'fin fin' of the correspondence, nor indeed is it fit that you should, at, your age. However, use yourself to secrecy as to the letters you either read or write, that in time you may be trusted with SECRET, VERY SECRET, SEPARATE, APART, etc. I am sorry that this business interferes with your riding; I hope it is seldom; but I insist upon its not interfering with your dancing-master, who is at this time the most useful and necessary of all the masters you have or can have. Р. S. Только что получил твои письма от 27 февраля и 2 марта н. ст. Постараюсь, чтобы печать для тебя была сделана возможно скорее. Рад, что ты работаешь в канцелярии лорда Албемарла; по крайней мере, ты обучишься механическим приемам, как-то складывать письма, регистрировать их и надписывать адреса; ты ведь не должен думать, что постиг уже все tin tin(221) корреспонденции, да в твоем возрасте такие вещи и не пристало знать. Во всяком случае приучись хранить втайне содержание писем, которые читаешь или пишешь, чтобы впоследствии тебе доверили все "секретное", "совершенно секретное", "особо важное" и т. п. Жаль, что работа в канцелярии мешает твоим занятиям верховой ездой, надеюсь, это случается только изредка. Однако, оно ни в коем случае не должно мешать твоим занятиям с учителем танцев. Сейчас из всех учителей, какие только есть или могут быть, он - для тебя самый полезный и нужный.

Letter 56

English Русский
LONDON, March 18, O. S. 1751. Лондон, 18 марта ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: I acquainted you in a former letter, that I had brought a bill into the House of Lords for correcting and reforming our present calendar, which is the Julian, and for adopting the Gregorian. I will now give you a more particular account of that affair; from which reflections will naturally occur to you that I hope may be useful, and which I fear you have not made. It was notorious, that the Julian calendar was erroneous, and had overcharged the solar year with eleven days. Pope Gregory the Thirteenth corrected this error; his reformed calendar was immediately received by all the Catholic powers of Europe, and afterward adopted by all the Protestant ones, except Russia, Sweden, and England. It was not, in my opinion, very honorable for England to remain, in a gross and avowed error, especially in such company; the inconveniency of it was likewise felt by all those who had foreign correspondences, whether political or mercantile. I determined, therefore, to attempt the reformation; I consulted the best lawyers and the most skillful astronomers, and we cooked up a bill for that purpose. But then my difficulty began: I was to bring in this bill, which was necessarily composed of law jargon and astronomical calculations, to both which I am an utter stranger. However, it was absolutely necessary to make the House of Lords think that I knew something of the matter; and also to make them believe that they knew something of it themselves, which they do not. For my own part, I could just as soon have talked Celtic or Sclavonian to them as astronomy, and they would have understood me full as well: so I resolved to do better than speak to the purpose, and to please instead of informing them. I gave them, therefore, only an historical account of calendars, from the Egyptian down to the Gregorian, amusing them now and then with little episodes; but I was particularly attentive to the choice of my words, to the harmony and roundness of my periods, to my elocution, to my action. This succeeded, and ever will succeed; they thought I informed, because I pleased them; and many of them said that I had made the whole very clear to them; when, God knows, I had not even attempted it. Lord Macclesfield, who had the greatest share in forming the bill, and who is one of the greatest mathematicians and astronomers in Europe, spoke afterward with infinite knowledge, and all the clearness that so intricate a matter would admit of: but as his words, his periods, and his utterance, were not near so good as mine, the preference was most unanimously, though most unjustly, given to me. Милый друг, В прошлом письме я писал тебе, что внес в палату лордов проект закона об исправлении и реформировании существующего, т. е. Юлианского календаря и о принятии Григорианского. Сейчас я расскажу тебе об этом подробнее, и, естественно, у тебя возникнут кое-какие мысли, которые могут оказаться полезными и которых, боюсь, до сих пор у тебя еще не возникало. Известно было, что Юлианский календарь неверен и что к солнечному году прибавилось еще одиннадцать дней. Папа Григорий XIII исправил эту ошибку, реформированный им календарь был тут же принят всеми католическими государствами Европы, а потом и всеми протестантскими, за исключением России, Швеции и Англии. На мой взгляд, для Англии не очень-то было почетно пребывать в столь грубом и всеми признанном заблуждении... Неудобство это ощущалось также всеми теми, кому приходилось вести переписку с заграницей как политического, так и коммерческого характера. Поэтому я решил попытаться реформировать календарь; я посовещался с лучшими юристами и самыми выдающимися астрономами, и мы состряпали проект соответственного закона. Но тут-то и начались трудности: мне предстояло предложить этот проект, который, естественно, должен был содержать в себе юридические формулировки и астрономические исчисления, а как то, так и другое мне в равной степени недоступно. Тем не менее, совершенно необходимо было убедить палату лордов, что я разбираюсь в этих предметах, и заставить их поверить, что и они кое-что в них понимают, чего на самом деле не было. Надо сказать, что, выслушивая мои астрономические расчеты, они понимали их не лучше, чем кельтскую или славянскую речь: поэтому я решил прибегнуть к более действенным средствам, нежели простое изложение сути дела, и поставил себе целью не осведомлять их о чем-то, а просто им понравиться. И вот я принялся рассказывать историю календарей, начиная с Египетского и кончая Григорианским, стараясь время от времени развлечь их каким-нибудь занимательным анекдотом. Вместе с тем, я обращал особенное внимание на выбор слов, на законченность и благозвучность периодов, на дикцию, на сопутствующие словам движения. Я достиг успеха, и этим путем люди неизменно его достигают: слушатели мои были уверены, что я сообщаю им весьма полезные сведения именно потому, что моя речь нравилась им, и многие сказали даже, что теперь им все стало ясно, тогда как, видит бог, я даже не пытался что-либо объяснить. Вслед за мной говорил один из самых крупных математиков и астрономов Европы лорд Мэклсфилд, принимавший самое деятельное участие в составлении проекта закона; речь его была проникнута неимоверной ученостью, отличалась всей ясностью, какую только можно было внести в столь запутанный вопрос, но, так как в отношении выбора слов, звучания периодов и манеры говорить ему было далеко до меня, предпочтение было единодушно, хоть и несправедливо отдано мне.
This will ever be the case; every numerous assembly is MOB, let the individuals who compose it be what they will. Mere reason and good sense is never to be talked to a mob; their passions, their sentiments, their senses, and their seeming interests, are alone to be applied to. Understanding they have collectively none, but they have ears and eyes, which must be flattered and seduced; and this can only be done by eloquence, tuneful periods, graceful action, and all the various parts of oratory. Так оно всегда и будет; всякое многочисленное сборище, из каких бы людей оно ни состояло, есть не что иное, как толпа. А когда ты имеешь дело с толпой, ни разум, ни здравый смысл сами по себе никогда ни к чему не приводят: надо обращаться исключительно к страстям этих людей, к их ощущениям, чувствам и к тому, чем они, очевидно, интересуются. Когда все эти люди собираются вместе, у них нет способности к пониманию, но у них есть глаза и уши, которым следует польстить, которые надо увлечь, а сделать это можно только с помощью красноречия, мелодичных периодов, изящных жестов и всего многообразия средств ораторского искусства.
When you come into the House of Commons, if you imagine that speaking plain and unadorned sense and reason will do your business, you will find yourself most grossly mistaken. As a speaker, you will be ranked only according to your eloquence, and by no means according to your matter; everybody knows the matter almost alike, but few can adorn it. I was early convinced of the importance and powers of eloquence; and from that moment I applied myself to it. I resolved not to utter one word, even in common conversation, that should not be the most expressive and the most elegant that the language could supply me with for that purpose; by which means I have acquired such a certain degree of habitual eloquence, that I must now really take some pains, if, I would express myself very inelegantly. I want to inculcate this known truth into you, which, you seem by no means to be convinced of yet, that ornaments are at present your only objects. Your sole business now is to shine, not to weigh. Weight without lustre is lead. You had better talk trifles elegantly to the most trifling woman, than coarse in elegant sense to the most solid man; you had better, return a dropped fan genteelly, than give a thousand pounds awkwardly; and you had better refuse a favor gracefully, than to grant it clumsily. Manner is all, in everything: it is by manner only that you can please, and consequently rise. All your Greek will never advance you from secretary to envoy, or from envoy to ambassador; but your address, your manner, your air, if good, very probably may. Marcel can be of much more use to you than Aristotle. I would, upon my word, much rather that you had Lord Bolingbroke's style and eloquence in speaking and writing, than all the learning of the Academy of Sciences, the Royal Society, and the two Universities united. Если, очутившись в палате общин, ты вообразишь, что для того, чтобы в чем-то убедить собравшихся там людей, достаточно говорить просто и неприкрашенно, взывая к доводам разума, ты жестоко ошибешься. Как оратора, тебя будут судить только по качеству твоего красноречия, а отнюдь не по предмету, о котором ты будешь говорить. Предмет свой все люди знают более или менее одинаково, однако немногие могут выразить свою мысль красиво. Сам я рано убедился, насколько важно красноречие и какой оно обладает силой, и с этого времени неизменно к нему прибегал. Я решил, что даже в повседневном разговоре каждое слово мое должно быть самым выразительным, самым изящным из всех возможных, которыми располагает язык. Благодаря этому, красноречие вошло у меня в привычку, и в такой степени, что мне было бы сейчас довольно трудно говорить неотесанно и грубо. Мне хочется, чтобы ты усвоил эту всем известную истину, которой ты, по-видимому, все еще не проникся, что сделать свою речь красивой - должно быть сейчас твоей единственной целью. Единственно, чего тебе надо добиться сейчас - это уметь придать своим словам блеск, а отнюдь не вес. Вес без блеска - это свинец. Лучше изящно говорить сущие пустяки самой легкомысленной женщине, чем рубить с плеча здравые истины самому серьезному мужчине; лучше ловким движением подхватить оброненный веер, чем неуклюже сунуть кому-то тысячу фунтов, и лучше любезно отказать кому-нибудь в его просьбе, чем неучтиво эту просьбу удовлетворить. Какое бы дело ты ни затевал, обходительность твоя решает все: только будучи человеком обходительным, ты можешь понравиться, а следовательно, и возвыситься. Как бы хорошо ты ни знал греческий язык, он никогда не поможет тебе из секретаря стать посланником, а из посланника - послом, но если у тебя привлекательная наружность, если ты умеешь расположить к себе людей - тебе это, может быть, и удастся. Марсель может оказаться для тебя гораздо полезнее Аристотеля. Право же, мне гораздо больше хочется, чтобы ты обладал стилем и ораторским искусством лорда Болингброка в речах твоих и писаниях, нежели всеми знаниями, которые может дать Академия наук, Королевское общество и оба университета, вместе взятые.
Having mentioned Lord Bolingbroke's style, which is, undoubtedly, infinitely superior to anybody's, I would have you read his works, which you have, over and-over again, with particular attention to his style. Transcribe, imitate, emulate it, if possible: that would be of real use to you in the House of Commons, in negotiations, in conversation; with that, you may justly hope to please, to persuade, to seduce, to impose; and you will fail in those articles, in proportion as you fall short of it. Upon the whole, lay aside, during your year's residence at Paris, all thoughts of all that dull fellows call solid, and exert your utmost care to acquire what people of fashion call shining. 'Prenez l'eclat et le brillant d'un galant homme'. Я неспроста заговорил с тобой о стиле лорда Болингброка, равного которому, разумеется, не найти - мне хотелось бы, чтобы ты вновь и вновь перечитывал его труды, которые у тебя есть, обратив особенное внимание на его стиль. Переписывай их, подражай им, если сможешь, соревнуйся с ними: это будет по-настоящему полезно для тебя в палате общин, при ведении переговоров, во время светских бесед. Овладев стилем, ты можешь надеяться, что сумеешь понравиться людям, их убедить, прельстить их, произвести на них впечатление, тогда как в противном случае тебе никак не удастся этого сделать. Словом, пока ты будешь жить в Париже, выкинь из головы то, что скучные люди называют серьезными делами, и положи все силы на приобретение того, что люди светские называют блеском - prenez l'eclat et le brillant d'un galant homme(222).
Among the commonly called little things, to which you, do not attend, your handwriting is one, which is indeed shamefully bad and illiberal; it is neither the hand of a man of business, nor of a gentleman, but of a truant school-boy; as soon, therefore, as you have done with Abbe Nolet, pray get an excellent writing-master (since you think that you cannot teach yourself to write what hand you please), and let him teach you to write a genteel, legible, liberal hand, and quick; not the hand of a procureur or a writing-master, but that sort of hand in which the first 'Commis' in foreign bureaus commonly write; for I tell you truly, that were I Lord Albemarle, nothing should remain in my bureau written in your present hand. From hand to arms the transition is natural; is the carriage and motion of your arms so too? The motion of the arms is the most material part of a man's air, especially in dancing; the feet are not near so material. If a man dances well from the waist upward, wears his hat well, and moves his head properly, he dances well. Do the women say that you dress well? for that is necessary too for a young fellow. Have you 'un gout vif', or a passion for anybody? I do not ask for whom: an Iphigenia would both give you the desire, and teach you the means to please. Одна из так называемых мелочей, на которые ты не обращаешь внимания - это твой почерк, который действительно безобразен и плох; это и не почерк делового человека, и не почерк джентльмена, а скорее всего - почерк ленивого школьника; поэтому, как только ты закончишь свои занятия с аббатом Ноле, пожалуйста, найди себе первоклассного учителя каллиграфии, и, коль скоро ты убежден, что не можешь без посторонней помощи научиться писать так, как тебе бы хотелось, пусть он научит тебя писать красиво, изящно, разборчиво и быстро: не почерком какого-нибудь procureur(223) или каллиграфа, а таким почерком, каким обычно пишут лучшие commis(224) в канцеляриях министерства иностранных дел, ибо, по правде говоря, будь я лордом Албемарлом, я бы не позволил тебе ничего писать твоим почерком у себя в канцелярии. От пальцев рук естественно перейти к рукам в целом: неужели и тут ты так же неловок и неуклюж? Для внешнего облика мужчины движения рук - это самое главное, в особенности когда он танцует; ноги в этом отношении гораздо менее важны. Если во время танцев все движения верхней части туловища изящны, если он умеет носить шляпу и в нужную минуту повернуть или наклонить голову - значит, он хорошо танцует. Что говорят женщины по поводу того, как ты одеваешься? Ведь для молодого человека это тоже очень важно. Есть ли у тебя un gout vif(225) или чувство к кому-нибудь? Я не спрашиваю - к кому; если отыщется некая Ифигения, то она и пробудит в тебе желание, и научит тебя нравиться.
In a fortnight or three weeks you will see Sir Charles Hotham at Paris, in his way to Toulouse, where he is to stay a year or two. Pray be very civil to him, but do not carry him into company, except presenting him to Lord Albemarle; for, as he is not to stay at Paris above a week, we do not desire that he should taste of that dissipation: you may show him a play and an opera. Adieu, my dear child. Недели через две, через три ты увидишься в Париже с сэром Чарлзом Хотемом: он будет там проездом в Тулузу, где ему предстоит прожить год или два. Пожалуйста, будь с ним очень предупредителен, но в общество его не вводи, представь его только лорду Албемарлу; ему предстоит провести в Париже не больше недели, и мы не хотим, чтобы он приобщался к царящей там распутной жизни: сходи с ним лучше посмотреть какую-нибудь пьесу или послушать оперу. Прощай, милый мой мальчик.

Letter 57

English Русский
LONDON, May 6, O. S. 1751. Лондон, 6 мая ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: The best authors are always the severest critics of their own works; they revise, correct, file, and polish them, till they think they have brought them to perfection. Considering you as my work, I do not look upon myself as a bad author, and am therefore a severe critic. I examine narrowly into the least inaccuracy or inelegance, in order to correct, not to expose them, and that the work may be perfect at last. You are, I know, exceedingly improved in your air, address, and manners, since you have been at Paris; but still there is, I believe, room for further improvement before you come to that perfection which I have set my heart upon seeing you arrive at; and till that moment I must continue filing and polishing. In a letter that I received by last post, from a friend of yours at Paris, there was this paragraph: "I have the honor to assure you, without flattery, that Mr. Stanhope succeeds beyond what might be expected from a person of his age. He goes into very good company; and that kind of manner, which was at first thought to be too decisive and peremptory, is now judged otherwise; because it is acknowledged to be the effect of an ingenuous frankness, accompanied by politeness, and by a proper deference. He studies to please, and succeeds. Madame du Puisieux was the other day speaking of him with complacency and friendship. You will be satisfied with him in all respects. "This is extremely well, and I rejoice at it: one little circumstance only may, and I hope will, be altered for the better. Take pains to undeceive those who thought that 'petit ton un peu delcide et un peu brusque'; as it is not meant so, let it not appear so. Compose your countenance to an air of gentleness and 'douceur', use some expressions of diffidence of your own opinion, and deference to other people's; such as, "If I might be permitted to say--I should think--Is it not rather so? At least I have the greatest reason to be diffident of myself." Such mitigating, engaging words do by no means weaken your argument; but, on the contrary, make it more powerful by making it more pleasing. If it is a quick and hasty manner of speaking that people mistake 'pour decide et brusque', prevent their mistakes for the future by speaking more deliberately, and taking a softer tone of voice; as in this case you are free from the guilt, be free from the suspicion, too. Mankind, as I have often told you, are more governed by appearances than by realities; and with regard to opinion, one had better be really rough and hard, with the appearance of gentleness and softness, than just the reverse. Милый друг, Самые замечательные писатели бывают всегда самыми строгими критиками своих произведений: они пересматривают, исправляют, отделывают и шлифуют их, пока не убеждаются, что довели их до совершенства. Мое произведение - это ты, а так как плохим писателем я себя не считаю, я становлюсь строгим критиком. Я пристально вникаю в мельчайшую неточность или недоделанность, для того, чтобы исправить их, а отнюдь не выставлять напоказ, и, чтобы произведение, в конце концов, сделалось совершенным. Я знаю, что с тех пор как ты приехал в Париж, наружность твоя, обходительность и уменье себя держать значительно изменились к лучшему; но, мне кажется, улучшать их следует и дальше, пока ты не достигнешь совершенства, которого я так для тебя хочу - до тех пор я должен продолжать начатую отделку и шлифовку. В письме, полученном мною с последней почтой от одного из твоих парижских друзей, были следующие слова: "Sans Hatterie, j'ai l'honneur de vous assurer que monsieur Stanhope reussit ici au de la de ce qu'on attendrait d'une personne de son age; il voit tres bonne compagnie, et ce petit ton qu'on regardait d'abord comme un peu decide et un peu brusque, n'est rien moins cela, parce qu'il est l'effet de la franchise, accompagnee de la politesse et de la deference. Il s'etudie a plaire, et il у reussit. Madame de Puisieux en parlait l'autre jour avec complaisance, et interet: vous en serez content a tous egards"(226). Все это очень хорошо, и я радуюсь за тебя; только в одном отношении ты мог бы измениться к лучшему, и я надеюсь, что так оно и будет. Постарайся разубедить тех, кто считает, что у тебя есть эта petit ton un peu decide et un peu brusque(227). Так как ты не хочешь, чтобы это было так, то пусть у людей и не создается такого впечатления. Пусть в выражении твоего лица будет мягкость и douceur(228); выражай свои взгляды не слишком уверенно, а к чужим относись уважительно; говори, например: s'il m'est permis de le dire - je croirais - ne serait-ce pas plutot comme cela? Au moins j'ai tout lieu de me defier de moi-meme(229): такие вот смягчающие и располагающие слова ни в коей мере не ослабят твоих доводов, напротив, они сделают их более убедительными, оттого что они станут более приятны. Если у тебя это просто привычка говорить быстро и торопливо, а люди считают это decide et brusque(230), старайся избежать подобной ошибки, в будущем говори более размеренно и более мягким тоном: коль скоро за тобой нет никакой вины, то пусть не будет и повода для подозрений. Мне случалось уже не раз говорить тебе, что людьми руководит не столько то, что действительно существует, сколько то, что им кажется. Поэтому, имея в виду их мнение, лучше быть на самом деле грубым и жестким и казаться обходительным и мягким, нежели наоборот.
Few people have penetration enough to discover, attention enough to observe, or even concern enough to examine beyond the exterior; they take their notions from the surface, and go no deeper: they commend, as the gentlest and best-natured man in the world, that man who has the most engaging exterior manner, though possibly they have been but once in his company. An air, a tone of voice, a composure of countenance to mildness and softness, which are all easily acquired, do the business: and without further examination, and possibly with the contrary qualities, that man is reckoned the gentlest, the modestest, and the best-natured man alive. Очень мало на свете людей, достаточно проницательных, чтобы разгадать, достаточно внимательных, чтобы заметить, и даже достаточно заинтересованных, чтобы разглядеть то, чтo скрывается за внешностью; обычно люди судят обо всем на основании поверхностного знакомства и не стремятся заглянуть глубже. Они почитают самым приятным и самым добрым человеком на свете того, кто сумел расположить их к себе внешностью своей и манерами, хотя, может быть, видели этого человека только раз в жизни. Приятные манеры, тембр голоса, мягкое и приветливое выражение лица, приобрести которые совсем не трудно, решают все. В незнакомца больше не вглядываются, и, будь он даже полной противоположностью того, за что его принимают, его начинают считать самым милым, самым скромным и самым добрым человеком на свете.
Happy the man, who, with a certain fund of parts and knowledge, gets acquainted with the world early enough to make it his bubble, at an age when most people are the bubbles of the world! for that is the common case of youth. They grow wiser when it is too late; and, ashamed and vexed at having been bubbles so long, too often turn knaves at last. Do not therefore trust to appearances and outside yourself, but pay other people with them; because you may be sure that nine in ten of mankind do, and ever will trust to them. Счастлив тот, кто, обладая известными способностями и знаниями, знакомится со светским обществом достаточно рано и может сам втереть ему очки в том возрасте, когда чаще всего, напротив, общество втирает очки новичку! А ведь в юные годы люди так легко поддаются обману. Они набираются ума тогда, когда бывает уже слишком поздно - пристыженные и огорченные тем, что так долго ходили в дураках, они очень уж часто становятся потом плутами. Поэтому никогда не доверяйся тому, что видишь, но умей сделать так, чтобы другие поверили тому, что видят в тебе, ибо можно не сомневаться, что девять десятых людей этой видимости верит и всегда будет верить.
This is by no means a criminal or blamable simulation, if not used with an ill intention. I am by no means blamable in desiring to have other people's good word, good-will, and affection, if I do not mean to abuse them. Your heart, I know, is good, your sense is sound, and your knowledge extensive. What then remains for you to do? Nothing, but to adorn those fundamental qualifications, with such engaging and captivating manners, softness, and gentleness, as will endear you to those who are able to judge of your real merit, and which always stand in the stead of merit with those who are not. I do not mean by this to recommend to you 'le fade doucereux', the insipid softness of a gentle fool; no, assert your own opinion, oppose other people's when wrong; but let your manner, your air, your terms, and your tone of voice, be soft and gentle, and that easily and naturally, not affectedly. Use palliatives when you contradict; such as I MAY BE MISTAKEN, I AM NOT SURE, BUT I BELIEVE, I SHOULD RATHER THINK, etc. Finish any argument or dispute with some little good-humored pleasantry, to show that you are neither hurt yourself, nor meant to hurt your antagonist; for an argument, kept up a good while, often occasions a temporary alienation on each side. Pray observe particularly, in those French people who are distinguished by that character, 'cette douceur de moeurs et de manieres', which they talk of so much, and value so justly; see in what it consists; in mere trifles, and most easy to be acquired, where the heart is really good. Imitate, copy it, till it becomes habitual and easy to you. Without a compliment to you, I take it to be the only thing you now want: nothing will sooner give it you than a real passion, or, at least, 'un gout vif', for some woman of fashion; and, as I suppose that you have either the one or the other by this time, you are consequently in the best school. Besides this, if you were to say to Lady Hervey, Madame Monconseil, or such others as you look upon to be your friends, It is said that I have a kind of manner which is rather too decisive and too peremptory; it is not, however, my intention that it should be so; I entreat you to correct, and even publicly to punish me whenever I am guilty. Do not treat me with the least indulgence, but criticise to the utmost. So clear-sighted a judge as you has a right to be severe; and I promise you that the criminal will endeavor to correct himself. Уменье это отнюдь не обернется притворством, и в нем не будет ничего преступного или предосудительного, если ты не используешь его в дурных целях. Меня никак нельзя осуждать за то, что я хочу встретить в других людях приветливые слова, доброжелательство и расположение ко мне, если я не собираюсь всем этим злоупотребить. Я убежден, что у тебя доброе сердце, здравый ум и что познания твои обширны. Что же тебе остается еще сделать? Ровно ничего, только украсить эти основные качества такими вот располагающими к себе и подкупающими манерами, мягкостью и обходительностью, которые внушат любовь к тебе тем, кто способен судить о твоих подлинных достоинствах, и которые всегда заменят эти достоинства в глазах тех, кто на это неспособен. Это отнюдь не значит, что я собираюсь рекомендовать тебе le fade doucereux(231), нудную мягкость обходительных дураков. Нет, умей отстаивать свое мнение, возражай против мнений других, если они неверны, но чтобы вид твой, манеры, выражения, тон были мягки и учтивы, и чтобы это делалось само собой, естественно, а не нарочито. Не соглашаясь с кем-либо, прибегай к смягчающим выражениям, как например - "может быть, я неправ", "я не уверен, но мне кажется", "я склонен думать, что" и т. п. Заверши свои доводы или спор какой-либо благодушной шуткой, чтобы показать, что ты нисколько не обижаешься и не собираешься обидеть своего противника, ибо, если человек долго стоит на своем, упорство его может вызвать известное отчуждение обеих сторон. Пожалуйста, вглядись повнимательнее в cette douceur de moeurs et de manieres(232) у тех французов, в ком развита эта особенность, они ведь так много о ней говорят, так высоко ее ценят. И до чего же они правы! Посмотри, из чего она состоит: ты увидишь, что все это сущие пустяки и приобрести эти качества совсем не трудно, если у человека действительно доброе сердце. Бери с них пример, подражай им, до тех пор, пока все это не станет для тебя привычным и легким. Не собираясь делать тебе комплименты, я должен сказать, что это единственное, чего тебе не хватает теперь. Приобрести же это легче всего, когда у тебя возникнет настоящее чувство или хотя бы un gout vif(233) к какой-нибудь знатной даме, а так как либо то, либо другое у тебя уже, по всей вероятности, есть, ты проходишь сейчас самую лучшую школу. К тому же хорошо, если ты, например, скажешь леди Харви, госпоже Монконсейль или еще кому-нибудь из тех, кого считаешь своими друзьями: "On dit que j'ai un certain petit ton trop decide et trop brusque, l'intention pourtant n'y est pas; corrigez-moi, je vous en supplie, et chatiez-moi meme publiquement quand vous me trouverez sur fe fait. Ne me passez rien, poussez votre critique jusqu'a l'exces; un juge aussi eclaire est en droit d'etre severe, et je vous promets que le coupable tachera de se corriger"(234).
Yesterday I had two of your acquaintances to dine with me, Baron B. and his companion Monsieur S. I cannot say of the former, 'qu'il est paitri de graces'; and I would rather advise him to go and settle quietly at home, than to think of improving himself by further travels. 'Ce n'est pas le bois don't on en fait'. His companion is much better, though he has a strong 'tocco di tedesco'. They both spoke well of you, and so far I liked them both. How go you on with the amiable little Blot? Does she listen to your Battering tale? Are you numbered among the list of her admirers? Is Madame ------ your Madame de Lursay? Does she sometimes knot, and are you her Meilcour? They say she has softness, sense, and engaging manners; in such an apprenticeship much may be learned.--[This whole passage, and several others, allude to Crebillon's 'Egaremens du Coeur et de l'Esprit', a sentimental novel written about that time, and then much in vogue at Paris.] Вчера у меня обедали двое твоих знакомых, барон Б. и его приятель м-сье С. Не могу сказать о первом из них - qu'il est petri de graces(235); я бы, пожалуй, посоветовал ему лучше вернуться на родину, сидеть спокойно у себя дома и не рассчитывать, что благодаря путешествиям он сможет себя как-то переделать. Се n'est pas le bois dont on en fait(236). Приятель его, тот гораздо лучше, хотя в нем очень чувствуется tocco di tedesco(237). Оба они хорошо говорят о тебе, и этим мне оба приятны. Comment vont nos affaires avec l'aimable petite Blot? Se prete-t-elle a vos fleurettes, etes-vous cense d'etre sur les rangs? Madame du - est-elle votre madame de Lursay, et rait-elle quelquefois des noeuds? Seriez-voils son Milcour? Elle a, dit-on, de la douceur, de l'esprit, des manieres; il у a a apprendre dans un tel apprentis-sage(238).
A woman like her, who has always pleased, and often been pleased, can best teach the art of pleasing; that art, without which, 'ogni fatica vana'. Marcel's lectures are no small part of that art: they are the engaging forerunner of all other accomplishments. Dress is also an article not to be neglected, and I hope you do not neglect it; it helps in the 'premier abord', which is often decisive. By dress, I mean your clothes being well made, fitting you, in the fashion and not above it; your hair well done, and a general cleanliness and spruceness in your person. I hope you take infinite care of your teeth; the consequences of neglecting the mouth are serious, not only to one's self, but to others. In short, my dear child, neglect nothing; a little more will complete the whole. Adieu. I have not heard from you these three weeks, which I think a great while. Она, которая всегда умела понравиться сама и которой часто нравились мужчины, лучше всего может обучить тебя этому искусству, а ведь без него ogni fatica e vana(239). Советы Марселя заключают в себе немалую часть этого искусства; они приятным образом предвосхищают все остальные качества. Нельзя также пренебрегать и одеждой. Надеюсь, что с тобой этого не случается; она помогает в premier abord(240), и это нередко решает дело. Говоря об одежде, я хочу сказать, что платье должно быть хорошо сшито и хорошо на тебе сидеть; в выборе его ты должен следовать моде, но не чрезмерно; волосы твои должны быть хорошо причесаны, и вообще ты должен иметь опрятный, изящный вид. Надеюсь, что ты усиленно заботишься о своих зубах; небрежение к ним чревато пренеприятными последствиями не только для тебя, но и для окружающих. Словом, дорогой мой, не пренебрегай ничем - еще немного - и все будет завершено. Прощай! О тебе ни слуху, ни духу уже целых три недели, а для меня это очень большой срок.

Letter 58

English Русский
GREENWICH, June 13, O. S. 1751. Гринвич, 13 июня ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: 'Les bienseances'--[This single word implies decorum, good-breeding, and propriety]--are a most necessary part of the knowledge of the world. They consist in the relations of persons, things, time, and place; good sense points them out, good company perfects them ( supposing always an attention and a desire to please), and good policy recommends them. Милый друг, Les bienseances(241) совершенно необходимо для того, чтобы знать свет. Они складываются из отношений людей, вещей, времени и места; здравый смысл отбирает их, хорошее общество совершенствует (разумеется, когда человек внимателен и хочет понравиться), а благоразумие - рекомендует.
Were you to converse with a king, you ought to be as easy and unembarrassed as with your own valet de chambre; but yet, every look, word and action, should imply the utmost respect. What would be proper and well-bred with others, much your superiors, would be absurd and ill- bred with one so very much so. You must wait till you are spoken to; you must receive, not give, the subject of conversation; and you must even take care that the given subject of such conversation do not lead you into any impropriety. The art would be to carry it, if possible, to some indirect flattery; such as commending those virtues in some other person, in which that prince either thinks he does, or at least would be thought by others to excel. Almost the same precautions are necessary to be used with ministers, generals, etc., who expect to be treated with very near the same respect as their masters, and commonly deserve it better. There is, however, this difference, that one may begin the conversation with them, if on their side it should happen to drop, provided one does not carry it to any subject upon which it is improper either for them to speak, or be spoken to. In these two cases, certain attitudes and actions would be extremely absurd, because too easy, and consequently disrespectful. As, for instance, if you were to put your arms across in your bosom, twirl your snuff-box, trample with your feet, scratch your head, etc., it would be shockingly ill-bred in that company; and, indeed, not extremely well-bred in any other. The great difficulty in those cases, though a very surmountable one by attention and custom, is to join perfect inward ease with perfect outward respect. Если бы даже тебе пришлось разговаривать с самим королем, ты должен держать себя столь же легко и непринужденно, как и с собственным камердинером, и все же в каждом взгляде твоем, в каждом слове, в каждом поступке должно сквозить самое глубокое почтение. То, что было бы вполне к месту и пристойно в отношении других, стоящих даже значительно выше тебя по положению, было бы нелепо и свидетельствовало бы о твоей невоспитанности с тем, кто до такой степени тебя превосходит. Надо ждать, пока с тобою заговорят; надо поддерживать начатый разговор, а не выбирать предмет его самому; больше того, надо следить за тем, чтобы продолжение начатого разговора не вовлекло тебя в какую-нибудь неловкость. Искусство вести его заключается в том, чтобы по возможности косвенно польстить твоему собеседнику, например похвалив кого-нибудь за те качества, которыми государь, как ему самому кажется, владеет или, во всяком случае, ему хочется, чтобы другие думали, что это так. К подобным же предосторожностям необходимо прибегать в разговорах с министрами, генералами и т. п., которые ждут от тебя такого же почтения, как их повелители, и обычно в большей степени его заслуживают. Разница, однако, заключается в том, что, если случится так, что разговор вдруг оборвется, ты можешь сам его возобновить, не касаясь, разумеется, всего того, о чем не следует говорить ни им, ни тебе, обращаясь к ним. Есть положения и поступки, которые и в том, и в другом случае были бы совершенно неуместны, оттого что они чересчур развязны и вследствие этого неуважительны. Так, например, если бы ты вдруг скрестил руки на груди, начал крутить в руках табакерку, переминаться с ноги на ногу, почесывать затылок и т. п. - это было бы верхом непристойности в таком обществе, да и не очень пристойным в любом другом. В подобных случаях труднее всего сочетать полную внутреннюю непринужденность с полной внешней почтительностью, но трудность эту можно успешно преодолеть, будучи внимательным и сделав это привычкой.
In mixed companies with your equals (for in mixed companies all people are to a certain degree equal), greater ease and liberty are allowed; but they too have their bounds within 'bienseance'. There is a social respect necessary: you may start your own subject of conversation with modesty, taking great care, however, 'de ne jamais parler de cordes. dans la maison d'un pendu.--[Never to mention a rope in the family of a man who has been hanged]--Your words, gestures, and attitudes, have a greater degree of latitude, though by no means an unbounded one. You may have your hands in your pockets, take snuff, sit, stand, or occasionally walk, as you like; but I believe you would not think it very 'bienseant' to whistle, put on your hat, loosen your garters or your buckles, lie down upon a couch, or go to bed, and welter in an easychair. These are negligences and freedoms which one can only take when quite alone; they are injurious to superiors, shocking and offensive to equals, brutal and insulting to inferiors. That easiness of carriage and behavior, which is exceedingly engaging, widely differs from negligence and inattention, and by no means implies that one may do whatever one pleases; it only means that one is not to be stiff, formal, embarrassed, disconcerted, and ashamed, like country bumpkins, and, people who have never been in good company; but it requires great attention to, and a scrupulous observation of 'les bienseances': whatever one ought to do, is to be done with ease and unconcern; whatever is improper must not be done at all. В смешанных обществах, при встречах с людьми, равными тебе по положению (ибо в смешанном обществе все в известной степени бывают равны), допустимы большая непринужденность и свобода, но и в этих случаях bienseance ставит им определенные пределы. Необходимо уважать общество, в котором находишься: ты можешь, правда, скромно завести разговор о чем-нибудь, только ни при каких обстоятельствах не вздумай говорить о веревке в доме повешенного. Здесь больше свободы для слов твоих, жестов и поз, но свободу эту ни в коем случае нельзя считать неограниченной. Ты можешь держать руки в карманах, нюхать табак, сидеть и расхаживать взад и вперед как тебе захочется, но ты, вероятно, не сочтешь, что очень bienseant(242) свистеть, надевать шляпу, расстегивать подвязки или пряжки, валяться на кушетке, ложиться спать или сидеть, развались в кресле. Такую свободу и непринужденность человек может позволить себе только тогда, когда он один; люди, стоящие выше тебя, сочтут подобные действия оскорблением, равные тебе будут возмущены ими и обижены, люди, стоящие ниже, решат, что ты груб и ни во что их не ставишь. Непринужденность в манере себя держать и в поведении не имеет ничего общего с небрежением и невниманием и ни в коей мере не означает, что ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, она означает только, что ты не должен держать себя натянуто, церемонно, чувствовать себя растерянным и сконфуженным, как какой-нибудь деревенский увалень или человек, никогда в жизни не бывавший в хорошем обществе; но она требует пристального внимания к bienseances и тщательного их соблюдения: все, что тебе надлежит делать, ты должен делать легко и свободно, того же, что неуместно, не следует делать вовсе.
In mixed companies also, different ages and sexes are to be differently addressed. You would not talk of your pleasures to men of a certain age, gravity, and dignity; they justly expect from young people a degree of deference and regard. You should be full as easy with them as with people of your own years: but your manner must be different; more respect must be implied; and it is not amiss to insinuate that from them you expect to learn. It flatters and comforts age for not being able to take a part in the joy and titter of youth. To women you should always address yourself with great outward respect and attention, whatever you feel inwardly; their sex is by long prescription entitled to it; and it is among the duties of 'bienseance'; at the same time that respect is very properly and very agreeably mixed with a degree of 'enjouement', if you have it; but then, that badinage must either directly or indirectly tend to their praise, and even not be liable to a malicious construction to their disadvantage. But here, too, great attention must be had to the difference of age, rank, and situation. A 'marechale' of fifty must not be played with like a young coquette of fifteen; respect and serious 'enjouement', if I may couple those two words, must be used with the former, and mere 'badinage, zeste meme d'un peu de polissonerie', is pardonable with the latter. Вместе с тем, в смешанном обществе надо по-разному вести себя с людьми разного возраста и пола. Человеку пожилому, серьезному и почтенному ты не станешь надоедать рассказами о своих развлечениях; такие люди ожидают от молодых известного уважения и почтительности, и они имеют на это право. Ты должен вести себя с ними так же непринужденно, как и со своими сверстниками, но манера твоя должна быть иной: ты должен выказывать этим людям больше уважения, и неплохо, если ты дашь им почувствовать, что рассчитываешь чему-то от них научиться. Людям пожилым это льстит и как бы вознаграждает их за невозможность принимать участие в веселье хихикающей молодежи. К женщинам тебе следует всегда быть очень внимательным и выказывать им всяческое уважение, что бы ты ни испытывал к ним в душе; пол их с давних пор имеет на это право, и это одно из обязательств, которые накладывает на тебя bienseance, к тому же уважение это очень кстати и очень приятно сочетается с известной степенью enjouement(243), если она тебе свойственна, но, в этом случае, такого рода badinage(244) должны быть прямо или косвенно направлены на их хвалу и ни в малейшей степени не допускать злонамеренного истолкования, могущего быть им во вред. Здесь также необходимо принять во внимание различие в возрасте, звании и положении. С пятидесятилетнею женою маршала не следует обходиться так, как с пятнадцатилетней кокеткой: в первом случае разговор должен быть проникнут уважением и серьезной веселостью - да будет мне позволено сочетать эти два столь различных слова, тогда как при встречах с молодой девушкой простительны обыкновенные badinage zeste meme d'un peu de polissonnerie(245).
Another important point of 'les bienseances', seldom enough attended to, is, not to run your own present humor and disposition indiscriminately against everybody, but to observe, conform to, and adopt them. For example, if you happened to be in high good humor and a flow of spirits, would you go and sing a 'pont neuf',--[a ballad]--or cut a caper, to la Marechale de Coigny, the Pope's nuncio, or Abbe Sallier, or to any person of natural gravity and melancholy, or who at that time should be in grief? I believe not; as, on the other hand, I suppose, that if you were in low spirits or real grief, you would not choose to bewail your situation with 'la petite Blot'. If you cannot command your present humor and disposition, single out those to converse with, who happen to be in the humor the nearest to your own. Еще одно важное требование, которое довольно редко соблюдается - это не показывать всем твоих чувств и охватившего тебя настроения, а напротив, наблюдать настроения и чувства твоих собеседников, сообразоваться с ними и сделать их своими. Например, представь себе, что от полноты чувств и от избытка хорошего настроения ты начинаешь распевать pont neuf(246) или выделывать антраша перед женою маршала де Куаньи, перед папским нунцием, или аббатом Салье, или каким-либо человеком, всегда серьезным или в это время чем-либо опечаленным? Думаю, что ты бы этого не сделал, точно так же, как, если бы ты был в плохом настроении или над тобой стряслась какая-нибудь беда, ты не стал бы жаловаться на судьбу малютке Бло. Уж если ты не можешь справиться со своими чувствами и настроением, выбирай себе в собеседники тех, чье настроение близко к твоему.
Loud laughter is extremely inconsistent with 'les bienseances', as it is only the illiberal and noisy testimony of the joy of the mob at some very silly thing. A gentleman is often seen, but very seldom heard to laugh. Nothing is more contrary to 'les bienseances' than horse-play, or 'jeux de main' of any kind whatever, and has often very serious, sometimes very fatal consequences. Romping, struggling, throwing things at one another's head, are the becoming pleasantries of the mob, but degrade a gentleman: 'giuoco di mano, giuoco di villano', is a very true saying, among the few true sayings of the Italians. Громкий смех нельзя совместить с les bienseances, ибо он свидетельствует только о шумном и диком веселье толпы, готовой потешаться над какой-нибудь глупостью. Что же касается настоящего джентльмена, то смех его часто можно увидеть, но очень редко услышать. Нет ничего более несовместимого с les bienseances, чем возня или всякого рода jeux de main(247), которые чреваты очень серьезными, а подчас даже роковыми последствиями. Шумные игры, борьба, бросанье чем-то друг в друга - все это развлечения, приличествующие толпе, но принижающие истого джентльмена; giuoco di mano, giuoco di villano(248) - очень верная пословица, одна из немногих итальянских пословиц, которые верны.
Peremptoriness and decision in young people is 'contraire aux bienseances', and they should seldom seem to assert, and always use some softening mitigating expression; such as, 's'il m'est permis de le dire, je croirais plutot, si j'ose m'expliquer', which soften the manner, without giving up or even weakening the thing. People of more age and experience expect, and are entitled to, that degree of deference. Безапелляционность и категоричность молодых людей идет вразрез с правилами приличия, утверждения их никогда не должны быть решительными, следует всегда употреблять смягчающие, сглаживающие и скрадывающие выражения, такие как s'il m'est permi de le dire, je croirais plutot, si j'ose m'expliquer(249), которые смягчают манеру и вместе с тем не отрицают твоего утверждения и даже нисколько его не ослабляют. Люди пожилые и умудренные опытом вправе ожидать такого вот уважения к себе.
There is a 'bienseance' also with regard to people of the lowest degree: a gentleman observes it with his footman--even with the beggar in the street. He considers them as objects of compassion, not of insult; he speaks to neither 'd'un ton brusque', but corrects the one coolly, and refuses the other with humanity. There is one occasion in the world in which 'le ton brusque' is becoming a gentleman. In short, 'les bienseances' are another word for MANNERS, and extend to every part of life. They are propriety; the Graces should attend, in order to complete them; the Graces enable us to do, genteelly and pleasingly, what 'les bienseances' require to be done at all. The latter are an obligation upon every man; the former are an infinite advantage and ornament to any man. May you unite both! Существуют также правила приличия в отношении к людям самого низкого звания: настоящий джентльмен соблюдает их в обращении со своим лакеем и даже с нищим на улице. Люди эти вызывают в нем сочувствие, а отнюдь не желание обидеть; ни с тем, ни с другим он не позволит себе говорить d'un ton brusque(250); одному он спокойно делает замечание, другому очень мягко отказывает. Не может быть такого случая, чтобы человеку благородному пристало прибегать к le ton brusque. Словом, это тоже своего рода манеры, и распространяются они на все стороны жизни. Это нечто должное: просто надо, чтобы на помощь к тебе пришли грации: они-то и дают возможность и легко, и свободно делать то, что требуют les bienseances. В отношении последних у каждого есть определенные обязанности, первые же дают человеку огромные преимущества над другими и украшают его. Хорошо, если бы ты мог сочетать в себе и то, и другое!
Though you dance well, do not think that you dance well enough, and consequently not endeavor to dance still better. And though you should be told that you are genteel, still aim at being genteeler. If Marcel should, do not you be satisfied. Go on, court the Graces all your lifetime; you will find no better friends at court: they will speak in your favor, to the hearts of princes, ministers, and mistresses. Даже если ты танцуешь хорошо, не думай, что на этом можно успокоиться и не надо стараться танцевать еще лучше. И если даже люди будут говорить, что у тебя приятные манеры, старайся сделать их еще приятнее. То, что удовлетворяет Марселя, не должно удовлетворять тебя. Продолжай всю свою жизнь добиваться благосклонности граций: при дворе ты не найдешь себе лучших союзниц; грации откроют тебе путь к сердцам государей, министров и красавиц.
Now that all tumultuous passions and quick sensations have subsided with me, and that I have no tormenting cares nor boisterous pleasures to agitate me, my greatest joy is to consider the fair prospect you have before you, and to hope and believe you will enjoy it. You are already in the world, at an age when others have hardly heard of it. Your character is hitherto not only unblemished in its mortal part, but even unsullied by any low, dirty, and ungentleman-like vice; and will, I hope, continue so. Your knowledge is sound, extensive and avowed, especially in everything relative to your destination. With such materials to begin with, what then is wanting! Not fortune, as you have found by experience. You have had, and shall have, fortune sufficient to assist your merit and your industry; and if I can help it, you never shall have enough to make you negligent of either. You have, too, 'mens sana in corpore sano', the greatest blessing of all. All, therefore, that you want is as much in your power to acquire, as to eat your breakfast when set before you; it is only that knowledge of the world, that elegance of manners, that universal politeness, and those graces which keeping good company, and seeing variety of places and characters, must inevitably, with the least attention on your part, give you. Your foreign destination leads to the greatest things, and your parliamentary situation will facilitate your progress. Consider, then, this pleasing prospect as attentively for yourself as I consider it for you. Labor on your part to realize it, as I will on mine to assist, and enable you to do it. 'Nullum numen abest, si sit prudentia'. Теперь, когда все бурные страсти и пылкие чувства улеглись во мне и ни мучительные заботы, ни кипучие наслаждения меня уже не волнуют, самая большая радость для меня - взирать на будущее, которое открывается перед тобою, и не только надеяться, но и верить, что ты им насладишься. Ты уже вступил в свет, меж тем как другие в твоем возрасте едва только узнают о его существовании. Поэтому репутация твоя не только безупречна в нравственном отношении, но и не запятнана вообще ничем низким, грязным и недостойным благородного человека, и я надеюсь, что такой она и останется на всю жизнь. Никто не может тебе отказать в основательных и обширных познаниях, в особенности в том, что касается твоей будущей карьеры. А раз уже в начале твоей жизни у тебя все это есть, скажи, чего же тебе еще не хватает? Из собственного опыта ты знаешь уже, что не денег. У тебя было и будет, их достаточно для поддержания твоего достоинства и твоей деятельности, и, если только это будет зависеть от меня, у тебя никогда не будет излишка их, который может заставить человека пренебречь тем или Другим. К тому же у тебя есть mens sana in corpore sano(251) - драгоценнейшее из всех сокровищ. Поэтому приобрести все, что может понадобиться тебе, будет не труднее, чем съесть поставленный на стол завтрак. А понадобится тебе только одно: знание света, изящество, вежливость со всеми и манеры; а если ты будешь вращаться в хорошем обществе и видеть различные города и различных людей, то тебе не придется даже особенно напрягать внимание и ты безусловно все это приобретешь. Дипломатическая деятельность выведет тебя на самое широкое поприще, а когда ты сделаешься членом парламента, тебе будет еще легче добиться успеха. Уделяй же этой заманчивой перспективе столько же внимания и уважения ради себя самого, сколько я уделяю ей ради тебя. Старайся также со своей стороны осуществить ее, как я со своей буду помогать тебе и тебя в этом поддерживать. Nullum numen abest, si sit prudentia(252).
Adieu, my dear child! I count the days till I have the pleasure of seeing you; I shall soon count the hours, and at last the minutes, with increasing impatience. Прощай, милый мой мальчик. Я считаю сейчас дни, которые остаются до встречи с тобой, скоро я начну считать часы и, наконец, минуты, и нетерпение мое будет все расти.
P. S. The mohairs are this day gone from hence for Calais, recommended to the care of Madame Morel, and directed, as desired, to the Comptroller-general. The three pieces come to six hundred and eighty French livres. Р. S. Камлот отправлен сегодня в Кале: я отправил все госпоже Морель и адресовал, как ты того хотел, на имя главного контролера. Все три куска стоят 680 французских ливров.

Letter 59

English Русский
LONDON, June 24, O. S. 1751 Лондон, 24 июня ст. ст. 1751 г-
MY DEAR FRIEND: Air, address, manners, and graces are of such infinite advantage to whoever has them, and so peculiarly and essentially necessary for you, that now, as the time of our meeting draws near, I tremble for fear I should not find you possessed of them; and, to tell you the truth, I doubt you are not yet sufficiently convinced for their importance. There is, for instance, your intimate friend, Mr. H-----, who with great merit, deep knowledge, and a thousand good qualities, will never make a figure in the world while he lives. Why? Merely for want of those external and showish accomplishments, which he began the world too late to acquire; and which, with his studious and philosophical turn, I believe he thinks are not worth his attention. He may, very probably, make a figure in the republic of letters, but he had ten thousand times better make a figure as a man of the world and of business in the republic of the United Provinces, which, take my word for it, he never will. Милый друг, Уменье держать себя, обходительность и манеры могут принести такие огромные преимущества тем, у кого они есть, в особенности же они необходимы и важны для тебя, причем в такой степени, что теперь, когда наша встреча уже недалека, я трепещу от страха при мысли, что ты, может быть, недостаточно всем этим овладел, и, говоря по правде, я до сих пор не уверен, что сам ты в должной мере понимаешь, насколько все это много значит. Взять, например, твоего закадычного друга м-ра X.; при всех его достоинствах, глубоких знаниях и множестве хороших качеств он, сколько бы ни жил, никогда ничего не будет представлять собой в свете. Почему? Да просто потому, что ему не хватает того заметного, обращающего на себя внимание светского лоска, который он не успел приобрести оттого, что слишком поздно стал появляться в свете; к тому же, у него есть склонность к занятию науками и философией, а светскость он, должно быть, не считает достойной внимания. Он мог бы еще сделаться, пожалуй, значительным лицом в республике писателей, но в тысячу раз лучше было бы, если бы он что-то представлял собою как светский и деловой человек в Республике Объединенных Провинций, чего, ручаюсь тебе, никогда не будет.
As I open myself, without the least reserve, whenever I think that my doing so can be of any use to you, I will give you a short account of myself. When I first came into the world, which was at the age you are of now, so that, by the way, you have got the start of me in that important article by two or three years at least,--at nineteen I left the University of Cambridge, where I was an absolute pedant; when I talked my best, I quoted Horace; when I aimed at being facetious, I quoted Martial; and when I had a mind to be a fine gentleman, I talked Ovid. I was convinced that none but the ancients had common sense; that the classics contained everything that was either necessary, useful, or ornamental to men; and I was not without thoughts of wearing the 'toga virilis' of the Romans, instead of the vulgar and illiberal dress of the moderns. With these excellent notions I went first to The Hague, where, by the help of several letters of recommendation, I was soon introduced into all the best company; and where I very soon discovered that I was totally mistaken in almost every one notion I had entertained. Fortunately, I had a strong desire to please (the mixed result of good-nature and a vanity by no means blamable), and was sensible that I had nothing but the desire. I therefore resolved, if possible, to acquire the means, too. I studied attentively and minutely the dress, the air, the manner, the address, and the turn of conversation of all those whom I found to be the people in fashion, and most generally allowed to please. I imitated them as well as I could; if I heard that one man was reckoned remarkably genteel, I carefully watched his dress, motions and attitudes, and formed my own upon them. When I heard of another, whose conversation was agreeable and engaging, I listened and attended to the turn of it. I addressed myself, though 'de tres mauvaise grace', to all the most fashionable fine ladies; confessed, and laughed with them at my own awkwardness and rawness, recommending myself as an object for them to try their skill in forming. Коль скоро уж я привык говорить тебе все без утайки всякий раз, когда признания мои могут принести тебе пользу, я вкратце расскажу сейчас о своей жизни, о том времени, когда я вступил в свет, а произошло это, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, так что, кстати сказать, ты опередил меня в этом важном деле по меньшей мере года на два-три. Девятнадцати лет я расстался с Кембриджским университетом; в стенах его я был совершеннейшим педантом: желая блеснуть в разговоре, я приводил цитаты из Горация; когда мне хотелось пошутить, я цитировал Марциала; когда же мне приходило в голову разыграть из себя джентльмена, я начинал говорить стихами Овидия. Я был убежден, что здравый смысл искать надо только у древних, что классическая литература содержит все, что необходимо человеку, полезно ему и способно его украсить, и римская toga virilis(253) была мне больше по вкусу, чем вульгарная и грубая одежда моих современников. С такими вот отменными понятиями я сначала отправился в Гаагу, где несколько рекомендательных писем помогли мне очень скоро войти в самое лучшее общество и где я очень скоро обнаружил, что едва ли не все мои понятия не имеют ничего общего с действительностью. По счастью, у меня было большое желание нравиться людям - порождение добродушия и тщеславия, в котором, однако, не было ничего предосудительного, и я чувствовал, что желание это - единственное, что у меня есть. Поэтому я решил, если возможно, овладеть также средствами его осуществления. Очень внимательно и с большой тщательностью изучал я одежду, наружность, манеры, умение держать себя и говорить всем тем, кто казался мне настоящим светским человеком и кто больше всего умел понравиться в обществе. Я подражал этим людям как только мог; если слышал, что о ком-нибудь говорят, как о человеке исключительно хорошо воспитанном, я старательно вглядывался в его платье, движения, позы и пытался у него все это перенять. Когда мне случалось узнать, что кто-то умеет хорошо и приятно говорить, я старался вслушаться в его речи. Я заговаривал, хоть и de tres-mauvaise grace(254), со всеми прелестными, великосветскими дамами, признавался им в моей неотесанности и неуклюжести и вместе с ними сам над собою смеялся, предоставляя им испробовать на мне свои воспитательские способности.
By these means, and with a passionate desire of pleasing everybody, I came by degrees to please some; and, I can assure you, that what little figure I have made in the world, has been much more owing to that passionate desire of pleasing universally than to any intrinsic merit or sound knowledge I might ever have been master of. My passion for pleasing was so strong (and I am very glad it was so), that I own to you fairly, I wished to make every woman I saw in love with me, and every man I met with admire me. Without this passion for the object, I should never have been so attentive to the means; and I own I cannot conceive how it is possible for any man of good-nature and good sense to be without this passion. Does not good-nature incline us to please all those we converse with, of whatever rank or station they may be? And does not good sense and common observation, show of what infinite use it is to please? Oh! but one may please by the good qualities of the heart, and the knowledge of the head, without that fashionable air, address and manner, which is mere tinsel. I deny it. A man may be esteemed and respected, but I defy him to please without them. Moreover, at your age, I would not have contented myself with barely pleasing; I wanted to shine and to distinguish myself in the world as a man of fashion and gallantry, as well as business. And that ambition or vanity, call it what you please, was a right one; it hurt nobody, and made me exert whatever talents I had. It is the spring of a thousand right and good things. Так вот, охваченный страстным желанием понравиться всем, я постепенно добился того, что понравился кому-то; и, уверяю тебя, тем немногим, что я стал представлять собою в свете, я гораздо больше был обязан этому вот желанию понравиться всем, нежели какому-нибудь присущему мне достоинству или каким-либо основательным знаниям, которые у меня тогда могли быть. Желание мое понравиться было (и я очень рад, что это так было) настолько велико, что, должен прямо тебе сказать, я хотел, чтобы каждая женщина, увидев меня, тут же в меня влюбилась, а каждый мужчина мною восхитился. Если бы у меня не было этого страстного стремления к цели, я никогда не был бы так внимателен к средствам ее достичь, и признаюсь, не очень-то понимаю, как человек добрый и здравомыслящий может прожить без этой страсти. Неужели сама доброта не побуждает нас нравиться всем тем, с кем мы говорим, без различия положения и звания? И разве здравый смысл и простая наблюдательность не говорят нам, как для нас бывает полезно кому-то нравиться? Пусть так, скажешь ты, но человек же может нравиться своими душевными качествами и красотой ума без всех этих пресловутых уменья себя держать, светской обходительности и манер, которые - не более чем мишура. Отнюдь нет. Уважать и почитать тебя, может быть, и будут, но понравиться ты никак не сможешь. Больше того, в твоем возрасте меня никогда не удовлетворяло то, что я нравлюсь: я хотел блистать и отличаться в обществе, как человек светский и как галантный кавалер, а равно и что-то представлять собою в деловом мире. И это самолюбие или тщеславие, называй его как угодно, было чувством справедливым; оно никого не обижало и давало мне возможность развивать способности, которые у меня были. Оно стало для меня источником множества начинаний хороших и справедливых.
I was talking you over the other day with one very much your friend, and who had often been with you, both at Paris and in Italy. Among the innumerable questions which you may be sure I asked him concerning you, I happened to mention your dress (for, to say the truth, it was the only thing of which I thought him a competent judge) upon which he said that you dressed tolerably well at Paris; but that in Italy you dressed so ill, that he used to joke with you upon it, and even to tear your clothes. Now, I must tell you, that at your age it is as ridiculous not to be very well dressed, as at my age it would be if I were to wear a white feather and red-heeled shoes. Dress is one of various ingredients that contribute to the art of pleasing; it pleases the eyes at least, and more especially of women. Address yourself to the senses, if you would please; dazzle the eyes, soothe and flatter the ears of mankind; engage their hearts, and let their reason do its worst against you. На днях я говорил с одним твоим очень близким другом, с которым ты часто виделся в Париже и в Италии. Среди бесчисленных вопросов, которые, будь уверен, я задавал ему о тебе, мне случилось спросить его о твоем платье (ибо, по правде говоря, это было единственное, в чем я считал его компетентным судьей), и он ответил, что в Париже ты действительно одевался довольно прилично, но что в Италии ты бывал до того плохо одет, что он постоянно над тобой смеялся и даже иногда рвал твое платье. Должен сказать тебе, что не быть отлично одетым в твоем возрасте так же смешно, как в моем было бы смешно носить белое перо на шляпе и башмаки с красными каблуками. Уменье хорошо одеваться - это один из многочисленных элементов искусства нравиться, во всяком случае - это радость для глаз, в особенности для женских. Если ты хочешь понравиться людям - обращайся к чувствам: умей ослепить взгляды, усладить и смягчить слух, привлечь сердце, и пусть тогда разум их попробует что-нибудь сделать тебе во вред.
'Suaviter in modo' is the great secret. Whenever you find yourself engaged insensibly, in favor of anybody of no superior merit nor distinguished talents, examine, and see what it is that has made those impressions upon you: and you will find it to be that 'douceur', that gentleness of manners, that air and address, which I have so often recommended to you; and from thence draw this obvious conclusion, that what pleases you in them, will please others in you; for we are all made of the same clay, though some of the lumps are a little finer, and some a little coarser; but in general, the surest way to judge of others, is to examine and analyze one's self thoroughly. When we meet I will assist you in that analysis, in which every man wants some assistance against his own self-love. Adieu. Suaviter in modo(255) - это великий секрет. Если ты обнаружил, что незаметно для себя проникся симпатией к человеку, у которого нет ни высоких достоинств, ни каких-либо выдающихся талантов, задумайся над этим и проследи, чем именно человек этот произвел на тебя столь хорошее впечатление; и ты увидишь, что это есть та самая douceur(256), приятность манер, обходительность и уменье себя держать, которые я так часто рекомендовал твоему вниманию. Сделай же из этого вывод, который напрашивается сам собой: то, что нравится тебе в них, понравится и другим в тебе, ибо все мы сделаны из одного теста, хоть замес и бывает иногда погуще, иногда пожиже; вообще же говоря, самый верный способ судить о других - это тщательно понаблюдать и проанализировать самого себя. Когда мы увидимся, я помогу тебе в этом - а помощник в таком анализе нужен каждому человеку, чтобы он мог справиться с собственным эгоизмом. Прощай.

Letter 60

English Русский
GREENWICH, July 15, O. S. 1751 Гринвич, 15 июля ст. ст. 1751 г.
MY DEAR FRIEND: As this is the last, or last letter but one, that I think I shall write before I have the pleasure of seeing you here, it may not be amiss to prepare you a little for our interview, and for the time we shall pass together. Before kings and princes meet, ministers on each side adjust the important points of precedence, arm chairs, right hand and left, etc., so that they know previously what they are to expect, what they have to trust to; and it is right they should; for they commonly envy or hate, but most certainly distrust each other. We shall meet upon very different terms; we want no such preliminaries: you know my tenderness, I know your affection. My only object, therefore, is to make your short stay with me as useful as I can to you; and yours, I hope, is to co-operate with me. Whether, by making it wholesome, I shall make it pleasant to you, I am not sure. Emetics and cathartics I shall not administer, because I am sure you do not want them; but for alteratives you must expect a great many; and I can tell you that I have a number of NOSTRUMS, which I shall communicate to nobody but yourself. Дорогой друг, Так как это письмо последнее или предпоследнее перед нашей встречей, оно должно немного подготовить тебя к предстоящим разговорам в те дни, которые мы проведем вместе. Перед тем, как встретиться королям и принцам, послы той и другой стороны согласовывают между собой важные вопросы местничества, распределения кресел по правую и левую сторону и т. п., так что заранее известно, на что можно рассчитывать и полагаться, и это очень правильно, потому что государи обычно завидуют друг другу или друг друга ненавидят и уж, во всяком случае, друг другу не доверяют. Наша встреча будет происходить на совсем иных началах, и все эти приготовления нам не нужны: ты знаешь, как нежно я к тебе отношусь, я знаю, как ты любишь меня. Поэтому мне хочется только, чтобы те немногие дни, которые мы проведем вместе, принесли тебе как можно больше пользы, и надеюсь, ты мне в этом поможешь. Я не уверен, что, сделав нашу встречу целительной и полезной для тебя, я смогу сделать ее еще и приятной. Ни слабительных, ни рвотных назначать тебе я не стану, ибо уверен, что они тебе не нужны, но что касается различных снадобий, то ты их получишь в большом количестве, и могу заверить тебя, в моем распоряжении есть немало домашних средств, предназначенных для тебя одного.
To speak without a metaphor, I shall endeavor to assist your youth with all the experience that I have purchased, at the price of seven and fifty years. In order to this, frequent reproofs, corrections, and admonitions will be necessary; but then, I promise you, that they shall be in a gentle, friendly, and secret manner; they shall not put you out of countenance in company, nor out of humor when we are alone. I do not expect that, at nineteen, you should have that knowledge of the world, those manners, that dexterity, which few people have at nine-and-twenty. But I will endeavor to give them you; and I am sure you will endeavor to learn them, as far as your youth, my experience, and the time we shall pass together, will allow. You may have many inaccuracies (and to be sure you have, for who has not at your age?) which few people will tell you of, and some nobody can tell you of but myself. You may possibly have others, too, which eyes less interested, and less vigilant than mine, do not discover; all those you shall hear of from one whose tenderness for you will excite his curiosity and sharpen his penetration. The smallest inattention or error in manners, the minutest inelegance of diction, the least awkwardness in your dress and carriage, will not escape my observation, nor pass without amicable correction. Будем говорить прямо, я постараюсь оказать помощь твоей молодости всем моим опытом, приобретенным ценою пятидесяти семи лет жизни. Для того, чтобы это оказалось возможным, мне придется не раз выговаривать тебе, исправлять твои ошибки, давать советы, но обещаю тебе, все это будет делаться учтиво, по-дружески и втайне от всех; замечания мои никогда не поставят тебя в неудобное положение в обществе и не испортят тебе настроения, когда мы будем вдвоем. Я не рассчитываю на то, что в твои девятнадцать лет у тебя будут знание света, манеры и ловкость в обращении с людьми, все это и у двадцатидевятилетних встречается очень редко. Но я постараюсь передать тебе свое уменье и уверен, что ты постараешься поучиться у меня, насколько это позволят твоя молодость, мой опыт и время, которое мы проведем с тобой вместе. Ты, вероятно, совершаешь в жизни немало ошибок (да иначе и не могло бы быть, ибо у кого в твоем возрасте их не бывает), но мало кто говорит тебе о них, а есть среди этих ошибок такие, о которых и вообще-то никто, кроме меня, ничего не может сказать. Возможно, что у тебя есть и недостатки, которых человек, не столь заинтересованный и не столь настороженный по отношению к тебе, как я, просто не разглядит - так вот обо всех ты услышишь от того, кого нежная любовь к тебе сделает и любопытнее, и проницательнее. Малейшая твоя невнимательность, ничтожнейшая погрешность в языке, малейший недочет в одежде твоей и в уменье себя держать будут своевременно замечены мною и по-дружески исправлены.
Two, the most intimate friends in the world, can freely tell each other their faults, and even their crimes, but cannot possibly tell each other of certain little weaknesses; awkwardnesses, and blindnesses of self-love; to authorize that unreserved freedom, the relation between us is absolutely necessary. For example, I had a very worthy friend, with whom I was intimate enough to tell him his faults; he had but few; I told him of them; he took it kindly of me, and corrected them. But then, he had some weaknesses that I could never tell him of directly, and which he was so little sensible of himself, that hints of them were lost upon him. He had a scrag neck, of about a yard long; notwithstanding which, bags being in fashion, truly he would wear one to his wig, and did so; but never behind him, for, upon every motion of his head, his bag came forward over one shoulder or the other. He took it into his head too, that he must occasionally dance minuets, because other people did; and he did so, not only extremely ill, but so awkward, so disjointed, slim, so meagre, was his figure, that had he danced as well as ever Marcel did, it would have been ridiculous in him to have danced at all. I hinted these things to him as plainly as friendship would allow, and to no purpose; but to have told him the whole, so as to cure him, I must have been his father, which, thank God, I am not. As fathers commonly go, it is seldom a misfortune to be fatherless; and, considering the general run of sons, as seldom a misfortune to be childless. You and I form, I believe, an exception to that rule; for, I am persuaded that we would neither of us change our relation, were it in our power. Самые близкие друзья, когда они вдвоем, могут со всей откровенностью признаваться друг другу в своих ошибках, а порою - и в преступлениях, но вряд ли они станут запросто делиться своими маленькими слабостями, неловкими поступками и уязвленным самолюбием, доводящим человека до слепоты; для того чтобы позволить себе подобную откровенность, нужна та степень близости, которая есть у нас с тобой. У меня, например, был один очень достойный друг, с которым я был достаточно близок и мог говорить ему о его недостатках - у него их, правда, было не так уж много. Я называл ему их, он добродушно выслушивал меня, а потом себя исправлял. Но, вместе с тем, у человека этого были и кое-какие слабости, о которых я никогда не мог сказать ему прямо, сам же он их совершенно не замечал, и поэтому никакие намеки не помогали. У него была очень тощая и чуть ли не в ярд длиной шея; несмотря на это, поелику кошельки были в моде, он тоже считал нужным надевать на волосы кошелек и неукоснительно это делал, однако кошелек этот никогда не висел у него сзади, а при каждом движении головы выскакивал вперед, попадая то на одно плечо, то на другое. Он вбил себе также в голову, что ему надо иногда танцевать менуэт только потому, что это делают другие. И вот он пытался им подражать, причем беда была не только в том, что танцевал он из рук вон плохо; тощая фигура его выглядела при этом такой нескладной и неуклюжей, что, танцуй он даже с искусством Марселя, он все равно выглядел бы отменно смешным; такому увальню нечего было за это и браться. Я дал ему это понять, насколько позволяла наша дружба, но он не обратил на мои слова никакого внимания. Чтобы высказать ему все до конца и излечить его от этого недуга, надо было быть его отцом. Я им, по счастью, не был. Поглядишь на теперешних отцов, и кажется, что не так уж плохо быть сиротой, а поглядишь на сыновей, так кажется, что не так уж плохо остаться бездетным. Мы с тобой составляем, по-моему, исключение из этого правила, ибо я убежден, что ни ты, ни я не порвали бы связующих нас уз, если бы даже и могли это сделать.
You will, I both hope and believe, be not only the comfort, but the pride of my age; and, I am sure, I will be the support, the friend, the guide of your youth. Trust me without reserve; I will advise you without private interest, or secret envy. Mr. Harte will do so too; but still there may be some little things proper for you to know, and necessary for you to correct, which even his friendship would not let him tell you of so freely as I should; and some, of which he may not possibly be so good a judge of as I am, not having lived so much in the great world. Я надеюсь и верю, что ты будешь не только моим утешением в старости, но и моей гордостью, и я уверен, что стану помощником, другом и наставником твоей юности. Доверься мне безраздельно, в советах моих тебе не будет ни личной корысти, ни тайной зависти. Будь также уверен и в м-ре Харте. Однако могут обнаружиться кое-какие мелочи, которые тебе следует знать и необходимо исправить и о которых, при всей своей дружбе с тобой, он не сочтет возможным сказать тебе так откровенно, как я, в отношении же иных он может оказаться и менее опытным судьей, чем я, ибо не прожил столько лет в высшем свете.
One principal topic of our conversation will be, not only the purity but the elegance of the English language; in both which you are very deficient. Another will be the constitution of this country, of which, I believe, you know less than of most other countries in Europe. Manners, attentions, and address, will also be the frequent subjects of our lectures; and whatever I know of that important and necessary art, the art of pleasing. I will unreservedly communicate to you. Dress too (which, as things are, I can logically prove, requires some attention) will not always escape our notice. Thus, my lectures will be more various, and in some respects more useful than Professor Mascow's, and therefore, I can tell you, that I expect to be paid for them; but, as possibly you would not care to part with your ready money, and as I do not think that it would be quite handsome in me to accept it, I will compound for the payment, and take it in attention and practice. Главным предметом нашего разговора будет не только чистота, но и изящество английского языка: тебе не хватает и того, и другого. Другим предметом будет государственное устройство нашей страны, которую ты в этом отношении знаешь хуже, чем любую другую страну в Европе. Внимание, манеры и уменье себя держать будут также частым предметом наших занятий, и всеми моими познаниями в этом важном и необходимом искусстве - искусстве нравиться - я поделюсь с тобой без утайки. Уменье одеваться в последнее время также требует к себе внимания - и я могу это доказать; следовательно, и оно будет предметом нашего разговора. Таким образом, лекции мои будут разнообразнее, а в некоторых отношениях и полезнее лекций профессора Мэско, и поэтому я, признаться, рассчитываю, что мне за них заплатят. Но так как тебе, может быть, не очень захочется расставаться с наличными деньгами, и к тому же мне не очень к лицу от тебя их принимать, я не буду на этом настаивать; оплатишь мои труды вниманием и применением моих советов на деле.
Pray remember to part with all your friends, acquaintances, and mistresses, if you have any at Paris, in such a manner as may make them not only willing but impatient to see you there again. Assure them of your desire of returning to them; and do it in a manner that they may think you in earnest, that is 'avec onction et une espece d'attendrissement'. All people say, pretty near the same things upon those occasions; it is the manner only that makes the difference; and that difference is great. Прошу тебя, расставаясь со всеми своими друзьями, знакомыми и любовницами, если они у тебя есть в Париже, сделай так, чтобы они не только хотели твоего возвращения, но и сгорали от нетерпения увидеть тебя снова в Париже. Заверь их, что хочешь вернуться к ним, и постарайся, чтобы они приняли твои слова всерьез; скажи все avec onction et une espece d'attendrissement(257). В таких случаях почти все привыкли говорить одно и то же, разница только в манере, и, однако, разница эта очень велика.
Avoid, however, as much as you can, charging yourself with commissions, in your return from hence to Paris; I know, by experience, that they are exceedingly troublesome, commonly expensive, and very seldom satisfactory at last, to the persons who gave them; some you cannot refuse, to people to whom you are obliged, and would oblige in your turn; but as to common fiddle-faddle commissions, you may excuse yourself from them with truth, by saying that you are to return to Paris through Flanders, and see all those great towns; which I intend you shall do, and stay a week or ten days at Brussels. Adieu! A good journey to you, if this is my last; if not, I can repeat again what I shall wish constantly. Сделай все возможное, чтобы не обременять себя поручениями и не везти потом ничего отсюда в Париж. Из опыта своего я знаю, что это очень канительно, требует обычно больших затрат, и только в очень редких случаях удается потрафить тем, кто тебе эти поручения дает. Иногда, правда, ты никак не можешь отказать; это бывает, когда тебя просят люди, которым ты чем-либо обязан и которых, в свою очередь, хочешь обязать. Но что касается разных мелких поручений, которые тебе стараются дать, ты с полным основанием можешь от них: отказаться: скажи, что будешь возвращаться в Париж через Фландрию и заедешь во все те большие города, которые мне хочется, чтобы ты повидал, да еще остановишься на неделю-полторы в Брюсселе. Прощай! Счастливого тебе пути, если это письмо окажется последним, если же нет, могу только повторить все то, чего я тебе желаю.

Letter 61

English Русский
LONDON, December 19, O. S. 1751--[Note the date, which indicates that the sojourn with the author has ended.] Лондон, 19 декабря ст. ст. 1751 r.
MY DEAR FRIEND: You are now entered upon a scene of business, where I hope you will one day make a figure. Use does a great deal, but care and attention must be joined to it. The first thing necessary in writing letters of business, is extreme clearness and perspicuity; every paragraph should be so clear and unambiguous, that the dullest fellow in the world may not be able to mistake it, nor obliged to read it twice in order to understand it. This necessary clearness implies a correctness, without excluding an elegance of style. Tropes, figures, antitheses, epigrams, etc., would be as misplaced and as impertinent in letters of business, as they are sometimes (if judiciously used) proper and pleasing in familiar letters, upon common and trite subjects. In business, an elegant simplicity, the result of care, not of labor, is required. Business must be well, not affectedly dressed; but by no means negligently. Let your first attention be to clearness, and read every paragraph after you have written it, in the critical view of discovering whether it is possible that any one man can mistake the true sense of it: and correct it accordingly. Милый друг, Ты вступил теперь на то поприще, на котором, надеюсь, когда-нибудь прославишься. Практика имеет большое значение, но, помимо нее, нужны еще внимательность и старание. В деловых письмах превыше всего ясность и прозрачность. Каждая фраза в них должна быть настолько четко выражена и недвусмысленна, чтобы самый большой тупица на свете не мог ее неверно истолковать и не должен был перечитывать, чтобы понять ее смысл. Эта обязательная ясность означает также и правильность, не исключая при этом изящество стиля. Тропы, метафоры, антитезы, эпиграммы и т. п. были бы настолько же неуместны и нетерпимы в деловых письмах, насколько они иногда (если употребить их с умом) уместны и приятны в письмах личного характера, где речь идет о вещах самых обыкновенных и привычных. В делах нужна изящная простота, которая достигается внимательностью, а отнюдь не кропотливым трудом. Дела следует облачать в хорошее одеяние, лишенное всякой аффектации, но вместе с тем в них нельзя допускать ни малейшего небрежения. Прежде всего, постарайся добиться ясности, прочитывай каждую фразу после того, как ты ее напишешь, дабы убедиться, что никто не может неверно ее истолковать и, если это понадобится, сразу же ее исправляй...
Our pronouns and relatives often create obscurity or ambiguity; be therefore exceedingly attentive to them, and take care to mark out with precision their particular relations. For example, Mr. Johnson acquainted me that he had seen Mr. Smith, who had promised him to speak to Mr. Clarke, to return him (Mr. Johnson) those papers, which he (Mr. Smith) had left some time ago with him (Mr. Clarke): it is better to repeat a name, though unnecessarily, ten times, than to have the person mistaken once. WHO, you know, is singly relative to persons, and cannot be applied to things; WHICH and THAT are chiefly relative to things, but not absolutely exclusive of persons; for one may say, the man THAT robbed or killed such-a-one; but it is better to say, the man WHO robbed or killed. One never says, the man or the woman WHICH. WHICH and THAT, though chiefly relative to things, cannot be always used indifferently as to things, and the 'euoovca' must sometimes determine their, place. For instance, the letter WHICH I received from you, WHICH you referred to in your last, WHICH came by Lord Albemarle's messenger WHICH I showed to such-a-one; I would change it thus--The letter THAT I received from you; WHICH you referred to in your last, THAT came by Lord Albemarle's messenger, and WHICH I showed to such-a-one.
Business does not exclude (as possibly you wish it did) the usual terms of politeness and good-breeding; but, on the contrary, strictly requires them: such as, I HAVE THE HONOR TO ACQUAINT YOUR LORDSHIP; PERMIT ME TO ASSURE YOU; IF I MAY BE ALLOWED TO GIVE MY OPINION, etc. For the minister abroad, who writes to the minister at home, writes to his superior; possibly to his patron, or at least to one who he desires should be so. Дела отнюдь не исключают (как, может быть, тебе хотелось бы) привычных формул вежливости, свидетельствующих о том, что человек хорошо воспитан, но, напротив, строжайшим образом их требуют, как например: "Имею честь известить вашу светлость", "позвольте заверить вас", "если мне будет позволено высказать мое мнение" и т. п. Ибо находящийся за границей посланник, пишущий на родину министру, обращается к вышестоящему лицу, может быть даже к своему непосредственному начальнику или во всяком случае к человеку, которого считает выше себя.
Letters of business will not only admit of, but be the better for CERTAIN GRACES--but then, they must be scattered with a sparing and skillful hand; they must fit their place exactly. They must decently adorn without encumbering, and modestly shine without glaring. But as this is the, utmost degree of perfection in letters of business, I would not advise you to attempt those embellishments, till you have first laid your foundation well. Деловые письма не только допускают изящные выражения, но благодаря им становятся лучше, только распределять эти выражения надо осмотрительно и умело; каждый раз они непременно должны быть к месту. Они призваны украсить письмо, отнюдь его не загромождая, и скромно сиять, а не вспыхивать очень уж ярким блеском. Но так как это уже высшая степень совершенства в деловой переписке, то я бы советовал тебе вообще не прибегать к этим приемам до тех пор, пока ты как следует не освоил основ.
Cardinal d'Ossat's letters are the true letters of business; those of Monsieur d'Avaux are excellent; Sir William Temple's are very pleasing, but, I fear, too affected. Carefully avoid all Greek or Latin quotations; and bring no precedents from the VIRTUOUS SPARTANS, THE POLITE ATHENIANS, AND THE BRAVE ROMANS. Leave all that to futile pedants. No flourishes, no declamation. But (I repeat it again) there is an elegant simplicity and dignity of style absolutely necessary for good letters of business; attend to that carefully. Let your periods be harmonious, without seeming to be labored; and let them not be too long, for that always occasions a degree of obscurity. I should not mention correct orthography, but that you very often fail in that particular, which will bring ridicule upon you; for no man is allowed to spell ill. I wish too that your handwriting were much better; and I cannot conceive why it is not, since every man may certainly write whatever hand he pleases. Neatness in folding up, sealing, and directing your packets, is by no means to be neglected; though, I dare say, you think it is. But there is something in the exterior, even of a packet, that may please or displease; and consequently worth some attention. Письма кардинала д'Осса - настоящие деловые письма; письма месье д'Аво превосходны; письма Уильяма Темпла очень приятны, но, боюсь, чересчур жеманны. Старайся избегать греческих и латинских цитат и не приводи никаких примеров добродетели спартанцев, учтивости афинян и храбрости римлян. Предоставь это пустомелям-педантам. Никакой цветистости, никакой декламации. Но помни, повторяю еще раз, что существуют изящная простота и благородство стиля, которые совершенно необходимы в хороших деловых письмах; тщательно следи за тем, чтобы у тебя все это было. Пусть твои периоды звучат гармонично и не производят впечатления написанных с трудом; пусть они также не будут слишком длинными, потому что в этих случаях смысл всегда бывает несколько затемнен. Я не стал бы напоминать тебе о соблюдении правильной орфографии, если бы у тебя не было такого количества ошибок в правописании, в глазах других они непременно сделают тебя посмешищем, ибо делать орфографические ошибки никто не вправе. Хотелось бы также, чтобы почерк твои стал значительно лучше, и я не могу понять, почему ты до сих пор не можешь его переделать, ведь совершенно очевидно, что каждый человек может выработать у себя любой почерк, стоит лишь захотеть. Надо также уметь аккуратно складывать и запечатывать свои письма и хорошо надписывать адреса. Боюсь только, что ты считаешь возможным этим пренебречь. Помни, все на свете, в том числе и запечатанное письмо, может внешним своим видом либо понравиться, либо нет, следовательно, и этой стороне необходимо уделять известную долю внимания.
You say that your time is very well employed; and so it is, though as yet only in the outlines, and first ROUTINE of business. They are previously necessary to be known; they smooth the way for parts and dexterity. Business requires no conjuration nor supernatural talents, as people unacquainted with it are apt to think. Method, diligence, and discretion, will carry a man, of good strong common sense, much higher than the finest parts, without them, can do. 'Par negotiis, neque supra', is the true character of a man of business; but then it implies ready attention and no ABSENCES, and a flexibility and versatility of attention from one object to another, without being engrossed by anyone. Ты пишешь, что хорошо используешь свое время; так оно видно и есть, хотя покамест ты изучаешь дела только в общих чертах и приобретаешь в них routine(258). Это всегда необходимо, и этим ты проложишь дорогу заложенным в тебе способностям. Дела не требуют никакого волшебства и никаких сверхъестественных талантов, как то может показаться людям, не имеющим о них представления. Человек разумный и здравомыслящий, если он последователен, настойчив и скромен, достигнет значительно больших успехов, нежели человек самых незаурядных способностей, но лишенный всех этих качеств. Par negotiis, neque supra(259) - вот что характерно для настоящего делового человека, но это подразумевает пристальное внимание без рассеянности, а также многогранность и гибкость этого внимания, способного переходить с одного предмета на другой и не дать ни одному поглотить себя целиком.
Be upon your guard against the pedantry and affectation of business which young people are apt to fall into, from the pride of being concerned in it young. They look thoughtful, complain of the weight of business, throw out mysterious hints, and seem big with secrets which they do not know. Do you, on the contrary, never talk of business but to those with whom you are to transact it; and learn to seem vacuus and idle, when you have the most business. Of all things, the 'volte sciollo', and the 'pensieri stretti', are necessary. Adieu. Остерегайся всякого педантизма и многозначительного вида, который легко напускают на себя молодые люди, гордые тем, что, несмотря на свой юный возраст, причастны к важным делам. Они становятся задумчивыми, жалуются на трудность того, чем они заняты, и ведут себя так, будто им доверены тайны, о которых в действительности они не имеют даже понятия. Поступай как раз напротив: никогда не говори о делах, кроме как с теми людьми, которые имеют к ним непосредственное отношение, и научись казаться vacuus(260) и праздным именно тогда, когда дел у тебя больше. Превыше всего человеку нужно иметь volto sciolto(261) и pen-sieri stretti(262). Прощай.

Letter 62

English Русский
LONDON, February 14, O. S. 1752. Лондон, 14 февраля ст. ст. 1752 г.
MY DEAR FRIEND: In a month's time, I believe I shall have the pleasure of sending you, and you will have the pleasure of reading, a work of Lord Bolingbroke's, in two volumes octavo, "Upon the Use of History," in several letters to Lord Hyde, then Lord Cornbury. It is now put into the press. It is hard to determine whether this work will instruct or please most: the most material historical facts, from the great era of the treaty of Munster, are touched upon, accompanied by the most solid reflections, and adorned by all that elegance of style which was peculiar to himself, and in which, if Cicero equals, he certainly does not exceed him; but every other writer falls short of him. I would advise you almost to get this book by heart. I think you have a turn to history, you love it, and have a memory to retain it: this book will teach you the proper use of it. Some people load their memories indiscriminately with historical facts, as others do their stomachs with food; and bring out the one, and bring up the other, entirely crude and undigested. You will find in Lord Bolingbroke's book an infallible specific against that epidemical complaint.--[It is important to remember that at this time Lord Bolingbroke's philosophical works had not appeared; which accounts for Lord Chesterfield's recommending to his son, in this, as well as in some foregoing passages, the study of Lord Bolingbroke's writings.] Милый друг, Надеюсь, что через месяц я буду иметь удовольствие послать тебе - а ты прочесть - двухтомный труд in octavo(263) лорда Болингброка о пользе истории, изложенный в письмах к лорду Хайду, которого тогда титуловали лордом Корнбери. Тома эти сейчас в печати. Трудно сказать, чего больше в этом труде - приятного или поучительного; он касается самых важных исторических фактов, начиная с великой эпохи Мюнстерского соглашения. Автор сопровождает свой рассказ серьезнейшими размышлениями, причем стиль его отмечен совершенно особым изяществом, в котором Цицерон может быть, пожалуй, признан равным ему, но уж никак не выше. Что же касается остальных писателей, то всем им до него далеко. По-моему, у тебя есть склонность к истории, предмет этот ты, как видно, любишь, и у тебя хорошая память; книга Болингброка научит тебя, как надо изучать историю. Есть люди, которые без всякого разбора загромождают свою память историческими фактами, подобно тому как другие набивают желудок едой: первые не в силах привести свои знания в систему, так же как вторые - переварить все то, что они поглотили. В книге лорда Болингброка ты найдешь отличное средство от этого недуга, которым так легко заразиться.
I remember a gentleman who had read history in this thoughtless and undistinguishing manner, and who, having traveled, had gone through the Valtelline. He told me that it was a miserable poor country, and therefore it was, surely, a great error in Cardinal Richelieu to make such a rout, and put France to so much expense about it. Had my friend read history as he ought to have done, he would have known that the great object of that great minister was to reduce the power of the House of Austria; and in order to that, to cut off as much as he could the communication between the several parts of their then extensive dominions; which reflections would have justified the Cardinal to him, in the affair of the Valtelline. But it was easier to him to remember facts, than to combine and reflect. Мне вспоминается один человек, читавший историю без разбора и ни над чем не задумываясь, которому однажды довелось путешествовать по Вальтеллине. Он сказал мне, что это жалкий несчастный край, и, разумеется, кардинал Ришелье совершил большую ошибку, ввергнув Францию в такие огромные расходы. Если бы мой друг читал историю так, как следовало, он бы знал, что самым большим стремлением этого великого государственного деятеля было ослабить мощь австрийского дома и, чтобы добиться этого, насколько возможно разъединить различные части владений Австрийской империи, тогда еще огромных; поразмыслив над этим, он бы несомненно оправдал поступок кардинала в отношении Вальтеллины. Но человеку этому было легче запоминать факты, не сопоставляя их и не раздумывая над ними.
One observation I hope you will make in reading history; for it is an obvious and a true one. It is, that more people have made great figures and great fortunes in courts by their exterior accomplishments, than by their interior qualifications. Their engaging address, the politeness of their manners, their air, their turn, hath almost always paved the way for their superior abilities, if they have such, to exert themselves. They have been favorites before they have been ministers. In courts, an universal gentleness and 'douceur dans les manieres' is most absolutely necessary: an offended fool, or a slighted valet de chambre, may very possibly do you more hurt at court, than ten men of merit can do you good. Fools, and low people, are always jealous of their dignity, and never forget nor forgive what they reckon a slight: on the other hand, they take civility and a little attention as a favor; remember, and acknowledge it: this, in my mind, is buying them cheap; and therefore they are worth buying. The prince himself, who is rarely the shining genius of his court, esteems you only by hearsay but likes you by his senses; that is, from your air, your politeness, and your manner of addressing him, of which alone he is a judge. There is a court garment, as well as a wedding garment, without which you will not be received. That garment is the 'volto sciolto'; an imposing air, an elegant politeness, easy and engaging manners, universal attention, an insinuating gentleness, and all those 'je ne sais quoi' that compose the GRACES. Надеюсь, что, читая историю, одно-то наблюдение ты во всяком случае сделаешь - оно очень справедливо и напрашивается само: чаще всего, именем своим и состоянием люди, находившиеся при дворах, обязаны были своим внешним качествам, нежели неким внутренним достоинствам. Их подкупающая обходительность, учтивость и манера держать себя, можно сказать, вымостили с начала и до конца дорогу их высшим талантам в тех случаях, когда таковые у них были. Они становились фаворитами прежде, чем стать министрами. При дворах любезное обращение со всем и каждым и douceur dans les manieres(264) более чем необходимы: вред, который может принести тебе какой-нибудь обиженный тобою дурак или valet de chambre(265), увидевший, что ты его презираешь, порою намного перевешивает то добро, которое десяток достойных людей захочет для тебя сделать. Дураки и люди низкого звания, как правило, очень ревниво относятся к своему достоинству и никогда не забывают и не прощают того, что в их глазах является пренебрежением. Вместе с тем учтивое обращение и малейшее проявление внимания они расценивают как особую милость; запомни это обстоятельство и считайся с ним; мне кажется, что этим мы покупаем их расположение и притом по дешевой цене, а раз так, то значит есть прямой смысл его покупать. Сам государь, который очень редко бывает одарен умом и талантами, позволяющими ему блистать среди своих придворных, уважает тебя на основании того, что знает о тебе понаслышке, но любит тебя на основании своих собственных впечатлений, иначе говоря - твоей учтивости и того, как ты ведешь себя с ним; во всем этом только он один является судьей. Подобно тому как существует свадебное платье, существует и платье придворное, и без него при дворе ты не будешь принят. Платье это есть volto sciolto(266), внушительный вид, изящество и учтивость, непринужденные и располагающие к себе манеры, внимательность к окружающим, подкупающая любезность и все то je ne sais quoi, которые и составляют то, что именуется грациями.
I am this moment disagreeably interrupted by a letter; not from you, as I expected, but from a friend of yours at Paris, who informs me that you have a fever which confines you at home. Since you have a fever, I am glad you have prudence enough in it to stay at home, and take care of yourself; a little more prudence might probably have prevented it. Your blood is young, and consequently hot; and you naturally make a great deal by your good stomach and good digestion; you should, therefore, necessarily attenuate and cool it, from time to time, by gentle purges, or by a very low diet, for two or three days together, if you would avoid fevers. Только что пришло письмо, из которого я узнал неприятную новость; оно было не от тебя, как я ожидал, а от одного из твоих парижских друзей, он пишет, что у тебя лихорадка и ты сидишь дома. Мне, правда, отрадно было узнать, что у тебя хватило благоразумия не выходить из дому и лечиться, но если бы у тебя его было чуть больше, ты, быть может, и вовсе бы не заболел. Ты молод, у тебя горячая кровь, и твоему хорошему желудку и хорошему пищеварению порядочно достается; поэтому полезно было бы время от времени щадить его и давать ему отдых, принимая легкие слабительные и сажая себя дня на два, на три на очень умеренную диету, для того чтобы избежать вспышек лихорадки.
Lord Bacon, who was a very great physician in both senses of the word, hath this aphorism in his "Essay upon Health," 'Nihil magis ad Sanitatem tribuit quam crebrae et domesticae purgationes'. By 'domesticae', he means those simple uncompounded purgatives which everybody can administer to themselves; such as senna-tea, stewed prunes and senria, chewing a little rhubarb, or dissolving an ounce and a half of manna in fair water, with the juice of a lemon to make it palatable. Such gentle and unconfining evacuations would certainly prevent those feverish attacks to which everybody at your age is subject. У лорда Бэкона, который был выдающимся физиком и не менее выдающимся врачом, в его "Опыте о здоровье" есть такой афоризм: Nihii magis ad sanitatem tribuit quam crebrae et domesticae purgationes(267). Под domesticae(268) он разумеет те простые слабительные, которых не надо заказывать и которые каждый может приготовить себе сам, как, например, отвар александрийского листа, пареный чернослив с александрийским листом; можно еще пожевать немного ревеня или выпить полторы унции ясеневой манны, растворенные в воде, куда для вкуса следует прибавить сок, выжатый из половины лимона. Прием таких вот нежных и необременительных для желудка слабительных несомненно предотвратит приступы лихорадки, которым так подвержены люди твоего возраста.
By the way, I do desire, and insist, that whenever, from any indisposition, you are not able to write to me upon the fixed days, that Christian shall; and give me a TRUE account how you are. I do not expect from him the Ciceronian epistolary style; but I will content myself with the Swiss simplicity and truth. Между прочим, я хочу - и решительно настаиваю на этом: если в установленные дни ты, будучи болен, не сможешь мне писать, пусть за тебя пишет Кристиан и сообщает мне точные сведения о твоем состоянии. Я не жду в его письмах цицероновского эпистолярного стиля, с меня достаточно его швейцарской простоты и правдивости.
I hope you extend your acquaintance at Paris, and frequent variety of companies; the only way of knowing the world; every set of company differs in some particulars from another; and a man of business must, in the course of his life, have to do with all sorts. It is a very great advantage to know the languages of the several countries one travels in; and different companies may, in some degree, be considered as different countries; each hath its distinctive language, customs, and manners: know them all, and you will wonder at none. Надеюсь, что ты расширил круг своих парижских знакомых и бываешь теперь в различных домах. Это единственный способ узнать свет: у каждого кружка есть свои особенности, отличающие его от другого, и человеку деловому за его жизнь приходится сталкиваться и с одним, и с другим, и с третьим. Большое преимущество - знать языки тех стран, по которым ты путешествуешь, различные же круги можно в известной степени считать различными странами: у каждого особый язык, обычаи и манеры; изучи их все - и ты ничему не будешь удивляться.
Adieu, child. Take care of your health; there are no pleasures without it. Прощай, дитя мое. Береги свое здоровье; помни, что без него все радости жизни - ничто.

Letter 63

English Русский
LONDON, March 5, O. S. 1752 Лондон, 5 марта ст. ст. 1752 г.
MY DEAR FRIEND: As I have received no letter from you by the usual post, I am uneasy upon account of your health; for, had you been well, I am sure you would have written, according to your engagement and my requisition. You have not the least notion of any care of your health; but though I would not have you be a valetudinarian, I must tell you that the best and most robust health requires some degree of attention to preserve. Young fellows, thinking they have so much health and time before them, are very apt to neglect or lavish both, and beggar themselves before they are aware: whereas a prudent economy in both would make them rich indeed; and so far from breaking in upon their pleasures, would improve, and almost perpetuate them. Be you wiser, and, before it is too late, manage both with care and frugality; and lay out neither, but upon good interest and security. Милый друг, С последней почтой не было от тебя письма, и я беспокоюсь о твоем здоровье, ведь если бы ты чувствовал себя хорошо, ты непременно написал мне, как обещал и как я просил. Ты не имеешь понятия о том, как надо заботиться о своем здоровье, и хоть я вовсе не хочу сделать из тебя человека мнительного, должен тебе сказать, что даже самое крепкое и надежное здоровье требует к себе бережного отношения. Молодые люди, полагающие, что у них неограниченный запас времени и здоровья, склонны растрачивать то и другое попусту; таким образом, они незаметно для себя разоряются, тогда как, соблюдая разумную экономию и там, и тут, они могли бы по-настоящему разбогатеть и, не только не лишили бы себя этим удовольствий, но смогли бы получить их еще больше и, может быть, даже до скончания века. Окажись же более мудрым и, пока еще не поздно, распорядись здоровьем своим и временем предусмотрительно и разумно, сделав так, чтобы то и другое было вложено в надежное дело и принесло тебе потом большие проценты.
I will now confine myself to the employment of your time, which, though I have often touched upon formerly, is a subject that, from its importance, will bear repetition. You have it is true, a great deal of time before you; but, in this period of your life, one hour usefully employed may be worth more than four-and-twenty hereafter; a minute is precious to you now, whole days may possibly not be so forty years hence. Whatever time you allow, or can snatch for serious reading (I say snatch, because company and the knowledge of the world is now your chief object), employ it in the reading of some one book, and that a good one, till you have finished it: and do not distract your mind with various matters at the same time. In this light I would recommend to you to read 'tout de suite' Grotius 'de Jure Belli et Pacis', translated by Barbeyrac, and Puffendorff's 'Jus Gentium', translated by the same hand. For accidental quarters of hours, read works of invention, wit and humor, of the best, and not of trivial authors, either ancient or modern. Сейчас я хочу поговорить о распределении твоего времени. Хоть я и не раз касался уже этого вопроса и раньше, он настолько важен, что есть смысл возвращаться к нему снова и снова. Действительно, впереди у тебя много времени, но сейчас ты находишься в таком периоде жизни, когда один проведенный с пользой час может стоить более двадцати четырех часов последующего периода; сейчас каждая минута твоя драгоценна, а лет через сорок долгие дни не смогут сравниться с нею. Какое бы время ты ни уделял серьезному чтению или ни урывал для него (я говорю "урывал", потому что главная задача твоя сейчас - бывать в обществе и внимательно изучать его), употреби это время на чтение какой-нибудь одной книги, и непременно хорошей, и читай ее до конца, не отвлекаясь, пока не кончишь ее, никакими другими делами. Рекомендую тебе немедленно же прочесть книгу Гроция "De jure belli et pacis"(269) в переводе Барберака и "Jus gentium"(270) Пуффендорфа, переведенную им же. Если же у тебя случайно освободится четверть часа, используй это время для чтения литературы занимательной, остроумной и веселой, выбирая при этом книги не каких-нибудь посредственностей, а только самых лучших писателей, как древних, так и новых.
Whatever business you have, do it the first moment you can; never by halves, but finish it without interruption, if possible. Business must not be sauntered and trifled with; and you must not say to it, as Felix did to Paul, "At a more convenient season I will speak to thee." The most convenient season for business is the first; but study and business in some measure point out their own times to a man of sense; time is much oftener squandered away in the wrong choice and improper methods of amusement and pleasures. Какое бы дело тебе ни предстояло сделать, берись за него сразу, незамедлительно, никогда не бросай его на половине и, если это возможно, доводи до конца. С делом нельзя ни мешкать, ни шутить, и ты не должен говорить ему, как Феликс сказал апостолу Павлу: "Теперь пойди, а когда найду время, позову тебя". Самое подходящее время для дел - это ближайшее, но человеку умному и занятия, и дела сами подсказывают, когда за них браться. Время чаще всего разбазаривается оттого, что человек не умеет должным образом выбрать удовольствия и развлечения и неправильно понимает то и другое.
Many people think that they are in pleasures, provided they are neither in study nor in business. Nothing like it; they are doing nothing, and might just as well be asleep. They contract habitudes from laziness, and they only frequent those places where they are free from all restraints and attentions. Be upon your guard against this idle profusion of time; and let every place you go to be either the scene of quick and lively pleasures, or the school of your own improvements; let every company you go into either gratify your senses, extend your knowledge, or refine your manners. Have some decent object of gallantry in view at some places; frequent others, where people of wit and taste assemble; get into others, where people of superior rank and dignity command respect and attention from the rest of the company; but pray frequent no neutral places, from mere idleness and indolence. Nothing forms a young man so much as being used to keep respectable and superior company, where a constant regard and attention is necessary. It is true, this is at first a disagreeable state of restraint; but it soon grows habitual, and consequently easy; and you are amply paid for it, by the improvement you make, and the credit it gives you. What you said some time ago was very true, concerning 'le Palais Royal'; to one of your age the situation is disagreeable enough: you cannot expect to be much taken notice of; but all that time you can take notice of others; observe their manners, decipher their characters, and insensibly you will become one of the company. Многие думают, что если они не заняты ни ученьем, ни каким-либо делом, то этим самым уже предаются наслаждению. Они глубоко заблуждаются: они просто ничего не делают и с таким же успехом могли бы спать. Привычки их порождаются леностью, и они стараются бывать только там, где им не приходится ни сдерживать себя, ни оказывать кому-то знаки внимания. Берегись этой лености и траты времени попусту, и ПУСТЬ каждый дом, куда ты идешь, будет для тебя либо местом неподдельной радости и веселья, либо школой, где ты чему-то можешь научиться; пусть каждая компания, в которой ты будешь бывать, либо услаждает твои чувства, либо умножает твои знания, либо, наконец, изощряет твои манеры. Ходи в одни дома для того, чтобы поухаживать за какой-нибудь благородной и приятной дамой, бывай и в других, где собираются люди остроумные и с хорошим вкусом, и не забывай о третьих, где некие лица, высокие по положению своему или достоинству, требуют почтительности и уважения всех собравшихся; только, бога ради, не ходи в ничем не примечательные дома просто от нечего делать. Ничто не воспитывает в такой степени молодого человека, как частое пребывание в обществе почтенных и вышестоящих людей, где он должен постоянно следить за собой и быть внимательным ко всему. По правде говоря, вначале сдержанность эта не слишком приятна, но очень скоро она входит в привычку и этим уже перестает быть трудной. Но зато ты сторицею вознагражден воспитанностью, которая приходит вместе с ней, и добрым именем, которое ты приобретешь в свете. То, что ты как-то сказал о дворце, очень верно: у человека молодого, такого, как ты, положение не из приятных: не приходится рассчитывать, что на тебя обратят особенное внимание, но зато все это время ты сам можешь обращать внимание на других, наблюдать за их манерами, разглядывать их характеры и так вот, сам того не замечая, начинаешь понемногу что-то значить в этом новом для тебя обществе.
All this I went through myself, when I was of your age. I have sat hours in company without being taken the least notice of; but then I took notice of them, and learned in their company how to behave myself better in the next, till by degrees I became part of the best companies myself. But I took great care not to lavish away my time in those companies where there were neither quick pleasures nor useful improvements to be expected. Я прошел сквозь все это сам, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас. Часами просиживал я среди людей, которые не обращали на меня ни малейшего внимания, однако сам я тем временем наблюдал их и учился в их обществе, как лучше вести себя в другом, до тех пор пока постепенно не стал бывать в высших кругах как равный. Но я всячески остерегался убивать время в компаниях, где я не мог ни по-настоящему повеселиться, ни что-то полезное для себя узнать.
Sloth, indolence, and 'mollesse' are pernicious and unbecoming a young fellow; let them be your 'ressource' forty years hence at soonest. Determine, at all events, and however disagreeable it may to you in some respects, and for some time, to keep the most distinguished and fashionable company of the place you are at, either for their rank, or for their learning, or 'le bel esprit et le gout'. This gives you credentials to the best companies, wherever you go afterward. Pray, therefore, no indolence, no laziness; but employ every minute in your life in active pleasures, or useful employments. Address yourself to some woman of fashion and beauty, wherever you are, and try how far that will go. If the place be not secured beforehand, and garrisoned, nine times in ten you will take it. By attentions and respect you may always get into the highest company: and by some admiration and applause, whether merited or not, you may be sure of being welcome among 'les savans et les beaux esprits'. There are but these three sorts of company for a young fellow; there being neither pleasure nor profit in any other. Леность, праздность и mollesse(271) для человека молодого и пагубны, и вредны; пусть же они будут твоими ressources(272) не раньше чем лет через сорок. Как бы это ни было тебе в некоторых отношениях неприятно, особенно первое время, возьми себе за правило бывать в самых высших по положению, учености или le bel esprit et le gout(273) кругах того города, где ты поселился. Это все равно что получить верительные грамоты в самые лучшие дома других городов, где тебе потом приведется бывать. Поэтому, прошу тебя, бойся праздности, лени, старайся каждую минуту делать что-то действительно полезное, либо наслаждаться жизнью сполна. В городе, где ты будешь жить, поухаживай за одной из светских красавиц, постарайся добиться успеха. Если кто-нибудь не предпринял осады раньше тебя и не успел завладеть этой крепостью, в девяти случаях из десяти победа останется за тобой. Оказывая дамам знаки внимания и уважения, ты всегда сможешь проникнуть в самые высокие сферы, а выказав кому-то свое восхищение и кого-то горячо похвалив - все равно заслуженно или нет - ты, вне всякого сомнения, станешь желанным гостем среди les savants et les beaux esprits(274). Человеку молодому надлежит признавать только эти три разновидности общества - все остальные не принесут ему ни радости, ни проку.
My uneasiness with regard to your health is this moment removed by your letter of the 8th N. S., which, by what accident I do not know, I did not receive before. Письмо твое от 8 марта н. ст., которое я почему-то получил только сию минуту, успокоило меня наконец относительно твоего здоровья.
I long to read Voltaire's 'Rome Sauvee', which, by the very faults that your SEVERE critics find with it, I am sure I shall like; for I will at an any time give up a good deal of regularity for a great deal of brillant; and for the brillant surely nobody is equal to Voltaire. Catiline's conspiracy is an unhappy subject for a tragedy; it is too single, and gives no opportunity to the poet to excite any of the tender passions; the whole is one intended act of horror, Crebillon was sensible of this defect, and to create another interest, most absurdly made Catiline in love with Cicero's daughter, and her with him. Очень хочу прочесть "Rome sauvee"(275) Вольтера; уверен, что трагедия эта понравится мне именно тем, что твои строгие критики называют ошибками, ибо я всегда готов променять великую правильность на великий блеск, а в том, что касается блеска, разумеется, ни один из писателей не может сравниться с Вольтером. Заговор Катилины - неудачный сюжет для трагедии, он чересчур прямолинеен и не дает поэту возможности пробудить нежные чувства: все внимание направлено на обстоятельства, при которых готовится преступление. Недостаток этот не ускользнул от Кребийона и, для того чтобы создать другую линию действия, он допустил величайшую нелепость - заставил Катилину и дочь Цицерона влюбиться друг в друга.
I am very glad that you went to Versailles, and dined with Monsieur de St. Contest. That is company to learn 'les bonnes manieres' in; and it seems you had 'les bonnes morceaux' into the bargain. Though you were no part of the King of France's conversation with the foreign ministers, and probably not much entertained with it, do you think that it is not very useful to you to hear it, and to observe the turn and manners of people of that sort? It is extremely useful to know it well. The same in the next rank of people, such as ministers of state, etc., in whose company, though you cannot yet, at your age, bear a part, and consequently be diverted, you will observe and learn, what hereafter it may be necessary for you to act. Очень рад, что ты ездил в Версаль и обедал с месье де Сен-Контестом. В таком обществе можно приобрести les bonnes manieres(276), а тебе как будто к тому же достались les bons morceaux(277). Хоть тебе и не довелось участвовать самому в переговорах французского короля с иностранными посланниками и, может быть, даже тебе все это было не особенно интересно, разве не полезно послушать людей этого круга и понаблюдать их поведение и манеры? Очень важно хорошо это знать. То же самое относится и к людям, которые по положению своему стоят рангом выше их, как-то министры и т.п. Хоть ты сейчас по своему возрасту и не можешь принимать участие в их встречах и развлекаться в их обществе, ты увидишь и усвоишь то, что потом тебе, может быть, придется делать и самому.
Tell Sir John Lambert that I have this day fixed Mr. Spencer's having his credit upon him; Mr. Hoare had also recommended him. I believe Mr. Spencer will set out next month for some place in France, but not Paris. I am sure he wants a great deal of France, for at present he is most entirely English: and you know very well what I think of that. And so we bid you heartily good-night. Передай сэру Джону Лэмберту, что деньги м-ра Спенсера будут переводиться на его имя; я с ним сегодня об этом договорился. То же самое рекомендует и м-р Хор. Должно быть, м-р Спенсер в апреле поедет в один из французских городов, только не в Париж. Уверен, что ему очень надо побывать во Франции, он ведь англичанин до мозга костей, а ты отлично знаешь, что я под этим разумею. Итак, спокойной ночи.

Letter 64

English Русский
LONDON, April 13, O. S. 1752 Лондон, 13 апреля ст. ст. 1752 г.
MY DEAR FRIEND: I receive this moment your letter of the 19th, N. S., with the inclosed pieces relative to the present dispute between the King and the parliament. I shall return them by Lord Huntingdon, whom you will soon see at Paris, and who will likewise carry you the piece, which I forgot in making up the packet I sent you by the Spanish Ambassador. Милый друг, Только что получил твое письмо от 19 апреля н. ст. с вложенными в него бумагами, относящимися к спору, который идет сейчас между королем и парламентом. Я возвращу их тебе с лордом Хантингтоном, которого ты скоро увидишь в Париже; он передаст тебе также документ, отправленный тебе через испанского посланника: я забыл вложить его в пакет.
The representation of the parliament is very well drawn, 'suaviter in modo, fortiter in re'. They tell the King very respectfully, that, in a certain case, WHICH THEY SHOULD THINK IT CRIMINAL To SUPPOSE, they would not obey him. This hath a tendency to what we call here revolution principles. I do not know what the Lord's anointed, his vicegerent upon earth, divinely appointed by him, and accountable to none but him for his actions, will either think or do, upon these symptoms of reason and good sense, which seem to be breaking out all over France: but this I foresee, that, before the end of this century, the trade of both king and priest will not be half so good a one as it has been. Представление парламента составлено очень хорошо - suaviter in modo, fortiter in re(278). Они очень почтительно говорят королю, что при определенных обстоятельствах, самая мысль о которых им кажется преступной, они могут отказать ему в повиновении. Все это напоминает то, что мы называем здесь революционными принципами. Не знаю уж, что подумает и как поступит помазанник господень, наместник его на земле, назначенный свыше и отвечающий только перед ним одним за свои дела, узнав об этом пробуждении разума и здравого смысла, которое как будто уже началось по всей Франции, только я предвижу, что уже к концу нашего столетия ремесло короля и папы будет далеко не столь приятным, сколь оно было до сих пор.
Du Clos, in his "Reflections," hath observed, and very truly, 'qu'il y a un germe de raison qui commence a se developper en France';--a developpement that must prove fatal to Regal and Papal pretensions. Prudence may, in many cases, recommend an occasional submission to either; but when that ignorance, upon which an implicit faith in both could only be founded, is once removed, God's Vicegerent, and Christ's Vicar, will only be obeyed and believed, as far as what the one orders, and the other says, is conformable to reason and to truth. Дюкло очень верно подмечает в своих размышлениях, qu'il у a un germe de raison qui commence a se dcvelopper en France(279). Developpement(280) - которое неминуемо окажется роковым для притязаний папы и короля. Благоразумие может во многих случаях подсказать нам, что надо иногда повиноваться тому или другому, но, как только на смену невежеству, на котором зиждется эта слепая вера, придет знание, помазаннику божьему и наместнику Христа будут верить и повиноваться только в той степени, в какой приказы одного и речи другого будут соответствовать истине и разуму
I am very glad (to use a vulgar expression) that You MAKE AS IF YOU WERE NOT WELL, though you really are; I am sure it is the likeliest way to keep so. Pray leave off entirely your greasy, heavy pastry, fat creams, and indigestible dumplings; and then you need not confine yourself to white meats, which I do not take to be one jot wholesomer than beef, mutton, and partridge. Я очень рад - употреблю уж это избитое выражение - что ты ведешь себя так, как будто заболел, тогда как в действительности ты совершенно здоров; убежден, что это надежнейший способ охранить себя от болезни. Пожалуйста, начисто исключи из своего меню все жирные и тяжелые пироги и пирожные, жирные кремы и неудобоваримые пудинги с запечеными фруктами: но нет никакой необходимости есть одно только белое мясо, не думаю, чтобы оно было хоть сколько-нибудь полезнее, чем говядина, баранина и куропатки.
Voltaire sent me, from Berlin, his 'History du Siecle de Louis XIV. It came at a very proper time; Lord Bolingbroke had just taught me how history should be read; Voltaire shows me how it should be written. I am sensible that it will meet with almost as many critics as readers. Voltaire must be criticised; besides, every man's favorite is attacked: for every prejudice is exposed, and our prejudices are our mistresses; reason is at best our wife, very often heard indeed, but seldom minded. It is the history of the human understanding, written by a man of parts, for the use of men of parts. Weak minds will not like it, even though they do not understand it; which is commonly the measure of their admiration. Dull ones will want those minute and uninteresting details with which most other histories are encumbered. He tells me all I want to know, and nothing more. His reflections are short, just, and produce others in his readers. Вольтер прислал мне из Берлина свою "Историю века Людовика XIV". Она пришла как раз вовремя: лорд Болингброк только что научил меня тому, как надо читать историю; Вольтер показывает, как ее надо писать. Предвижу, что критиков у него окажется почти столько же, сколько читателей. Вольтера и надо критиковать; к тому же он нападает на то, что дорого сердцу каждого человека: он ополчается на предрассудки, а предрассудки - это наши любовницы; разум - это в лучшем случае наша жена: мы действительно его часто слышим, только редко задумываемся над тем, что он говорит. Книга эта - история человеческого разума, написанная человеком незаурядным для незаурядных людей. Слабым она придется не по вкусу, даже несмотря на то что они ее не поймут - а ведь обычно это и определяет их восхищение. Людям тупым будет не хватать в ней кропотливых и скучных подробностей, которыми загромождено большинство других историй. Он рассказывает мне все, что я хочу знать, и ничего более. Размышления его немногословны, верны и наталкивают читателя на новые размышления.
Free from religious, philosophical, political and national prejudices, beyond any historian I ever met with, he relates all those matters as truly and as impartially, as certain regards, which must always be to some degree observed, will allow him; for one sees plainly that he often says much less than he would say, if he might. He hath made me much better acquainted with the times of Lewis XIV., than the innumerable volumes which I had read could do; and hath suggested this reflection to me, which I have never made before--His vanity, not his knowledge, made him encourage all, and introduce many arts and sciences in his country. He opened in a manner the human understanding in France, and brought it to its utmost perfection; his age equalled in all, and greatly exceeded in many things (pardon me, Pedants!) the Augustan. This was great and rapid; but still it might be done, by the encouragement, the applause, and the rewards of a vain, liberal, and magnificent prince. What is much more surprising is, that he stopped the operations of the human mind just where he pleased; and seemed to say, "Thus far shalt thou go, and no farther." For, a bigot to his religion, and jealous of his power, free and rational thoughts upon either, never entered into a French head during his reign; and the greatest geniuses that ever any age produced, never entertained a doubt of the divine right of Kings, or the infallibility of the Church. Poets, Orators, and Philosophers, ignorant of their natural rights, cherished their chains; and blind, active faith triumphed, in those great minds, over silent and passive reason. The reverse of this seems now to be the case in France: reason opens itself; fancy and invention fade and decline. Будучи свободен от религиозных, философских, политических и национальных предрассудков более, чем кто-либо из известных мне историков, он рассказывает обо всем настолько правдиво и беспристрастно, насколько это позволяют известные соображения, которые всегда приходится принимать во внимание, ибо совершенно очевидно, что он часто рассказывает намного меньше, чем мог бы рассказать. Из его труда я гораздо больше узнал об эпохе Людовика XIV, чем из бесчисленных томов, которые читал прежде; именно он подсказал мне мысль, которая никогда мне раньше не приходила в голову, что отнюдь не понимание, а тщеславие побуждало этого государя покровительствовать наукам и искусствам и всячески прививать их у себя в стране. Король этот как бы открыл во Франции человеческий разум и довел его до высшего совершенства: его век во всем сравнялся с веком Августа, а во многом (да простят мне педанты!) значительно его превзошел. Поражают величие и быстрота всего, что свершилось, но тщеславному, щедрому и великолепному королю все это удавалось легко: надо было только поощрять, рукоплескать, награждать. Самое поразительное - это то, что он прекратил дальнейшее развитие человеческого разума именно тогда, когда ему захотелось это сделать. Он как будто сказал ему: "До сих пор ты дойдешь, а дальше ни шагу". Он был ханжески привержен религии и ревниво оберегал свою власть, поэтому за все время его царствования ни одному французу не могло прийти в голову ни одной свежей или разумной мысли ни о политике, ни о религии, и у величайших гениев, которые когда-либо жили на свете, ни разу не зарождалось малейшего сомнения в том, что все короли от бога и что церковь непогрешима. Поэты, ораторы и философы, не задумываясь о данном человеку естественном праве, восхищались своими цепями. И в этих великих людях слепая, но деятельная вера оказалась сильнее разума, который замер в молчании. Сейчас во Франции происходит как раз обратное: разум расцветает, выдумка и фантазия чахнут и вянут.
I will send you a copy of this history by Lord Huntingdon, as I think it very probable that it is not allowed to be published and sold at Paris. Pray read it more than once, and with attention, particularly the second volume, which contains short, but very clear accounts of many very interesting things, which are talked of by everybody, though fairly. understood by very few. There are two very puerile affectations which I wish this book had been free from; the one is, the total subversion of all the old established French orthography; the other is, the not making use of any one capital letter throughout the whole book, except at the beginning of a paragraph. It offends my eyes to see rome, paris, france, Caesar, I henry the fourth, etc., begin with small letters; and I do not conceive that there can be any reason for doing it, half so strong as the reason of long usage is to the contrary. This is an affectation below Voltaire; who, I am not ashamed to say, that I admire and delight in, as an author, equally in prose and in verse. Я пришлю тебе эту "Историю" с лордом Хантингтоном, так как весьма возможно, что во Франции ее не разрешат ни напечатать, ни продавать. Пожалуйста, прочти ее, и притом не раз и внимательно, в особенности же второй том, где есть краткие, но очень ясно изложенные сведения о многих интереснейших вещах, о которых все любят говорить, но которые по-настоящему мало кто понимает. Есть, однако, у этой книги два недостатка, в которых нашли себе выражение ребячливость и претенциозность, и на мой взгляд, они очень ее портят. Во-первых, автор совершенно не считается с издревле установившимися правилами французской орфографии; во-вторых, на протяжении всей книги он не употребляет ни одной заглавной буквы, за исключением тех слов, с которых начинаются абзацы. Я никак не могу согласиться с его манерой писать "рим", "париж", "Франция", "генрих IV" и т. п. - все со строчных букв, и я не вижу никаких оснований нарушать в этом отношении давно установившийся обычай. Это претенциозно и недостойно Вольтера, а я ведь не постыжусь сказать, что преклоняюсь перед ним и восхищаюсь им, и как поэтом, и как прозаиком.
I had a letter a few days ago from Monsieur du Boccage, in which he says, 'Monsieur Stanhope s'est jete dans la politique, et je crois qu'il y reussira': You do very well, it is your destination; but remember that, to succeed in great things, one must first learn to please in little ones. Engaging manners and address must prepare the way for superior knowledge and abilities to act with effect. The late Duke of Marlborough's manners and address prevailed with the first king of Prussia, to let his troops remain in the army of the Allies, when neither their representations, nor his own share in the common cause could do it. The Duke of Marlborough had no new matter to urge to him; but had a manner, which he could not, nor did not, resist. Voltaire, among a thousand little delicate strokes of that kind, says of the Duke de la Feuillade, 'qu'il etoit l'homme le plus brillant et le plus aimable du royaume; et quoique gendre du General et Ministre, il avoit pour lui la faveur publique'. Various little circumstances of that sort will often make a man of great real merit be hated, if he hath not address and manners to make him be loved. Consider all your own circumstances seriously; and you will find that, of all arts, the art of pleasing is the most necessary for you to study and possess. A silly tyrant said, 'oderint modo timeant'; a wise man would have said, 'modo ament nihil timendum est mihi'. Judge from your own daily experience, of the efficacy of that pleasing 'je ne sais quoi', when you feel, as you and everybody certainly does, that in men it is more engaging than knowledge, in women than beauty. Несколько дней тому назад я получил письмо от месье дю Бокажа, в котором он пишет: "Monsieur Stanhope s'est jete dans la politique, et je crois qu il у reussira"(281). Очень хорошо, что ты это сделал, это твое назначение. Только помни, что, для того чтобы тебе удалось что-то большое, надо научиться нравиться в мелочах. Располагающие к себе манеры и обходительность должны расчистить путь более высоким знаниям и способностям, дабы те могли проявиться в полной мере. Манеры и обходительность покойного герцога Мальборо определили решение первого короля Пруссии согласиться на то, чтобы его войска остались в армии союзников, тогда как ни их представления, ни его собственное участие в общем деле не могли этого сделать. В распоряжении герцога Мальборо не было никаких новых доводов, которыми бы он мог повлиять на короля, но манеры его оказались настолько подкупающими, что тот не смог им противодействовать. Вольтер, в книге которого мы находим великое множество тонких замечаний подобного рода, говорит о герцоге де Фейад, qu'il etait l'homme le plus brillant et le plus aimable du royaume, et quoique gendre du general et ministre, il avait pour lui la faveur publique(282). Из-за различных мелких обстоятельств подобного рода, человека, поистине весьма достойного, люди часто начинают ненавидеть, если манерами своими и обращением он не способен заставить себя полюбить. Разберись в этом на своем собственном примере, и ты увидишь, что из всех искусств тебе в первую очередь следует изучить искусство нравиться и полностью овладеть им. Глупый тиран говорил: "Oderinf modo timeant"(283) - человек мудрый сказал бы: "Modo ament nihil timendum est mihi"(284). Рассуди сам на основании своего собственного повседневного опыта, насколько действенно бывает это приятное je ne sais quoi, когда ты чувствуешь, а ты и всякий человек вообще, конечно, это чувствует - что в мужчинах оно более располагает к себе, нежели ученость, в женщинах - более, чем красота.
I long to see Lord and Lady ------- (who are not yet arrived), because they have lately seen you; and I always fancy, that I can fish out something new concerning you, from those who have seen you last: not that I shall much rely upon their accounts, because I distrust the judgment of Lord and Lady -------, in those matters about which I am most inquisitive. They have ruined their own son by what they called and thought loving him. They have made him believe that the world was made for him, not he for the world; and unless he stays abroad a great while, and falls into very good company, he will expect, what he will never find, the attentions and complaisance from others, which he has hitherto been used to from Papa and Mamma. This, I fear, is too much the case of Mr.; who, I doubt, will be run through the body, and be near dying, before he knows how to live. However you may turn out, you can never make me any of these reproaches. I indulged no silly, womanish fondness for you; instead of inflicting my tenderness upon you, I have taken all possible methods to make you deserve it; and thank God you do; at least, I know but one article, in which you are different from what I could wish you; and you very well know what that is I want: That I and all the world should like you, as well as I love you. Adieu. Жду не дождусь лорда и леди*** (они до сих пор еще не приехали), потому что они совсем недавно виделись с тобой, а мне всегда кажется, что я могу выудить какие-то новые сведения о тебе от того, кто видел тебя последним. Это вовсе не значит, что я буду очень полагаться на их рассказы, я не особенно доверяю суждениям лорда и леди *** в тех делах, которые больше всего меня волнуют. Собственного сына они погубили тем, что в их глазах было родительскою любовью. Они внушили ему, что не он создан для мира, а мир - для него. И если только он не уедет теперь надолго за границу и не попадет там в хорошее общество, он всюду будет искать то, чего нигде не найдет: знаки внимания и любви от других, то, к чему его приучили папенька и маменька. Боюсь в таком же положении находится и м-р***, прежде чем его не проткнут шпагой и едва не отправят на тот свет, он, верно, так и не научится жить. Что бы из тебя ни вышло, ты никогда не сможешь упрекнуть меня ни в чем подобном. У меня не было к тебе глупого женского обожания: вместо того, чтобы навязывать тебе мою любовь, я всемерно старался сделать так, чтобы ты заслужил ее. Слава богу, ты оправдываешь мои надежды, и только в одном отношении ты не такой, каким мне бы хотелось тебя видеть, и ты сам отлично знаешь - в каком. Мне мало одной любви к тебе, мне хочется, чтобы ты мог нравиться и мне, и всему миру. Прощай.

Letter 65

English Русский
LONDON, April 30, O. S. 1752. Лондон, 30 апреля ст. ст. 1752 г.
MY DEAR FRIEND: 'Avoir du monde' is, in my opinion, a very just and happy expression for having address, manners, and for knowing how to behave properly in all companies; and it implies very truly that a man who hath not those accomplishments is not of the world. Without them, the best parts are inefficient, civility is absurd, and freedom offensive. A learned parson, rusting in his cell, at Oxford or Cambridge, will season admirably well upon the nature of man; will profoundly analyze the head, the heart, the reason, the will, the passions, the senses, the sentiments, and all those subdivisions of we know not what; and yet, unfortunately, he knows nothing of man, for he hath not lived with him; and is ignorant of all the various modes, habits, prejudices, and tastes, that always influence and often determine him. He views man as he does colors in Sir Isaac Newton's prism, where only the capital ones are seen; but an experienced dyer knows all their various shades and gradations, together with the result of their several mixtures. Few men are of one plain, decided color; most are mixed, shaded, and blended; and vary as much, from different situations, as changeable silks do form different lights. The man 'qui a du monde' knows all this from his own experience and observation: the conceited, cloistered philosopher knows nothing of it from his own theory; his practice is absurd and improper, and he acts as awkwardly as a man would dance, who had never seen others dance, nor learned of a dancing-master; but who had only studied the notes by which dances are now pricked down as well as tunes. Милый друг, Avoir du monde(285) - по-моему, очень верное и удачное выражение, означающее: уметь обратиться к людям и знать, как вести себя надлежащим образом во всяком обществе; оно очень верно подразумевает, что того, кто не обладает всеми этими качествами, нельзя признать человеком светским. Без них самые большие таланты не могут проявиться, вежливость начинает выглядеть нелепо, а свобода попросту оскорбительна. Какой-нибудь ученый отшельник, покрывшийся плесенью в своей оксфордской или кембриджской келье, будет замечательно рассуждать о природе человека, досконально исследует голову, сердце, разум, волю, страсти, чувства и ощущения и невесть еще какие категории, но все же, к несчастью, не имеет понятия о том, что такое человек, ибо не жил с людьми и не знает всего многообразия обычаев, нравов, предрассудков и вкусов, которые всегда влияют на людей и нередко определяют их поступки. Он знает человека так, как знает цвета - по призме сэра Исаака Ньютона, где можно различить только основные, меж тем как опытный красильщик знает все различные градации и оттенки их, равно как и эффекты, получаемые от различных сочетаний. На свете мало людей определенного и простого цвета, большинство представляет собою смеси и сочетания различных оттенков и изменяет свою окраску в зависимости от положений, подобно тому как переливающиеся шелка изменяют ее в зависимости от освещения. Человек, qui a du monde(286), знает все это на основании собственного опыта и наблюдений. Погруженный в себя самонадеянный философ-затворник ничего не может об этом узнать из своей теории, практика же его нелепа и неверна, и он ведет себя как человек, ни разу не видевший, как танцуют, и никогда не учившийся танцам, а вместо этого изучавший их по значкам, которыми танцы стали записывать сейчас наподобие мелодий.
Observe and imitate, then, the address, the arts, and the manners of those 'qui ont du monde': see by what methods they first make, and afterward improve impressions in their favor. Those impressions are much oftener owing to little causes than to intrinsic merit; which is less volatile, and hath not so sudden an effect. Strong minds have undoubtedly an ascendant over weak ones, as Galigai Marachale d'Ancre very justly observed, when, to the disgrace and reproach of those times, she was executed for having governed Mary of Medicis by the arts of witchcraft and magic. But then ascendant is to be gained by degrees, and by those arts only which experience and the knowledge of the world teaches; for few are mean enough to be bullied, though most are weak enough to be bubbled. I have often seen people of superior, governed by people of much inferior parts, without knowing or even suspecting that they were so governed. This can only happen when those people of inferior parts have more worldly dexterity and experience, than those they govern. They see the weak and unguarded part, and apply to it they take it, and all the rest follows. Would you gain either men or women, and every man of sense desires to gain both, 'il faut du monde'. You have had more opportunities than ever any man had, at your age, of acquiring 'ce monde'. You have been in the best companies of most countries, at an age when others have hardly been in any company at all. You are master of all those languages, which John Trott seldom speaks at all, and never well; consequently you need be a stranger nowhere. This is the way, and the only way, of having 'du monde', but if you have it not, and have still any coarse rusticity about you, may not one apply to you the 'rusticus expectat' of Horace? Поэтому учись наблюдать обращение, уловки и манеры тех, qui ont du monde, и подражай им. Узнай, что они делают, для того чтобы произвести на других приятное впечатление и для того чтобы потом его усилить. Впечатление это чаще всего определяется разными незначительными обстоятельствами, а не непосредственными достоинствами - те не столь неуловимы и не имеют такого мгновенного действия. Не приходится сомневаться в том, что сильные люди имеют власть над слабыми, как очень верно сказала Галигаи, жена маршала д'Анкра, когда ее, в упрек и на позор своему времени, повели на казнь за то, что, прибегнув к магии и колдовству, она подчинила себе Марию Медичи. В действительности же власть приобретается постепенно и приемами, которым нас обучают опыт и знание света, ибо лишь немногие по слабости своей поддаются страху, но зато очень многие по той же слабости поддаются обману. Мне часто случалось видеть, как людьми высоко одаренными руководили гораздо менее даровитые, и первые не только не знали, но даже и не подозревали, что в такой степени от них зависят. Все это случается только тогда, когда у этих менее даровитых людей больше навыков и опыта светской жизни, чем у тех, кто находится в их власти. Они видят их слабую и плохо защищенную сторону и направляют на нее свои усилия; они захватывают ее, и вслед за тем приходит все остальное. Захочешь ты расположить к себе мужчину или женщину, - а человек умный будет стремиться к тому и другому - il faut du monde(287). У тебя было больше возможностей, чем у кого бы то ни было в твоем возрасте, приобрести се monde(288), ты вращался в самом лучшем обществе многих стран в том возрасте, когда другие едва только начинают вступать в свет. Ты овладел всеми языками, которые Джон Тротт знает очень редко и всегда плохо, а коль скоро это так, ты ни в одной стране не будешь чувствовать себя чужаком. Это и есть способ, и притом единственный, иметь du monde, если же у тебя ее нет и ты все еще грубоват и неотесан, то не к тебе ли относится rusticus expectaf(289) Горация?
This knowledge of the world teaches us more particularly two things, both which are of infinite consequence, and to neither of which nature inclines us; I mean, the command of our temper, and of our countenance. A man who has no 'monde' is inflamed with anger, or annihilated with shame, at every disagreeable incident: the one makes him act and talk like a madman, the other makes him look like a fool. But a man who has 'du monde', seems not to understand what he cannot or ought not to resent. If he makes a slip himself, he recovers it by his coolness, instead of plunging deeper by his confusion like a stumbling horse. He is firm, but gentle; and practices that most excellent maxim, 'suaviter in modo, fortiter in re'. The other is the 'volto sciolto a pensieri stretti'. People unused to the world have babbling countenances; and are unskillful enough to show what they have sense enough not to tell. In the course of the world, a man must very often put on an easy, frank countenance, upon very disagreeable occasions; he must seem pleased when he is very much otherwise; he must be able to accost and receive with smiles, those whom he would much rather meet with swords. In courts he must not turn himself inside out. All this may, nay must be done, without falsehood and treachery; for it must go no further than politeness and manners, and must stop short of assurances and professions of simulated friendship. Good manners, to those one does not love, are no more a breach of truth, than "your humble servant" at the bottom of a challenge is; they are universally agreed upon and understood, to be things of course. They are necessary guards of the decency and peace of society; they must only act defensively; and then not with arms poisoned by perfidy. Truth, but not the whole truth, must be the invariable principle of every man, who hath either religion, honor, or prudence. Those who violate it may be cunning, but they are not able. Lies and perfidy are the refuge of fools and cowards. Adieu! Знание света учит нас, в частности, двум вещам, причем и та, и другая необычайно важны, а природной склонности ни к той, ни к другой у нас нет: это - владеть своим настроением и чувствами. Человек, у которого нет du monde, при каждом неприятном происшествии то приходит в ярость, то бывает совершенно уничтожен стыдом, в первом случае он говорит и ведет себя как сумасшедший, а во втором выглядит как дурак. Человек же, у которого есть du monde, как бы не воспринимает того, что не может или не должно его раздражать. Если он совершает какую-то неловкость, он легко заглаживает ее своим хладнокровием, вместо того чтобы, смутившись, еще больше ее усугубить и уподобиться споткнувшейся лошади. Он тверд, но вместе с тем деликатен и следует на деле прекраснейшему из максимов: suaviter in modo, fortiter in re(290); другая такая максима - это volto sciolto e pensieri stretti(291). У людей, не привыкших к свету, бывают болтливые лица, и они настолько неловки, что видом своим выдают то, что им все же хватает ума не высказывать вслух. В светской жизни человеку часто приходится очень неприятные вещи встречать с непринужденным и веселым лицом; он должен казаться довольным, когда на самом деле очень далек от этого; должен уметь с улыбкой подходить к тем, к кому охотнее подошел бы со шпагой. Находясь при дворах, ему не пристало выворачивать себя наизнанку. Держать себя так человек может, больше того, должен, и тут нет никакой фальши, никакого предательства: ведь все это касается только вежливости и манер и не доходит до притворных излияний чувств и заверений в дружбе. Хорошие манеры в отношениях с человеком, которого не любишь, не большая погрешность против правды, чем слова "ваш покорный слуга" под картелем. Никто не возражает против них, и все принимают их как нечто само собой разумеющееся. Это необходимые хранители пристойности и спокойствия общества; они должны служить только для защиты, и в руках у них не должно быть отравленного коварством оружия. Правда, но не вся правда - вот что должно быть неизменным принципом каждого, у кого есть вера, честь или благоразумие. Те, кто уклоняется от нее, возможно и хитры, но ума у них не хватает. Вероломство и ложь - прибежище трусов и дураков. Прощай.
P. S. I must recommend to you again, to take your leave of all your French acquaintance, in such a manner as may make them regret your departure, and wish to see and welcome you at Paris again, where you may possibly return before it is very long. This must not be done in a cold, civil manner, but with at least seeming warmth, sentiment, and concern. Acknowledge the obligations you have to them for the kindness they have shown you during your stay at Paris: assure them that wherever you are, you will remember them with gratitude; wish for opportunities of giving them proofs of your 'plus tendre et respectueux souvenir; beg of them in case your good fortune should carry them to any part of the world where you could be of any the least use to them, that they would employ you without reserve. Say all this, and a great deal more, emphatically and pathetically; for you know 'si vis me flere'. This can do you no harm, if you never return to Paris; but if you do, as probably you may, it will be of infinite use to you. Remember too, not to omit going to every house where you have ever been once, to take leave and recommend yourself to their remembrance. The reputation which you leave at one place, where you have been, will circulate, and you will meet with it at twenty places where you are to go. That is a labor never quite lost. Р. S. Еще раз советую тебе так расстаться со всеми твоими французскими знакомыми, чтобы они пожалели о том, что ты уезжаешь, и захотели вновь увидеть тебя в Париже, куда ты, может быть, и вернешься довольно скоро. Ты должен проститься со всеми не просто холодно и вежливо - прощание твое с парижанами должно оставить у них ощущение тепла, внимания и заботы. Скажи, как ты признателен им за радушие, которое они выказали тебе за время твоего пребывания в их городе; заверь их, что, где бы ты ни был, ты всюду сохранишь о них благодарную память; пожелай, чтобы тебе представился удобный случай доказать им, ton plus tendre et respectueux souvenir(292), попроси их, далее, если судьба закинет тебя в такие края, где ты сможешь хоть чем-нибудь быть им полезен, чтобы они без всякого стеснения прибегли к твоей помощи. Скажи им все это и еще гораздо больше, прочувствованно и горячо, ибо знаешь - si vis flere(293)... Если ты потом даже вовсе не вернешься в Париж, повредить это тебе ничем не может, но если вернешься, то, вполне вероятно - это окажется для тебя чрезвычайно полезным. Не забудь также зайти в каждый дом, где ты бывал, чтобы проститься и оставить по себе хорошую память. Доброе имя, которое ты оставляешь после себя в одном месте, будет распространяться дальше, и ты встретишься потом с ним в тех двадцати местах, в которых тебе предстоит побывать. Труд этот никогда не останется совершенно напрасным.
This letter will show you, that the accident which happened to me yesterday, and of which Mr. Grevenkop gives you account, hath had no bad consequences. My escape was a great one. По письму моему ты увидишь, что несчастная случайность, которая произошла вчера и о которой тебе пишет д-р Гревенкоп, не имела никаких дурных последствий. Мне очень повезло.

Letter 66

English Русский
LONDON, May 11, O. S. 1752. Лондон, 11 мая ст. ст. 1752 г.
DEAR FRIEND: I break my word by writing this letter; but I break it on the allowable side, by doing more than I promised. I have pleasure in writing to you; and you may possibly have some profit in reading what I write; either of the motives were sufficient for me, both for you I cannot withstand. By your last I calculate that you will leave Paris upon this day se'nnight; upon that supposition, this letter may still find you there. Милый друг, Письмом этим я нарушаю данное мною слово, но грех этот мне можно простить, потому что я делаю больше, чем обещал. Писать тебе для меня удовольствие, тебе же, может быть, будет небесполезно прочесть все, что я напишу; любой из этих причин для меня достаточно, ни той, ни другой я не в силах противостоять. Из твоего последнего письма я заключаю, что ты уезжаешь из Парижа через неделю, а раз так, то письмо мое может еще застать тебя там.
Colonel Perry arrived here two or three days ago, and sent me a book from you; Cassandra abridged. I am sure it cannot be too much abridged. The spirit of that most voluminous work, fairly extracted, may be contained in the smallest duodecimo; and it is most astonishing, that there ever could have been people idle enough to write or read such endless heaps of the same stuff. It was, however, the occupation of thousands in the last century, and is still the private, though disavowed, amusement of young girls, and sentimental ladies. A lovesick girl finds, in the captain with whom she is in love, all the courage and all the graces of the tender and accomplished Oroondates: and many a grown-up, sentimental lady, talks delicate Clelia to the hero, whom she would engage to eternal love, or laments with her that love is not eternal. Полковник Перри приехал сюда несколько дней назад и послал мне от твоего имени сокращенное издание "Кассандры". Я уверен, что книгу эту можно было бы сократить и еще больше. Все самое интересное в этом на редкость пухлом романе, если сделать умелый выбор, можно уместить в самом тоненьком in duodecimo(294), и я не перестаю поражаться, что на свете есть еще такие праздные люди, которые могут писать или читать эти бесконечные перепевы одного и того же. В прошлом столетии это, однако, было привычным занятием для тысяч людей, и до сих пор еще этим втайне занимаются юные девушки и чувствительные дамы, которые, впрочем, не любят в этом признаваться. Томящаяся от любви девица находит в капитане, в которого она влюблена, храбрость и все совершенства нежного и доблестного Орондата, и не одна чувствительная леди говорит на языке томной Клелии с героем, от которого она вместе с тою же Клелией ожидает вечной любви или жалуется на то, что любовь не длится вечно.
"Ah! qu'il est doux d'aimer, si Pon aimoit toujours! Mais helas! il'n'est point d'eternelles amours." Ah! qu'il est doux d'aimer, si l'on aimait toujoursi Mais, helas! il n'est point d'eternelles amours(295).
It is, however, very well to have read one of those extravagant works (of all which La Calprenede's are the best), because it is well to be able to talk, with some degree of knowledge, upon all those subjects that other people talk sometimes upon: and I would by no means have anything, that is known to others, be totally unknown to you. It is a great advantage for any man, to be able to talk or to hear, neither ignorantly nor absurdly, upon any subject; for I have known people, who have not said one word, hear ignorantly and absurdly; it has appeared in their inattentive and unmeaning faces. И все же тебе очень не худо было бы прочесть какую-нибудь из этих нелепейших книг (из которых сочинения Ла Кальпренеда еще самые лучшие), потому что тогда ты сможешь принять участие в разговоре и будешь осведомлен о вещах, о которых порой говорят другие, а мне не хотелось бы, чтобы ты был совершеннейшим невеждой в том, что хорошо известно остальным. Великое преимущество для человека - уметь говорить со знанием дела и слушать, вникая в суть того, о чем идет речь; мне доводилось не раз встречать людей, которые сами не были в состоянии сказать ни слова, а других слушали с тупыми и бессмысленными лицами.
This, I think, is as little likely to happen to you as to anybody of your age: and if you will but add a versatility and easy conformity of manners, I know no company in which you are likely to be de trop. Думается, что ни с тобой, ни с кем из твоих сверстников этого не произойдет. Если же ты вдобавок сумеешь быть гибким и держаться легко и непринужденно, то вряд ли найдется такое общество, где ты оказался бы de trop(296).
This versatility is more particularly necessary for you at this time, now that you are going to so many different places: for, though the manners and customs of the several courts of Germany are in general the same, yet everyone has its particular characteristic; some peculiarity or other, which distinguishes it from the next. This you should carefully attend to, and immediately adopt. Nothing flatters people more, nor makes strangers so welcome, as such an occasional conformity. I do not mean by this, that you should mimic the air and stiffness of every awkward German court; no, by no means; but I mean that you should only cheerfully comply, and fall in with certain local habits, such as ceremonies, diet, turn of conversation, etc. People who are lately come from Paris, and who have been a good while there, are generally suspected, and especially in Germany, of having a degree of contempt for every other place. Take great care that nothing of this kind appear, at least outwardly, in your behavior; but commend whatever deserves any degree of commendation, without comparing it with what you may have left, much better of the same kind, at Paris. As for instance, the German kitchen is, without doubt, execrable, and the French delicious; however, never commend the French kitchen at a German table; but eat of what you can find tolerable there, and commend it, without comparing it to anything better. I have known many British Yahoos, who though while they were at Paris conformed to no one French custom, as soon as they got anywhere else, talked of nothing but what they did, saw, and eat at Paris. The freedom of the French is not to be used indiscriminately at all the courts in Germany, though their easiness may, and ought; but that, too, at some places more than others. The courts of Manheim and Bonn, I take to be a little more unbarbarized than some others; that of Mayence, an ecclesiastical one, as well as that of Treves (neither of which is much frequented by foreigners), retains, I conceive, a great deal of the Goth and Vandal still. There, more reserve and ceremony are necessary; and not a word of the French. At Berlin, you cannot be too French. Hanover, Brunswick, Cassel, etc., are of the mixed kind, 'un peu decrottes, mais pas assez'. Гибкость эта особенно нужна тебе именно теперь, когда ты так много разъезжаешь по самым различным городам; ведь несмотря на то, что нравы и обычаи при дворах германских государств более или менее одинаковы, у каждого из них есть, вместе с тем, свои особенности, та или иная характерная черта, которая отличает его от соседнего. Надо, чтобы ты присмотрелся ко всем этим особенностям и чтобы ты сразу же их запомнил. Ничто так не льстит людям и не располагает их к радушию в отношении иностранцев, как такое вот немедленное принятие теми их обычаев и привычек. Я не хочу этим сказать, что тебе надо подражать натянутости и принужденности манер какого-нибудь нескладного немецкого двора. Нет, ни в коем случае, я просто даю тебе совет - с легкой душой мириться с некоторыми местными обычаями, например в том, что касается церемоний, трапез, характера разговоров и т. п. Людей, только что приехавших из Парижа и пробывших там долгое время, обычно подозревают в том, что они относятся с некоторым презрением ко всем остальным городам, и это в особенности относится к Германии. Ни под каким видом не выказывай подобных чувств, во всяком случае внешне и своим поведением, хвали все, что заслуживает похвал, только отнюдь не сравнивая с вещами подобного же рода, которые ты, возможно, видел в Париже. Так, например, немецкая кухня, вне всякого сомнения, очень плоха, а французская восхитительна, но тем не менее никогда не позволяй себе, сидя за немецким столом, хвалить французскую кухню, лучше просто ешь то, что более или менее сносно, не сравнивая ни с чем лучшим. Я знавал немало английских йэху, которые, живя в Париже, не находили нужным считаться ни с какими французскими обычаями, но стоило им поехать в какой-нибудь другой город, как они без умолку рассказывали о том, что они делали, видели и ели в Париже. Свободную манеру поведения, отличающую французов, не следует перенимать огульно, если ты живешь при каком-нибудь из немецких дворов, в то время как непринужденности их подражать и можно, и должно, но и то в различной степени, в зависимости от того, где ты находишься. При дворах Маннгейма и Бонна, может быть, осталось несколько меньше варварства, чем при некоторых других; в Майнце, где власть принадлежит епископу, равно как и в Трире (в обоих этих городах иностранцы - редкие гости), по-моему, и сейчас еще жив дух готов и вандалов. При обоих этих дворах надо быть более сдержанным и церемонным. И ни слова о французах! В Берлине можешь сколько угодно изображать из себя француза. Ганновер, Брауншвейг, Кассель и другие занимают промежуточное положение, un pea decrottes, mais pas assez(297).
Another thing, which I most earnestly recommend to you, not only in Germany, but in every part of the world where you may ever be, is not only real, but seeming attention, to whoever you speak to, or to whoever speaks to you. There is nothing so brutally shocking, nor so little forgiven, as a seeming inattention to the person who is speaking to you: and I have known many a man knocked down, for (in my opinion) a much lighter provocation, than that shocking inattention which I mean. I have seen many people, who, while you are speaking to them, instead of looking at, and attending to you, fix their eyes upon the ceiling or some other part of the room, look out of the window, play with a dog, twirl their snuff-box, or pick their nose. Nothing discovers a little, futile, frivolous mind more than this, and nothing is so offensively ill-bred; it is an explicit declaration on your part, that every the most trifling object, deserves your attention more than all that can be said by the person who is speaking to you. Judge of the sentiments of hatred and resentment, which such treatment must excite in every breast where any degree of self-love dwells; and I am sure I never yet met with that breast where there was not a great deal: I repeat it again and again (for it is highly necessary for you to remember it), that sort of vanity and self-love is inseparable from human nature, whatever may be its rank or condition; even your footmen will sooner forget and forgive a beating, than any manifest mark of slight and contempt. Be therefore, I beg of you, not only really, but seemingly and manifestly attentive to whoever speaks to you; nay, more, take their 'ton', and tune yourself to their unison. Be serious with the serious, gay with the gay, and trifle with the triflers. In assuming these various shapes, endeavor to make each of them seem to sit easy upon you, and even to appear to be your own natural one. This is the true and useful versatility, of which a thorough knowledge of the world at once teaches the utility and the means of acquiring. Вот еще один мой настоятельный совет тебе: не только в Германии, но и вообще в любой стране, в которую тебе когда-либо случится поехать, ты должен быть не только внимателен ко всякому, кто с тобой говорит, но и сделать так, чтобы собеседник твой почувствовал это внимание. Самая грубая обида - это явное невнимание к человеку, который что-то тебе говорит, и простить эту обиду всего труднее. А мне ведь довелось знать людей, которые роняли себя в глазах других из-за какой-нибудь неловкой выходки, на мой взгляд отнюдь не столь обидной, как то возмутительное невнимание, о котором я говорю. Я в жизни видел немало люден, которые, когда вы говорите с ними, вместо того чтобы глядеть на вас и внимательно вас слушать, вперяют взоры в потолок или куда-нибудь в угол, глядят в окно, играют с собакой, крутят в руках табакерку или ковыряют в носу. Это самый верный признак человека мелкого, несерьезного и пустого, да к тому же и невоспитанного; этим ты откровенно признаешься, что каждый самый ничтожный предмет более достоин твоего внимания, чем все то, что может быть сказано твоим собеседником. Суди сам, каким негодованием и даже ненавистью преисполнится при таком поведении сердце того, в ком есть хоть малая толика самолюбия. А я с уверенностью могу сказать, что не встречал еще человека, которому бы его недоставало. Еще и еще раз повторяю тебе (ибо тебе совершенно необходимо это запомнить) - такого рода тщеславие и самолюбие неотделимы от природы человека, каково бы ни было его положение или звание; даже твой собственный лакей, и тот скорее забудет и простит тебе тумаки, нежели явное пренебрежение и презрение. Поэтому, прошу тебя, не только будь внимателен, но и умей выказать всякому человеку, который с тобой говорит, внимание явное и заметное, больше того, умей подхватить его тон и настроить себя на его лад. Будь серьезен с человеком серьезным, весел с веселым и легкомыслен с ветрогоном. Принимая эти различные обличья, постарайся в каждом из них выглядеть непринужденно, вести себя так, как будто оно для тебя естественно. Это и есть та настоящая и полезная гибкость, которая приобретается доскональным знанием света, раскрывающим человеку глаза и на пользу ее, и на то, как эту гибкость приобрести.
I am very sure, at least I hope, that you will never make use of a silly expression, which is the favorite expression, and the absurd excuse of all fools and blockheads; I CANNOT DO SUCH A THING; a thing by no means either morally or physically impossible. I CANNOT attend long together to the same thing, says one fool; that is, he is such a fool that he will not. I remember a very awkward fellow, who did not know what to do with his sword, and who always took it off before dinner, saying that he could not possibly dine with his sword on; upon which I could not help telling him, that I really believed he could without any probable danger either to himself or others. It is a shame and an absurdity, for any man to say that he cannot do all those things, which are commonly done by all the rest of mankind. Я уверен, и уж во всяком случае надеюсь, что ты никогда не употребишь глупых слов, которые очень любят дураки и тупицы, нелепым образом стараясь ими себя оправдать: "Я не могу это сделать", когда речь идет о вещах, которые ни в силу физических, ни в силу моральных причин не являются невозможными. "Я не могу долго уделять внимание чему-то одному", - говорит один дурак: это значит только, что он такой дурак, что не может. Мне вспоминается увалень, который не знал, куда девать свою шпагу, и всякий раз имел обыкновение снимать ее перед обедом, говоря, что никак не может обедать, когда он при шпаге. Раз как-то я не удержался и сказал ему, что это вполне можно сделать, не подвергая опасности ни себя, ни других. Стыдно и нелепо говорить, что ты не в состоянии делать то, что все люди вокруг тебя делают каждодневно.
Another thing that I must earnestly warn you against is laziness; by which more people have lost the fruit of their travels than, perhaps, by any other thing. Pray be always in motion. Early in the morning go and see things; and the rest of the day go and see people. If you stay but a week at a place, and that an insignificant one, see, however, all that is to be seen there; know as many people, and get into as many houses, as ever you can. Есть и еще один порок, против которого я должен тебя предостеречь - это лень: ничто, пожалуй, не мешало так людям провести с пользой свои путешествия. Прошу тебя, всегда будь в движении. Утром подымайся рано и осматривай город, а во второй половине дня старайся увидеть побольше людей. Если тебе предстоит пробыть только неделю в каком-нибудь самом маленьком городке, все равно осматривай все, что там надо видеть, познакомься с возможно большим числом людей и посети все дома, которые сможешь.
I recommend to you likewise, though probably you have thought of it yourself, to carry in your pocket a map of Germany, in which the postroads are marked; and also some short book of travels through Germany. The former will help to imprint in your memory situations and distances; and the latter will point out many things for you to see, that might otherwise possibly escape you, and which, though they may be in themselves of little consequence, you would regret not having seen, after having been at the places where they were. Советую тебе также, хотя, может быть, ты уже подумал об этом сам, носить всегда в кармане карту Германии, на которой нанесены все почтовые дороги, а также какой-нибудь краткий путеводитель. Глядя на карту, ты будешь запоминать расположения отдельных мест и расстояния между ними, а из путеводителя узнаешь о множестве достопримечательностей, которые надлежит посмотреть и которые иначе могут ускользнуть от твоего внимания; хоть сами по себе они, может быть, и не так уж много значат, ты потом будешь жалеть, что побывал в этих городах, а их не увидел.
Thus warned and provided for your journey, God speed you; 'Felix faustumque sit! Adieu. Теперь ты подготовлен к путешествию и предупрежден обо всем, и да хранит тебя бог. Felix faustumque sit!(298) Прощай.

Letter 67

English Русский
LONDON, May 31, O. S. 1752 Лондон, 31 мая ст. ст. 1752 г.
MY DEAR FRIEND: The world is the book, and the only one to which, at present, I would have you apply yourself; and the thorough knowledge of it will be of more use to you, than all the books that ever were read. Lay aside the best book whenever you can go into the best company; and depend upon it, you change for the better. However, as the most tumultuous life, whether of business or pleasure, leaves some vacant moments every day, in which a book is the refuge of a rational being, I mean now to point out to you the method of employing those moments (which will and ought to be but few) in the most advantageous manner. Throw away none of your time upon those trivial, futile books, published by idle or necessitous authors, for the amusement of idle and ignorant readers; such sort of books swarm and buzz about one every day; flap them away, they have no sting. 'Certum pete finem', have some one object for those leisure moments, and pursue that object invariably till you have attained it; and then take some other. Милый друг, Свет - это и есть та книга, и притом единственная книга, к которой я отсылаю тебя сейчас. Основательное знание его будет для тебя полезнее, чем все книги, которые ты когда-либо читал. Отложи в сторону самую лучшую, если окажется возможным пойти в самое лучшее общество, и верь мне, ты не прогадаешь. Но так как даже самая бурная жизнь, наполненная делами или удовольствиями, оставляет человеку каждый день какие-то свободные минуты, когда для всякого мыслящего существа прибежищем становится книга, я хочу сейчас подсказать тебе, как употребить эти минуты (которых, вообще-то говоря, будет не очень много, да и не должно быть) с наибольшей для тебя пользой. Отучись тратить время на чтение книг легкомысленных и пустых, написанных их авторами от нечего делать, или ради денег, или же с целью развлечь таких, как они сами, ничего не делающих и невежественных читателей; такого рода книгами все кишит вокруг, они прожужжали нам все уши. Отмахнись от них как от мух, им нечем тебя ужалить. Cerium pete finem(299), найди себе какое-нибудь определенное занятие для этих свободных минут и неизменно посвящай их поставленной перед собою цели, до тех пор пока ее не достигнешь, а после этого выбери какую-нибудь другую.
For instance, considering your destination, I would advise you to single out the most remarkable and interesting eras of modern history, and confine all your reading to that ERA. If you pitch upon the Treaty of Munster (and that is the proper period to begin with, in the course which I am now recommending), do not interrupt it by dipping and deviating into other books, unrelative to it; but consult only the most authentic histories, letters, memoirs, and negotiations, relative to that great transaction; reading and comparing them, with all that caution and distrust which Lord Bolingbroke recommends to you, in a better manner, and in better words than I can. The next period worth your particular knowledge, is the Treaty of the Pyrenees: which was calculated to lay, and in effect did lay, the succession of the House of Bourbon to the crown of Spain. Pursue that in the same manner, singling, out of the millions of volumes written upon that occasion, the two or three most authentic ones, and particularly letters, which are the best authorities in matters of negotiation. Next come the Treaties of Nimeguen and Ryswick, postscripts in, a manner to those of Munster and the Pyrenees. Those two transactions have had great light thrown upon them by the publication of many authentic and original letters and pieces. The concessions made at the Treaty of Ryswick, by the then triumphant Lewis the Fourteenth, astonished all those who viewed things only superficially; but, I should think, must have been easily accounted for by those who knew the state of the kingdom of Spain, as well as of the health of its King, Charles the Second, at that time. The interval between the conclusion of the peace of Ryswick, and the breaking out of the great war in 1702, though a short, is a most interesting one. Every week of it almost produced some great event. Two partition treaties, the death of the King of Spain, his unexpected will, and the acceptance of it by Lewis the Fourteenth, in violation of the second treaty of partition, just signed and ratified by him. Philip the Fifth quietly and cheerfully received in Spain, and acknowledged as King of it, by most of those powers, who afterward joined in an alliance to dethrone him. Так, например, имея в виду поприще, к которому ты себя готовишь, я бы посоветовал тебе остановить свой выбор на самых интересных и примечательных периодах истории нового времени и ограничить свое чтение ими. Если ты выберешь Мюнстерское соглашение - а с этого периода лучше всего начать - если ты будешь заниматься так, как я тебе рекомендую, не отвлекайся ничем от задуманного и не заглядывай в течение этого времени ни в какие другие книги, не имеющие к нему отношения; ограничь себя достоверными историческими сочинениями, письмами, мемуарами и отчетами о переговорах, имеющих отношение к этому важному событию: читай и сравнивай их со всей непредубежденностью и трезвостью, которые лорд Болингброк рекомендует тебе более убедительно и красноречиво, чем я. Вслед за тем, особенно основательно стоит изучить Пиренейский мир, при заключении которого французы ставили себе целью утвердить права династии Бурбонов на испанский престол. Изучай его тем же способом, выбирая из великого множества написанных по этому поводу книг два или три самых достоверных источника, и обрати особое внимание на письма, которые надежнее всего остального там, где речь идет о переговорах. После этого займись Нимвегенским и Рисвикским мирными договорами, которые в известной степени являются постскриптумами к Мюнстерскому и Пиренейскому. Эти два договора предстали в новом свете, после того, как было опубликовано множество подлинных писем и других документов. Уступки, на которые пошел при заключении Рисвикского мира победивший тогда Людовик XIV, крайне удивили всех тех, кто привык смотреть на вещи лишь поверхностно, но, как мне кажется, были совершенно понятны для людей, которые знали, каково было тогда состояние Испании и здоровье ее короля Карла II. Промежуток между заключением Рисвикского мира и началом Великой войны в 1702 г. очень короток, но исключительно интересен. Чуть ли не каждую неделю происходило какое-либо значительное событие. Два договора о разделе, смерть испанского короля, его неожиданное завещание и согласие с ним Людовика XIV в нарушение второго договора о разделе, только что перед этим подписанного им и ратифицированного; Филипп V, спокойно и приветливо встреченный в Испании и признанный большинством держав, которые впоследствии объединились, для того чтобы свергнуть его с престола.
I cannot help making this observation upon that occasion: That character has often more to do in great transactions, than prudence and sound policy; for Lewis the Fourteenth gratified his personal pride, by giving a Bourbon King to Spain, at the expense of the true interest of France; which would have acquired much more solid and permanent strength by the addition of Naples, Sicily, and Lorraine, upon the footing of the second partition treaty; and I think it was fortunate for Europe that he preferred the will. It is true, he might hope to influence his Bourbon posterity in Spain; he knew too well how weak the ties of blood are among men, and how much weaker still they are among princes. The Memoirs of Count Harrach, and of Las Torres, give a good deal of light into the transactions of the Court of Spain, previous to the death of that weak King; and the Letters of the Marachal d'Harcourt, then the French Ambassador in Spain, of which I have authentic copies in manuscript, from the year 1698 to 1701, have cleared up that whole affair to me. I keep that book for you. It appears by those letters, that the impudent conduct of the House of Austria, with regard to the King and Queen of Spain, and Madame Berlips, her favorite, together with the knowledge of the partition treaty, which incensed all Spain, were the true and only reasons of the will, in favor of the Duke of Anjou. Cardinal Portocarrero, nor any of the Grandees, were bribed by France, as was generally reported and believed at that time; which confirms Voltaire's anecdote upon that subject. Then opens a new scene and a new century; Lewis the Fourteenth's good fortune forsakes him, till the Duke of Marlborough and Prince Eugene make him amends for all the mischief they had done him, by making the allies refuse the terms of peace offered by him at Gertruydenberg. How the disadvantageous peace of Utrecht was afterward brought on, you have lately read; and you cannot inform yourself too minutely of all those circumstances, that treaty 'being the freshest source from whence the late transactions of Europe have flowed. The alterations that have since happened, whether by wars or treaties, are so recent, that all the written accounts are to be helped out, proved, or contradicted, by the oral ones of almost every informed person, of a certain age or rank in life. For the facts, dates, and original pieces of this century, you will find them in Lamberti, till the year 1715, and after that time in Rousset's 'Recueil'. Не могу не заметить по этому поводу, что в важных делах характер человека часто имеет больше значения, чем благоразумие и здравая политика. В самом деле, посадив короля из рода Бурбонов на испанский престол, Людовик XIV в угоду своей личной гордости пожертвовал действительными интересами Франции, могущество которой надолго бы упрочилось от присоединения Неаполя, Сицилии и Лотарингии на основе второго договора о разделе, и, как мне кажется, Европа много выиграла от того, что он поступил в согласии с завещанием. Он, может быть, правда, надеялся, что сумеет повлиять на своего внука, но уж во всяком случае не мог рассчитывать, что потомки французских Бурбонов будут влиять на потомков Бурбонов в Испании: он слишком хорошо знал, как мало значат для людей узы крови и как они еще меньше значат для государей. Мемуары графа Харраха и Лас Торреса очень помогают уяснить все, что происходило при испанском дворе в период, предшествовавший смерти этого слабого короля. Письма маршала д'Аркура, бывшего тогда французским послом в Испании, относящиеся к 1698 - 1701 гг., точными списками которых я располагаю, мне все полностью разъяснили. Письма эти отложены для тебя. Из них явствует, что неблагоразумное поведение Австрийского дома в отношении короля и королевы испанских и интриги г-жи Берлипс, фаворитки королевы, вместе с обнародованием договора о разделе, возмутившего всю Испанию, были подлинными и единственными причинами, почему завещание Карла II было составлено в пользу герцога Аржуйского. Ни кардинал Портокарреро, ни кто-либо из грандов не были подкуплены Францией, как все тогда думали и как об этом писалось; анекдот, который рассказывает по этому поводу Вольтер, вполне соответствует истине. С этого начинается новое действие и новый век. Счастливая звезда Людовика XIV закатывается, прежде чем герцог Мальборо и принц Евгений в какой-то мере возмещают причиненное ему зло тем, что заставляют союзников отказаться от условий мира, предложенных им в Гертрейденберге. О том, как после этого был заключен невыгодный Утрехтский мир, ты недавно читал; надо изучать как можно внимательнее все, что ему сопутствовало, потому что договор этот - самый свежий источник, из которого берут начало все последующие события в Европе. Происшедшие с тех пор перемены в результате как войн, так и мирных договоров столь еще свежи у нас в памяти, что все письменные сведения должны быть поддержаны, доказаны или опровергнуты устными свидетельствами едва ли не каждого современника, достигшего определенного возраста и звания. Что касается фактов, дат и оригинальных сочинений этого века, то обо всем, что было до 1715 г., ты найдешь данные у Ламберти, а после этого года в "Recueil"(300) Руссе.
I do not mean that you should plod hours together in researches of this kind: no, you may employ your time more usefully: but I mean, that you should make the most of the moments you do employ, by method, and the pursuit of one single object at a time; nor should I call it a digression from that object, if when you meet with clashing and jarring pretensions of different princes to the same thing, you had immediately recourse to other books, in which those several pretensions were clearly stated; on the contrary, that is the only way of remembering those contested rights and claims: for, were a man to read 'tout de suite', Schwederus's 'Theatrum Pretensionum', he would only be confounded by the variety, and remember none of them; whereas, by examining them occasionally, as they happen to occur, either in the course of your historical reading, or as they are agitated in your own times, you will retain them, by connecting them with those historical facts which occasioned your inquiry. For example, had you read, in the course of two or three folios of Pretensions, those, among others, of the two Kings of England and Prussia to Oost Frise, it is impossible, that you should have remembered them; but now, that they are become the debated object at the Diet at Ratisbon, and the topic of all political conversations, if you consult both books and persons concerning them, and inform yourself thoroughly, you will never forget them as long as you live. You will hear a great deal of them ow one side, at Hanover, and as much on the other side, afterward, at Berlin: hear both sides, and form your own opinion; but dispute with neither. Я вовсе не хочу, чтобы ты по многу часов подряд корпел, отыскивая сведения подобного рода; ты можешь употребить свое время иначе и с большею пользой, но я хочу, чтобы ты извлек все, что только можно, из каждой свободной минуты, делая все последовательно и занимаясь каждый раз непременно каким-либо одним предметом. Я, право, не буду думать, что ты отвлекаешься от него, если, столкнувшись с громкими притязаниями различных государей на одну и ту же территорию, ты немедленно же заглянешь в другие книги, где эти различные притязания отчетливо разъяснены; напротив, это и есть единственный способ запомнить права, которые эти государи оспаривали друг у друга, и требования, которые каждый из них выдвигал. А ведь стоит только человеку прочесть tout de suite(301) "Theatrum Pretensionum"(302) Шведера, как он будет совершенно сбит с толку всем этим разнообразием и ничего как следует не запомнит, в то время как, рассматривая каждую из претензий при случае, по мере того как она возникала, либо в процессе твоих исторических чтении, либо в зависимости от того, насколько она живо волнует наше время, ты удержишь ее в памяти в связи с историческими фактами, которые заинтересовали тебя. Например, если бы ты прочел в одном из двух или трех фолиантов "Притязаний" среди прочих те, которые английские и прусские короли предъявляли на Восточную Фриландию, ты никогда бы не смог их запомнить; однако в наши дни притязания эти обсуждаются на конференции в Регенсбурге и сделались предметом всех разговоров о политике. Поэтому, если ты прочтешь о них в книгах, расспросишь о них людей и соберешь подробные сведения, ты потом уже не забудешь их до конца жизни. Ты много всего услышишь о них из уст одной стороны - в Ганновере, потом из уст другой - в Берлине. Выслушай обеих и пусть у тебя сложится об этом собственное мнение, только не вступай в спор ни с теми, ни с другими.
Letters from foreign ministers to their courts, and from their courts to them, are, if genuine, the best and most authentic records you can read, as far as they go. Cardinal d'Ossat's, President Jeanin's, D'Estrade's, Sir William Temple's, will not only inform your mind, but form your style; which, in letters of business, should be very plain and simple, but, at the same time, exceedingly clear, correct, and pure. Письма иностранных послов своим дворам и дворов к послам, если только они подлинны - лучшие и надежнейшие свидетельства, которые ты можешь прочесть в отношении интересующего тебя предмета. Письма кардинала д'Осса, председателя Жаннена, д'Эстрада, сэра Уильяма Темпла не только обогатят твой разум, но и помогут тебе выработать свой стиль, а в деловых письмах он должен быть очень простым, но, вместе с тем, исключительно ясным, правильным и чистым.
All that I have said may be reduced to these two or three plain principles: 1st, That you should now read very little, but converse a great deal; 2d, To read no useless, unprofitable books; and 3d, That those which you do read, may all tend to a certain object, and be relative to, and consequential of each other. In this method, half an hour's reading every day will carry you a great way. People seldom know how to employ their time to the best advantage till they have too little left to employ; but if, at your age, in the beginning of life, people would but consider the value of it, and put every moment to interest, it is incredible what an additional fund of knowledge and pleasure such an economy would bring in. I look back with regret upon that large sum of time, which, in my youth, I lavished away idly, without either improvement or pleasure. Take warning betimes, and enjoy every moment; pleasures do not commonly last so long as life, and therefore should not be neglected; and the longest life is too short for knowledge, consequently every moment is precious. Все, что я тебе сказал, может быть сведено к этим двум-трем простым принципам: во-первых, читать ты должен сейчас очень мало, но зато много общаться с людьми, во-вторых, не следует читать бесполезных, ненужных книг, в-третьих, все книги, которые ты читаешь, должны вести тебя к определенной цели, иметь прямое к ней отношение и следовать друг за другом в определенном порядке. Если ты будешь читать таким способом полчаса в день, ты очень многого добьешься. Человек обычно узнает, как ему лучше всего использовать свое время только тогда, когда это время на исходе. Но если бы в твоем возрасте, в самом начале жизни, люди только подумали о том, насколько оно ценно, и каждую минуту свою отдали в рост, невозможно даже представить себе, какие сокровища знаний и наслаждений скопила бы им эта бережливость. С сожалением оглядываюсь я на крупную сумму времени, которую я промотал в мои молодые годы, ничего не узнав и ничем не насладившись. Подумай об этом, пока не поздно, и умей насладиться каждым мгновением; век наслаждений обычно короче века жизни, и поэтому человеку не следует ими пренебрегать. Самая же долгая жизнь слишком коротка для знаний, вот почему драгоценна каждая уходящая минута.
I am surprised at having received no letter from you since you left Paris. I still direct this to Strasburgh, as I did my two last. I shall direct my next to the post house at Mayence, unless I receive, in the meantime, contrary instructions from you. Adieu. Remember les attentions: they must be your passports into good company. Удивительно, что с тех пор как ты уехал из Парижа, от тебя нет никаких известий. Это письмо я пока еще адресую в Страсбург, равно как и два предыдущих. Следующие я буду адресовать на почту в Майнце, если до этого времени не получу сведении, что ты уехал в другой город. Прощай. Помни les attentions(303): они должны служить тебе пропуском в хорошее общество.

Letter 68

English Русский
LONDON, September 29, 1752. Лондон, 29 сентября 1752 г.
MY DEAR FRIEND: There is nothing so necessary, but at the same time there is nothing more difficult (I know it by experience) for you young fellows, than to know how to behave yourselves prudently toward those whom you do not like. Your passions are warm, and your heads are light; you hate all those who oppose your views, either of ambition or love; and a rival, in either, is almost a synonymous term for an enemy. Whenever you meet such a man, you are awkwardly cold to him, at best; but often rude, and always desirous to give him some indirect slap. This is unreasonable; for one man has as good a right to pursue an employment, or a mistress, as another; but it is, into the bargain, extremely imprudent; because you commonly defeat your own purpose by it, and while you are contending with each other, a third often prevails. I grant you that the situation is irksome; a man cannot help thinking as he thinks, nor feeling what he feels; and it is a very tender and sore point to be thwarted and counterworked in one's pursuits at court, or with a mistress; but prudence and abilities must check the effects, though they cannot remove the cause. Both the pretenders make themselves disagreeable to their mistress, when they spoil the company by their pouting, or their sparring; whereas, if one of them has command enough over himself (whatever he may feel inwardly) to be cheerful, gay, and easily and unaffectedly civil to the other, as if there were no manner of competition between them, the lady will certainly like him the best, and his rival will be ten times more humbled and discouraged; for he will look upon such a behavior as a proof of the triumph and security of his rival, he will grow outrageous with the lady, and the warmth of his reproaches will probably bring on a quarrel between them. It is the same in business; where he who can command his temper and his countenance the best, will always have an infinite advantage over the other. This is what the French call un 'procede honnete et galant', to PIQUE yourself upon showing particular civilities to a man, to whom lesser minds would, in the same case, show dislike, or perhaps rudeness. I will give you an instance of this in my own case; and pray remember it, whenever you come to be, as I hope you will, in a like situation. Милый друг, Для молодого человека, такого, как ты, самое важное, но вместе с тем и самое трудное (знаю это по собственному опыту) уметь вести себя благоразумно с теми, кто тебе неприятен. У вас горячие страсти и ветреные головы; вы ненавидите всех тех, кто не согласен с вашими взглядами, идет ли речь о честолюбии или о любви, а в том и другом соперник - это почти то же самое, что враг. Когда вы встречаетесь с таким человеком, вы в лучшем случае не можете скрыть свою холодность и бываете натянуты и неловки, а подчас даже резки, вам непременно хочется нанести ему какую-нибудь косвенную обиду. Все это неумно, ибо один человек имеет такое же право добиваться должности или женщины, как другой; в любви это крайне неосторожно: вы только портите этим себе все дело, и в то время как вы оспариваете друг у друга первенство, торжествует обычно третий. Согласен, что положение это весьма тягостно: человек не может думать и чувствовать иначе, чем привык, а ведь он всегда болезненно и мучительно переживает, когда кто-то становится ему поперек дороги и не дает добиться успеха при дворе или расположить к себе женщину. Между тем, надо быть достаточно благоразумным и ловким, чтобы сдержать неприязнь, если причину ее устранить нельзя. Оба претендента, когда они дуются друг на друга и препираются между собой, этим только огорчают свою даму, тогда как, если у одного из них хватает самообладания (чтобы он в это время ни чувствовал в душе), чтобы стать с другим приветливым, веселым и вежливым без всякой натянутости и аффектации, как будто между ними нет и не было никакого соперничества - не приходится сомневаться, что он больше понравится даме, а другой будет чувствовать себя вдесятеро униженным и посрамленным: он решит, что соперник его спокоен, потому что твердо уверен в своей победе. И вот он начнет вести себя с дамой вызывающе, осыпать ее упреками, и между ними мoжeт даже возникнуть ссора. То же самое и в делах: тот, кто может лучше всего распоряжаться чувствами своими и лицом, будет всегда иметь безмерные преимущества над другим. Это то, что французы называют un precede honnete et galant(304) - быть подчеркнуто вежливым с человеком, с которым люди мелкие в подобном же случае обошлись бы неприязненно или, может быть, даже грубо. Приведу тебе один пример из моей собственной жизни, и, пожалуйста, вспомни о нем, если сам попадешь когда-нибудь в подобное положение, а я надеюсь, что когда-нибудь так оно и будет.
When I went to The Hague, in 1744, it was to engage the Dutch to come roundly into the war, and to stipulate their quotas of troops, etc.; your acquaintance, the Abbe de la Ville, was there on the part of France, to endeavor to hinder them from coming into the war at all. I was informed, and very sorry to hear it, that he had abilities, temper, and industry. We could not visit, our two masters being at war; but the first time I met him at a third place, I got somebody to present me to him; and I told him, that though we were to be national enemies, I flattered myself we might be, however, personal friends, with a good deal more of the same kind; which he returned in full as polite a manner. Two days afterward, I went, early in the morning, to solicit the Deputies of Amsterdam, where I found l'Abbe de la Ville, who had been beforehand with me; upon which I addressed myself to the Deputies, and said, smilingly, I am very sorry, Gentlemen, to find my enemy with you; my knowledge of his capacity is already sufficient to make me fear him; we are not upon equal terms; but I trust to your own interest against his talents. If I have not this day had the first word, I shall at least have the last. They smiled: the Abbe was pleased with the compliment, and the manner of it, stayed about a quarter of an hour, and then left me to my Deputies, with whom I continued upon the same tone, though in a very serious manner, and told them that I was only come to state their own true interests to them, plainly and simply, without any of those arts, which it was very necessary for my friend to make use of to deceive them. I carried my point, and continued my 'procede' with the Abbe; and by this easy and polite commerce with him, at third places, I often found means to fish out from him whereabouts he was. Когда я в 1744 году приехал в Гаагу, моей задачей было незамедлительно вовлечь Нидерланды в войну и обусловить количество войск, которое они должны поставить, и т. п. Известный тебе аббат де ла Виль, представлявший там интересы Франции, должен был не допустить, чтобы Нидерланды вступили в войну. Мне сообщили об этом, и я, к огорчению своему, узнал, что это человек способный, деятельный и умеющий настоять на своем. Мы не могли увидеться ни у него, ни у меня, потому что государи наши воевали друг с другом, но как только нам довелось встретиться в третьем месте, я попросил, чтобы меня представили ему, и сказал, что, хотя нам, как представителям враждующих государств, и надлежит быть врагами, я льщу себя надеждой, что мы, тем не менее, можем стать друзьями и еще кое-что в том же роде, на что он ответил мне в столь же учтивой манере. Два дня спустя я отправился рано утром ходатайствовать перед амстердамскими депутатами и нашел там аббата де ла Виля, который меня опередил. Тогда я обратился к депутатам и, улыбаясь, сказал: "Je suis bien fache, messieurs, de trouver mon ennemi avec vous; je le connais deja assez pour le craindre: la partie n'est pas egale, mais je me fie a vos propres interets contre les talents de mon ennemi; et au moins si je n'ai pas eu le premier mot, j'aurai le dernier aujourd'hui"(305). Все улыбнулись, аббату понравился мой комплимент и тон, каким были сказаны эти слова; он побыл еще около четверти часа, а потом ушел, оставив меня с депутатами, с которыми я продолжил свой разговор в таком же тоне, но на этот раз уже совершенно серьезно, и сказал им, что явился только для того, чтобы разъяснить им просто и четко их собственные интересы, не прибегая ко всем тем приемам, которые понадобились моему ДРУГУ, чтобы их обмануть. Я добился своего, а потом продолжал применять свой precede(306) против аббата и пользовался тем, что мог легко и непринужденно общаться с ним, встречаясь где-нибудь на стороне, чтобы при случае узнавать о его намерениях.
Remember, there are but two 'procedes' in the world for a gentleman and a man of parts; either extreme politeness or knocking down. If a man notoriously and designedly insults and affronts you, knock him down; but if he only injures you, your best revenge is to be extremely civil to him in your outward behavior, though at the same time you counterwork him, and return him the compliment, perhaps with interest. This is not perfidy nor dissimulation; it would be so if you were, at the same time, to make professions of esteem and friendship to this man; which I by no means recommend, but on the contrary abhor. But all acts of civility are, by common consent, understood to be no more than a conformity to custom, for the quiet and conveniency of society, the 'agremens' of which are not to be disturbed by private dislikes and jealousies. Помни, что для джентльмена и человека талантливого есть только два precedes: либо быть со своим врагом подчеркнуто вежливым, либо сбивать его с ног. Если человек нарочито и преднамеренно оскорбляет и грубо тебя унижает, ударь его, но если он только задевает тебя, лучший способ отомстить - это быть изысканно вежливым с ним внешне и в то же время противодействовать ему и возвращать его колкости, может быть даже с процентами. Во всем этом нет ни предательства, ни лицемерия; они имели бы место, если бы ты одновременно заверял этого человека, что глубоко уважаешь его и питаешь к нему дружеские чувства. Такое не только недопустимо, но в высшей степени отвратительно. Все проявления вежливости почитаются людьми только некоей данью существующему обычаю ради спокойствия и удобства, чье agrement(307) не должно нарушаться никакой личной ревностью и неприязнью.
Only women and little minds pout and spar for the entertainment of the company, that always laughs at, and never pities them. For my own part, though I would by no means give up any point to a competitor, yet I would pique myself upon showing him rather more civility than to another man. In the first place, this 'procede' infallibly makes all 'les rieurs' of your side, which is a considerable party; and in the next place, it certainly pleases the object of the competition, be it either man or woman; who never fail to say, upon such an occasion, that THEY MUST OWN YOU HAVE BEHAVED YOURSELF VERY, HANDSOMELY IN THE WHOLE AFFAIR. The world judges from the appearances of things, and not from the reality, which few are able, and still fewer are inclined to fathom: and a man, who will take care always to be in the right in those things, may afford to be sometimes a little in the wrong in more essential ones: there is a willingness, a desire to excuse him. With nine people in ten, good- breeding passes for good-nature, and they take attentions for good offices. At courts there will be always coldnesses, dislikes, jealousies, and hatred, the harvest being but small in proportion to the number of laborers; but then, as they arise often, they die soon, unless they are perpetuated by the manner in which they have been carried on, more than by the matter which occasioned them. The turns and vicissitudes of courts frequently make friends of enemies, and enemies of friends; you must labor, therefore, to acquire that great and uncommon talent of hating with good-breeding and loving with prudence; to make no quarrel irreconcilable by silly and unnecessary indications of anger; and no friendship dangerous, in case it breaks, by a wanton, indiscreet, and unreserved confidence. Дуться друг на друга и вечно из-за чего-нибудь препираться способны разве что женщины и люди мелкие - этим они только забавляют общество, которое смеется над ними и никогда не испытывает к ним жалости. Что касается меня, то, хоть я и ни за что бы ни в чем не уступил моему сопернику, я бы всячески постарался быть с ним еще учтивее, чем со всеми остальными людьми. Во-первых, при таком precede все rieurs(308) оказываются на твоей стороне, а это очень важно; во-вторых, это, конечно, нравится тому или той, кто служит причиной раздора. Лицо это непременно скажет в этом случае: надо признать, что ты вел себя во всей этой истории очень достойно. Светское общество судит обо всем по поверхностному впечатлению, а не по сущности вещей; мало тех, кто способен проникнуть вглубь, и еще меньше тех, кому хочется это делать. Если же человек, который всегда старается быть на высоте в отношении мелочей, позволяет себе порою какую-нибудь ошибку в вещах более важных, у окружающих возникает склонность, больше того, желание его оправдать. В девяти случаях из десяти хорошее воспитание воспринимается людьми как душевные качества, и знаки внимания почитаются добрыми делами. Холодное отношение, неприязнь, соперничество и взаимная ненависть всегда будут находить себе прибежище при дворах, ибо никакого урожая на всех работников все равно не хватит; но при том, что все эти чувства вспыхивают там часто, они часто и гаснут, если только сама манера, в которой они выражены, не поддерживает их еще больше, чем вызвавшие их обстоятельства. Превратности и перипетии дворцовой жизни часто делают врагов друзьями, а друзей превращают во врагов. Поэтому ты должен всемерно стараться приобрести этот великий и доступный только немногим талант: уметь благовоспитанно ненавидеть и осмотрительно любить; не допускать, чтобы ссора становилась непримиримой из-за глупых и ненужных вспышек гнева и чтобы порвавшаяся дружеская связь могла стать опасной из-за нескромной и безудержной откровенности, в которую тебя вовлекла эта дружба.
Few, (especially young) people know how to love, or how to hate; their love is an unbounded weakness, fatal to the person they love; their hate is a hot, rash, and imprudent violence, always fatal to themselves. Мало кто из людей (и это особенно относится к людям молодым) умеет любить и ненавидеть. Любовь их - это необузданная слабость, губительная для предмета их любви, ненависть - горячая, стремительная, слепая сила, всегда губительная для них самих.
Nineteen fathers in twenty, and every mother, who had loved you half as well as I do, would have ruined you; whereas I always made you feel the weight of my authority, that you might one day know the force of my love. Now, I both hope and believe, my advice will have the same weight with you from choice that my authority had from necessity. My advice is just eight-and-twenty years older than your own, and consequently, I believe you think, rather better. As for your tender and pleasurable passions, manage them yourself; but let me have the direction of all the others. Your ambition, your figure, and your fortune, will, for some time at least, be rather safer in my keeping than in your own. Adieu. Девятнадцать отцов из двадцати и всякая мать, люби она тебя даже наполовину меньше моего, неминуемо бы тебя погубили. Что до меня, то я все время старался дать тебе почувствовать мою власть над тобой, чтобы ты рано или поздно ощутил силу моей любви. Теперь я надеюсь и верю, что выбор твой в следовании моим советам будет значить столько же, сколько необходимость меня во всем слушаться. То, что я тебе советую, на тридцать восемь лет старше того, к чему ты приходишь своим умом, и поэтому ты, надеюсь, согласишься со мною, что оно более зрело. Что до нежных, приносящих нам радость чувств, то умей распорядиться ими сам, в отношении же всех остальных положись на меня. Честолюбию твоему, положению и карьере, во всяком случае, до поры надежнее находиться в моем ведении, нежели в твоем собственном. Прощай.

Letter 69

English Русский
LONDON, January 15, 1753 Лондон, 15 января 1753
MY DEAR FRIEND: I never think my time so well employed, as when I think it employed to your advantage. You have long had the greatest share of it; you now engross it. The moment is now decisive; the piece is going to be exhibited to the public; the mere out lines and the general coloring are not sufficient to attract the eyes and to secure applause; but the last finishing, artful, and delicate strokes are necessary. Skillful judges will discern and acknowledge their merit; the ignorant will, without knowing why, feel their power. In that view, I have thrown together, for your perusal, some maxims; or, to speak more properly, observations on men and things; for I have no merit as to the invention: I am no system monger; and, instead of giving way to my imagination, I have only consulted my memory; and my conclusions are all drawn from facts, not from fancy. Most maxim mongers have preferred the prettiness to the justness of a thought, and the turn to the truth; but I have refused myself to everything that my own experience did not justify and confirm. I wish you would consider them seriously, and separately, and recur to them again 'pro re nata' in similar cases. Милый друг, Я считаю, что время мое лучше всего употреблено тогда, когда оно идет на пользу тебе. Большая часть его - давно уже твое достояние, теперь же ты получаешь все безраздельно. Решительная минута пришла: произведение мое скоро предстанет перед публикой. Одних контуров и общего колорита недостаточно, чтобы обратить на него внимание и вызвать всеобщее одобрение: нужны завершающие мазки, искусные и тонкие. Опытный судья разберется в их достоинствах и сумеет все оценить; невежда просто почувствует их, хоть и не будет знать, почему они имеют над ним такую власть. Памятуя об этом, я и собрал для тебя максимы, или, вернее, наблюдения над людьми и сущностью вещей, ибо ничто из написанного мною не выдумано. Ты найдешь их в этом письме. Я отнюдь не склонен создавать системы, я не даю волю воображению; я только вспоминаю - и выводы мои все строятся на фактах, а не являются плодом вымысла. Большинство сочинителей максим предпочитали верным мыслям красивые слова, а содержанию - форму. Я же не позволил себе говорить ни о чем, что не было бы оправдано и подтверждено моим собственным опытом. Я хочу, чтобы ты серьезно вдумался в каждую из этих мыслей в отдельности и впредь пользовался ими pro renata(309), когда к этому представится случай.
Young men are as apt to think themselves wise enough, as drunken men are to think themselves sober enough. They look upon spirit to be a much better thing than experience; which they call coldness. They are but half mistaken; for though spirit, without experience, is dangerous, experience, without spirit, is languid and defective. Their union, which is very rare, is perfection; you may join them, if you please; for all my experience is at your service; and I do not desire one grain of your spirit in return. Use them both, and let them reciprocally animate and check each other. I mean here, by the spirit of youth, only the vivacity and presumption of youth, which hinder them from seeing the difficulties or dangers of an undertaking, but I do not mean what the silly vulgar call spirit, by which they are captious, jealous of their rank, suspicious of being undervalued, and tart (as they call it) in their repartees, upon the slightest occasions. This is an evil, and a very silly spirit, which should be driven out, and transferred to an herd of swine. This is not the spirit of a man of fashion, who has kept good company. Молодые люди обычно уверены, что они достаточно умны, как пьяные бывают уверены, что они достаточно трезвы. Они считают, что страстность их гораздо ценнее, чем опыт, который они называют безразличием. Неправы они только наполовину: ведь если страсть без опыта опасна, то опыт без страсти беспомощен и вял. Союз того и другого и есть совершенство, но встречается это совершенство до крайности редко. Ты можешь сочетать в себе то и другое, ибо весь мой опыт к твоим услугам, и взамен я не попрошу у тебя ни крупицы твоей страсти. Пользуйся тем и другим, и пусть оба эти качества взаимно воодушевляют и сдерживают друг друга. Говоря о юношеской страсти, я разумею живость и самонадеянность молодости, которые не дают ей почувствовать трудности и опасности дела, а отнюдь не имею в виду то содержание, которое вкладывают в это слово глупцы: страсть их обращается в задиристость, ревнивую боязнь тех, кто посягает на их положение в обществе, подозрительность в отношении к тем, кто, как им кажется, их не ценит - и они готовы говорить колкости по самому ничтожному поводу. Это вредный и очень глупый дух, который следует вырвать из сердца и отдать стаду свиней. Это ни в какой степени не страстность человека светского и бывавшего в хороших домах.
People of an ordinary, low education, when they happen to fail into good company, imagine themselves the only object of its attention; if the company whispers, it is, to be sure, concerning them; if they laugh, it is at them; and if anything ambiguous, that by the most forced interpretation can be applied to them, happens to be said, they are convinced that it was meant at them; upon which they grow out of countenance first, and then angry. This mistake is very well ridiculed in the "Stratagem," where Scrub says, I AM SURE THEY TALKED OF ME FOR THEY LAUGHED CONSUMEDLY. A well-bred man seldom thinks, but never seems to think himself slighted, undervalued, or laughed at in company, unless where it is so plainly marked out, that his honor obliges him to resent it in a proper manner; 'mais les honnetes gens ne se boudent jamais'. Когда человеку необразованному и не получившему надлежащего воспитания случается попасть в хорошее общество, ему кажется, что все внимание окружающих направлено только на него одного. Если люди перешептываются, то это несомненно по поводу него, если смеются - то над ним, а если произносится какая-либо двусмысленная фраза, которая только с очень большой натяжкой может быть применена к нему, он убежден, что вызвана она его присутствием, и вначале смущается, а потом начинает сердиться. Это заблуждение очень метко высмеяно в "Хитростях щеголей", где Скраб говорит: "Я уверен, что речь шла обо мне, ведь они чуть не сдохли от смеха". Человек воспитанный никогда не думает - и уж, во всяком случае, никогда не выказывает этого - что в обществе им пренебрегают, недооценивают его или смеются над ним, если поведение окружающих не сделалось настолько уже очевидным, что честь его требует надлежащим образом отплатить за обиду, mais les honnetes gens ne se boudent jamais(310).
I will admit that it is very difficult to command one's self enough, to behave with ease, frankness, and good-breeding toward those, who one knows dislike, slight, and injure one, as far as they can, without personal consequences; but I assert that it is absolutely necessary to do it: you must embrace the man you hate, if you cannot be justified in knocking him down; for otherwise you avow the injury which you cannot revenge. A prudent cuckold (and there are many such at Paris) pockets his horns when he cannot gore with them; and will not add to the triumph of his maker by only butting with them ineffectually. Я согласен с тем, что очень трудно владеть собой в такой степени, чтобы всегда вести себя непринужденно, приветливо и учтиво с теми, кто, как ты доподлинно знаешь, не любит тебя, пренебрегает тобой и всякий раз, когда ему это ничем не грозит, старается чем-нибудь тебе повредить; но, поверь мне, это владение собой совершенно необходимо; иначе ты признаешь, что тебе нанесли обиду, а отомстить за нее ты не в силах. Благоразумный рогоносец (а в Париже таких немало) прячет свои рога, если не может ими забодать; начни он попусту тыкать ими в своего обидчика, он только усугубит его торжество над собою.
A seeming ignorance is very often a most necessary part of worldly knowledge. It is, for instance, commonly advisable to seem ignorant of what people offer to tell you; and when they say, Have you not heard of such a thing? to answer No, and to let them go on; though you know it already. Some have a pleasure in telling it, because they think that they tell it well; others have a pride in it, as being the sagacious discoverers; and many have a vanity in showing that they have been, though very undeservedly, trusted; all these would be disappointed, and consequently displeased, if you said Yes. Seem always ignorant (unless to one's most intimate friend) of all matters of private scandal and defamation, though you should hear them a thousand times; for the parties affected always look upon the receiver to be almost as bad as the thief: and, whenever they become the topic of conversation seem to be a skeptic, though you are really a serious believer; and always take the extenuating part. But all this seeming ignorance should be joined to thorough and extensive private informations: and, indeed, it is the best method of procuring them; for most people have such a vanity in showing a superiority over others, though but for a moment, and in the merest trifles, that they will tell you what they should not, rather than not show that they can tell what you did not know; besides that such seeming ignorance will make you pass for incurious and consequently undesigning. However, fish for facts, and take pains to be well informed of everything that passes; but fish judiciously, and not always, nor indeed often, in the shape of direct questions, which always put people upon their guard, and, often repeated, grow tiresome. But sometimes take the things that you would know for granted; upon which somebody will, kindly and officiously, set you right: sometimes say that you have heard so and so; and at other times seem to know more than you do, in order to know all that you want; but avoid direct questioning as much as you can. All these necessary arts of the world require constant attention, presence of mind, and coolness. Achilles, though invulnerable, never went to battle but completely armed. Человек светский очень часто должен уметь делать вид, что чего-то не знает. Есть смысл, например, притвориться, что ты не знаешь того, что тебе собираются рассказать, и когда тебя спрашивают: "Вы слышали об этом?" - ответить - "Нет" - и выслушать рассказ, хотя все это тебе давно известно. Одному доставляет удовольствие рассказать историю, потому что он считает себя хорошим рассказчиком; другой гордится ею, считая ее своим открытием; многих же тщеславие побуждает похвалиться уже тем, что им что-то доверили, хоть, оказывается, напрасно. Все эти люди были бы разочарованы, а следовательно, и огорчены, если бы ты сказал: "Да, слышал". Всегда, если только собеседник твой не самый близкий друг, сделай вид, что ничего не знаешь о ходячих сплетнях и клевете, потому что на укрывателя краденого смотрят почти как на вора. Когда бы об этом ни заходил разговор, сделай вид, что сомневаешься в истинности того, что тебе рассказали, хотя бы все это было несомненно, и всегда старайся найти какие-либо смягчающие обстоятельства. Но это кажущееся незнание должно сочетаться в тебе с собиранием обширных и точных сведений, и, право же, это лучший способ приобрести их. Большинству людей так хочется показать преимущество свое перед другим, пусть даже на какую-нибудь минуту и в сущих пустяках, что они готовы рассказать тебе то, что рассказывать им вовсе не следовало бы, и никак не могут умолчать то, что знают они и чего ты не знаешь. К тому же, если ты прикинешься человеком неосведомленным, тебя будут также считать и нелюбопытным, а следовательно, и не таящим никакой задней мысли. Тем не менее выуживай факты и постарайся в точности разузнать обо всем, что происходит вокруг. Но делай это рассудительно и всячески избегай задавать прямые вопросы: это всегда настораживает людей, и, часто твердя одно и то же, ты можешь легко надоесть. Считай лучше то, что ты хочешь узнать, как бы само собой разумеющимся - тогда кто-нибудь тебя услужливо и любезно поправит. Иногда ты можешь сказать, что слышал то-то и то-то, в иных же случаях притворись, что знаешь больше, чем оно есть на самом деле, для того, чтобы лучше узнать все, что тебе нужно, прямых же вопросов, насколько это возможно, всегда избегай. Все эти необходимые для тебя правила поведения в свете требуют постоянного внимания, хладнокровия и присутствия духа. Ахилл при том, что он был неуязвим, отправляясь в сражение, облачался, однако, во все доспехи.
Courts are to be the theatres of your wars, where you should be always as completely armed, and even with the addition of a heel-piece. The least inattention, the least DISTRACTION, may prove fatal. I would fain see you what pedants call 'omnis homo', and what Pope much better calls ALL- ACCOMPLISHED: you have the means in your power; add the will; and you may bring it about. The vulgar have a coarse saying, of SPOILING A SHIP FOR A HALFPENNY WORTH OF TAR; prevent the application by providing the tar: it is very easily to be had in comparison with what you have already got. Каждый двор для тебя - это тот же театр военных действий, где ты тоже должен быть защищен с головы до пят и вдобавок иметь непробиваемую набойку на каблуке. Малейшая невнимательность, минутная рассеянность могут оказаться для тебя роковыми. Я бы хотел видеть тебя тем, что педанты называют omnis homo и что Поп гораздо более удачно назвал словом всеискусный: все возможности к этому у тебя есть, и остается только их использовать. У простолюдинов есть грубая поговорка: "Загубить борова, поскупившись на полгроша дегтя". Смотри, чтобы так не случилось с тобой, и прежде всего раздобудь себе этот деготь. По сравнению с тем, что ты уже приобрел, это сущие пустяки.
The fine Mrs. Pitt, who it seems saw you often at Paris, speaking of you the other day, said, in French, for she speaks little English, Прелестная миссис Питт, которая, по-видимому, часто виделась с тобой в Париже, говоря недавно о тебе, сказала по-французски, потому что по-английски она говорит плохо.. .
. . . whether it is that you did not pay the homage due to her beauty, or that it did not strike you as it does others, I cannot determine; but I hope she had some other reason than truth for saying it. I will suppose that you did not care a pin for her; but, however, she surely deserved a degree of propitiatory adoration from you, which I am afraid you neglected. Had I been in your case, I should have endeavored, at least, to have supplanted Mr. Mackay in his office of nocturnal reader to her. I played at cards, two days ago, with your friend Mrs. Fitzgerald, and her most sublime mother, Mrs. Seagrave; they both inquired after you; and Mrs. Fitzgerald said, she hoped you went on with your dancing; I said, Yes, and that you assured me, you had made such considerable improvements in it, that you had now learned to stand still, and even upright. Your 'virtuosa', la Signora Vestri, sung here the other day, with great applause: I presume you are INTIMATELY acquainted with her merit. Good night to you, whoever you pass it with. Значит ли это, что ты не воздал должного ее красоте или что красота эта не поразила тебя так, как поражала других, я установить не могу; надеюсь только, что слова эти говорились не для того, чтобы сказать правду. Охотно допускаю, что тебе до нее нет дела, но, тем не менее, она безусловно заслуживала, чтобы ты умилостивил ее своим поклонением, чего ты, боюсь, не догадался сделать. Будь я на твоем месте, я во всяком случае попытался бы заменить ей м-ра Мэки в должности ночного чтеца. Третьего дня я играл в карты с приятельницей твоей, миссис Фитцджералд, и с ее замечательной матерью, миссис Сигрейв; обе они расспрашивали меня о тебе, и миссис Фитцджералд выразила надежду, что ты продолжаешь занятия танцами. Я подтвердил это и добавил, что, по твоим словам, ты настолько в этом преуспел, что научился уже стоять, и даже прямо. Твоя virtuosa синьора Вестри недавно пела здесь с большим успехом. Думается, ты уже близко познакомился с ее достоинствами. Спокойной ночи тебе, с кем бы ты ни провел эту ночь.
I have this moment received a packet, sealed with your seal, though not directed by your hand, for Lady Hervey. No letter from you! Are you not well? Только что получил пакет, запечатанный твоей печатью, хоть и не надписанный тобою и адресованный леди Харви. От тебя ни единого письма! Неужели ты нездоров?

Letter 70

English Русский
LONDON, May 27, O. S. 1753. Лондон, 27 мая ст. ст. 1753 г.
MY DEAR FRIEND: I have this day been tired, jaded, nay, tormented, by the company of a most worthy, sensible, and learned man, a near relation of mine, who dined and passed the evening with me. This seems a paradox, but is a plain truth; he has no knowledge of the world, no manners, no address; far from talking without book, as is commonly said of people who talk sillily, he only talks by book; which in general conversation is ten times worse. He has formed in his own closet from books, certain systems of everything, argues tenaciously upon those principles, and is both surprised and angry at whatever deviates from them. His theories are good, but, unfortunately, are all impracticable. Why? because he has only read and not conversed. He is acquainted with books, and an absolute stranger to men. Laboring with his matter, he is delivered of it with pangs; he hesitates, stops in his utterance, and always expresses himself inelegantly. His actions are all ungraceful; so that, with all his merit and knowledge, I would rather converse six hours with the most frivolous tittle-tattle woman who knew something of the world, than with him. The preposterous notions of a systematical man who does not know the world, tire the patience of a man who does. It would be endless to correct his mistakes, nor would he take it kindly: for he has considered everything deliberately, and is very sure that he is in the right. Impropriety is a characteristic, and a never-failing one, of these people. Милый друг! Сегодня я вымотан, истерзан, скажу даже - замучен обществом весьма достойного, тонкого и ученого человека, моего близкого родственника, который обедал у меня и с которым мы провели вместе вечер. Как это ни кажется парадоксальным, это сущая правда: у него нет ни знания света, ни хороших манер, ни уменья держать себя в обществе. Далекий от того, чтобы говорить наобум, что принято считать признаком глупости, он изрекает только книжные истины - и это в десять раз хуже. Сидя в своем кабинете, он выработал на все определенные взгляды, почерпнутые из книг, и теперь упорно отстаивает их, а когда что-нибудь не согласуется с ними, не только удивляется, но и сердится. Теории его хороши, но, к сожалению, все неприемлемы на практике. Почему? Да потому, что он привык только читать, а не общаться с людьми. Он знает книги, но понятия не имеет о людях. Стараясь извлечь из себя какую-нибудь мысль, он производит ее на свет в величайших муках; он запинается, сбивается и выражается всегда до крайности неудачно. Манеры его лишены какого бы то ни было изящества, так что, невзирая на все его достоинства и ученость, я с большей охотой провел бы шесть часов подряд с самой пустой болтуньей, как-никак знающей свет, чем с таким, как он. Нелепые представления человека, возводящего свои домыслы в систему, но совершенно не знающего людей, способны извести того, кто их знает. Ошибкам его нет числа, а начав исправлять их, ты вызовешь его гнев: он ведь все очень тщательно продумал и глубоко убежден в своей правоте.
Regardless, because ignorant, of customs and manners, they violate them every moment. They often shock, though they never mean to offend: never attending either to the general character, or the particular distinguishing circumstances of the people to whom, or before whom they talk; whereas the knowledge of the world teaches one, that the very same things which are exceedingly right and proper in one company, time and place, are exceedingly absurd in others. In short, a man who has great knowledge, from experience and observation, of the characters, customs, and manners of mankind, is a being as different from, and as superior to, a man of mere book and systematical knowledge, as a well- managed horse is to an ass. Несообразность - вот черта, характеризующая подобного рода людей. Не считаясь с установившимися обычаями и привычками, просто потому что они их не знают, люди эти нарушают их на каждом шагу. Хоть у них и нет намерения обидеть окружающих, они часто их до последней степени возмущают. Они никогда не вникают ни в общий характер, ни в отдельные черты людей, с которыми или перед которыми говорят. А ведь из опыта светской жизни мы знаем, что уместное и пристойное в одной компании, в определенном месте и в определенное время при других обстоятельствах оказывается неуместным и непристойным. Словом, между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычками людей, и человеком, почерпнувшим всю свою ученость из книг и возведшим прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объезженной лошадью и ослом.
Study, therefore, cultivate, and frequent men and women; not only in their outward, and consequently, guarded, but in their interior, domestic, and consequently less disguised, characters and manners. Take your notions of things, as by observation and experience you find they really are, and not as you read that they are or should be; for they never are quite what they should be. For this purpose do not content yourself with general and common acquaintance; but wherever you can, establish yourself, with a kind of domestic familiarity, in good houses. For instance, go again to Orli, for two or three days, and so at two or three 'reprises'. Go and stay two or three days at a time at Versailles, and improve and extend the acquaintance you have there. Be at home at St. Cloud; and, whenever any private person of fashion invites you to, pass a few days at his country-house, accept of the invitation. This will necessarily give you a versatility of mind, and a facility to adopt various manners and customs; for everybody desires to please those in whose house they are; and people are only to be pleased in their own way. Поэтому изучай и мужчин, и женщин, поддерживай с ними знакомство и почаще бывай у них дома; всматривайся не только в их внешнее обличье, за которым они, разумеется, следят, но и в их личную и домашнюю жизнь, где и характер их, и привычки ничем не прикрыты. Составь себе представление о вещах на основании собственного наблюдения и опыта, представляй их себе такими, каковы они в действительности, а не такими, какие они только в книгах или какими, судя по тому, что написано о них в тех же книгах, они должны быть; в жизни они ведь никогда не бывают тем, чем должны. Для этого не удовольствуйся общим и поверхностным знакомством с ними, а всюду, где только сможешь, сумей стать своим человеком в хороших домах. Например, съезди еще раз в Орли на несколько дней, а потом наведайся туда еще раза два или три. Съезди дня на два, на три в Версаль, для того чтобы углубить там свои знакомства и расширить их круг. Будь как дома в Сен-Клу, и всякий раз как кто-нибудь из живущих там дворян пригласит тебя провести несколько дней у него в поместье, принимай это приглашение. Это непременно привьет тебе известную гибкость, и тебе будет легче примениться к различным обычаям и нравам: всегда ведь хочется понравиться тому, в чьем доме живешь, а вкусы у людей разные.
Nothing is more engaging than a cheerful and easy conformity to people's particular manners, habits, and even weaknesses; nothing (to use a vulgar expression) should come amiss to a young fellow. He should be, for good purposes, what Alcibiades was commonly for bad ones, a Proteus, assuming with ease, and wearing with cheerfulness, any shape. Heat, cold, luxury, abstinence, gravity, gayety, ceremony, easiness, learning, trifling, business, and pleasure, are modes which he should be able to take, lay aside, or change occasionally, with as much ease as he would take or lay aside his hat. All this is only to be acquired by use and knowledge of the world, by keeping a great deal of company, analyzing every character, and insinuating yourself into the familiarity of various acquaintance. Чем можно вернее расположить к себе людей, как ни радостным и непринужденным подчинением их привычкам, нравам и даже слабостям - молодому человеку, как говорится, все идет впрок. Ему следует быть ради благих целей тем, чем Алкивиад обычно бывал ради дурных - Протеем, с легкостью принимающим любые обличья и легко и весело привыкающим к ним. Жар, холод, сладострастие, воздержание, серьезность, веселье, церемонность, непринужденность, ученость, легкомыслие, дела и удовольствия - все это он должен уметь принимать, откладывать, когда нужно, в сторону, изменяя себе так же легко и просто, как он надел бы или положил в сторону шляпу. А приобретается это только привычкою к светской жизни и знанием света, общением со множеством людей, тщательным изучением каждого в отдельности и умением хорошо разглядеть своих разнообразных знакомых, добившись близости с ними.
A right, a generous ambition to make a figure in the world, necessarily gives the desire of pleasing; the desire of pleasing points out, to a great degree, the means of doing it; and the art of pleasing is, in truth, the art of rising, of distinguishing one's self, of making a figure and a fortune in the world. But without pleasing, without the graces, as I have told you a thousand times, 'ogni fatica e vana'. You are now but nineteen, an age at which most of your countrymen are illiberally getting drunk in port, at the university. You have greatly got the start of them in learning; and if you can equally get the start of them in the knowledge and manners of the world, you may be very sure of outrunning them in court and parliament, as you set out much earlier than they. They generally begin but to see the world at one-and-twenty; you will by that age have seen all Europe. They set out upon their travels unlicked cubs: and in their travels they only lick one another, for they seldom go into any other company. They know nothing but the English world, and the worst part of that too, and generally very little of any but the English language; and they come home, at three or four- and-twenty, refined and polished (as is said in one of Congreve's plays) like Dutch skippers from a whale-fishing. The care which has been taken of you, and (to do you justice) the care that you have taken of yourself, has left you, at the age of nineteen only, nothing to acquire but the knowledge of the world, manners, address, and those exterior accomplishments. But they are great and necessary acquisitions, to those who have sense enough to know their true value; and your getting them before you are one-and-twenty, and before you enter upon the active and shining scene of life, will give you such an advantage over all your contemporaries, that they cannot overtake you: they must be distanced. You may probably be placed about a young prince, who will probably be a young king. There all the various arts of pleasing, the engaging address, the versatility of manners, the brillant, the graces, will outweigh, and yet outrun all solid knowledge and unpolished merit. Oil yourself, therefore, and be both supple and shining, for that race, if you would be first, or early at the goal. Ladies will most probably too have something to say there; and those who are best with them will probably be best SOMEWHERE ELSE. Labor this great point, my dear child, indefatigably; attend to the very smallest parts, the minutest graces, the most trifling circumstances, that can possibly concur in forming the shining character of a complete gentleman, 'un galant homme, un homme de cour', a man of business and pleasure; 'estime des hommes, recherche des femmes, aime de tout le monde'. In this view, observe the shining part of every man of fashion, who is liked and esteemed; attend to, and imitate that particular accomplishment for which you hear him chiefly celebrated and distinguished: then collect those various parts, and make yourself a mosiac of the whole. No one body possesses everything, and almost everybody possesses some one thing worthy of imitation: only choose your models well; and in order to do so, choose by your ear more than by your eye. The best model is always that which is most universally allowed to be the best, though in strictness it may possibly not be so. We must take most things as they are, we cannot make them what we would, nor often what they should be; and where moral duties are not concerned, it is more prudent to follow than to attempt to lead. Adieu. Справедливое и благородное притязание что-то представлять собою в свете неизбежно пробуждает в человеке желание понравиться; желание же понравиться в какой-то степени подсказывает ему, как его лучше осуществить. А ведь искусство нравиться - это по сути дела искусство возвыситься, отличиться, создать себе имя и добиться успеха. Но без уменья расположить к себе людей, без благосклонности граций, как я тебе уже говорил много раз, ogni fatica e vana. Тебе сейчас только девятнадцать лет, в этом возрасте большинство твоих соотечественников, пристрастившись к портвейну, тупо пьянствуют в университете. Ты сумел значительно опередить их в ученье, и, если сумеешь точно так же оказаться впереди по знанию света и по манерам, ты можешь быть совершенно уверен, что превзойдешь их при дворе и в парламенте, ведь начал-то ты намного раньше, чем они все. Они обычно в двадцать один год только в первый раз выезжают в свет, ты к двадцати одному объездишь уже всю Европу. Неотесанными увальнями пускаются они в путешествия, а во время путешествий варятся все время в собственном соку, потому что в другом обществе им почти не приходится бывать. Знают они только одних англичан, да и то их худшую часть, и очень редко имеют понятие о каком-нибудь языке, кроме родного, и возвращаются к себе на родину в возрасте двадцати двух или двадцати трех лет, приобретя манеры и лоск голландского шкипера с китобойного судна, как говорится в одной из комедий Конгрива. Моя забота о тебе и - надо отдать тебе справедливость - твоя собственная забота привели к тому, что, хотя тебе всего девятнадцать лет, тебе остается приобрести лишь знание света, хорошие манеры и думать уже только о своей внешности. Но все эти внешние качества очень важны и необходимы для тех, у кого достаточно ума, чтобы оценить их по достоинству, и если ты приобретешь их до того, как тебе исполнится двадцать один год, и до того, как ты выступишь на поприще деятельной и блестящей жизни, то у тебя будут такие преимущества над всеми твоими современниками, что им никак не удастся превзойти тебя и ты оставишь их далеко позади. Возможно, ты получишь назначение при одном из молодых принцев, который, может быть, станет потом молодым королем. Там все различные способы нравиться, располагающая к себе обходительность, гибкость манер, brillant(311) и благосклонность граций не только перевесят, но и затмят любую подлинную ученость и любые достоинства, лишенные этого блеска. Поэтому умасти себя маслами и будь ловок и блестящ в этом беге, если хочешь опередить всех других и первым достичь поставленной цели. Может статься, что и дамы скажут здесь свое слово, и тот, кто будет иметь у них наибольший успех, будет иметь его и в чем-то другом. Употреби на это все свои старания, милый мой мальчик, это до чрезвычайности важно; обрати внимание на мельчайшие обстоятельства, на самые незаметные черточки, на то, что принято считать пустяками, но из чего складывается весь блистательный облик настоящего джентльмена, un galant homme, un homme de cour(312), человека делового и жизнелюбца; estime des hommes, recherche des remmes, aime de tout de monde(313). Понаблюдай за каждым светским человеком, которого люди любят и уважают, умей узнать, чем он этого добивается. Сумей разглядеть в нем то особое качество, за которое его больше всего прославляют и хвалят, и постарайся следовать в этом его примеру. А питом собери все эти черты воедино и создай из них нечто вроде мозаики целого. Нет человека, который бы обладал всеми качествами, но едва ли не у каждого есть какое-то одно, достойное подражания. Умей только хорошо выбирать себе образцы, а для того, чтобы тебе это удалось, доверяй ушам своим больше, нежели глазам. Лучший пример для подражания - это человек, достоинства которого признаны всеми, хотя в действительности они могут быть и не так велики. Мы должны принимать вещи такими, каковы они есть, мы не в силах сделать их такими, какими нам бы хотелось их видеть, а нередко даже и такими, какими им следовало бы быть, и коль скоро все это не затрагивает нравственных обязанностей человека, более благоразумно в этих вещах следовать примеру других, а не пытаться их вести за собою. Прощай.

Letter 71

English Русский
LONDON, February 26, 1754. Лондон, 26 февраля 1754 г.
MY DEAR FRIEND: I have received your letters of the 4th, from Munich, and of the 11th from Ratisbon; but I have not received that of the 31st January, to which you refer in the former. It is to this negligence and uncertainty of the post, that you owe your accidents between Munich and Ratisbon: for, had you received my letters regularly, you would have received one from me before you left Munich, in which I advised you to stay, since you were so well there. But, at all events, you were in the wrong to set out from Munich in such weather and such roads; since you could never imagine that I had set my heart so much upon your going to Berlin, as to venture your being buried in the snow for it. Upon the whole, considering all you are very well off. You do very well, in my mind, to return to Munich, or at least to keep within the circle of Munich, Ratisbon, and Manheim, till the weather and the roads are good: stay at each or any of those places as long as ever you please; for I am extremely indifferent about your going to Berlin. Милый друг, Я получил твои письма от 4 февраля из Мюнхена и от 11 из Регенсбурга, но не получил письма от 31 января, на которое ты ссылаешься. Эта небрежность и ненадежность почты и была причиной тех неприятностей, которые постигли тебя на пути из Мюнхена в Регенсбург, ведь, если бы ты регулярно получал мои письма, ты бы, прежде чем уехать из Мюнхена, получил и то, в котором я советовал тебе никуда не трогаться с места, потому что тебе там так хорошо жилось. Как бы то ни было, ты совершил ошибку, выехав из Мюнхена в такую погоду и по таким дорогам: тебе ведь и в голову не могло прийти, что я так уж хочу, чтобы ты ехал в Берлин, что ради этого готов подвергнуть тебя опасности быть погребенным в снегу. Но в общем-то у тебя теперь все хорошо. По-моему, ты очень правильно делаешь, что возвращаешься в Мюнхен или, во всяком случае, остаешься где-то между Мюнхеном, Регенсбургом и Маннгеймом до тех пор, пока погода и дороги не станут лучше; оставайся в каждом из этих городов столько, сколько тебе угодно, потому что мне совершенно все равно, когда ты приедешь в Берлин.
As to our meeting, I will tell you my plan, and you may form your own accordingly. I propose setting out from hence the last week in April, then drinking the Aix-la-Chapelle waters for a week, and from thence being at Spa about the 15th of May, where I shall stay two months at most, and then return straight to England. As I both hope and believe that there will be no mortal at Spa during my residence there, the fashionable season not beginning till the middle of July, I would by no means have you come there at first, to be locked up with me and some few Capucins, for two months, in that miserable hole; but I would advise you to stay where you like best, till about the first week in July, and then to come and pick me up at Spa, or meet me upon the road at Liege or Brussels. As for the intermediate time, should you be weary of Manheim and Munich, you may, if you please, go to Dresden, to Sir Charles Williams, who will be there before that time; or you may come for a month or six weeks to The Hague; or, in short, go or stay wherever you like best. So much for your motions. Что касается нашей встречи, то я расскажу тебе свой план, а ты можешь в соответствии с ним выработать свой. Я собираюсь выехать отсюда в конце апреля, потом с неделю попить воды Эсла-Шапель, а оттуда отправиться в Спа что-нибудь около 15 мая, прожить там самое большее два месяца, после чего вернуться уже прямо в Англию. Надеюсь, что там не окажется в это время ни одной живой души, ведь лечебный сезон начинается не раньше середины мая. Но именно поэтому мне вовсе не хотелось бы, чтобы ты приезжал туда в начале моего пребывания и томился целых два месяца в этой дыре, где не будет никого, кроме меня и, может быть, еще нескольких капуцинов. Я бы советовал тебе провести все это время там, где тебе захочется - до начала июля, а потом заехать за мною в Спа или же перехватить меня где-нибудь по дороге в Льеж или Брюссель. А до того, если тебе наскучит Маннгейм и Мюнхен, ты мог бы при желании поехать в Дрезден к сэру Чарлзу Уильямсу, который к тому времени приедет туда, или же остановиться на месяц-полтора в Гааге, одним словом, спокойно пожить там, где ты захочешь. Довольно тебе ездить.
As you have sent for all the letters directed to you at Berlin, you will receive from thence volumes of mine, among which you will easily perceive that some were calculated for a supposed perusal previous to your opening them. I will not repeat anything contained in them, excepting that I desire you will send me a warm and cordial letter of thanks for Mr. Eliot; who has, in the most friendly manner imaginable, fixed you at his own borough of Liskeard, where you will be elected jointly with him, without the least opposition or difficulty. I will forward that letter to him into Cornwall, where he now is. Коль скоро ты послал за всеми письмами, адресованными тебе в Берлин, ты получишь оттуда целую пачку моих; начав читать их, ты сразу увидишь, что иные написаны с расчетом на то, что их вскроют прежде, чем они попадут к тебе. Не буду пересказывать тебе их содержание, прошу тебя только послать через меня теплое и сердечное благодарственное письмо на имя м-ра Элиота, который как самый искренний друг выставил твою кандидатуру на выборах в Лискерде, где ты будешь избран вместе с ним без каких-либо трудностей и возражать против тебя никто не будет. Письмо это я перешлю ему в Корнуэлл, где он сейчас находится.
Now that you are to be soon a man of business, I heartily wish that you would immediately begin to be a man of method; nothing contributing more to facilitate and dispatch business, than method and order. Have order and method in your accounts, in your reading, in the allotment of your time; in short, in everything. You cannot conceive how much time you will save by it, nor how much better everything you do will be done. Теперь, когда тебе уже в недалеком будущем предстоит сделаться человеком деловым, я всем сердцем хочу, чтобы ты с первых же шагов придерживался определенной системы, ибо ничто так не облегчает и не упрощает ведение дел, как порядок и установившаяся система. Так пусть же и то, и другое присутствует в твоих счетах, в твоих чтениях, в распределении твоего времени, словом - во всем. Ты даже не представляешь себе, сколько времени ты этим сбережешь и насколько лучше будет сделано всякое дело.
The Duke of Marlborough did by no means spend, but he slatterned himself into that immense debt, which is not yet near paid off. The hurry and confusion of the Duke of Newcastle do not proceed from his business, but from his want of method in it. Sir Robert Walpole, who had ten times the business to do, was never seen in a hurry, because he always did it with method. The head of a man who has business, and no method nor order, is properly that Отнюдь не чрезмерными тратами, а беспорядочностью своей герцог Мальборо вверг себя в огромный долг, который до сих пор еще не оплачен. Неразбериха и суетливость, окружающие герцога Ньюкасла, проистекают не от дел, которыми он занят, а от отсутствия в них системы. Сэра Роберта Уолпола, у которого было в десять раз больше дел, никогда не видели суетливым, потому что он во всем следовал определенной системе. Голова человека, которому приходится заниматься делами и у которого нет в них ни порядка, ни метода, поистине
'rudis indigestaque moles quam dixere chaos'. ... rudis indigestaque moles quam dixere chaos(314).
As you must be conscious that you are extremely negligent and slatternly, I hope you will resolve not to be so for the future. Prevail with yourself, only to observe good method and order for one fortnight; and I will venture to assure you that you will never neglect them afterward, you will find such conveniency and advantage arising from them. Ты, вероятно, хорошо понимаешь, что ты очень небрежен и беспорядочен, и я надеюсь, что ты примешь твердое решение избавиться от этих пороков. Перебори себя и, хотя бы в течение двух недель, заставь себя следовать определенному методу и соблюдать порядок. И могу тебя заверить, ты больше никогда не позволишь себе пренебрегать ни тем, ни другим, так велики будут те удобства и преимущества, которые ты от этого получишь.
Method is the great advantage that lawyers have over other people, in speaking in parliament; for, as they must necessarily observe it in their pleadings in the courts of justice, it becomes habitual to them everywhere else. Without making you a compliment, I can tell you with pleasure, that order, method, and more activity of mind, are all that you want, to make, some day or other, a considerable figure in business. You have more useful knowledge, more discernment of characters, and much more discretion, than is common at your age; much more, I am sure, than I had at that age. Experience you cannot yet have, and therefore trust in the meantime to mine. I am an old traveler; am well acquainted with all the bye as well as the great roads; I cannot misguide you from ignorance, and you are very sure I shall not from design. Наличие системы - это то внешнее преимущество, которым обладают юристы, выступающие в парламенте, перед всеми остальными ораторами: в своих выступлениях на суде они привыкли следовать ей, и это входит у них в привычку. Не собираясь делать тебе комплименты, я с удовольствием могу сказать тебе, что порядок, метод и большая живость ума - вот все, чего тебе недостает для того, чтобы рано или поздно сделаться видной фигурой в деловом мире. У тебя гораздо больше положительных знаний, больше способности распознавать людей и гораздо больше скромности, чем обычно бывает у людей твоего возраста, и даже, могу с уверенностью сказать, значительно больше, чем было у меня в твои годы. Опыта у тебя покамест еще не может быть, и поэтому на какое-то время положись в этом отношении на меня. Путешественник я бывалый, хорошо знаю как почтовые тракты, так и проселочные дороги. Я не могу даже по ошибке завести тебя куда-нибудь в сторону, а ты отлично знаешь, что нарочно я этого не сделаю никогда.
I can assure you, that you will have no opportunity of subscribing yourself my Excellency's, etc. Могу тебя заверить, что тебе не представится случая кончать свои письма словами, "Вашего превосходительства покорный" и т. п.
Retirement and quiet were my choice some years ago, while I had all my senses, and health and spirits enough to carry on business; but now that I have lost my hearing, and that I find my constitution declining daily, they are become my necessary and only refuge. I know myself (no common piece of knowledge, let me tell you), I know what I can, what I cannot, and consequently what I ought to do. I ought not, and therefore will not, return to business when I am much less fit for it than I was when I quitted it. Still less will I go to Ireland, where, from my deafness and infirmities, I must necessarily make a different figure from that which I once made there. My pride would be too much mortified by that difference. The two important senses of seeing and hearing should not only be good, but quick, in business; and the business of a Lord-lieutenant of Ireland (if he will do it himself) requires both those senses in the highest perfection. It was the Duke of Dorset's not doing the business himself, but giving it up to favorites, that has occasioned all this confusion in Ireland; and it was my doing the whole myself, without either Favorite, Minister, or Mistress, that made my administration so smooth and quiet. I remember, when I named the late Mr. Liddel for my Secretary, everybody was much surprised at it; and some of my friends represented to me, that he was no man of business, but only a very genteel, pretty young fellow; I assured them, and with truth, that that was the very reason why I chose him; for that I was resolved to do all the business myself, and without even the suspicion of having a minister; which the Lord-lieutenant's Secretary, if he is a man of business, is always supposed, and commonly with reason, to be. Moreover, I look upon myself now to be emeritus in business, in which I have been near forty years together; I give it up to you: apply yourself to it, as I have done, for forty years, and then I consent to your leaving it for a philosophical retirement among your friends and your books. Statesmen and beauties are very rarely sensible of the gradations of their decay; and, too often sanguinely hoping to shine on in their meridian, often set with contempt and ridicule. I retired in time, 'uti conviva satur'; or, as Pope says still better, Уединение и покой - вот тот выбор, который я сделал несколько лет назад, когда чувства мои еще не притупились, здоровье было крепким и я был достаточно бодр духом, для того чтобы вести дела. Теперь же, когда я оглох и силы мои падают день ото дня, они сделались необходимым и единственным моим прибежищем. Я знаю себя (а это может сказать про себя далеко не каждый), знаю, что я могу, чего не могу и, соответственно, то, что мне надлежит делать. Мне не следует возвращаться к делам теперь, когда я гораздо менее пригоден к ним, чем тогда, когда их оставил. Тем более не собираюсь я возвращаться в Ирландию, где из-за моей глухоты и недугов я уже никогда не смогу быть тем, чем некогда был. Гордость моя была бы этим слишком уязвлена. Оба важных чувства - зрение и слух - должны быть не только хорошими, но и острыми там, где на человека возложены определенные обязанности, а обязанности наместника Ирландии (если он исполняет их сам) требуют, чтобы и то, и другое чувство были в высшей степени развиты. Именно потому, что герцог Дорсет не исполнял их сам, а поручал своим фаворитам, и произошли все эти беспорядки в Ирландии, и только потому, что я все делал сам и у меня не было ни фаворитов, ни заместителя, ни любовницы, в период моего правления все было так спокойно и тихо. Помнится, когда я назначил своим секретарем покойного Лиддела, все были этим очень удивлены, а кое-кто из моих друзей стал даже говорить, что человек этот вовсе не пригоден для ведения дел, что это всего только приятный и симпатичный юноша. На это я ответил им - и я говорил сущую правду - что именно по этой причине я и остановил свой выбор на нем: я ведь решил, что все буду делать сам и не дам даже повода подозревать, что у меня есть помощник. А ведь если наместник берет себе в секретари человека делового, то люди всегда, и обычно не без оснований, считают, что этот секретарь и делает за него все. К тому же сейчас я смотрю уже на себя, как на emeritus(315) в отношении дел, которыми занимался около сорока лет. Я отказываюсь от них в твою пользу: потрудись как я свои сорок лет, и тогда я соглашусь на то, чтобы ты подал в отставку и, удалившись на покой, провел остающиеся годы за философскими размышлениями в кругу друзей и книг. Государственные деятели и красавицы обычно не чувствуют, как они постепенно стареют, и, находясь в зените своем, преисполнены радужных надежд, что так же будут светить и дальше, а когда приходит закат, их ждут презрение и насмешки. Я удалился от дел вовремя, uti conviva satur(316) или, как еще лучше говорит Поп:
ERE TITTERING YOUTH SHALL SHOVE YOU FROM THE STAGE. Пока тебя не высмеют юнцы.
My only remaining ambition is to be the counsellor and minister of your rising ambition. Let me see my own youth revived in you; let me be your Mentor, and, with your parts and knowledge, I promise you, you shall go far. You must bring, on your part, activity and attention; and I will point out to you the proper objects for them. I own I fear but one thing for you, and that is what one has generally the least reason to fear from one of your age; I mean your laziness; which, if you indulge, will make you stagnate in a contemptible obscurity all your life. It will hinder you from doing anything that will deserve to be written, or from writing anything that may deserve to be read; and yet one or other of those two objects should be at least aimed at by every rational being. Мое угасающее честолюбие сводится единственно к тому, чтобы быть советником и слугою твоего растущего честолюбия. Дай мне увидеть в тебе мою возродившуюся юность: дай мне сделаться твоим наставником и, обещаю тебе, с твоими способностями и знаниями ты пойдешь далеко. От тебя потребуются только внимание и энергия, а я укажу тебе, на что их направить. Признаюсь, меня страшит в тебе только одно, и как раз то, что, вообще-то говоря, менее всего должно страшить в человеке таком молодом, как ты - лень: ведь если ты погрязнешь в ней, тебе придется всю жизнь пребывать в безвестности, достойной всяческого презрения. Она не даст тебе свершить ничего, о чем стоило бы написать, а равно и не даст написать ничего, что стоило бы прочесть, а ведь каждое разумное существо должно стремиться к одной из этих двух целей.
I look upon indolence as a sort of SUICIDE; for the man is effectually destroyed, though the appetites of the brute may survive. Business by no means forbids pleasures; on the contrary, they reciprocally season each other; and I will venture to affirm, that no man enjoys either in perfection, that does not join both. They whet the desire for each other. Use yourself, therefore, in time to be alert and diligent in your little concerns; never procrastinate, never put off till to-morrow what you can do to-day; and never do two things at a time; pursue your object, be it what it will, steadily and indefatigably; and let any difficulties (if surmountable) rather animate than slacken your endeavors. Perseverance has surprising effects. Праздность, на мой взгляд, это разновидность самоубийства: духовное начало в человеке безвозвратно погибает, животное же иногда продолжает жить. Дела никогда не мешают удовольствиям: напротив, они придают друг другу вкус; берусь даже утверждать, что ни тем, ни другим нельзя насладиться сполна, если ограничиться чем-то одним. Предаваясь одному, начинаешь непременно хотеть другого. Поэтому приучай себя смолоду быть проворным и прилежным во всех, даже незначительных делах: никогда не откладывай на завтра того, что можешь сделать сегодня, и никогда не делай двух дел сразу. Преследуй свою цель, какова бы она ни была, упорно и неутомимо, и пусть всякая новая трудность, если только она вообще преодолима, не только не лишит тебя мужества, но, напротив, еще больше воодушевит. Человеку настойчивому очень многое удается.
I wish you would use yourself to translate, every day, only three or four lines, from any book, in any language, into the correctest and most elegant English that you can think of; you cannot imagine how it will insensibly form your style, and give you an habitual elegance; it would not take you up a quarter of an hour in a day. This letter is so long, that it will hardly leave you that quarter of an hour, the day you receive it. So good-night. Мне хочется, чтобы ты приучил себя каждый день переводить несколько строчек, все равно с какого языка и из какой книги, на самый изящный и правильный английский язык, какой ты знаешь. Ты не представляешь себе, как этим ты, незаметно для себя, можешь выработать собственный стиль и привыкнуть выражаться изящно, а ведь у тебя это займет всего каких-нибудь четверть часа. Письмо, правда, получилось такое длинное, что в тот день, когда ты его получишь, этой четверти часа у тебя, пожалуй, и не останется. Итак, спокойной ночи.

Letter 72

English Русский
BATH, November 15, 1756 Бат, 15 ноября 1756 г.
MY DEAR FRIEND: I received yours yesterday morning together with the Prussian, papers, which I have read with great attention. If courts could blush, those of Vienna and Dresden ought, to have their false hoods so publicly, and so undeniably exposed. The former will, I presume, next year, employ an hundred thousand men, to answer the accusation; and if the Empress of the two Russias is pleased to argue in the same cogent manner, their logic will be too strong for all the King of Prussia's rhetoric. I well remember the treaty so often referred to in those pieces, between the two Empresses, in 1746. The King was strongly pressed by the Empress Queen to accede to it. Wassenaer communicated it to me for that purpose. I asked him if there were no secret articles; suspecting that there were some, because the ostensible treaty was a mere harmless, defensive one. He assured me that there were none. Upon which I told him, that as the King had already defensive alliances with those two Empresses, I did not see of what use his accession to this treaty, if merely a defensive one, could be, either to himself or the other contracting parties; but that, however, if it was only desired as an indication of the King's good will, I would give him an act by which his Majesty should accede to that treaty, as far, but no further, as at present he stood engaged to the respective Empresses by the defensive alliances subsisting with each. This offer by no means satisfied him; which was a plain proof of the secret articles now brought to light, and into which the court of Vienna hoped to draw us. I told Wassenaer so, and after that I heard no more of his invitation. Милый друг, Вчера утром получил твое письмо вместе с Прусскими бумагами... которые прочел очень внимательно. Если бы дворы могли краснеть, Венский и Дрезденский непременно бы покраснели, увидав, что вся лживость их выставлена напоказ так открыто и неопровержимо. Первый из них, должно быть, наберет на будущий год сто тысяч человек, чтобы ответить на это обвинение. И если императрица всея Руси прибегнет к тем же неоспоримым доводам, то, как бы красноречив ни был король Прусский, ему не удастся переубедить их. Я хорошо помню договор между двумя императрицами, подписанный в 1746 г., на который так часто ссылаются эти документы. Австрийская императрица очень настаивала, чтобы король его подписал. В связи с этим Вассенаар и познакомил меня с ним. Я спросил его тогда, не было ли в этом договоре каких-либо секретных пунктов, подозревая, что таковые могли быть, потому что все те, которые были обнародованы, выглядели слишком безобидно и имели отношение лишь к обороне. Он заверил меня, что никаких тайных соглашений заключено не было. Тогда я сказал, что коль скоро английский король ранее уже заключал оборонительные союзы с обеими императрицами, то я не понимаю, какой смысл может иметь и для него, и для других двух сторон заключение еще одного союза, носящего чисто оборонительный характер; если же, однако, подпись короля под этим договором нужна как свидетельство его доброй воли, то я готов представить акт, которым его величество соглашается на подписание этого договора, подтверждая этим договоренность, существующую у него с упомянутыми императрицами касательно взаимной обороны, но не более. Предложение мое совершенно его не удовлетворило, и это означало, конечно, что тайные пункты, которые нам хотел навязать Венский двор, действительно существовали, что сейчас и подтверждают новые документы. Вассенаар же с тех пор больше не приглашал меня к себе ни разу.
I am still bewildered in the changes at Court, of which I find that all the particulars are not yet fixed. Who would have thought, a year ago, that Mr. Fox, the Chancellor, and the Duke of Newcastle, should all three have quitted together? Nor can I yet account for it; explain it to me if you can. I cannot see, neither, what the Duke of Devonshire and Fox, whom I looked upon as intimately united, can have quarreled about, with relation to the Treasury; inform me, if you know. I never doubted of the prudent versatility of your Vicar of Bray: But I am surprised at O'Brien Windham's going out of the Treasury, where I should have thought that the interest of his brother-in-law, George Grenville, would have kept him. Никак не могу понять происшедших при дворе перемен, которые, как мне кажется, окончательно еще не завершились. Кто бы мог подумать год тому назад, что м-р Фоке, лорд-канцлер и герцог Ньюкасл - все трое - подадут одновременно в отставку. Причины этого я все еще никак не могу понять, разъясни мне ее, если сможешь. Непонятно мне также, каким образом герцог Девонширский и Фоке, которых я считал друзьями, могли вдруг поссориться между собой из-за казначейства, напиши мне об этом, если знаешь. Я никогда не сомневался в том, что твой брейский викарий - человек благоразумный и гибкий, но меня поражает, что из казначейства ушел Обрайен Уиндхем; казалось бы, интересы его зятя, Джорджа Гренвиля, должны были удержать его там.
Having found myself rather worse, these two or three last days, I was obliged to take some ipecacuanha last night; and, what you will think odd, for a vomit, I brought it all up again in about an hour, to my great satisfaction and emolument, which is seldom the case in restitutions. Последние несколько дней я стал чувствовать себя хуже, так что вчера вечером пришлось даже принять ипекакуану, и, тебе это покажется странным - для того, чтобы вызвать рвоту; спустя какой-нибудь час меня вырвало снова, и это оказалось и приятным, и полезным, что редко с тобой бывает, когда лечишься.
You did well to go to the Duke of Newcastle, who, I suppose, will have no more levees; however, go from time to time, and leave your name at his door, for you have obligations to him. Adieu. Ты хорошо сделал, что сходил к герцогу Ньюкаслу; у него теперь уж больше не будет приемов. Все же советую тебе время от времени наведываться к нему и оставлять свою визитную карточку; этому человеку ты многим обязан. Прощай.

Letter 73

English Русский
BLACKHEATH, September 1, 1763 Блэкхит, 1 сентября 1763 г.
MY DEAR FRIEND: Great news! The King sent for Mr. Pitt last Saturday, and the conference lasted a full hour; on the Monday following another conference, which lasted much longer; and yesterday a third, longer than either. You take for granted, that the treaty was concluded and ratified; no such matter, for this last conference broke it entirely off; and Mr. Pitt and Lord Temple went yesterday evening to their respective country houses. Would you know what it broke off upon, you must ask the newsmongers, and the coffee-houses; who, I dare say, know it all very minutely; but I, who am not apt to know anything that I do not know, honestly and humbly confess, that I cannot tell you; probably one party asked too much, and the other would grant too little. However, the King's dignity was not, in my mind, much consulted by their making him sole plenipotentiary of a treaty, which they were not in all events determined to conclude. It ought surely to have been begun by some inferior agent, and his Majesty should only have appeared in rejecting or ratifying it. Louis XIV. never sat down before a town in person, that was not sure to be taken. Милый друг, Важная новость! В субботу король посылал за м-ром Питтом, и они совещались целый час; в понедельник было еще одно совещание, продолжавшееся гораздо дольше, а вчера состоялось третье, еще более продолжительное. Ты уже решил, что договор заключен и ратифицирован: не тут-то было. На этом последнем совещании все вдруг разладилось, и м-р Питт и лорд Темпл разъехались вчера вечером по своим поместьям. Если ты хочешь узнать, из-за чего все расстроилось, обратись к сплетникам и к посетителям кофеен, которые осведомлены обо всем в точности; мне же никак не удается знать то, чего я не знаю, и поэтому я честно и смиренно признаюсь, что не могу тебе этого сказать; возможно, одна сторона хотела слишком многого, а другая предлагала слишком мало. Как бы то ни было, они не очень-то посчитались с достоинством короля, сделав его единственным полномочным представителем при заключении договора, который сами решили ни при каких обстоятельствах не подписывать. Обсуждать условия, разумеется, должен был бы кто-нибудь рангом пониже, а его величеству следовало бы появиться только для того, чтобы отвергнуть договор или его ратифицировать. Людовик XIV никогда не появлялся самолично перед осажденным городом, если не был уверен, что город этот будет взят.
However, 'ce qui est differe n'est pas perdu'; for this matter must be taken up again, and concluded before the meeting of the parliament, and probably upon more disadvantageous terms to the present Ministers, who have tacitly admitted, by this negotiation, what their enemies have loudly proclaimed, that they are not able to carry on affairs. So much 'de re politica'. Тем не менее се qui est differe n'est pas perdu(317). К этому вопросу следует опять вернуться и разрешить его прежде, чем соберется парламент, причем, может быть, даже не на таких выгодных условиях для теперешних министров, которые последней своей встречей молча только подтвердили то, что громко провозгласили их враги - что они не способны справиться со своими обязанностями. Ну довольно de re politica(318).
I have at last done the best office that can be done to most married people; that is, I have fixed the separation between my brother and his wife; and the definitive treaty of peace will be proclaimed in about a fortnight; for the only solid and lasting peace, between a man and his wife, is, doubtless, a separation. God bless you! Я наконец оказал лучшую услугу, какую только можно оказать большинству женатых людей: я определил условия, на которых мой брат расходится с женой. Через две недели будет оглашен окончательный текст их мирного договора, ибо единственный прочный и длительный мир между мужем и женой - это развод. Да благословит тебя бог.

Letter 74

English Русский
BLACKHEATH, September 30, 1763 Блэкхит, 30 сентября 1763 г.
MY DEAR FRIEND: You will have known, long before this, from the office, that the departments are not cast as you wished; for Lord Halifax, as senior, had of course his choice, and chose the southern, upon account of the colonies. The Ministry, such as it is, is now settled 'en attendant mieux'; but, in, my opinion cannot, as they are, meet the parliament. Милый друг, Задолго до того, как ты получишь это письмо, ты уже будешь знать из официальных сообщений, что ведомства распределены не так, как тебе хотелось. Лорду Галифаксу, как старшему, было, конечно, предоставлено право выбирать, и он выбрал себе Южное - из-за колоний. Таким образом, кабинет министров уже сформирован en attendant mieux(319), но, по-моему, в таком составе он не может предстать перед парламентом.
The only, and all the efficient people they have, are in the House of Lords: for since Mr. Pitt has firmly engaged Charles Townshend to him, there is not a man of the court side, in the House of Commons, who has either abilities or words enough to call a coach. Lord B---- is certainly playing 'un dessous de cartes', and I suspect that it is with Mr. Pitt; but what that 'dessous' is, I do not know, though all the coffeehouses do most exactly. Единственные дельные люди есть только в палате лордов; с тех пор как Питт решительно приблизил к себе Чарлза Таунзенда, в палате общин не осталось ни одного человека из дворцовой партии, которому хватило бы способностей и слов для того, чтобы вызвать карету. Лорд Б., тот, конечно, ведет un dessous de cartes(320), и я подозреваю, что вместе с м-ром Питтом. Но в чем заключается эта dessous(321), я не знаю, хотя во всех кофейнях это доподлинно известно.
The present inaction, I believe, gives you leisure enough for 'ennui', but it gives you time enough too for better things; I mean reading useful books; and, what is still more useful, conversing with yourself some part of every day. Lord Shaftesbury recommends self-conversation to all authors; and I would recommend it to all men; they would be the better for it. Some people have not time, and fewer have inclination, to enter into that conversation; nay, very many dread it, and fly to the most trifling dissipations, in order to avoid it; but, if a man would allot half an hour every night for this self-conversation, and recapitulate with himself whatever he has done, right or wrong, in the course of the day, he would be both the better and the wiser for it. My deafness gives me more than a sufficient time for self-conversation; and I have found great advantages from it. Состояние бездеятельности, в котором ты сейчас пребываешь, дает тебе достаточно досуга для ennui(322), но, вместе с тем, дает тебе и достаточно времени для чего-то лучшего - я имею в виду чтение полезных книг и, что еще того полезнее, ежедневных и продолжительных бесед с самим собою. Лорд Шафтсбери рекомендует такой вот разговор с собою каждому писателю, а я бы рекомендовал его каждому человеку. У большинства людей нет времени и только у немногих есть склонность вступать в этот разговор, больше того, очень многие боятся его и предаются самым легкомысленным развлечениям только для того, чтобы его избежать. Но если бы человек уделял ему каждый вечер хотя бы полчаса и побыл наедине с собой, вспоминая все, что сделал за день хорошего или плохого, он становился бы от этого и лучше, и мудрее. Глухота моя дает мне более чем достаточно времени для такого разговора с собой, и мне это принесло огромную пользу.
ыMy brother and Lady Stanhope are at last finally parted. I was the negotiator between them; and had so much trouble in it, that I would much rather negotiate the most difficult point of the 'jus publicum Sacri Romani Imperii' with the whole Diet of Ratisbon, than negotiate any point with any woman. If my brother had had some of those self-conversations, which I recommend, he would not, I believe, at past sixty, with a crazy, battered constitution, and deaf into the bargain, have married a young girl, just turned of twenty, full of health, and consequently of desires. But who takes warning by the fate of others? This, perhaps, proceeds from a negligence of selfconversation. God bless you. Мой брат и леди Стенхоп наконец развелись. Я был между ними посредником, и мне столько пришлось вынести, что я скорее готов договариваться относительно самого трудного пункта в jus publicum Sancti Romani Imperii(323) с целым сеймом в Регенсбурге, нежели о чем бы то ни было с какой бы то ни было женщиной. Если бы брат мой хоть иногда разговаривал с собой, так, как я советую, он никогда бы в свои шестьдесят с лишним лет, при таком шатком, подорванном здоровье, да вдобавок еще глухой, не женился на молоденькой девушке, которой только что исполнилось двадцать, с избытком здоровья и, разумеется, с избытком желаний. Но разве кто-нибудь следует советам, которые на основании своего горького опыта дают другие?! И, может быть, причина этого именно в небрежении к разговору с собой. Да благословит тебя бог.

Letter 75

English Русский
BATH, December 18, 1763 Бат, 18 декабря 1763 г.
MY DEAR FRIEND: I received your letter this morning, in which you reproach me with not having written to you this week. The reason was, that I did not know what to write. There is that sameness in my life here, that EVERY DAY IS STILL BUT AS THE FIRST. I see very few people; and, in the literal sense of the word, I hear nothing. Милый друг, Сегодня утром я получил от тебя письмо, где ты упрекаешь меня в том, что я не писал тебе на этой неделе ни разу. Да, потому что я не знал, что писать. Жизнь моя здесь настолько однообразна, что каждый последующий день недели во всем похож на первый. Я очень мало кого вижу и ничего не слышу - в буквальном смысле слова.
Mr. L------ and Mr. C----- I hold to be two very ingenious men; and your image of the two men ruined, one by losing his law-suit, and the other by carrying it, is a very just one. To be sure, they felt in themselves uncommon talents for business and speaking, which were to reimburse them. М-р Л. и м-р С. представляются мне людьми очень способными, и твое сравнение их с двумя разорившимися джентльменами, из которых один разорился оттого, что проиграл дело, а другой оттого, что хоть и выиграл его, но истратил на его ведение все свои деньги, по-моему, очень верно. Оба, конечно, понимали, что у них большие способности к делам и что они могут хорошо говорить, и рассчитывали возместить этим свои потери.
Harte has a great poetical work to publish, before it be long; he has shown me some parts of it. He had entitled it "Emblems," but I persuaded him to alter that name for two reasons; the first was, because they were not emblems, but fables; the second was, that if they had been emblems, Quarles had degraded and vilified that name to such a degree, that it is impossible to make use of it after him; so they are to be called fables, though moral tales would, in my mind, be the properest name. If you ask me what I think of those I have seen, I must say, that 'sunt plura bona, quaedam mediocria, et quaedam----' Харт должен скоро издать большое поэтическое сочинение; он показывал мне кое-какие отрывки. Он назвал его "Эмблемы", но я уговорил его изменить название по двум причинам: во-первых, потому что это никакие не "эмблемы", а басни; во-вторых, если даже допустить, что это на самом деле "эмблемы", Куорлз до такой степени истрепал и опошлил это слово, что после него называть стихи "эмблемами" уже невозможно... Поэтому творения Харта и следует именовать "баснями", хотя, по-моему, самым подходящим названием было бы "Назидательные рассказы". Если бы ты спросил мое мнение о тех из них, которые я читал, я бы ответил: sunt plura bona, quaedam mediocria, et quaedam...(324)
Your report of future changes, I cannot think is wholly groundless; for it still runs strongly in my head, that the mine we talked of will be sprung, at or before the end of the session. Твои соображения о предстоящих переменах не лишены оснований: я все время возвращаюсь к мысли о том, что мина, о которой мы говорили с тобой, непременно взорвется, то ли к концу сессии, то ли даже раньше.
I have got a little more strength, but not quite the strength of Hercules; so that I will not undertake, like him, fifty deflorations in one night; for I really believe that I could not compass them. So good- night, and God bless you! Сил у меня немного прибавилось, но Геркулесом я себя все же назвать не могу: поэтому я не стану, подобно ему, лишать невинности пятьдесят девушек за ночь; такого я бы, пожалуй, даже не мог и вообразить. Итак, спокойной ночи, и да благословит тебя бог.

Letter 76

English Русский
LONDON, December 27, 1765. Лондон, 27 декабря 1765 г.
MY DEAR FRIEND: I arrived here from Bath last Monday, rather, but not much better, than when I went over there. My rheumatic pains, in my legs and hips, plague me still, and I must never expect to be quite free from them. Милый друг, В понедельник я приехал сюда из Бата и чувствую себя хоть и не намного, но все же лучше, чем когда ехал туда. По-прежнему мучают меня ревматические боли в коленях и пояснице; видно, мне уж не избавиться от них до конца жизни.
You have, to be sure, had from the office an account of what the parliament did, or rather did not do, the day of their meeting; and the same point will be the great object at their next meeting; I mean the affair of our American Colonies, relatively to the late imposed Stamp- duty, which our Colonists absolutely refuse to pay. The Administration are for some indulgence and forbearance to those froward children of their mother country; the Opposition are for taking vigorous, as they call them, but I call them violent measures; not less than 'les dragonnades'; and to have the tax collected by the troops we have there. For my part, I never saw a froward child mended by whipping; and I would not have the mother country become a stepmother. Our trade to America brings in, 'communibus annis', two millions a year; and the Stamp-duty is estimated at but one hundred thousand pounds a year; which I would by no means bring into the stock of the Exchequer, at the loss or even the risk of a million a year to the national stock. Из официальных сообщений ты, должно быть, уже знаешь о том, что делал парламент в первый день заседания, или, вернее, о том, чего он не делал; тот же самый вопрос будет главным на следующем заседании: это вопрос о наших американских колониях в связи с недавно введенным гербовым сбором, который колонисты категорически отказываются платить. Колониальные власти склонны проявить снисходительность и терпимость к этим непослушным детям метрополии, оппозиция требует принять, как они выражаются, решительные меры, иначе говоря, применить насилие, которое будет ничем не лучше всех dragonnades(325), и заставить наши войска в Америке взимать этот сбор. Что до меня, то я ни разу не видел, чтобы непослушный ребенок начинал вести себя лучше после того, как его выпорют, и я не хотел бы, чтобы метрополия превращалась в мачеху. Наша торговля с Америкой дает нам в communibus annis(326) два миллиона фунтов в год, а гербовый сбор составляет всего-навсего сто тысяч, и я ни за что бы не стал добиваться поступления этой суммы в казначейство, если при этом придется потерять или даже если просто существует опасность потерять миллион фунтов в год национального дохода.
I do not tell you of the Garter given away yesterday, because the newspapers will; but, I must observe, that the Prince of Brunswick's riband is a mark of great distinction to that family; which I believe, is the first (except our own Royal Family) that has ever had two blue ribands at a time; but it must be owned they deserve them. Я не пишу тебе о тех, кого вчера наградили орденом Подвязки, потому что об этом пишут в газетах, но должен сказать, что лента, которую получил герцог Брауншвейгский - большая честь для этого дома - он ведь, должно быть, единственный (не считая нашей королевской династии), кто имеет две голубые ленты одновременно; но надо признать, они их действительно заслужили.
One hears of nothing now in town, but the separation of men and their wives. Will Finch, the Ex-vice Chamberlain, Lord Warwick, and your friend Lord Bolingbroke. I wonder at none of them for parting; but I wonder at many for still living together; for in this country it is certain that marriage is not well understood. В городе теперь только и говорят, что о разводах. Собираются разводиться с женами бывший камергер Финч, лорд Уорик и твой друг лорд Болингброк. Ни один из этих трех разводов меня не удивляет, напротив, я поражаюсь тому, сколь многие продолжают еще жить вместе. Это означает только, что у нас в стране господствуют самые превратные представления о браке.
I have this day sent Mr. Larpent two hundred pounds for your Christmas- box, of which I suppose he will inform you by this post. Make this Christmas as merry a one as you can; for 'pour le peu du bon tems qui nous reste, rien nest si funeste, qu'un noir chagrin'. For the new years --God send you many, and happy ones! Adieu. Сегодня я послал м-ру Ларпану двести фунтов для тебя к рождеству - он, верно, известит тебя о них с этой же почтой. Повеселись на рождество получше, потому что pour Ie peu de bon temps qui nous reste, rien n'est si funeste qu'un noir chagrin(327). И пусть у тебя будет еще много счастливых новых годов. Прощай.

Letter 77

English Русский
BATH, October 17, 1768. Бат, 17 октября 1768 г.
MY DEAR FRIEND. Your last two letters, to myself and Grevenkop, have alarmed me extremely; but I comfort myself a little, by hoping that you, like all people who suffer, think yourself worse than you are. A dropsy never comes so suddenly; and I flatter myself, that it is only that gouty or rheumatic humor, which has plagued you so long, that has occasioned the temporary swelling of your legs. Above forty years ago, after a violent fever, my legs swelled as much as you describe yours to be; I immediately thought that I had a dropsy; but the Faculty assured me, that my complaint was only the effect of my fever, and would soon be cured; and they said true. Pray let your amanuensis, whoever he may be, write an account regularly once a-week, either to Grevenkop or myself, for that is the same thing, of the state of your health. Милый друг, Последние два твоих письма - мне и Гревенкопу - чрезвычайно меня встревожили. Мне кажется только, что ты, как то свойственно больным, преувеличиваешь тяжесть своего состояния, и надежда эта немного меня успокаивает. Водянка никогда не наступает так внезапно, и хочется верить, что отеки у тебя на ногах - временное явление, вызванное подагрой или ревматизмом, которыми ты страдаешь уже давно. Лет сорок тому назад, после жестокой лихорадки, ноги мои распухли именно так, как, судя по твоим письмам, у тебя сейчас. Я сразу же решил, что это водянка, но врачи заверили меня, что отеки эти - следствие лихорадки и скоро пройдут. Они оказались правы. Попроси, пожалуйста, своего секретаря, кто бы это ни был, раз в неделю регулярно сообщать о твоем здоровье либо мне, либо Гревенкопу - это все равно.
I sent you, in four successive letters, as much of the Duchess of Somerset's snuff as a letter could well convey to you. Have you received all or any of them? and have they done you any good? Though, in your present condition, you cannot go into company, I hope that you have some acquaintances that come and sit with you; for if originally it was not good for man to be alone, it is much worse for a sick man to be so; he thinks too much of his distemper, and magnifies it. Some men of learning among the ecclesiastics, I dare say, would be glad to sit with you; and you could give them as good as they brought. В последних моих четырех письмах я послал тебе нюхательный порошок герцогини Сомерсет - столько, сколько можно было насыпать в конверты. Получил ты их все или хоть сколько-нибудь? Помог ли тебе этот порошок? Ты сейчас в таком состоянии, что не можешь нигде бывать, но надеюсь, у тебя есть знакомые, которые тебя навещают, ведь если и всегда-то человеку нелегко оставаться одному, человеку больному это еще тяжелее: он чересчур много думает о своем недуге и преувеличивает его. Кое-кто из людей образованных был бы, вероятно, рад посидеть с тобой, да и ты не остался бы у них в долгу.
Poor Harte, who is here still, is in a most miserable condition: he has entirely lost the use of his left side, and can hardly speak intelligibly. I was with him yesterday. He inquired after you with great affection, and was in the utmost concern when I showed him your letter. Бедняга Харт, который все еще здесь, в весьма плачевном состоянии. Он совершенно не владеет левой рукой и ногой, говорит с трудом и очень невнятно. Я навещал его вчера. Он с большим участием расспрашивал о тебе и был тронут, когда я показал ему твое письмо.
My own health is as it has been ever since I was here last year. I am neither well nor ill, but UNWELL. I have in a manner lost the use of my legs; for though I can make a shift to crawl upon even ground for a quarter of an hour, I cannot go up or down stairs, unless supported by a servant. Я чувствую себя не хуже и не лучше, чем в прошлом году, когда я был здесь. Я не могу считать себя ни здоровым, ни больным - я нездоров. Ноги меня не слушаются: если я в состоянии еще четверть часа проползти по ровному месту, то ни подняться, ни спуститься по лестнице без помощи слуги я не могу.
God bless you and grant you a speedy recovery! Да хранит тебя бог, и да поможет он тебе поскорее поправиться.
[NOTE.--This is the last of the letters of Lord Chesterfield to his son, Mr. Philip Stanhope, who died in November, 1768. The unexpected and distressing intelligence was announced by the lady to whom Mr. Stanhope had been married for several years, unknown to his father. On learning that the widow had two sons, the issue of this marriage, Lord Chesterfield took upon himself the maintenance of his grandchildren. The letters which follow show how happily the writer adapted himself to the trying situation.]

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Генер "Паёк, или другие герои"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Минаева "Академия Алой короны. Обучение"(Боевое фэнтези) Т.Серганова "Танец с демоном. Зимний бал в академии"(Любовное фэнтези) О.Мансурова "Нулевое сопротивление"(Антиутопия) Э.Дешо "Син, Кулак и Другие"(Киберпанк) Е.Кариди "Временная жена"(Любовное фэнтези) Т.Мух "Падальщик 3. Разумный Химерит"(Боевая фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"