Соколов Владимир Дмитриевич -- составитель: другие произведения.

Мередит. Эгоист (3)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:

Эгоист. (гл XXI-XXX)

CHAPTER XXI. CLARA'S MEDITATIONS/Глава двадцать первая Кларины раздумья

Two were sleepless that night: Miss Middleton and Colonel De Craye.


She was in a fever, lying like stone, with her brain burning. Quick natures run out to calamity in any little shadow of it flung before. Terrors of apprehension drive them. They stop not short of the uttermost when they are on the wings of dread. A frown means tempest, a wind wreck; to see fire is to be seized by it. When it is the approach of their loathing that they fear, they are in the tragedy of the embrace at a breath; and then is the wrestle between themselves and horror, between themselves and evil, which promises aid; themselves and weakness, which calls on evil; themselves and the better part of them, which whispers no beguilement.
Этой ночью в доме не спали двое: мисс Мидлтон и полковник де Крей.

Клара лежала пластом, голова ее горела, как в огне. Живым натурам свойственно бежать навстречу беде, едва они завидят тень, отбрасываемую ею впереди себя. Предчувствие беды лишь подхлестывает их, страх окрыляет, и нет такой крайности, перед которой бы они остановились. Нахмуренные брови для них равносильны буре, поднявшийся ветер - кораблекрушению. Один вид огня - и они загораются. При одном приближении того, кто вызывает у них отвращение, им уже чудятся постылые ласки. И тогда начинается борьба: борьба с тем, что составляет ужас их жизни, а также с недостойным соблазном, сулящим избавление от этого ужаса; борьба с собственной слабостью, зовущей поддаться соблазну, - и с лучшими силами своей души, призывающей ему не поддаваться. Клара была в отчаянье оттого, что, вняв софизм
The false course she had taken through sophistical cowardice appalled the girl; she was lost. The advantage taken of it by Willoughby put on the form of strength, and made her feel abject, reptilious; she was lost, carried away on the flood of the cataract. He had won her father for an ally. Strangely, she knew not how, he had succeeded in swaying her father, who had previously not more than tolerated him. "Son Willoughby" on her father's lips meant something that scenes and scenes would have to struggle with, to the out-wearying of her father and herself. She revolved the "Son Willoughby" through moods of stupefaction, contempt, revolt, subjection. It meant that she was vanquished. It meant that her father's esteem for her was forfeited. She saw him a gigantic image of discomposure. м малодушия, ступила на ложный путь. Она погибла! Теперь нравственная сила была на стороне Уилоби, и он не преминул этим воспользоваться, тогда как Клара чувствовала себя совершенно раздавленной. Она погибла, она не могла больше сопротивляться подхватившему ее могучему потоку. Уилоби обрел союзника в лице ее отца. Странным, непонятным для нее образом ему удалось склонить того на свою сторону. До сих пор доктор Мидлтон не питал особенной нежности к тому, кого ожидал увидеть своим зятем. И вдруг: "Сынок, Уилоби"! Отец ее не имел обыкновения бросаться такими словами. Сколько изнурительных сцен потребуется, прежде чем, вконец вымотав и отца и себя, удастся ей зачеркнуть страшный смысл этих слов. "Сынок, Уилоби", - повторяла она про себя то недоуменно, то презрительно, то негодуя, то как бы с отчаянной покорностью судьбе. Слова эти означали, что она разбита наголову; слова эти означали также, что она лишилась уважения родного отца. И перед Клариным мысленным взором вместо отца возник гигантский образ родительского порицания.
Her recognition of her cowardly feebleness brought the brood of fatalism. What was the right of so miserable a creature as she to excite disturbance, let her fortunes be good or ill? It would be quieter to float, kinder to everybody. Thank heaven for the chances of a short life! Once in a net, desperation is graceless. We may be brutes in our earthly destinies: in our endurance of them we need not be brutish. Сознание собственной слабости и малодушия вызвало в ней нечто похожее на фатализм. Какое право имело такое ничтожество, как она, беспокоить других своей особой? Кому какое дело до ее счастья или несчастья? Плыть по течению - насколько это проще для нее самой, насколько спокойнее для окружающих! А там, глядишь, небеса в своем милосердии даруют ей короткую жизнь. Раз уж попал в капкан, предаваться отчаянию бессмысленно: ведь как бы схожа ни была наша земная доля с долей животного, все же мы - люди, существа, одаренные разумом, и бремя свое должны нести по-человечески.
She was now in the luxury of passivity, when we throw our burden on the Powers above, and do not love them. The need to love them drew her out of it, that she might strive with the unbearable, and by sheer striving, even though she were graceless, come to love them humbly. It is here that the seed of good teaching supports a soul, for the condition might be mapped, and where kismet whispers us to shut eyes, and instruction bids us look up, is at a well-marked cross-road of the contest. Она предалась всей роскоши пассивности, какая овладевает нами, едва мы перевалим свою ношу на небесные силы. Да, но мы тотчас перестаем их любить! А потребность любить эти силы, любить их во что бы то ни стало, тут же вывела Клару из оцепенения и заставила ее вновь вступить в борьбу с тем, что ей было так ненавистно. И пусть на нее еще не снизошла благодать, - вступая в борьбу, она вновь обретала способность смиренно любить эти высшие силы. Здесь-то и сказываются уроки добра, еще в детстве запавшие нам в душу. Если бы мы составили карту нашего душевного состояния, то увидели бы четкую демаркационную черту на том самом месте, где восточный фатализм нашептывает нам закрыть глаза на мир, а полученное с детских лет воспитание заставляет возвести их к небу.
Quick of sensation, but not courageously resolved, she perceived how blunderingly she had acted. For a punishment, it seemed to her that she who had not known her mind must learn to conquer her nature, and submit. She had accepted Willoughby; therefore she accepted him. The fact became a matter of the past, past debating. Клара понимала всю нелепость своего поведения, но у нее не хватало решимости его изменить. А теперь, в наказание за свою нерешительность, говорила она себе, ей должно перебороть себя, подчиниться. Она приняла предложение Уилоби: следовательно, это дело решенное и не подлежит обсуждению.
In the abstract this contemplation of circumstances went well. A plain duty lay in her way. And then a disembodied thought flew round her, comparing her with Vernon to her discredit. He had for years borne much that was distasteful to him, for the purpose of studying, and with his poor income helping the poorer than himself. She dwelt on him in pity and envy; he had lived in this place, and so must she; and he had not been dishonoured by his modesty: he had not failed of self-control, because he had a life within. She was almost imagining she might imitate him when the clash of a sharp physical thought, "The difference! the difference!" told her she was woman and never could submit. Can a woman have an inner life apart from him she is yoked to? She tried to nestle deep away in herself: in some corner where the abstract view had comforted her, to flee from thinking as her feminine blood directed. It was a vain effort. The difference, the cruel fate, the defencelessness of women, pursued her, strung her to wild horses' backs, tossed her on savage wastes. In her case duty was shame: hence, it could not be broadly duty. That intolerable difference proscribed the word. Отвлеченные доводы разума были неоспоримы. Да, да, теперь она ясно видит, в чем состоит ее долг! Она стала думать о Верноне, о том, как выгодно отличается он от нее, Клары. Годами мирился он с тем, что было ему не по нраву, лишь бы иметь возможность заниматься наукой и из скудных своих доходов поддерживать тех, кто еще беднее его. Она думала о нем со смешанным чувством жалости и зависти. Он здесь ужился, уживется и она; в его смирении не было ничего позорного, он умел властвовать собою, оттого что у него была своя, внутренняя жизнь. Ей уже начало представляться, что она могла бы последовать его примеру, как вдруг с остротой физической боли ее пронзила мысль: "Но разница! Разница!" Она вспомнила, что она женщина, и, следовательно, ни о каком смирении не может быть и речи. Возможна ли для женщины внутренняя жизнь, отдельная от того, с кем она связана единой цепью? Она пыталась уйти от этого вопроса, найти в своей душе закоулок, в котором можно было бы тешиться отвлеченностями, заглушив свою женскую сущность. Тщетно! Сознание собственной беззащитности, жестокой женской участи мчало ее на бешеных конях, отбрасывало в безлюдную пустыню. Нет, в ее случае долг предписывал позорное существование, но разве позор и чувство долга совместимы? Все дело в разнице, в этой ужасающей разнице, в силу которой слово "долг" теряло всякий смысл.
But the fire of a brain burning high and kindling everything lighted up herself against herself.--Was one so volatile as she a person with a will?--Were they not a multitude of flitting wishes that she took for a will? Was she, feather-headed that she was, a person to make a stand on physical pride?--If she could yield her hand without reflection (as she conceived she had done, from incapacity to conceive herself doing it reflectively) was she much better than purchaseable stuff that has nothing to say to the bargain?

Furthermore, said her incandescent reason, she had not suspected such art of cunning in Willoughby. Then might she not be deceived altogether--might she not have misread him? Stronger than she had fancied, might he not be likewise more estimable? The world was favourable to him; he was prized by his friends.
Но мозг ее продолжал гореть, сжигая все, что попадало в его орбиту, и Клара разглядывала себя в беспощадном свете этого пламени. Есть ли у нее хотя бы какое-то подобие воли? Или она принимает за волю вереницу порхающих мечтаний, сменяющих одно другое? Ей ли, с ее легкомыслием, отстаивать свое физическое достоинство? И если она оказалась способной обещать кому-либо свою руку, не задумываясь (ибо невозможно представить, чтобы она совершила такой поступок по зрелом размышлении), чем отличается она от товара, который можно купить и продать, и имеет ли она в таком случае голос в этой сделке?

К тому же, нашептывал ее воспламененный рассудок, она ведь и не подозревала такой изощренной хитрости в Уилоби, - быть может, она ошибается и в другом, и все ее суждения о нем - ошибка? Если он оказался сильнее, нежели она предполагала, быть может, он и вообще более достойная личность, чем ей представлялось? Свет к нему благоволит. Друзья его ценят.
She reviewed him. It was all in one flash. It was not much less intentionally favourable than the world's review and that of his friends, but, beginning with the idea of them, she recollected--heard Willoughby's voice pronouncing his opinion of his friends and the world; of Vernon Whitford and Colonel De Craye for example, and of men and women. An undefined agreement to have the same regard for him as his friends and the world had, provided that he kept at the same distance from her, was the termination of this phase, occupying about a minute in time, and reached through a series of intensely vivid pictures:--his face, at her petition to be released, lowering behind them for a background and a comment. Она снова окинула его мысленным взором. В сущности, ее оценка почти не расходится с оценкой света и друзей, и даже если она менее благоприятна, то ненамного и непреднамеренно. Но вот беда: при мысли об этих друзьях она тотчас вспомнила - явственно услышала - голос Уилоби, рассуждающего о свете и о друзьях, в частности, о тех же Верноне Уитфорде и полковнике де Крее. А коли уж она взялась смотреть на него теми же глазами, какими на него смотрят друзья, то надо предположить, что она отстоит от него на том же расстоянии, что и они. Но в таком случае как же можно было ей видеть в Уилоби близкого человека? Все это рассуждение длилось минуту, не больше, и за короткую эту минуту в ее голове пронеслась вереница картин, одна другой ярче, но фоном для каждой и как бы комментарием к ней неизменно проступало угрюмо-непреклонное лицо Уилоби, каким оно было, когда она попросила его освободить ее от слова.
"I cannot! I cannot!" she cried, aloud; and it struck her that her repulsion was a holy warning. Better be graceless than a loathing wife: better appear inconsistent. Why should she not appear such as she was? - Нет, нет, не могу! - произнесла она вслух. И тут же подумала, что отвращение, которое он ей внушает, должно быть знаком свыше. Пусть она непостоянная, скверная женщина - все лучше, чем быть женой постылого мужа! Пусть люди увидят, что она ветрена и переменчива. Зачем таить от них свою подлинную сущность?
Why? We answer that question usually in angry reliance on certain superb qualities, injured fine qualities of ours undiscovered by the world, not much more than suspected by ourselves, which are still our fortress, where pride sits at home, solitary and impervious as an octogenarian conservative. But it is not possible to answer it so when the brain is rageing like a pine-torch and the devouring illumination leaves not a spot of our nature covert. The aspect of her weakness was unrelieved, and frightened her back to her loathing. From her loathing, as soon as her sensations had quickened to realize it, she was hurled on her weakness. She was graceless, she was inconsistent, she was volatile, she was unprincipled, she was worse than a prey to wickedness--capable of it; she was only waiting to be misled. Nay, the idea of being misled suffused her with languor; for then the battle would be over and she a happy weed of the sea no longer suffering those tugs at the roots, but leaving it to the sea to heave and contend. She would be like Constantia then: like her in her fortunes: never so brave, she feared. Зачем? Такой вопрос обычно вызывает раздражение, ибо втайне каждый из нас убежден, что обладает некими высокими достоинствами и благородными качествами; и пусть небрежный свет не замечает их, пусть мы и сами едва их в себе подозреваем, они тем не менее служат нам оплотом: на этой убежденности зиждется наше чувство собственного достоинства, одинокое и неуязвимое, как восьмидесятилетний консерватор. Но когда мозг полыхает, как факел, и всепоглощающий пламень не оставляет ни одного закоулка души в темноте, человеку не до чувства собственного достоинства. Клара не могла выбраться из заколдованного круга, она видела свое бессилие, оно ее страшило, Она призывала на помощь все свое отвращение к Уилоби и: вновь возвращалась к сознанию своего бессилия.

Да, она неблагодарна, непоследовательна, непостоянна, безнравственна, она способна поддаться соблазну, больше того - только и ждет, чтобы ее соблазнили! Так вот оно что! При одной этой мысли она ощутила приятную слабость: ведь это конец боренью с собой, конец мучительным попыткам оторваться от своих корней. Она будет беспечно колыхаться по воле волн, подобно водорослям в океане! Да, она будет чем-то вроде Констанции - по судьбе, но, увы, не по отваге.
Perhaps very like Constantia in her fortunes!

Poor troubled bodies waking up in the night to behold visually the spectre cast forth from the perplexed machinery inside them, stare at it for a space, till touching consciousness they dive down under the sheets with fish-like alacrity. Clara looked at her thought, and suddenly headed downward in a crimson gulf.
Констанция по судьбе?

С Кларой произошло то, что бывает с человеком, очнувшимся внезапно среди ночи от тревожного сна: с минуту лежит он с открытыми глазами, пытаясь вникнуть в смутное видение, порожденное таинственной механикой его души; но едва ему это удается, он с проворством рыбы, устремляющейся в глубь пучины, ныряет в простыни и укутывается в них с головой. Как только случайно возникшая у Клары мысль дошла до ее сознания во всей своей полноте, она словно вся окунулась в багровый румянец стыда.
She must have obtained absolution, or else it was oblivion, below. Soon after the plunge her first object of meditation was Colonel De Craye. She thought of him calmly: he seemed a refuge. He was very nice, he was a holiday character. His lithe figure, neat firm footing of the stag, swift intelligent expression, and his ready frolicsomeness, pleasant humour, cordial temper, and his Irishry, whereon he was at liberty to play, as on the emblem harp of the Isle, were soothing to think of. The suspicion that she tricked herself with this calm observation of him was dismissed. Issuing out of torture, her young nature eluded the irradiating brain in search of refreshment, and she luxuriated at a feast in considering him--shower on a parched land that he was! He spread new air abroad. Надо полагать, однако, что ей было даровано отпущение грехов или, во всяком случае, забвение их, ибо, когда она вынырнула вновь на поверхность, мысли ее остановились на полковнике де Крее. Она думала о нем совершенно спокойно, это был отдых для души. Он был очень мил, настоящий праздничный гость. Его гибкая фигура, четкая, легкая поступь оленя, живая, смышленая физиономия, его юмор, душевная веселость, неизменная приветливость и, наконец, - ирландский темперамент, которым он пользовался, как инструментом, как арфой, что служит эмблемой его зеленой родины, - обо всем этом думалось легко и приятно. У нее зашевелилось было подозрение, будто она обманывает себя нарочитым спокойствием, но она тут же это подозрение отмела. Юная душа, устав терзаться, бежала от ярких лучей разума и искала отдохновения. Думать о де Крее было роскошным пиршеством. Он был как долгожданный дождь в засушливую пору. От него веяло свежим воздухом.
She had no reason to suppose he was not a good man: she could securely think of him. Besides he was bound by his prospective office in support of his friend Willoughby to be quite harmless. And besides (you are not to expect logical sequences) the showery refreshment in thinking of him lay in the sort of assurance it conveyed, that the more she thought, the less would he be likely to figure as an obnoxious official--that is, as the man to do by Willoughby at the altar what her father would, under the supposition, be doing by her. Her mind reposed on Colonel De Craye. Она не имела оснований усомниться в его порядочности и могла спокойно предаваться думам о нем. Да и разве характер услуги, какую ожидал от него в скором будущем его друг Уилоби, не являлся сам по себе гарантией? К тому же (впрочем, не ищите здесь логики!) ведь оттого-то так легко и дышится Кларе, когда она останавливает свои мысли на де Крее, что - как ей казалось - ему вряд ли придется выступить в ненавистной роли, которую ему предназначал Уилоби. Итак, она позволяла себе отдыхать душой, думая о де Крее.
His name was Horace. Her father had worked with her at Horace. She knew most of the Odes and some of the Satires and Epistles of the poet. They reflected benevolent beams on the gentleman of the poet's name. He too was vivacious, had fun, common sense, elegance; loved rusticity, he said, sighed for a country life, fancied retiring to Canada to cultivate his own domain; "modus agri non ita magnus:" a delight. And he, too, when in the country, sighed for town. There were strong features of resemblance. He had hinted in fun at not being rich. "Quae virtus et quanta sit vivere parvo." But that quotation applied to and belonged to Vernon Whitford. Even so little disarranged her meditations. Он носил то же имя, что и великий поэт, со стихами которого Клару познакомил отец. Она знала большую часть его од, а также несколько сатир и посланий. Человек, носящий имя этого поэта, светился для нее отраженным светом его славы. Как и тот, он был весел, остроумен, исполнен изящества и здравого смысла; он говорил, что любит деревню, вздыхал по сельской жизни, мечтал осесть в Канаде и возделывать свой клочок земли: "Modus agri non ita magnus"[13]{36}. Не прелестно ли? И так же, как тот, попав в деревню, принимался вздыхать по городу. Он шутливо намекал на свою бедность: "Quae virtus et quanta, boni, sit vivere parvo"[14]{37}. Эта цитата, впрочем, больше подходила к Вернону Уитфорду. Как ни странно, последнее соображение спутало весь дальнейший ход ее мыслей.
She would have thought of Vernon, as her instinct of safety prompted, had not his exactions been excessive. He proposed to help her with advice only. She was to do everything for herself, do and dare everything, decide upon everything. He told her flatly that so would she learn to know her own mind; and flatly, that it was her penance. She had gained nothing by breaking down and pouring herself out to him. He would have her bring Willoughby and her father face to face, and be witness of their interview--herself the theme. What alternative was there?--obedience to the word she had pledged. He talked of patience, of self-examination and patience. But all of her--she was all marked urgent. This house was a cage, and the world--her brain was a cage, until she could obtain her prospect of freedom.

As for the house, she might leave it; yonder was the dawn.
Если бы она послушалась своего инстинкта самосохранения, она бы давно обратилась мыслями к Вернону. Но он был так требователен, так суров! Ничем, кроме совета, он не обещал ей помочь. Она должна была взять на себя все - сама должна была решать, сама действовать. Он так и сказал, что это - единственный способ для нее разобраться в самой себе и что это ее епитимья. Тем, что, не выдержав муки, она излила перед ним душу, она ровно ничего не выиграла. Вернон считал, что ей следует добиваться разговора между Уилоби и ее отцом и, больше того, присутствовать во время этого разговора, предметом которого будет она сама! Либо это, либо оставаться верной слову, которое она дала Уилоби. Иной альтернативы нет. Терпение, честность с самой собой, и еще раз терпение, - призывал Вернон, между тем как все в ней кричало: "Теперь или никогда!" Дом, где она сейчас обреталась, был ей тюрьмой, весь белый свет был тюрьмой, собственные мысли были тюрьмой, и, покуда она не добьется уверенности в своем освобождении, стены этой тюрьмы не расступятся.

Самый дом, впрочем, она вольна покинуть хоть сейчас.
She went to her window to gaze at the first colour along the grey. Small satisfaction came of gazing at that or at herself. She shunned glass and sky. One and the other stamped her as a slave in a frame. It seemed to her she had been so long in this place that she was fixed here: it was her world, and to imagine an Alp was like seeking to get back to childhood. Unless a miracle intervened here she would have to pass her days. Men are so little chivalrous now that no miracle ever intervenes. Consequently she was doomed. Она подошла к окну и взглянула на подернувшееся первым робким румянцем зари серое небо, затем скользнула взором по зеркалу. Ни вид из окна, ни собственное отражение не доставили ей никакого удовольствия. Куда бы она ни взглянула, все ей напоминало о ее неволе: там - оконный переплет, похожий на прутья клетки, здесь - рама. Ей казалось, будто она так давно живет в этом доме, что ей уже отсюда не выбраться никогда; отныне это ее мир, и представить себе какую-нибудь альпийскую вершину так же невозможно, как вернуться в детство. Она обречена оставаться здесь до конца своих дней, если только не случится чудо. Но в наше время рыцари перевелись, и чудес не бывает. Следовательно, участь ее решена.
She took a pen and began a letter to a dear friend, Lucy Darleton, a promised bridesmaid, bidding her countermand orders for her bridal dress, and purposing a tour in Switzerland. She wrote of the mountain country with real abandonment to imagination. It became a visioned loophole of escape. She rose and clasped a shawl over her night-dress to ward off chillness, and sitting to the table again, could not produce a word. The lines she had written were condemned: they were ludicrously inefficient. The letter was torn to pieces. She stood very clearly doomed. Она взяла в руки перо и начала письмо к Люси Дарлтон, любимой подруге, которая должна была приехать на свадьбу. Она писала, чтобы та не шила себе свадебного наряда, а готовилась к путешествию по Швейцарии. И покуда, отдавшись фантазии, Клара писала об этом горном крае, ей казалось, что она нашла лазейку из своей тюрьмы. Она встала и накинула на плечи поверх пеньюара шаль, так как повеяло утренней прохладой, затем снова села за стол, но уже не могла написать ни одного слова. Все написанное подлежало уничтожению - что ни строка, то нелепость. Она порвала письмо на клочки. Все ясно: участь ее решена.
After a fall of tears, upon looking at the scraps, she dressed herself, and sat by the window and watched the blackbird on the lawn as he hopped from shafts of dewy sunlight to the long-stretched dewy tree-shadows, considering in her mind that dark dews are more meaningful than bright, the beauty of the dews of woods more sweet than meadow-dews. It signified only that she was quieter. She had gone through her crisis in the anticipation of it. That is how quick natures will often be cold and hard, or not much moved, when the positive crisis arrives, and why it is that they are prepared for astonishing leaps over the gradations which should render their conduct comprehensible to us, if not excuseable. Поплакав над обрывками письма, она оделась, села у окошка и стала следить за прыжками черного дрозда по росистому газону; он то и дело перескакивал из полосок света в более длинные полосы теней, отбрасываемые деревьями. Насколько значимее, думала она, насколько милее эти темные владения росы, нежели яркий блеск ее на солнечной лужайке.

Словом, Клара успокоилась. В душе она уже пережила кризис, которому еще только предстояло наступить, - так оно обычно и бывает с живыми, нервными натурами. В минуту настоящего кризиса они оказываются тверды и невозмутимы и даже производят впечатление равнодушных. Поэтому-то они и способны на головокрркительные переходы, минуя те самые ступени, благодаря которым их поступки могли бы заслужить в глазах общественного мнения если не оправдания, то хотя бы некоторого снисхождения.
She watched the blackbird throw up his head stiffly, and peck to right and left, dangling the worm on each side his orange beak. Specklebreasted thrushes were at work, and a wagtail that ran as with Clara's own rapid little steps. Thrush and blackbird flew to the nest. They had wings. The lovely morning breathed of sweet earth into her open window, and made it painful, in the dense twitter, chirp, cheep, and song of the air, to resist the innocent intoxication. O to love! was not said by her, but if she had sung, as her nature prompted, it would have been. Her war with Willoughby sprang of a desire to love repelled by distaste. Her cry for freedom was a cry to be free to love: she discovered it, half shuddering: to love, oh! no--no shape of man, nor impalpable nature either: but to love unselfishness, and helpfulness, and planted strength in something. Then, loving and being loved a little, what strength would be hers! She could utter all the words needed to Willoughby and to her father, locked in her love: walking in this world, living in that. Дрозд закинул голову, поклевал что-то в одном месте, в другом и замотал из стороны в сторону своим ярко-желтым клювом, из которого свешивался червяк. Заступила на работу пятнистая дроздиха; быстро, Клариной походкой, засеменила трясогузка, затем оба дрозда поднялись в воздух и разлетелись по гнездам. У них были крылья! В раскрытое окно ворвалось великолепное утро, напитанное упоительным ароматом земли. Слушая дружный хор, в котором сливались щебет, чириканье, посвист и нежная песенка ветра, трудно было не поддаться невинному опьянению утра. Любить! Этого слова она не произносила, но если бы она запела, - а душа ее так и рвалась в песню! - она пропела бы именно его. Ведь вся ее война с Уилоби и возникла оттого, что желание любить натолкнулось на преграду отвращения. Жажда свободы была жаждой свободы любить. И, поняв это, она не могла не содрогнуться. Любить! Но не какого-нибудь определенного мужчину. Ни даже необъятную природу. Любить самоотверженность, чуткость, душевную силу. И тогда, если бы она любила и могла хоть немного чувствовать себя любимой, сколько это придало бы ей сил! Любовь служила бы ей щитом, она нашла бы все нужные слова, какими говорить и с Уилоби и с отцом: она бы двигалась в их мире, а жила в своем.
Previously she had cried, despairing: If I were loved! Jealousy of Constantia's happiness, envy of her escape, ruled her then: and she remembered the cry, though not perfectly her plain-speaking to herself: she chose to think she had meant: If Willoughby were capable of truly loving! For now the fire of her brain had sunk, and refuges and subterfuges were round about it. The thought of personal love was encouraged, she chose to think, for the sake of the strength it lent her to carve her way to freedom. She had just before felt rather the reverse, but she could not exist with that feeling; and it was true that freedom was not so indistinct in her fancy as the idea of love. Ей уже однажды случилось воскликнуть с отчаяньем: если б только меня любили! Но тогда в ней говорила зависть - она завидовала счастью, которое выпало на долю Констанции Дарэм, завидовала ее чудесному избавлению. Сейчас она вспомнила это восклицание, но уже была менее откровенна с собой. Она пыталась себя убедить, будто теперешний ее возглас означал: "Если бы Уилоби был способен любить по-настоящему!" Ибо от пламени, охватившего ее мозг, остались лишь пепел да зола, и в наступившем полумраке было где укрыться полуправде. Она думала о любви - так, во всяком случае, она себя уверяла - лишь как о средстве пробиться к свободе. Правда, минуту назад она думала нечто совершенно противоположное, а именно: что свобода нужна ей для любви, но сейчас такая мысль казалась ей неприемлемой. Впрочем, представление о свободе было у нее и в самом деле более отчетливым, чем представление о любви.
Were men, when they were known, like him she knew too well?

The arch-tempter's question to her was there.

She put it away. Wherever she turned it stood observing her. She knew so much of one man, nothing of the rest: naturally she was curious. Vernon might be sworn to be unlike. But he was exceptional. What of the other in the house?
Не всякий ли мужчина, когда его узнаешь как следует, окажется подобным тому, которого она знала слишком хорошо?

Но нет, это вопрос от лукавого.

Клара отгоняла его. Да не тут-то было! Вопрос этот всюду ее подстерегал. В самом деле, ведь она знала так много об одном представителе мужского пола и так мало - об остальных! Как же было не задаваться таким вопросом? Она могла бы поклясться, что Вернон на него не похож. Впрочем, он был исключением, его нельзя было равнять ни с кем. А тот, другой, живущий сейчас под одним с нею кровом?
Maidens are commonly reduced to read the masters of their destinies by their instincts; and when these have been edged by over-activity they must hoodwink their maidenliness to suffer themselves to read; and then they must dupe their minds, else men would soon see they were gifted to discern. Total ignorance being their pledge of purity to men, they have to expunge the writing of their perceptives on the tablets of the brain: they have to know not when they do know. The instinct of seeking to know, crossed by the task of blotting knowledge out, creates that conflict of the natural with the artificial creature to which their ultimately revealed double-face, complained of by ever-dissatisfied men, is owing. Обычно девице, чтобы разгадать, каков человек, которому суждено сделаться господином ее судьбы, остается одно: положиться на собственное чутье. Если же это чутье от чрезмерной нагрузки притупилось, девицы вынуждены пренебречь своею девичьей щепетильностью и призвать на помощь рассудок. Но тут сызнова начинается игра в прятки, на этот раз с рассудком: ведь мужчина не должен знать, что его невеста способна здраво о нем судить! Полное невежество - вот единственный залог ее невинности в глазах мужчины. А посему - извольте стереть все, что занесено на скрижали вашей девичьей памяти, извольте забыть все, что знаете. Это-то сочетание инстинктивной пытливости с необходимостью скрывать свою осведомленность и создает ту смесь искусственности, из которой рождается пресловутое женское лицемерие, столь осуждаемое мужчинами, - право же, на них не угодишь!
Wonder in no degree that they indulge a craving to be fools, or that many of them act the character. Jeer at them as little for not showing growth. You have reared them to this pitch, and at this pitch they have partly civilized you. Supposing you to want it done wholly, you must yield just as many points in your requisitions as are needed to let the wits of young women reap their due harvest and be of good use to their souls. You will then have a fair battle, a braver, with better results. Не удивляйтесь же, если девушки снисходят к вашему желанию видеть в них дурочек и с вашей легкой руки соглашаются играть эту роль, и не торопитесь презирать их за отсутствие умственного развития. Вы сами воспитали их такими. Они же, достигнув показанного им уровня, принимаются соответственно воспитывать вас. И вполне в этом преуспевают. Если же вам угодно, чтобы процесс взаимного воспитания был довершен, откажитесь хотя бы от части требований, которые вы предъявляете к женщине, дайте достойную пищу ее уму, способствуйте ее духовному развитию. Вот тогда вы можете вступить с ней в единоборство, и это будет справедливый, мужественный бой равных. Да и исход его будет плодотворнее.
Clara's inner eye traversed Colonel De Craye at a shot.

She had immediately to blot out the vision of Captain Oxford in him, the revelation of his laughing contempt for Willoughby, the view of mercurial principles, the scribbled histories of light love-passages.

She blotted it out, kept it from her mind: so she knew him, knew him to be a sweeter and a variable Willoughby, a generous kind of Willoughby, a Willoughby-butterfly, without having the free mind to summarize him and picture him for a warning. Scattered features of him, such as the instincts call up, were not sufficiently impressive. Besides, the clouded mind was opposed to her receiving impressions.
Внезапно, внутренним чутьем, Клара разгадала де Крея. Для этого ей пришлось перечеркнуть привидевшийся ей в нем образ капитана Оксфорда, забыть его насмешливое презрение к Уилоби, гибкость его принципов и печать легких любовных побед.

Все это она перечеркнула, попросту выкинула из головы. Да, она знала, что он собою представляет, знала, что это просто более приятный, более богатый нюансами Уилоби; Уилоби-мотылек, наделенный, быть может, несколько большей душевной широтой. Но ей не хватало внутренней свободы в этом себе признаться, воспринять это как предостережение. Чутьем она угадывала отдельные черточки, но, не обобщенные рассудком, они не производили на нее достаточно отчетливого впечатления. К тому же ее утомленный ум отказывался воспринимать новые впечатления,
Young Crossjay's voice in the still morning air came to her cars. The dear guileless chatter of the boy's voice. Why, assuredly it was young Crossjay who was the man she loved. And he loved her. And he was going to be an unselfish, sustaining, true, strong man, the man she longed for, for anchorage. Oh, the dear voice! woodpecker and thrush in one. He never ceased to chatter to Vernon Whitford walking beside him with a swinging stride off to the lake for their morning swim. В неподвижном утреннем воздухе раздался голос юного Кросджея. Милая, бесхитростная мальчишеская болтовня! Вот кого она действительно любит! И он ведь ее любит. Вот он, ее идеал, человек, на которого можно положиться всецело, - самоотверженный, мужественный и благородный! Ах, этот милый голос! В нем слышится попеременно то дрозд, то дятел. Легкий, нескованный, шагал он рядом с Верноном Уитфордом к пруду, куда они ходили каждое утро купаться.
Happy couple! The morning gave them both a freshness and innocence above human. They seemed to Clara made of morning air and clear lake water. Crossjay's voice ran up and down a diatonic scale with here and there a query in semitone and a laugh on a ringing note. She wondered what he could have to talk of so incessantly, and imagined all the dialogue. He prattled of his yesterday, to-day, and to-morrow, which did not imply past and future, but his vivid present. She felt like one vainly trying to fly in hearing him; she felt old. The consolation she arrived at was to feel maternal. She wished to hug the boy. Счастливцы! Они шли, осененные святостью и свежестью раннего утра, и казались какими-то бесплотными существами, сотканными из предрассветного воздуха и прозрачных вод пруда. Голос Кросджея то поднимался, то падал, пробегая всю диатоническую гамму, время от времени обрываясь вопросом или звонкой нотой смеха. Интересно, о чем он говорит так безостановочно? Клара принялась сочинять в уме диалог. Он болтал о вчерашнем дне, о сегодняшнем, о завтрашнем, для него не существовало ни прошлого, ни будущего, а одно лишь сплошное лучезарное настоящее. Слушая его голос, она чувствовала себя птицей, которая тщетно машет крыльями, пытаясь взлететь. Как она стара! Чтобы хоть немного утешиться, она стала с материнской нежностью думать о мальчике. Ей хотелось прижать его к груди.
Trot and stride, Crossjay and Vernon entered the park, careless about wet grass, not once looking at the house. Crossjay ranged ahead and picked flowers, bounding back to show them. Clara's heart beat at a fancy that her name was mentioned. If those flowers were for her she would prize them.

The two bathers dipped over an undulation.

Her loss of them rattled her chains.
Так они шли, эти двое, один шагом, другой вприпрыжку, не обращая внимания на мокрую от росы траву, и, войдя в парк, ни разу не оглянулись на Большой дом. Кросджей то и дело забегал вперед, срывал цветок и возвращался, чтобы показать его своему наставнику. Кларе почудилось, будто было упомянуто ее имя, и у нее забилось сердце. Ах, если цветы предназначаются ей, каким драгоценным будет для нее этот букет!

Купальщики скрылись за небольшим холмом.

С их исчезновением Клара вновь явственно услышала звон своих цепей.
Deeply dwelling on their troubles has the effect upon the young of helping to forgetfulness; for they cannot think without imagining, their imaginations are saturated with their Pleasures, and the collision, though they are unable to exchange sad for sweet, distills an opiate.

"Am I solemnly engaged?" she asked herself. She seemed to be awakening.

She glanced at her bed, where she had passed the night of ineffectual moaning, and out on the high wave of grass, where Crossjay and his good friend had vanished.

Was the struggle all to be gone over again?
В молодости, когда начинаешь слишком уж углубляться в свои невзгоды, на выручку приходит спасительное забвение. Ибо молодая мысль - наполовину мечтания, а молодые мечты пронизаны радостью, и в результате столкновения этих двух начал, хоть грусть и не подменить весельем, образуется род наркотика.

"Неужто я навеки связана словом?" - спросила себя Клара вдруг, словно только что очнулась.

Она взглянула на постель, в которой провела ночь, бесплодно сетуя на свою судьбу; затем перевела взгляд на высокую волнующуюся траву на холме, за которым исчезли Кросджей и его добрый друг.

Неужели всю эту борьбу придется вести заново?
Little by little her intelligence of her actual position crept up to submerge her heart.

"I am in his house!" she said. It resembled a discovery, so strangely had her opiate and power of dreaming wrought through her tortures. She said it gasping. She was in his house, his guest, his betrothed, sworn to him. The fact stood out cut in steel on the pitiless daylight.

That consideration drove her to be an early wanderer in the wake of Crossjay.
Постепенно истинное положение дел представилось ей со всей ясностью, сердце ее словно оборвалось.

"И я живу у него в доме, в его доме!" - воскликнула она. Эта мысль была равносильна открытию - так велико было действие упомянутого наркотика, этой способности мечтать, несмотря ии на какие мучения. Клара вздрогнула, произнеся эти слова. Она в его доме, его гостья, его невеста, суженая. В беспощадном свете дня этот факт предстал перед ней с отчетливостью гравюры на меди.

Она почувствовала, что не может больше оставаться в комнате ни минуты, и побрела по направлению к пруду.
Her station was among the beeches on the flank of the boy's return; and while waiting there the novelty of her waiting to waylay anyone--she who had played the contrary part!--told her more than it pleased her to think. Yet she could admit that she did desire to speak with Vernon, as with a counsellor, harsh and curt, but wholesome.

The bathers reappeared on the grass-ridge, racing and flapping wet towels.

Some one hailed them. A sound of the galloping hoof drew her attention to the avenue. She saw Willoughby dash across the park level, and dropping a word to Vernon, ride away. Then she allowed herself to be seen.
Она остановилась среди буков, мимо которых должен был пройти мальчик на обратном пути. Необычность ситуации, в которой она сейчас оказалась, - она, привыкшая быть дичью, вдруг выступает в роли охотника! - внезапно открыла ей глаза на нечто такое, чего она предпочла бы не замечать. Впрочем, почему бы ей не сознаться себе, что она поджидает именно Вернона - ей ведь нужно с ним поговорить, как с советчиком, жестким, суховатым, но для нее полезным.

На поросшем травою холме появились две фигуры. Размахивая мокрыми полотенцами, они бежали наперегонки.

Кто-то их окликнул. Раздался топот копыт. Клара повернула голову и увидела, как Уилоби пронесся верхом по аллее, крикнул что-то Вернону на ходу и ускакал. Только тогда она решила показаться.
Crossjay shouted. Willoughby turned his head, but not his horse's head. The boy sprang up to Clara. He had swum across the lake and back; he had raced Mr. Whitford--and beaten him! How he wished Miss Middleton had been able to be one of them!

Clara listened to him enviously. Her thought was: We women are nailed to our sex!

She said: "And you have just been talking to Sir Willoughby."

Crossjay drew himself up to give an imitation of the baronet's hand-moving in adieu.

He would not have done that had he not smelled sympathy with the performance.
Кросджей закричал. Уилоби повернул голову, не поворачивая, однако, коня. Мальчик в один скачок очутился подле Клары. Он переплыл пруд - туда и обратно! Они бежали с мистером Уитфордом наперегонки, и он вышел победителем! Ах, как жаль, что мисс Мидлтон не было с ними!

Клара слушала его с завистью. "Как, однако, мы, женщины, скованы в своем поведении", - подумала она.

- Вы только что говорили с сэром Уилоби, - сказала она вслух.

Кросджей вытянулся в струнку и, комически утрируя, изобразил прощальное приветствие баронета.

Он бы не осмелился на такое, если бы не угадывал чутьем настроение аудитории.
She declined to smile. Crossjay repeated it, and laughed. He made a broader exhibition of it to Vernon approaching: "I say. Mr. Whitford, who's this?"

Vernon doubled to catch him. Crossjay fled and resumed his magnificent air in the distance.

"Good-morning, Miss Middleton; you are out early," said Vernon, rather pale and stringy from his cold swim, and rather hard-eyed with the sharp exercise following it.
Клара, однако, не позволила себе улыбнуться, Кросджей со смехом повторил свою выходку. Между тем к ним присоединился Вернон.

- Послушайте, мистер Уитфорд, - воскликнул Кросджей, - кто это? - и повторил свою буффонаду в третий раз, еще выразительнее, чем прежде.

Вернон наклонился, чтобы его схватить. Кросджей увернулся, отбежал и повторил жест, исполненный величия.

- Доброе утро, мисс Мидлтон, как вы рано сегодня поднялись! - сказал Вернон. Его мокрые волосы свисали на лоб, а лицо побледнело после купания в холодном пруду. В глазах еще не погас жестковатый блеск, вызванный состязанием в беге.
She had expected some of the kindness she wanted to reject, for he could speak very kindly, and she regarded him as her doctor of medicine, who would at least present the futile drug.

"Good morning," she replied.

"Willoughby will not be home till the evening."

"You could not have had a finer morning for your bath."
Она ожидала встретить в нем немного той нежности, которую намеревалась отклонить, ибо знала, что он мог быть очень ласков, и смотрела на него, как на своего врача, который сделает хотя бы попытку предложить ей бесполезное лекарство.

- Доброе утро, - ответила она.

- Уилоби уехал на весь день и вернется только к вечеру.

- Какое прекрасное утро для купания!
"No." - Да.
"I will walk as fast as you like."

"I'm perfectly warm."

"But you prefer fast walking."

"Out."

"Ah! yes, that I understand. The walk back! Why is Willoughby away to-day?"

"He has business."

After several steps she said: "He makes very sure of papa."

"Not without reason, you will find," said Vernon.

"Can it be? I am bewildered. I had papa's promise."

"To leave the Hall for a day or two."

"It would have been . . ."
- Я могу шагать очень быстро, если хотите.

- Спасибо, я согрелся.

- Но вы предпочитаете быструю ходьбу, я знаю.

- Когда иду туда.

- Понимаю. Ах, этот обратный путь домой! А почему Уилоби вздумалось уехать на весь день?

- У него дела.

Пройдя несколько шагов в молчании, она сказала:

- Он, кажется, очень уверен в папе.

- И, как увидите, не без оснований, - сказал Вернон.

- Но отчего же? Я не понимаю. Ведь папа дал мне слово:

- Ну да, уехать с вами на два дня.

- Но даже это было бы:
"Possibly. But other heads are at work as well as yours. If you had been in earnest about it you would have taken your father into your confidence at once. That was the course I ventured to propose, on the supposition."

"In earnest! I cannot imagine that you doubt it. I wished to spare him."

"This is a case in which he can't be spared."

"If I had been bound to any other! I did not know then who held me a prisoner. I thought I had only to speak to him sincerely."

"Not many men would give up their prize for a word, Willoughby the last of any."

"Prize" rang through her thrillingly from Vernon's mouth, and soothed her degradation.
- Возможно. Но другие тоже не дремали. Если ваши намерения были серьезны, вам следовало бы поговорить с отцом начистоту, без проволочек. Это я и позволил себе вам посоветовать - полагая, что вы не шутите.

- Шучу?! Вы прекрасно знаете, что это не так. Я просто хотела пощадить отца.

- В данном случае это невозможно.

- Ах, если бы человек, с которым я себя связала, был иным! Я еще не знала своего тюремщика. Я думала, довольно объясниться с ним, и он меня отпустит.

- Таких мужчин, которые согласились бы отказаться от завоеванного сокровища - только оттого, что с ними поговорили, - мало. Уилоби не из их числа.

"Сокровища"! Это слово в устах Вернона отдалось в ее душе радостью, которая немного утешила ее в ее унижении.
She would have liked to protest that she was very little of a prize; a poor prize; not one at all in general estimation; only one to a man reckoning his property; no prize in the true sense.

The importunity of pain saved her.

"Does he think I can change again? Am I treated as something won in a lottery? To stay here is indeed more than I can bear. And if he is calculating--Mr. Whitford, if he calculates on another change, his plotting to keep me here is inconsiderate, not very wise. Changes may occur in absence."
Она хотела бы возразить. Какое она сокровище? Никто ее так не воспринимает, кроме человека, который считает ее своей собственностью. На самом же деле никакое она не сокровище.

Впрочем, ей было не до тонкостей.

- Неужели он думает, что я могу вновь перемениться? Или я приз, который можно выиграть в лотерею? Право же, я не в силах больше здесь оставаться. А если он рассчитывает: Мистер Уитфорд, если он в самом деле считает, что я могу снова перемениться, одуматься, то держать меня здесь хитростью не только жестоко, но и неумно. Еще в разлуке, быть может, и могло бы что-нибудь измениться, но здесь:
"Wise or not, he has the right to scheme his best to keep you."

She looked on Vernon with a shade of wondering reproach.

"Why? What right?"

"The right you admit when you ask him to release you. He has the right to think you deluded; and to think you may come to a better mood if you remain--a mood more agreeable to him, I mean. He has that right absolutely. You are bound to remember also that you stand in the wrong. You confess it when you appeal to his generosity. And every man has the right to retain a treasure in his hand if he can. Look straight at these facts."
- Умно или нет, но он вправе пускаться на любые уловки, вправе считать вас во власти заблуждения и полагать, что, если вы побудете здесь, вы настроитесь на лучший лад, - лучший с его точки зрения, разумеется. Это его полное право. Не забывайте также, что вы кругом перед ним виноваты. Вы сами это признаете, коли взываете к его великодушию. И всякий человек вправе пытаться удержать то, что ему дорого. Взгляните трезво на факты.
"You expect me to be all reason!"

"Try to be. It's the way to learn whether you are really in earnest."

"I will try. It will drive me to worse!"

"Try honestly. What is wisest now is, in my opinion, for you to resolve to stay. I speak in the character of the person you sketched for yourself as requiring. Well, then, a friend repeats the same advice. You might have gone with your father: now you will only disturb him and annoy him. The chances are he will refuse to go."

"Are women ever so changeable as men, then? Papa consented; he agreed; he had some of my feeling; I saw it. That was yesterday. And at night! He spoke to each of us at night in a different tone from usual. With me he was hardly affectionate. But when you advise me to stay, Mr. Whitford, you do not perhaps reflect that it would be at the sacrifice of all candour."

"Regard it as a probational term."
- Вы требуете, чтобы я была вся - рассудок?

- Попробуйте. Это единственный способ разобраться в себе до конца.

- Я попытаюсь. Но будет еще хуже, вот увидите!

- Не лукавьте. Я бы посоветовал вам покуда оставаться здесь. Я это говорю в качестве того лица, в котором, по вашим словам, вы нуждаетесь. Итак, вот вам совет друга. Вы чуть было не уехали с отцом. Но поскольку это не удалось, дальнейшие ваши попытки только встревожат его и вызовут раздражение. Скорее всего, он откажется ехать.

- Судите сами, кто переменчивее - женщина или мужчина? Папа ведь согласился, сказал, что поедет: он отчасти догадывался о моем душевном состоянии - я это видела. Но то было днем. А вечером! Его словно подменили. Он со всеми говорил не так, как обычно. Даже со мной был неласков. Однако, мистер Уитфорд, советуя мне здесь оставаться, вы тем самым предлагаете мне поступиться своей искренностью.

- Смотрите на это, как на испытательный срок.
"It has gone too far with me."

"Take the matter into the head: try the case there."

"Are you not counselling me as if I were a woman of intellect?"

The crystal ring in her voice told him that tears were near to flowing.

He shuddered slightly. "You have intellect," he said, nodded, and crossed the lawn, leaving her. He had to dress.

She was not permitted to feel lonely, for she was immediately joined by Colonel De Craye.
- Мне он уже не нужен. Я слишком далеко зашла.

- Пусть окончательный суд свершится не в сердце вашем, а в голове.

- Вы со мной говорите так, словно я соткана из одного интеллекта.

В голосе ее появились звенящие нотки, указывающие на близость слез.

Вернон еле приметно вздрогнул.

- У вас достаточно интеллекта, - кинул он на прощание и, наклонив голову, зашагал по газону прочь. Ему было пора одеваться.

Клара недолго оставалась одна - полковник де Крей уже направлялся к буковой роще.

CHAPTER XXII. THE RIDE/Глава двадцать вторая Кавалькада

Crossjay darted up to her a nose ahead of the colonel.


"I say, Miss Middleton, we're to have the whole day to ourselves, after morning lessons. Will you come and fish with me and see me bird's-nest?"

"Not for the satisfaction of beholding another cracked crown, my son," the colonel interposed: and bowing to Clara: "Miss Middleton is handed over to my exclusive charge for the day, with her consent?"

"I scarcely know," said she, consulting a sensation of languor that seemed to contain some reminiscence. "If I am here. My father's plans are uncertain. I will speak to him. If I am here, perhaps Crossjay would like a ride in the afternoon."
Кросджей, однако, ринулся наперерез полковнику и обогнал его на полноздри.

- Мисс Мидлтон! - кричал он. - Я сегодня свободен весь день после уроков. Пойдемте со мной удить рыбу, я вам потом покажу кое-какие гнезда.

- Нет, нет, сынок, не выйдет, - перебил полковник. - Хоть и соблазнительно увидеть, как ты себе раскроишь черепушку, но мисс Мидлтон, - и полковник отвесил ей поклон, - вверена лично мне на весь день, - если только она согласна?

- Право, не знаю, - сказала она, внезапно ощутив знакомую слабость. - Я еще сама не знаю, остаюсь ли я здесь. Отец как будто колебался. Мне нужно с ним поговорить. Если окажется, что мы не едем, быть может, Кросджей захочет прокатиться с нами верхом?
"Oh, yes," cried the boy; "out over Bournden, through Mewsey up to Closharn Beacon, and down on Aspenwell, where there's a common for racing. And ford the stream!"

"An inducement for you," De Craye said to her.

She smiled and squeezed the boy's hand.

"We won't go without you, Crossjay."

"You don't carry a comb, my man, when you bathe?"

At this remark of the colonel's young Crossjay conceived the appearance of his matted locks in the eyes of his adorable lady. He gave her one dear look through his redness, and fled.
- Да, да! - вскричал мальчик. - Перевалим через Борнден, оттуда к Клошамскому маяку через Мюси и вниз, к Аспенуэлу. Там есть выгон, на котором можно устроить бега. А затем переправимся через реку вброд.

- Видите, сколько соблазнов, - сказал полковник, обращаясь к Кларе.

Она улыбнулась и стиснула руку мальчика.

- Не бойся, милый, мы без тебя никуда не поедем, - сказала она.

- Вы не имеете обыкновения носить с собою гребешок, когда ходите купаться, молодой человек?

Замечание полковника заставило мальчика увидеть себя со стороны: до чего же он, должно быть, смешон с мокрыми, растрепанными волосами в глазах той, которую он так обожает! Он залился румянцем и, метнув на нее смущенный взгляд, пустился бежать со всех ног.
"I like that boy," said De Craye.

"I love him," said Clara.

Crossjay's troubled eyelids in his honest young face became a picture for her.

"After all, Miss Middleton, Willoughby's notions about him are not so bad, if we consider that you will be in the place of a mother to him."

"I think them bad."

"You are disinclined to calculate the good fortune of the boy in having more of you on land than he would have in crown and anchor buttons!"

"You have talked of him with Willoughby,"
- Хороший мальчишка, - сказал де Крей.

- Я очень его люблю, - сказала Клара.

Она чувствовала, что долго будет помнить эти полуопущенные от смущения веки и открытую мальчишескую физиономию.

- В конце концов, мисс Мидлтон, в вашем лице мальчик обретает любящую мать, и я нахожу, что Уилоби не так уж плохо распорядился его судьбой.

- По-моему, плохо.

- Вы не хотите принять в расчет, что сухопутная карьера позволит мальчику пользоваться вашим обществом гораздо больше, чем если он наденет бушлат с медными пуговицами.
"We had a talk last night."

Of how much? thought she.

"Willoughby returns?" she said.

"He dines here, I know; for he holds the key of the inner cellar, and Doctor Middleton does him the honour to applaud his wine. Willoughby was good enough to tell me that he thought I might contribute to amuse you."

She was brooding in stupefaction on her father and the wine as she requested Colonel De Craye to persuade Willoughby to take the general view of Crossjay's future and act on it.

"He seems fond of the boy, too," said De Craye, musingly.
- Итак, вы говорили о нем с Уилоби.

- Да, вчера вечером мы толковали с ним о всякой всячине.

"О всякой всячине?" - подумала Клара про себя.

- Уилоби сегодня же и вернется? - спросила она вслух.

- Я знаю, что он намерен обедать дома, ибо он хранит ключ от погреба у себя, а доктор Мидлтон соблаговолил одобрить его портвейн. Уилоби любезно поручил мне немного вас развлечь.

Вся душа Клары пришла в смятение при этом упоминании имени ее отца в связи с вином. Вслух же она только повторила де Крею свою просьбу - употребить все свое влияние на Уилоби и заставить его подумать о будущем Кросджея всерьез.

- Он как будто и сам привязан к мальчику, - сказал де Крей раздумчиво.
"You speak in doubt?"

"Not at all. But is he not--men are queer fish!--make allowance for us--a trifle tyrannical, pleasantly, with those he is fond of?"

"If they look right and left?"

It was meant for an interrogation; it was not with the sound of one that the words dropped. "My dear Crossjay!" she sighed. "I would willingly pay for him out of my own purse, and I will do so rather than have him miss his chance. I have not mustered resolution to propose it."
- Но вы, кажется, склонны в этом сомневаться?

- Вовсе нет. Но он: впрочем: мы, мужчины, народ со всячинкой, с этим нельзя не считаться, - вы не находите, что Уилоби несколько деспотичен - о, любя, любя, конечно! - с теми, к кому он привержен душой?

- Иначе говоря, он не терпит, чтобы ему противоречили:

Клара хотела произнести последнюю фразу в виде вопроса, но интонация у нее получилась отнюдь не вопросительной.

- Бедняга Кросджей! - вздохнула она. - Я бы с радостью заплатила за его учение из своего кармана, и если понадобится, я это непременно сделаю, - лишь бы мальчишка не упустил возможность стать на ноги. Но я еще не собралась с духом, чтобы предложить такую меру.
"I may be mistaken, Miss Middleton. He talked of the boy's fondness of him."

"He would."

"I suppose he is hardly peculiar in liking to play Pole-star."

"He may not be."

"For the rest, your influence should be all-powerful."

"It is not."

De Craye looked with a wandering eye at the heavens.
- Не знаю, мисс Мидлтон, может, я ничего не понимаю, но Уилоби как будто считает, что и мальчик к нему привязан.

- Несомненно, считает.

- Впрочем, желание служить путеводной звездой для своих близких - явление довольно распространенное.

- Вероятно.

- Во всем остальном, разумеется, ваше влияние всемогуще?

- Оно равно нулю.

Де Крей рассеянно оглядел небосклон.
"We are having a spell of weather perfectly superb. And the odd thing is, that whenever we have splendid weather at home we're all for rushing abroad. I'm booked for a Mediterranean cruise--postponed to give place to your ceremony."

"That?" she could not control her accent.

"What worthier?"

She was guilty of a pause.

De Craye saved it from an awkward length. "I have written half an essay on Honeymoons, Miss Middleton."

"Is that the same as a half-written essay, Colonel De Craye?"
- День обещает быть великолепным. Удивительное дело, стоит у нас установиться хорошей погоде, как все мы мчимся за море! Вот и я зачем-то уговорился отправиться на Средиземное море - и только немного отложил поездку, чтобы присутствовать на вашем бракосочетании.

- Ради этого?..

Голос выдавал ее с головой.

- Вы можете назвать более достойный повод?

Она не нашлась, что ответить, и де Крей сам решил прервать неловкое молчание.

- Представьте, мисс Мидлтон, я задумал написать статеечку о медовом месяце, - сказал он, - и даже написал половину.

- Половина статьи - это, верно, все равно что целая статья, но только написанная наполовину?
"Just the same, with the difference that it's a whole essay written all on one side."

"On which side?"

"The bachelor's."

"Why does he trouble himself with such topics?"

"To warm himself for being left out in the cold."

"Does he feel envy?"

"He has to confess it."

"He has liberty."

"A commodity he can't tell the value of if there's no one to buy."
- Вы совершенно правы. Собственно, это целая статья, но только написанная с одной лишь точки зрения.

- С какой же?

- С точки зрения холостяка.

- Зачем же холостяку понадобился такой сюжет?

- Ему холодно от одиночества, и он хочет согреться.

- Неужели он завидует?

- Увы!

- Но он обладает свободой.

- Пока он не найдет покупателя на этот товар, он не может знать ему цены.
"Why should he wish to sell?"

"He's bent on completing his essay."

"To make the reading dull."
- Зачем же он стремится продать его?

- Он хочет окончить статью.

- Чтобы сделать ее окончательно скучной?
"There we touch the key of the subject. For what is to rescue the pair from a monotony multiplied by two? And so a bachelor's recommendation, when each has discovered the right sort of person to be dull with, pushes them from the churchdoor on a round of adventures containing a spice of peril, if 'tis to be had. Let them be in danger of their lives the first or second day. A bachelor's loneliness is a private affair of his own; he hasn't to look into a face to be ashamed of feeling it and inflicting it at the same time; 'tis his pillow; he can punch it an he pleases, and turn it over t'other side, if he's for a mighty variation; there's a dream in it. But our poor couple are staring wide awake. All their dreaming's done. They've emptied their bottle of elixir, or broken it; and she has a thirst for the use of the tongue, and he to yawn with a crony; and they may converse, they're not aware of it, more than the desert that has drunk a shower. So as soon as possible she's away to the ladies, and he puts on his Club. That's what your bachelor sees and would like to spare them; and if he didn't see something of the sort he'd be off with a noose round his neck, on his knees in the dew to the morning milkmaid." - Вот мы и подошли к самой сути вопроса. Как спасти нашу пару от скуки, помноженной на двоих? Наш холостяк рекомендует, как только каждый найдет себе подходящего партнера для скуки, тотчас после венчания ринуться в круговорот приключений, в которых непременно в качестве острой приправы присутствовал бы некоторый риск для жизни. С первого же или, на худой конец, со второго дня им следует подвергнуть свою жизнь опасности. Скука холостяка - его частное дело; ему не приходится стыдиться того, что он испытывает это чувство и даже внушает его другому. Одиночество служит ему чем-то вроде подушки; он может взбивать эту подушку, сколько ему заблагорассудится, может даже перевернуть ее, коль скоро он ощутит надобность в радикальных переменах, а может просто на ней уснуть и видеть сны. Между тем у нашей бедной пары - сна ни в одном глазу. Покончено и со сновидениями. Свой флакон с волшебным эликсиром они уже выпили или разбили. У нее появляется желание почесать язык, у него - позевать с приятелем. Разговор друг с другом уже не утоляет их жажду общения; это все равно что дождь, пролившийся над пустыней. Поэтому при первой возможности она устремляется к подружкам, он - в клуб. Таков результат наблюдений нашего холостяка, желающего уберечь молодоженов от подобной участи. И если бы не эти наблюдения, он давно подставил бы под ярмо собственную шею и бросился на колени среди увлажненной утренней росой лужайки перед какой-нибудь прекрасной коровницей.
"The bachelor is happily warned and on his guard," said Clara, diverted, as he wished her to be. "Sketch me a few of the adventures you propose."

"I have a friend who rowed his bride from the Houses of Parliament up the Thames to the Severn on into North Wales. They shot some pretty weirs and rapids."

"That was nice."

"They had an infinity of adventures, and the best proof of the benefit they derived is, that they forgot everything about them except that the adventures occurred."

"Those two must have returned bright enough to please you."
- Ну что ж, - сказала Клара, - холостяк предупрежден об ожидающих его опасностях, и будем надеяться, что убережется от них.

Де Крею, как он и рассчитывал, удалось немного ее развлечь.

- Какие же приключения вы предложили бы молодой паре?

- Один мой приятель, например, сел со своей невестой в лодку возле парламента, и они поплыли вверх по Темзе, а затем по Сэверну до самого Уэльса. Можете себе представить, сколько им пришлось преодолеть порогов и водопадов!

- Что ж, очень мило.

- Всех их приключений не перечесть. И лучшим доказательством, что они пошли на пользу, может служить то, что молодые ни одного из них не запомнили. Помнят только, что приключения были, а какие - рассказать не могут.

- Эта пара, во всяком случае, должна была вас порадовать.
"They returned, and shone like a wrecker's beacon to the mariner. You see, Miss Middleton, there was the landscape, and the exercise, and the occasional bit of danger. I think it's to be recommended. The scene is always changing, and not too fast; and 'tis not too sublime, like big mountains, to tire them of their everlasting big Ohs. There's the difference between going into a howling wind and launching among zephyrs. They have fresh air and movement, and not in a railway carriage; they can take in what they look on. And she has the steering ropes, and that's a wise commencement. And my lord is all day making an exhibition of his manly strength, bowing before her some sixty to the minute; and she, to help him, just inclines when she's in the mood. And they're face to face in the nature of things, and are not under the obligation of looking the unutterable, because, you see, there's business in hand; and the boat's just the right sort of third party, who never interferes, but must be attended to. And they feel they're labouring together to get along, all in the proper proportion; and whether he has to labour in life or not, he proves his ability. What do you think of it, Miss Middleton?" - Еще как! Оба, возвратившись, сияли так, что я им радовался, как матрос свету маяка в ненастную ночь. Видите ли, мисс Мидлтон, к их услугам было все: живописный ландшафт, движение на свежем воздухе, а время от времени - и опасность. Их метод я бы смело рекомендовал всем. Ландшафт меняется беспрестанно, но и без резких переходов. Природа не подавляет своим величием - здесь нет эффектных горных вершин, требующих постоянных охов и ахов. Вас не кидает с волны на волну, вы мирно скользите по воде, сопутствусмыс ласковым зефиром. Свежий воздух и движение - причем, не в купе железнодорожного вагона. Нет, здесь в самом деле успеваешь наслаждаться тем, что проплывает перед твоим взором. К тому же у руля - она, как тому и следует быть с самого начала. Она имеет возможность любоваться крепостью мышц своего господина и повелителя; раз десять в минуту он ей кланяется, на что она время от времени вольна отвечать ему легким склонением головки. Они сидят друг против друга, но заняты делом, от них не требуется, чтобы взгляд их все время выражал неизъяснимые чувства. Да и лодка представляет собой идеальное третье лицо - ни во что не вмешиваясь, она требует к себе постоянного внимания. Каждый из партнеров трудится в меру своих возможностей, дабы продвигаться вперед, и даже если жениху не предстоит добывать средства к существованию, он доказывает, что на это способен. Что вы думаете о моем плане, мисс Мидлтон?
"I think you have only to propose it, Colonel De Craye."

"And if they capsize, why, 'tis a natural ducking!"

"You forgot the lady's dressing-bag."
- Я думаю, полковник де Крей, что вам остается только предложить его на рассмотрение партнеру.

- Ну, а если лодка и перевернется, что ж, они искупаются, только и всего.

- Вы забываете сундучок новобрачной с ее нарядами!
"The stain on the metal for a constant reminder of his prowess in saving it! Well, and there's an alternative to that scheme, and a finer:--This, then: they read dramatic pieces during courtship, to stop the saying of things over again till the drum of the car becomes nothing but a drum to the poor head, and a little before they affix their signatures to the fatal Registry-book of the vestry, they enter into an engagement with a body of provincial actors to join the troop on the day of their nuptials, and away they go in their coach and four, and she is Lady Kitty Caper for a month, and he Sir Harry Highflyer. See the honeymoon spinning! The marvel to me is that none of the young couples do it. They could enjoy the world, see life, amuse the company, and come back fresh to their own characters, instead of giving themselves a dose of Africa without a savage to diversify it: an impression they never get over, I'm told. Many a character of the happiest auspices has irreparable mischief done it by the ordinary honeymoon. For my part, I rather lean to the second plan of campaign." - Небольшое пятнышко ржавчины на сундучке будет служить напоминанием о ловкости, с какой молодой супруг выудил его из пучины. А вот, если угодно, другой вариант, быть может еще лучший: пусть новобрачные, вместо того чтобы повторять все время одно и то же, покуда их барабанные перепонки в самом деле не превратятся в барабан, пусть они вместо этого читают друг другу вслух какие-нибудь пьесы; а незадолго до того, как поставить свои подписи в роковой Книге Записей, хранящейся у причетника, им следует договориться с какой-нибудь труппой провинциальных актеров и в день бракосочетания к ней примкнуть. И вот они садятся в карету четверней, она - в качестве мадам Пируэт, он - мосье Папильона. И - пошел крутиться медовый месяц! Просто удивительно, что еще ни одна парочка до этого не додумалась! Чем томиться в своей пустыне, не населенной даже дикарями, они могли бы наслаждаться жизнью, людей посмотреть, себя показать, а затем, сбросив личину, вернуться к той роли, какая им положена в жизни. Говорят, мало кому удается забыть гнетущее впечатление, которое обычно оставляет по себе медовый месяц. Даже самый счастливый брак не в силах вытравить его из памяти. Что до меня, я, пожалуй, предпочел бы второй вариант.
Clara was expected to reply, and she said: "Probably because you are fond of acting. It would require capacity on both sides."

"Miss Middleton, I would undertake to breathe the enthusiasm for the stage and the adventure."

"You are recommending it generally."

"Let my gentleman only have a fund of enthusiasm. The lady will kindle. She always does at a spark."

"If he has not any?"

"Then I'm afraid they must be mortally dull."

She allowed her silence to speak; she knew that it did so too eloquently, and could not control the personal adumbration she gave to the one point of light revealed in, "if he has not any". Her figure seemed immediately to wear a cap and cloak of dulness.
Пора было и Кларе вставить слово.

- Вы, верно, говорите так оттого, что любите играть на сцене, - сказала она, - но ведь нужно, чтобы обе стороны имели к этому склонность.

- Мисс Мидлтон, ручаюсь, что я мог бы внушить любовь к сцене и к приключениям кому угодно.

- Вы считаете, что ваш метод хорош во всех случаях?

- Был бы энтузиазм у милорда. Миледи загорится непременно. Стоит лишь забросить искру.

- А если у милорда этой искры нет?

- В таком случае обоих ожидает скука смертная.
She was full of revolt and anger, she was burning with her situation; if sensible of shame now at anything that she did, it turned to wrath and threw the burden on the author of her desperate distress. The hour for blaming herself had gone by, to be renewed ultimately perhaps in a season of freedom. She was bereft of her insight within at present, so blind to herself that, while conscious of an accurate reading of Willoughby's friend, she thanked him in her heart for seeking simply to amuse her and slightly succeeding. The afternoon's ride with him and Crossjay was an agreeable beguilement to her in prospect. Вполне сознавая, что молчание красноречивее слов оттеняет ее последнюю реплику, Клара тем не менее не раскрыла рта. Весь ее вид выражал упомянутую ее собеседником "скуку смертную".

Она была исполнена мятежных и гневных чувств, ее сжигало желание как можно скорее покончить со своим невыносимым положением. Ей было не до того, чтобы следить за тем, что творится у нее в душе. Если она и испытывала стыд за свое поведение, он тотчас уступал место ненависти - ненависти к человеку, который довел ее до отчаяния: во всем виноват был он один. Сейчас не время предаваться самобичеванию, это от нее не уйдет, покуда же у нее одна цель - свобода. Пусть у нее и не было иллюзий относительно личности полковника, она тем не менее не могла не испытывать к нему признательности за его бесхитростные - и притом небезуспешные - старания немного ее развлечь. И она с удовольствием думала о предстоящей верховой прогулке.
Laetitia came to divide her from Colonel De Craye. Dr. Middleton was not seen before his appearance at the breakfast-table, where a certain air of anxiety in his daughter's presence produced the semblance of a raised map at intervals on his forehead. Few sights on earth are more deserving of our sympathy than a good man who has a troubled conscience thrust on him. Кларин тет-а-тет с полковником де Креем прервала подошедшая к ним Летиция. Доктор Мидлтон появился только к завтраку. Его ученое чело походило на рельефную карту, выдавая беспокойство, которое он, по-видимому, ощущал в присутствии дочери. Нет более печального зрелища, нежели физиономия порядочного человека, которого терзают угрызения совести!
The Rev. Doctor's perturbation was observed. The ladies Eleanor and Isabel, seeing his daughter to be the cause of it, blamed her, and would have assisted him to escape, but Miss Dale, whom he courted with that object, was of the opposite faction. She made way for Clara to lead her father out. He called to Vernon, who merely nodded while leaving the room by the window with Crossjay. Смятенное состояние достопочтенного доктора не прошло незамеченным. Поняв, что причиной этого смятения являлась его собственная дочь, мисс Эленор и мисс Изабел не замедлили ее осудить и были готовы помочь ему скрыться; однако мисс Дейл, к которой доктор Мидлтон обратился в надежде избежать беседы с Кларой, принадлежала к другой фракции. Она сманеврировала и пропустила Клару вперед, так что та вышла вместе с отцом. Он окликнул было Вернона, но тот ограничился поклоном и вышел с Кросджеем через стеклянную дверь на террасу.
Half an eye on Dr. Middleton's pathetic exit in captivity sufficed to tell Colonel De Craye that parties divided the house. At first he thought how deplorable it would be to lose Miss Middleton for two days or three: and it struck him that Vernon Whitford and Laetitia Dale were acting oddly in seconding her, their aim not being discernible. For he was of the order of gentlemen of the obscurely-clear in mind who have a predetermined acuteness in their watch upon the human play, and mark men and women as pieces of a bad game of chess, each pursuing an interested course. His experience of a section of the world had educated him--as gallant, frank, and manly a comrade as one could wish for--up to this point Полковнику де Крею достаточно было беглого взгляда на жалкую фигуру плененного доктора Мидлтона, чтобы увидеть, что дом раскололся на партии. Перспектива лишиться общества мисс Мидлтон на два, а то и на целых три дня казалась ему такой грустной, что он не мог понять, почему Вернон Уитфорд и Летиция Дейл как будто поддерживают Клару в ее намерении уехать. Де Крей принадлежал к разряду джентльменов ума острого, проницательного и вместе с тем как бы отуманенного предвзятостью, с какою они следят за сложной человеческой игрой, сводя ее к примитивной партии в шахматы; для людей этого толка мужчины и женщины - лишь фигурки в игре, и каждый ход такой фигурки продиктован единственно соображениями личного интереса. Привыкнув вращаться среди известного слоя общества, полковник де Крей, славный, прямой и мужественный по натуре, усвоил взгляд на жизнь, принятый в этом обществе.
But he soon abandoned speculations, which may be compared to a shaking anemometer that will not let the troubled indicator take station. Reposing on his perceptions and his instincts, he fixed his attention on the chief persons, only glancing at the others to establish a postulate, that where there are parties in a house the most bewitching person present is the origin of them. It is ever Helen's achievement. Miss Middleton appeared to him bewitching beyond mortal; sunny in her laughter, shadowy in her smiling; a young lady shaped for perfect music with a lover. Впрочем, он тут же отказался от бесплодных догадок, которые только мешают добраться до истины, подобно тому как, встряхивая барометр, мы только мешаем стрелке установиться и предсказать погоду. Итак, положившись на собственное чутье, он направил свое внимание на главные действующие лица. Известно, что когда общество распадается на партии, виновника раскола следует искать среди представительниц наиболее обворожительной части этого общества и что во все времена подобная честь выпадает на долю Елены Прекрасной. Полковник этой истины не забывал, а мисс Мидлтон была божественно прекрасна: смех ее пронизан солнцем, улыбки полны таинственных теней, - словом, это девушка, созданная для счастья и любви.
She was that, and no less, to every man's eye on earth. High breeding did not freeze her lovely girlishness.--But Willoughby did. This reflection intervened to blot luxurious picturings of her, and made itself acceptable by leading him back to several instances of an evident want of harmony of the pair. И нет такого мужчины на свете, кто бы мог думать иначе. Воспитание и хорошие манеры не заморозили ее милой девической непосредственности. Зато Уилоби действовал на нее как дыхание зимы. Эта мысль, заслонив собой ряд восхитительных картин, возникших было в воображении де Крея, таила в себе известную сладость: он перебрал в памяти все те сцены, свидетелем которых ему довелось быть, - сцены, которые красноречиво говорили о полнейшей дисгармонии, царившей между Уилоби и мисс Мидлтон.
And now (for purely undirected impulse all within us is not, though we may be eye-bandaged agents under direction) it became necessary for an honourable gentleman to cast vehement rebukes at the fellow who did not comprehend the jewel he had won. How could Willoughby behave like so complete a donkey! De Craye knew him to be in his interior stiff, strange, exacting: women had talked of him; he had been too much for one woman--the dashing Constantia: he had worn one woman, sacrificing far more for him than Constantia, to death. Still, with such a prize as Clara Middleton, Willoughby's behaviour was past calculating in its contemptible absurdity. And during courtship! And courtship of that girl! It was the way of a man ten years after marriage. А коли так, долг джентльмена предписывал де Крею, хотя бы мысленно, изругать последними словами чудака, не умевшего оценить по достоинству доставшееся ему сокровище. Ну и осел же этот Уилоби! Де Крей и раньше знал - от женщин, с которыми в свое время его приятель имел дело, - что это человек вздорный, придирчивый и взбалмошный; знал также и то, что одна из них, блистательная Констанция, сбежала от него чуть ли не из-под венца, а другую, - ту, что пожертвовала ему гораздо большим, чем Констанция, - он довел до гробовой доски. И все же Гораций не мог допустить, что Уилоби окажется таким ничтожеством, что он так дурацки себя поведет и, завоевав девушку, подобную Кларе Мидлтон, пойдет на подобный риск, да еще в начальной поре, будучи только женихом этой девушки! Глядя на Уилоби, можно было подумать, что они уже по меньшей мере лет десять как женаты.
The idea drew him to picture her doatingly in her young matronly bloom ten years after marriage: without a touch of age, matronly wise, womanly sweet: perhaps with a couple of little ones to love, never having known the love of a man.

To think of a girl like Clara Middleton never having at nine-and-twenty, and with two fair children! known the love of a man or the loving of a man, possibly, became torture to the Colonel.
Дав волю своему воображению, де Крей мысленно набросал ее портрет - такой, какой она будет лет через десять: все еще юная, но уже по-женски умудренная и еще более женственная, чем в пору девичества; быть может, к коленям ее жмутся два-три малыша, которым она, не изведавшая любви к мужчине, отдает всю силу любящего сердца.

Но мысль о Кларе Мидлтон, матери двух прелестных малюток, в свои двадцать девять лет так и не изведавшей ни любви к мужчине, ни, быть может, настоящей любви мужчины, была для полковника невыносима.
For a pacification he had to reconsider that she was as yet only nineteen and unmarried.

But she was engaged, and she was unloved. One might swear to it, that she was unloved. And she was not a girl to be satisfied with a big house and a high-nosed husband.

There was a rapid alteration of the sad history of Clara the unloved matron solaced by two little ones. A childless Clara tragically loving and beloved flashed across the dark glass of the future.

Either way her fate was cruel.
Чтобы успокоиться, он напомнил себе, что ей покуда всего лишь девятнадцать и что она еще не замужем.

Да, но она помолвлена и нелюбима! Он готов об заклад побиться, что она нелюбима. А она не из тех девиц, что удовлетворяются большим домом и мужем с аристократическим профилем.

Но вот в туманном зеркале будущего на смену печальной картине, рисующей Клару, которая материнством утоляет свою сердечную тоску, его глазам представилась другая картина: Клара бездетная, любящая и любимая роковой, трагической любовью.

Так или иначе, удел ее был жесток.
Some astonishment moved De Craye in the contemplation of the distance he had stepped in this morass of fancy. He distinguished the choice open to him of forward or back, and he selected forward. But fancy was dead: the poetry hovering about her grew invisible to him: he stood in the morass; that was all he knew; and momently he plunged deeper; and he was aware of an intense desire to see her face, that he might study her features again: he understood no more. В какую, однако, трясину увлекло его необузданное воображение! Он не знал, как из нее выбраться: вперед ли идти или назад? Чувство подсказывало, что вперед. Но воображение уже не освещало ему пути, поэтический ореол, окружавший мисс Мидлтон, растворился в тумане, де Крей увяз в своей трясине по колено, с каждой минутой она его затягивала все глубже, и он испытывал одно-единственное желание - вновь увидеть Кларино лицо и глядеть, глядеть на ее черты! Ни о чем другом он уже не мог думать.
It was the clouding of the brain by the man's heart, which had come to the knowledge that it was caught.
Рассудок его оказался в полном подчинении у сердца - а это ли не доказательство, что сердце его пленено?
certain measure of astonishment moved him still. It had hitherto been his portion to do mischief to women and avoid the vengeance of the sex. What was there in Miss Middleton's face and air to ensnare a veteran handsome man of society numbering six-and-thirty years, nearly as many conquests? "Each bullet has got its commission." He was hit at last. That accident effected by Mr. Flitch had fired the shot. Clean through the heart, does not tell us of our misfortune, till the heart is asked to renew its natural beating. It fell into the condition of the porcelain vase over a thought of Miss Middleton standing above his prostrate form on the road, and walking beside him to the Hall. Де Крей не переставал изумляться. Ведь до сих пор это он безнаказанно смущал сердца! Что же было в лице, во всем облике мисс Мидлтон такого, что заставило красивого светского сердцееда, насчитывающего тридцать лет и примерно столько же романов, попасться в ее сети? "У каждой пули - свое назначение". И вот предназначенная ему пуля наконец его настигла. Несчастный случай, приключившийся с Флитчем, сыграл роль спускового курка. Лишь после того как раненное навылет сердце пытается возобновить свое биение, обнаруживаются истинные размеры катастрофы. Сердце полковника, едва он позволил себе вспомнить мисс Мидлтон, склонившуюся над его поверженным телом и затем шагающую с ним по дороге к Большому дому, разделило судьбу злополучной фарфоровой вазы.
Her words? What have they been? She had not uttered words, she had shed meanings. He did not for an instant conceive that he had charmed her: the charm she had cast on him was too thrilling for coxcombry to lift a head; still she had enjoyed his prattle. In return for her touch upon the Irish fountain in him, he had manifestly given her relief And could not one see that so sprightly a girl would soon be deadened by a man like Willoughby? Deadened she was: she had not responded to a compliment on her approaching marriage. An allusion to it killed her smiling. The case of Mr. Flitch, with the half wager about his reinstation in the service of the Hall, was conclusive evidence of her opinion of Willoughby. Быть может, все дело в ее речах? Да, но о чем же она говорила? Разве это обычная речь? Нет, это, скорее, мысли, оброненные невзначай. Де Крей ни на минуту не тешил себя надеждой, будто ему удалось ее обворожить; напротив, чары, под которые он подпал, были слишком волнующими, чтобы позволить фатовству поднять голову. Впрочем, его болтовня, видно, пришлась ей по душе. Слов нет, это она заставила забить фонтаном его ирландское красноречие, однако живительные струи этого фонтана заметно освежили и ее душу. Иначе и быть не могло: рядом с таким сухарем, как Уилоби, Клара с ее живым нравом должна была неминуемо сникнуть. А она приметно сникла: ведь она ничем не откликнулась на его попытку поздравить ее с предстоящим бракосочетанием. При одном намеке на это событие улыбка угасла на ее лице. Случай с мистером Флитчем, их полуспор относительно возможности его возвращения на службу в Паттерн-холле, недвусмысленно выдавал ее мнение об Уилоби.
It became again necessary that he should abuse Willoughby for his folly. Why was the man worrying her? In some way he was worrying her.

What if Willoughby as well as Miss Middleton wished to be quit of the engagement? . . .

For just a second, the handsome, woman-flattered officer proved his man's heart more whole than he supposed it. That great organ, instead of leaping at the thought, suffered a check.
Де Крей вновь ощутил потребность ругнуть своего приятеля. За что он ее терзает? А он, несомненно, ее терзал.

А что, если Уилоби и сам мечтает о разрыве?

При этой мысли в де Крее на секунду проснулся красавец офицер, избалованный вниманием дам, и ему показалось, что сердцу его нанесен не такой уж непоправимый урон; однако, вместо того чтобы забиться сильнее, сердце почему-то слегка сжалось.
Bear in mind that his heart was not merely man's, it was a conqueror's. He was of the race of amorous heroes who glory in pursuing, overtaking, subduing: wresting the prize from a rival, having her ripe from exquisitely feminine inward conflicts, plucking her out of resistance in good old primitive fashion. You win the creature in her delicious flutterings. He liked her thus, in cooler blood, because of society's admiration of the capturer, and somewhat because of the strife, which always enhances the value of a prize, and refreshes our vanity in recollection. Не надо забывать, что в нашем полковнике билось не просто мужское сердце, а сердце мужчины-победителя. Он принадлежал к породе романтических героев, которые упиваются погоней, пленением жертвы и подчинением ее воли своей; отбить ее у соперника, быть свидетелем сомнений и колебаний свежей юной души и в конце концов добрым старым способом сломить ее сопротивление, словом, поймать красотку во всей ее трепетной прелести: А теперь, когда де Крею показалось, что сердце его лишь слегка задето, он мог судить о Кларе хладнокровно: ведь он стремился ее завоевать, во-первых, потому, что свет с восхищением глядит на завоевателя, и, во-вторых, оттого, что самая борьба обычно повышает цену трофея, а победа освежающим образом действует на тщеславие.
Moreover, he had been matched against Willoughby: the circumstance had occurred two or three times. He could name a lady he had won, a lady he had lost. Willoughby's large fortune and grandeur of style had given him advantages at the start. But the start often means the race--with women, and a bit of luck. Вступать в единоборство с Уилоби ему было не впервой. Бывало, победителем выходил он, бывало - Уилоби.

Огромное состояние и широкий образ жизни давали его приятелю преимущество у самого старта. А с женщинами старт зачастую решает дело. Ну, и, разумеется, удача.
The gentle check upon the galloping heart of Colonel De Craye endured no longer than a second--a simple side-glance in a headlong pace. Clara's enchantingness for a temperament like his, which is to say, for him specially, in part through the testimony her conquest of himself presented as to her power of sway over the universal heart known as man's, assured him she was worth winning even from a hand that dropped her. Скачущее сердце полковника де Крея сжалось не долее чем на секунду, - это был всего лишь взгляд через плечо на полном галопе. Очарование, которое представляла Клара для человека его темперамента, точнее говоря, именно для него, де Крея, - хотя бы потому, что на собственном примере он убедился в ее власти над мужским сердцем, - это очарование было залогом того, что она достойна домогательства, даже в том случае, если соперник проявляет готовность ее выпустить.
He had now a double reason for exclaiming at the folly of Willoughby. Willoughby's treatment of her showed either temper or weariness. Vanity and judgement led De Craye to guess the former. Regarding her sentiments for Willoughby, he had come to his own conclusion. The certainty of it caused him to assume that he possessed an absolute knowledge of her character: she was an angel, born supple; she was a heavenly soul, with half a dozen of the tricks of earth. Skittish filly was among his phrases; but she had a bearing and a gaze that forbade the dip in the common gutter for wherewithal to paint the creature she was.

Now, then, to see whether he was wrong for the first time in his life! If not wrong, he had a chance.
Он вдвойне удивлялся безумию Уилоби. Его обращение с невестой могло означать только две вещи: либо досаду, либо полное охлаждение. Тщеславие, да и здравый смысл подсказывали, что первое предположение вероятнее. Относительно чувств, которые она питала к Уилоби, де Крей тоже пришел к кое-каким заключениям и решил, что так же точно разгадал и Кларин характер: это был ангел, но ангел, не лишенный лукавства; небожительница, заимствовавшая кое-какие земные повадки. В лексике полковника имелось такое определение, как "резвая кобылка", но было в Кларе - в ее манере держаться, во взгляде - нечто такое, что не позволяло опустить кисть в водосточную канаву, из которой де Крей привык черпать краски для своих повседневных этюдов.

Итак, предстоит выяснить, ошибся ли он на этот раз - впервые в жизни! - или нет. Если не ошибся, у него есть шанс на успех.
There could be nothing dishonourable in rescuing a girl from an engagement she detested. An attempt to think it a service to Willoughby faded midway. De Craye dismissed that chicanery. It would be a service to Willoughby in the end, without question. There was that to soothe his manly honour. Meanwhile he had to face the thought of Willoughby as an antagonist, and the world looking heavy on his honour as a friend. Нет ничего бесчестного в том, чтобы спасти девушку от постылого брака. Де Крей попытался было убедить себя, что он оказал бы услугу и Уилоби, да устыдился такого жульничества с самим собой. В конечном результате Уилоби был бы безусловно в выигрыше. Но этой мыслью можно успокоить щепетильное чувство чести лишь задним числом, после совершившегося факта. Покуда же де Крею придется выступить противником Уилоби и вынести косые взгляды света, который обвинит его в вероломстве.
Such considerations drew him tenderly close to Miss Middleton. It must, however, be confessed that the mental ardour of Colonel De Craye had been a little sobered by his glance at the possibility of both of the couple being of one mind on the subject of their betrothal. Desirable as it was that they should be united in disagreeing, it reduced the romance to platitude, and the third person in the drama to the appearance of a stick. No man likes to play that part. Memoirs of the favourites of Goddesses, if we had them, would confirm it of men's tastes in this respect, though the divinest be the prize. We behold what part they played. Полковник вновь с нежностью обратился к образу мисс Мидлтон. Надо, впрочем, признать, что предположение, будто обе стороны в равной степени тяготятся предстоящим браком, несколько охладило его пыл. Как ни желательно, чтобы стороны в этом сошлись, все же это снижает романтику и отводит третьему лицу этой драмы роль простого статиста. Нет мужчины, которого бы порадовала такая роль. Если бы те смертные, коих богини Олимпа удостоили своей любовью, оставили по себе мемуары, мы имели бы лишний случай убедиться в этой особенности мужского тщеславия. Даже любовь небожительницы не утешала избранников: всем известно, что за роль выпадала на их долю.
De Craye chanced to be crossing the hall from the laboratory to the stables when Clara shut the library-door behind her. He said something whimsical, and did not stop, nor did he look twice at the face he had been longing for.

What he had seen made him fear there would be no ride out with her that day. Their next meeting reassured him; she was dressed in her riding-habit, and wore a countenance resolutely cheerful. He gave himself the word of command to take his tone from her.
Де Крей вышел из лаборатории и, направляясь к конюшням, увидел Клару. Она в это время выходила из библиотеки. Бросив ей на ходу какую-то забавную реплику, он едва позволил своему взгляду скользнуть по тому самому лицу, по которому всего минуту назад так страстно тосковал.

Но и беглого взгляда было довольно, чтобы вселить в полковника беспокойство, как бы не сорвалась задуманная прогулка. Вскоре, однако, Клара вышла, одетая в амазонку, и его опасения рассеялись: черты ее выражали полнейшую безмятежность. Полковник приказал себе держаться того тона, какой изберет она сама.
He was of a nature as quick as Clara's. Experience pushed him farther than she could go in fancy; but experience laid a sobering finger on his practical steps, and bade them hang upon her initiative. She talked little. Young Crossjay cantering ahead was her favourite subject. She was very much changed since the early morning: his liveliness, essayed by him at a hazard, was unsuccessful; grave English pleased her best. The descent from that was naturally to melancholy. Де Крей не уступал Кларе в живости характера. И если житейский опыт и позволял ему в мечтах заходить дальше, чем позволяла себе Клара, то этот же опыт служил для него уздой; он понимал, что инициатива должна исходить от нее. А Клара или молчала, или говорила о Кросджее, галопом мчавшемся впереди. Она очень переменилась по сравнению с тем, какой была утром. Он попробовал было рассмешить ее, но безуспешно. На этот раз степенная английская беседа, казалось, была ей больше по нраву. От серьезности к грусти - один шаг.
he mentioned a regret she had that the Veil was interdicted to women in Protestant countries. De Craye was fortunately silent; he could think of no other veil than the Moslem, and when her meaning struck his witless head, he admitted to himself that devout attendance on a young lady's mind stupefies man's intelligence. Half an hour later, he was as foolish in supposing it a confidence. He was again saved by silence. Клара выразила сожаление, что в протестантских странах женщине заказан путь в монастырь. Де Крей был так занят своими мыслями, что ему вместо монастыря почудилось слово "сераль". У него хватило ума промолчать, а когда он понял свою ошибку, он вынужден был про себя отметить, что чрезмерное увлечение беседой с очаровательной девушкой ведет к притуплению умственных способностей у мужчины.
In Aspenwell village she drew a letter from her bosom and called to Crossjay to post it. The boy sang out, "Miss Lucy Darleton! What a nice name!"

Clara did not show that the name betrayed anything.

She said to De Craye. "It proves he should not be here thinking of nice names."

Her companion replied, "You may be right." He added, to avoid feeling too subservient: "Boys will."

"Not if they have stern masters to teach them their daily lessons, and some of the lessons of existence."
Когда доехали до деревни Аспенуэл, Клара извлекла из-за корсажа письмо и попросила Кросджея опустить его в ящик.

- "Мисс Люси Дарлтон"! - прочитал мальчик нараспев. - Какое прелестное имя!

Клара ничем не выдала своего отношения к этому имени.

- Вот вам лишнее доказательство того, что ему здесь только и дела, что размышлять о прелестных именах! - сказала она.

- Возможно, вы правы, - сказал ее спутник. - Впрочем, все мальчики думают об этом! - прибавил он, дабы не показаться подобострастным.

- Да, если у них нет строгих учителей, которые бы задавали им урок на каждый день и преподавали им, кроме того, некоторые житейские уроки.
"Vernon Whitford is not stern enough?"

"Mr. Whitford has to contend with other influences here."

"With Willoughby?"

"Not with Willoughby."

He understood her. She touched the delicate indication firmly. The man's, heart respected her for it; not many girls could be so thoughtful or dare to be so direct; he saw that she had become deeply serious, and he felt her love of the boy to be maternal, past maiden sentiment.
- Разве мистер Уитфорд недостаточно строг?

- Мистеру Уитфорду приходится сталкиваться с другими влияниями.

- Уилоби?

- Я этого не сказала.

Он понял ее. Она отважно коснулась щекотливой темы. Де Крей проникся к ней глубоким уважением: не всякая девушка отнеслась бы к этому вопросу с такой вдумчивостью и прямотой. По глубокой серьезности, с какой она говорила о мальчике, он понял, что любовь ее к нему - не девичья прихоть, а чувство и в самом деле близкое к материнскому.
By this light of her seriousness, the posting of her letter in a distant village, not entrusting it to the Hall post-box, might have import; not that she would apprehend the violation of her private correspondence, but we like to see our letter of weighty meaning pass into the mouth of the public box. То, что она пожелала отправить письмо из отдаленной деревушки, а не вверила его почтовому ящику Большого дома, представлялось ему исполненным глубокого значения. Опасаться домашней цензуры у нее, разумеется, не могло быть оснований, но все мы предпочитаем лично удостовериться в том, что важное для нас письмо попало на почту.
Consequently this letter was important. It was to suppose a sequency in the conduct of a variable damsel. Coupled with her remark about the Veil, and with other things, not words, breathing from her (which were the breath of her condition), it was not unreasonably to be supposed. She might even be a very consistent person. If one only had the key of her!

She spoke once of an immediate visit to London, supposing that she could induce her father to go. De Craye remembered the occurrence in the Hall at night, and her aspect of distress.
Итак, письмо чем-то для нее важно и указывает на некую последовательность в поведении девицы, весьма, казалось бы, непоследовательной. Об этом можно было заключить и по оброненному ею замечанию о монастыре, и по всему ее настроению, выражавшемуся не только в словах, но и во взглядах, жестах, в различных мелочах, которым трудно подобрать названия. Да, Клара на самом деле, должно быть, особа весьма и весьма последовательная. Если бы найти к ней ключ!

Она опять заговорила о поездке в Лондон, которую намеревалась предпринять, как только ей удастся убедить отца. Де Крей вспомнил вечернюю сцену в вестибюле и выражение отчаяния на ее лице.
They raced along Aspenwell Common to the ford; shallow, to the chagrin of young Crossjay, between whom and themselves they left a fitting space for his rapture in leading his pony to splash up and down, lord of the stream.

Swiftness of motion so strikes the blood on the brain that our thoughts are lightnings, the heart is master of them.

De Craye was heated by his gallop to venture on the angling question: "Am I to hear the names of the bridesmaids?"

The pace had nerved Clara to speak to it sharply: "There is no need."

"Have I no claim?"
Наездники проскочили аспенуэлский выгон и очутились у брода, к живейшему огорчению Кросджея довольно мелкого. Де Крей и Клара пропустили мальчика вперед, чтобы он мог на своем коне без помехи шлепать по ручью и чувствовать себя его безраздельным властителем.

От быстрого движения кровь приливает к мозгу и мысли становятся молниями, послушными велению сердца.

Галоп разгорячил де Крея настолько, что он рискнул закинуть удочку:

- Нельзя ли мне узнать имена подружек, которые прибудут к вашему венчанию?

Ответ Клары был, очевидно, также обусловлен стремительностью галопа.

- В этом нет необходимости, - отрезала она.

- Разве я не имею права?
She was mute.

"Miss Lucy Darleton, for instance; whose name I am almost as much in love with as Crossjay."

"She will not be bridesmaid to me."

"She declines? Add my petition, I beg."

"To all? or to her?"

"Do all the bridesmaids decline?"

"The scene is too ghastly."

"A marriage?"

"Girls have grown sick of it."

"Of weddings? We'll overcome the sickness."

"With some."
Она промолчала.

- Например, мисс Люси Дарлтон; у меня, как и у Кросджея, при одном звуке ее имени забилось сердце.

- Она не будет присутствовать при бракосочетании.

- Неужели отказалась? Присоедините мою просьбу к вашей.

- Просить ее? Или всех?

- А разве отказались все подружки?

- Это слишком мрачное зрелище.

- Венчание?

- Девушкам оно приелось.

- Приелись венчания? Но мы их уломаем.

- Всех не уломать.
"Not with Miss Darleton? You tempt my eloquence."

"You wish it?"

"To win her consent? Certainly."

"The scene?"

"Do I wish that?"
- Неужели мисс Дарлтон не поддастся моему красноречию?

- А вы так жаждете:?

- Добиться ее согласия? Еще бы!

- Нет, этого события.

- Какого события?
"Marriage!" exclaimed Clara, dashing into the ford, fearful of her ungovernable wildness and of what it might have kindled.--You, father! you have driven me to unmaidenliness!--She forgot Willoughby, in her father, who would not quit a comfortable house for her all but prostrate beseeching; would not bend his mind to her explanations, answered her with the horrid iteration of such deaf misunderstanding as may be associated with a tolling bell. - Венчания! - воскликнула Клара и, в ужасе от собственного порыва и возможных его последствий, пришпорив лошадь, врезалась в воду. "Это все ты, - мысленно взывала она к отцу, - ты повинен в том, что я забыла всякий стыд!" В своем гневе на отца, не пожелавшего расстаться с комфортом, несмотря на ее почти коленопреклоненные мольбы, она забыла об Уилоби. Отец не хотел ее выслушать и, словно колокол, оглушенный собственным звоном, отвечал ей нудным, тупым повторением одного и того же.
De Craye allowed her to catch Crossjay by herself They entered a narrow lane, mysterious with possible birds' eggs in the May-green hedges. As there was not room for three abreast, the colonel made up the rear-guard, and was consoled by having Miss Middleton's figure to contemplate; but the readiness of her joining in Crossjay's pastime of the nest-hunt was not so pleasing to a man that she had wound to a pitch of excitement. Her scornful accent on "Marriage" rang through him. Apparently she was beginning to do with him just as she liked, herself entirely unconcerned. Полковник дал Кларе присоединиться к Кросджею и не стал ее нагонять. Они въехали в узкую аллейку, полную таинственных примет, говорящих о наличии птичьих гнезд в майской зелени кустов. Втроем ехать было тесно, и полковник держался в арьергарде, утешаясь возможностью любоваться фигурой мисс Мидлтон. Впрочем, в ее готовности принять участие в охоте за птичьими гнездами было мало утешительного для человека, доведенного ею до крайней степени волнения. В его ушах все еще звучал презрительный тон, каким она произнесла "венчание". Очевидно, она уже вертит им, как хочет, ничуть при этом не связывая себя.
She kept Crossjay beside her till she dismounted, and the colonel was left to the procession of elephantine ideas in his head, whose ponderousness he took for natural weight. We do not with impunity abandon the initiative. Men who have yielded it are like cavalry put on the defensive; a very small force with an ictus will scatter them.

Anxiety to recover lost ground reduced the dimensions of his ideas to a practical standard.
Она не отпускала от себя Кросджея, пока не спешилась, и полковник был предоставлен собственным мыслям, неуклюжим и тяжелым, точно стадо слонов. Нет, безнаказанно выпускать инициативу из своих рук нельзя - тотчас попадешь в положение кавалерийского эскадрона, вынужденного перейти из наступления в оборону: самый незначительный отряд может его смять с одного удара.

Необходимость отвоевать потерянные позиции вернула его к действительности.

Клара то удивляла де Крея, подтверждая догадку, мелькнувшую у него в первые же минуты знакомства, относительно ее чувств к Уилоби; то ему казалось, что она - завзятая кокетка, которая может преподать не один урок замужней даме или вдове.
Two ideas were opposed like duellists bent on the slaughter of one another. Either she amazed him by confirming the suspicions he had gathered of her sentiments for Willoughby in the moments of his introduction to her; or she amazed him as a model for coquettes--the married and the widow might apply to her for lessons.

These combatants exchanged shots, but remained standing; the encounter was undecided. Whatever the result, no person so seductive as Clara Middleton had he ever met. Her cry of loathing, "Marriage!" coming from a girl, rang faintly clear of an ancient virginal aspiration of the sex to escape from their coil, and bespoke a pure, cold, savage pride that transplanted his thirst for her to higher fields.
В голове полковника эти две мысли противостояли друг другу, как на поединке: противники обменялись выстрелами, но остались каждый на ногах. Исход дуэли был неясен. Зато одно было несомненно, - это что Клара Мидлтон - самое очаровательное существо, какое де Крею когда-либо приходилось встретить. Отвращение, с каким она выкрикнула "венчание!", напоминало древний клич амазонок; в нем слышался призыв к избавлению от цепей, холодная, свирепая гордость. И жажда победы над такой девушкой, не теряя своей остроты, обрела для де Крея новое, более благородное качество; она как бы перешла в иную, высшую сферу.

CHAPTER XXIII. TREATS OF THE UNION OF TEMPER AND POLICY/Глава двадцать третья Уязвленное самолюбие и стратегия

Sir Willoughby meanwhile was on a line of conduct suiting his appreciation of his duty to himself. He had deluded himself with the simple notion that good fruit would come of the union of temper and policy. Сэр Уилоби между тем по-прежнему придерживался линии поведения, продиктованной ему чувством долга по отношению к своей особе. Он исходил из распространенного и несколько наивного предположения, будто от союза стратегии с уязвленным самолюбием можно ожидать полезных плодов.


Это одно из самых древних и самых естественных заблуждений, свойственных человеку, - ведь обе стороны и впрямь жаждут такого союза.
No delusion is older, none apparently so promising, both parties being eager for the alliance. Yet, the theorist upon human nature will say, they are obviously of adverse disposition. And this is true, inasmuch as neither of them win submit to the yoke of an established union; as soon as they have done their mischief, they set to work tugging for a divorce. But they have attractions, the one for the other, which precipitate them to embrace whenever they meet in a breast; each is earnest with the owner of it to get him to officiate forthwith as wedding-priest. And here is the reason: temper, to warrant its appearance, desires to be thought as deliberative as policy, and policy, the sooner to prove its shrewdness, is impatient for the quick blood of temper. Однако люди, посвятившие себя изучению человеческой природы, настаивают на полном несоответствии характерову партнеров. И они правы, поскольку и та и другая сторона отказывается подчиниться ярму, которое накладывает всякий узаконенный союз. Едва свершив темное дело, ради которого они сошлись, партнеры начинают тянуть в разные стороны, изо всех сил добиваясь развода. При всем том взаимное влечение, которое они испытывают, так сильно, что всякий раз, как им доводится повстречаться в чьей-нибудь душе, они устремляются в объятия друг к другу и выражают страстное желание тут же идти под венец. Объясняется это вот чем: уязвленному самолюбию хотелось бы выступать с трезвой обдуманностью стратега, тогда как стратегия, со своей стороны, рада воспользоваться пылкой нетерпеливостью уязвленного самолюбия.
It will be well for men to resolve at the first approaches of the amorous but fickle pair upon interdicting even an accidental temporary junction: for the astonishing sweetness of the couple when no more than the ghosts of them have come together in a projecting mind is an intoxication beyond fermented grapejuice or a witch's brewage; and under the guise of active wits they will lead us to the parental meditation of antics compared with which a Pagan Saturnalia were less impious in the sight of sanity. This is full-mouthed language; but on our studious way through any human career we are subject to fits of moral elevation; the theme inspires it, and the sage residing in every civilized bosom approves it. При первых же признаках сближения, каким бы случайным и временным оно ни казалось, эту влюбленную, но непостоянную парочку рекомендуется разлучать самым решительным образом. Ибо союз этот заманчив лишь в мечтах; как только мечта осуществляется и союз становится реальностью, он начинает туманить голову не хуже перебродившего виноградного сока или какого-нибудь ведьмовского отвара. Под видом домыслов изворотливого ума новобрачные выкинут такое, по сравнению с чем языческие сатурналии покажутся вам тихими и разумными забавами. Нас могут упрекнуть в преувеличении - но как избегнуть пафоса моралиста, если берешься проследить чей-нибудь жизненный путь? Такова уж избранная нами тема; и всякий мало-мальски развитой человек, поразмыслив, найдет наш пафос оправданным.
Decide at the outset, that temper is fatal to policy: hold them with both hands in division. One might add, be doubtful of your policy and repress your temper: it would be to suppose you wise. You can, however, by incorporating two or three captains of the great army of truisms bequeathed to us by ancient wisdom, fix in your service those veteran old standfasts to check you. They will not be serviceless in their admonitions to your understanding, and they will so contrive to reconcile with it the natural caperings of the wayward young sprig Conduct, that the latter, who commonly learns to walk upright and straight from nothing softer than raps of a bludgeon on his crown, shall foot soberly, appearing at least wary of dangerous corners. Главное - с самого начала понять, что самолюбие лютый враг стратегии, и постараться, чтобы эти двое не соприкасались. Я рекомендовал бы всем и всегда, во-первых - подвергать сомнению разумность избранной стратегии, во-вторых - подавлять свое самолюбие. Иными словами - вести себя, как подобает человеку с головой на плечах. Обуздать себя, впрочем, под силу каждому, следует лишь призвать на помощь две-три избитые истины из великой армии трюизмов, завещанных нам мудростью веков, и поставить этих ветеранов во главе своих войск. Они свое дело знают: апеллируя к Разуму, они заставят к нему прислушаться и своевольного юнца, именуемого Поведением. Как правило, сей отрок научается ходить по-человечески лишь под ударами дубинки по черепу. Но, приставив к нему в дядьки наших командиров, мы можем хотя бы указать на опасности, подстерегающие его из-за угла.
Now Willoughby had not to be taught that temper is fatal to policy; he was beginning to see in addition that the temper he encouraged was particularly obnoxious to the policy he adopted; and although his purpose in mounting horse after yesterday frowning on his bride was definite, and might be deemed sagacious, he bemoaned already the fatality pushing him ever farther from her in chase of a satisfaction impossible to grasp.

But the bare fact that her behaviour demanded a line of policy crossed the grain of his temper: it was very offensive.
Уилоби, собственно, знал, что уязвленное самолюбие плохой советчик стратегу. Более того, он понимал, что ярость, которую он в себе разжигает, в корне противоречит избранной им стратегии. И хотя его утренний отъезд, предпринятый после того, как накануне он изъявил Кларе свое неудовольствие, можно было истолковать как хитроумный стратегический маневр, Уилоби уже сетовал на рок, заставлявший его в погоне за недостижимым все больше и больше отдаляться от Клары.

Уже одно то, что она вынуждала его прибегать к стратегии, вызывало в нем ярость. Он был глубоко оскорблен.
Considering that she wounded him severely, her reversal of their proper parts, by taking the part belonging to him, and requiring his watchfulness, and the careful dealings he was accustomed to expect from others, and had a right to exact of her, was injuriously unjust. The feelings of a man hereditarily sensitive to property accused her of a trespassing imprudence, and knowing himself, by testimony of his household, his tenants, and the neighbourhood, and the world as well, amiable when he received his dues, he contemplated her with an air of stiff-backed ill-treatment, not devoid of a certain sanctification of martyrdom. Мало того что она причинила ему страдание, она к тому же узурпировала роль, которая должна была по справедливости принадлежать ему: ведь это он был вправе требовать от всех - и от нее в первую очередь - особенной чуткости по отношению к себе.

Вверенное ему прадедами обостренное чувство собственника восставало против Клары, обвиняя ее в непозволительной дерзости. И, зная себя, - по свидетельству домочадцев, фермеров и соседей, - как человека покладистого (когда ему воздают должное), сэр Уилоби почитал себя обиженным и даже некоторым образом окруженным ореолом мученичества.
His bitterest enemy would hardly declare that it was he who was in the wrong.

Clara herself had never been audacious enough to say that. Distaste of his person was inconceivable to the favourite of society. The capricious creature probably wanted a whipping to bring her to the understanding of the principle called mastery, which is in man.
Злейший враг и тот вряд ли назвал бы его виновной стороной.

Даже у Клары не хватало дерзости это утверждать. Но представить себе, чтобы он, всеобщий баловень и любимец, мог просто-напросто ей не нравиться, тоже было невозможно. Капризницу следовало отхлестать, чтобы внушить ей основную истину, а именно: что глава всему - мужчина.
But was he administering it? If he retained a hold on her, he could undoubtedly apply the scourge at leisure; any kind of scourge; he could shun her, look on her frigidly, unbend to her to find a warmer place for sarcasm, pityingly smile, ridicule, pay court elsewhere. He could do these things if he retained a hold on her; and he could do them well because of the faith he had in his renowned amiability; for in doing them, he could feel that he was other than he seemed, and his own cordial nature was there to comfort him while he bestowed punishment. Cordial indeed, the chills he endured were flung from the world. Да, но удастся ли преподать ей этот урок? Если она все еще ему принадлежит - безусловно; можно не спеша избрать тот или иной род наказания: игнорировать ее, заморозить холодностью, а затем слегка согреть, чтобы тут же сразить сарказмом; дарить ее улыбками сожаления, насмешкой, оказывать подчеркнутое внимание другой. Все это годится, если она еще ему принадлежит. И он тем успешнее справился бы со своей задачей, что знает себя как человека по сути кроткого. Подвергая ее всем этим казням, он бы не забывал, что на самом деле он не тот, каким представляется, и мысль об истинном своем добросердечии служила бы ему утешением в его вынужденпой жестокости. О, у него-то доброе сердце, это он страдает от холодности других!
His heart was in that fiction: half the hearts now beating have a mild form of it to keep them merry: and the chastisement he desired to inflict was really no more than righteous vengeance for an offended goodness of heart. Clara figuratively, absolutely perhaps, on her knees, he would raise her and forgive her. He yearned for the situation. To let her understand how little she had known him! It would be worth the pain she had dealt, to pour forth the stream of re-established confidences, to paint himself to her as he was; as he was in the spirit, not as he was to the world: though the world had reason to do him honour. Сэр Уилоби всецело поверил этому вымыслу, вымыслу, коим, кстати сказать, тешится едва ли не половина человечества. Казнь, которой он намеревался подвергнуть невесту, была всего лишь справедливым возмездием за боль, причиненную сердцу, исполненному добра. Только бы поставить Клару на колени - в переносном смысле (а впрочем, не худо бы и в прямом!), - и тогда он сам поднимет ее и простит.

Вот чего он жаждал, вот чего добивался: Пусть она убедится, как мало она его еще знает! Сладость возобновленных излияний искупила бы всю боль, которую ему пришлось претерпеть по ее вине. Он нарисовал бы для нее одной свой портрет, нарисовал себя таким, каков он есть на деле, а не таким, каким представляется свету. Впрочем, уважение, которым он пользуется в свете, тоже что-нибудь да значит.
First, however, she would have to be humbled.

Something whispered that his hold on her was lost.

In such a case, every blow he struck would set her flying farther, till the breach between them would be past bridging.
Но прежде надо ее усмирить.

Внутренний голос нашептывал ему, что он утратил над ней власть.

Если это и в самом деле так, то с каждым ударом, какой он ей нанесет, она будет все больше от него удаляться, и в конце концов между ними разверзнется пропасть, через которую уже не перекинуть мост.
Determination not to let her go was the best finish to this perpetually revolving round which went like the same old wheel-planks of a water mill in his head at a review of the injury he sustained. He had come to it before, and he came to it again. There was his vengeance. It melted him, she was so sweet! She shone for him like the sunny breeze on water. Thinking of her caused a catch of his breath.

The dreadful young woman had a keener edge for the senses of men than sovereign beauty.

It would be madness to let her go.
Всякий раз, как он вспоминал свою обиду, мысли его, подобно лопастям старого мельничного колеса, шли по одному и тому же кругу, вновь возвращаясь к решению ни под каким видом не отпускать Клару. С этой мысли он начал, к этой мысли пришел. Вот в чем будет заключаться его месть! Как она, однако, хороша! Она была как сияющий летний день, когда легкий ветерок едва рябит водную гладь. У него дух захватывало, когда он о ней думал.

Эта отчаянная девица вызывала чувство более острое, чем какая-нибудь венценосная красавица.

Отпустить ее было бы безумием.
She affected him like an outlook on the great Patterne estate after an absence, when his welcoming flag wept for pride above Patterne Hall!

It would be treason to let her go.

It would be cruelty to her.

He was bound to reflect that she was of tender age, and the foolishness of the wretch was excusable to extreme youth.
Она действовала на Уилоби, как вид паттерновских владений после долгих странствий, когда флаг, поднятый в его честь над Большим домом, казалось, плакал от гордости.

Отпустить ее было бы предательством.

Жестокостью по отношению к ней самой.

Он не должен забывать о нежном возрасте своей мучительницы, о том, что безрассудство ее объясняется крайней молодостью.
We toss away a flower that we are tired of smelling and do not wish to carry. But the rose--young woman--is not cast off with impunity. Когда нам надоест вдыхать аромат цветка и не хочется больше держать его в руке, мы его бросаем. Но молодая женщина - не просто цветок, это драгоценная роза, и ее нельзя безнаказанно от себя отбросить.
A fiend in shape of man is always behind us to appropriate her. He that touches that rejected thing is larcenous. Willoughby had been sensible of it in the person of Laetitia: and by all the more that Clara's charms exceeded the faded creature's, he felt it now. Ибо за нами по пятам неизбежно следует чудовище, именуемое мужчиной. Всякий, кто притронется к этой покинутой и, казалось бы, ненужной нам вещи, воспринимается нами как похититель. Так было с Летицией, и теперь он испытывал такое же чувство, но только гораздо более сильное, ибо Кларино очарование было во много раз сильнее бледных чар его подруги детства.
Ten thousand Furies thickened about him at a thought of her lying by the road-side without his having crushed all bloom and odour out of her which might tempt even the curiosity of the fiend, man.
On the other hand, supposing her to be there untouched, universally declined by the sniffling, sagacious dog-fiend, a miserable spinster for years, he could conceive notions of his remorse. Стоило ему себе представить Клару выброшенной, словно сорванный цветок, на обочину и склонившееся с любопытством над этим растоптанным, но еще не утратившим своего аромата и прелести цветком чудовище в мужском обличье, - стоило ему представить такую картину, как на него налетала стая фурий и начинала нещадно его терзать.
A soft remorse may be adopted as an agreeable sensation within view of the wasted penitent whom we have struck a trifle too hard. Seeing her penitent, he certainly would be willing to surround her with little offices of compromising kindness. It would depend on her age. Supposing her still youngish, there might be captivating passages between them, as thus, in a style not unfamiliar:

"And was it my fault, my poor girl? Am I to blame, that you have passed a lonely, unloved youth?"
Зато как сладко было мечтать, что, отвергнутая всеми, она так и останется там, на обочине, что до конца века пребудет старой девой! Вот когда он может предаться роскоши запоздалых сожалений! При виде иссохшей от раскаяния девушки, которую он подверг, быть может, чересчур строгому наказанию, он ощутит легкие уколы совести, но эти уколы будут, вероятно, таить в себе неизъяснимую сладость. О, разумеется, при виде ее непритворного раскаяния он будет рад подбодрить ее кое-какими знаками внимания - не слишком серьезными и ни к чему не обязывающими. Многое будет зависеть от возраста, в котором безумная придет к раскаянию. Предположим, что она еще не вовсе утратила свою молодость. Тогда между ними возможны прелестные сценки, вроде следующей:

- Бедная моя, кто же виноват в том, что ваша молодость прошла в одиночестве, без любви? Неужели я?
"No, Willoughby! The irreparable error was mine, the blame is mine, mine only. I live to repent it. I do not seek, for I have not deserved, your pardon. Had I it, I should need my own self-esteem to presume to clasp it to a bosom ever unworthy of you."

"I may have been impatient, Clara: we are human!"

"Never be it mine to accuse one on whom I laid so heavy a weight of forbearance!"

"Still, my old love!--for I am merely quoting history in naming you so--I cannot have been perfectly blameless."

"To me you were, and are."

"Clara!"

"Willoughby!"
- Нет, нет, Уилоби! Я одна виновата во всем. Это я совершила непоправимую ошибку. И я оплакиваю ее всю жизнь. Я не прошу вашего прощения. Я его не заслуживаю. Даже если бы вы даровали мне прощение, я не дерзнула бы прижать его к сердцу, вовек недостойному вас.

- Быть может, Клара, я не проявил достаточного терпения. Все мы люди.

- Никогда, никогда не позволю себе обвинить того, кто был столь безмерно ко мне снисходителен!

- И все же, моя некогда любимая, - ибо называть вас своей любимой я могу лишь в прошедшем времени, - все же, должно быть, я и сам был не без греха.

- Вы в моих глазах - совершенство.

- Клара!

- Уилоби!
"Must I recognize the bitter truth that we two, once nearly one! so nearly one! are eternally separated?"

"I have envisaged it. My friend--I may call you friend; you have ever been my friend, my best friend! oh, that eyes had been mine to know the friend I had!--Willoughby, in the darkness of night, and during days that were as night to my soul, I have seen the inexorable finger pointing my solitary way through the wilderness from a Paradise forfeited by my most wilful, my wanton, sin. We have met. It is more than I have merited. We part. In mercy let it be for ever. Oh, terrible word! Coined by the passions of our youth, it comes to us for our sole riches when we are bankrupt of earthly treasures, and is the passport given by Abnegation unto Woe that prays to quit this probationary sphere. Willoughby, we part. It is better so."
- Итак, я должен примириться с горькой мыслью, что мы, двое, - а ведь мы чуть не составили с вами одно! - разлучены навеки!

- Да, мой друг, я с этой мыслью смирилась давно. Я могу называть вас другом, не правда ли? Вы всегда были мне другом, лучшим моим другом! Ах, зачем я была так слепа! В темные ночные часы и на протяжении многих дней, которые для моей души были темнее ночи, я видела перед собой указующий перст и следовала своим одиноким путем по пустыне - путем, ведущим прочь из рая, того самого рая, из которого я сама себя изгнала, допустив столь непростительное легкомыслие. И вот мы вновь повстречались! Я не достойна и этого счастья. Теперь мы расстаемся. И на этот раз - я взываю к вашему милосердию! - пусть это будет навсегда. Навсегда! О, роковое слово! Порожденное заблуждениями молодости, оно одно только нам и остается, когда мы приходим к полному банкротству, к отказу от себя и мечтаем лишь о том, как бы скорее покинуть эту обитель печали. Итак, прощайте, Уилоби. Нам лучше расстаться.
"Clara! one--one only--one last--one holy kiss!"

"If these poor lips, that once were sweet to you . . ."

The kiss, to continue the language of the imaginative composition of his time, favourite readings in which had inspired Sir Willoughby with a colloquy so pathetic, was imprinted.
- Клара! Один: всего лишь один: последний: святой поцелуй!

- Если эти бедные уста, некогда вам милые:

И поцелуй, - говоря все тем же высоким стилем современных романов, избранные места из которых и вдохновили сэра Уилоби на сей полет фантазии, - поцелуй был запечатлен.
Ay, she had the kiss, and no mean one. It was intended to swallow every vestige of dwindling attractiveness out of her, and there was a bit of scandal springing of it in the background that satisfactorily settled her business, and left her 'enshrined in memory, a divine recollection to him,' as his popular romances would say, and have said for years. О, это был настоящий, полнокровный поцелуй! Поцелуй, который должен был выпить всю ее угасающую прелесть до конца и оставить ее раздавленной, а ее образ - "божественным воспоминанием, погребенным в памяти навеки", как сказали бы авторы излюбленных романов сэра Уилоби и как они, собственно, говорили уже не раз.
Unhappily, the fancied salute of her lips encircled him with the breathing Clara. She rushed up from vacancy like a wind summoned to wreck a stately vessel. Но воображаемое прикосновение Клариных уст, как на беду, обдало его живым Клариным дыханием. Оно обрушилось на него ветром, словно нарочно вызванным из небытия, чтобы сокрушить величественный корабль воображения.
His reverie had thrown him into severe commotion. The slave of a passion thinks in a ring, as hares run: he will cease where he began. Her sweetness had set him off, and he whirled back to her sweetness: and that being incalculable and he insatiable, you have the picture of his torments when you consider that her behaviour made her as a cloud to him. Грезы, которым он предался, подняли целую бурю в его душе. Когда человек попадает в плен страсти, мысли его начинают кружить, подобно спугнутому зайцу, и неизменно возвращаются в исходное положение. Кларино очарование породило его грезы, а грезы вновь повергли его в плен этого очарования. Оно было безгранично, а он - ненасытен; прибавьте, что Кларино поведение тучей застлало его небосклон, и вы получите законченную картину его мучительного состояния.
Riding slack, horse and man, in the likeness of those two ajog homeward from the miry hunt, the horse pricked his cars, and Willoughby looked down from his road along the bills on the race headed by young Crossjay with a short start over Aspenwell Common to the ford. There was no mistaking who they were, though they were well-nigh a mile distant below. Конь со своим седоком трусил неспешной рысцой, словно возвращаясь с охоты. Вдруг Ахмет насторожил уши, и Уилоби, скользнув взглядом вдоль холмов, спускающихся к аспенуэлскому выгону, узрел уже описанные нами конные состязания: впереди, приближаясь к переправе, скакал юный Кросджей. Несмотря на то что между сэром Уилоби и всадниками было не меньше мили, он тотчас их узнал.
He noticed that they did not overtake the boy. They drew rein at the ford, talking not simply face to face, but face in face. Willoughby's novel feeling of he knew not what drew them up to him, enabling him to fancy them bathing in one another's eyes. Then she sprang through the ford, De Craye following, but not close after--and why not close? She had flicked him with one of her peremptorily saucy speeches when she was bold with the gallop. They were not unknown to Willoughby. They signified intimacy. Он отметил, что двое отставших как будто и не стремились нагнать мальчика: подъехав к переправе, они натянули поводья, придержали лошадей и продолжали разговаривать - их головы почти соприкасались! Новое чувство, еще не изведанное Уилоби, сделало то, что он этих всадников видел, словно они находились не на отдаленной равнине, а совсем рядом, в нескольких шагах от него. Он явственно представлял себе, как они смотрят друг на друга - глаза в глаза. Но вот она вдруг пришпорила лошадь и поскакала через ручей. Гораций последовал за Кларой. Почему они больше не едут рядом? Что заставило де Крея держаться на расстоянии? Разгоряченная ездой, Клара, верно, отбрила его каким-нибудь острым и дерзким словцом, - о, Уилоби знал эту ее манеру! Так она могла говорить только с человеком, с которым была в коротких отношениях.
Last night he had proposed to De Craye to take Miss Middleton for a ride the next afternoon. It never came to his mind then that he and his friend had formerly been rivals. He wished Clara to be amused. Policy dictated that every thread should be used to attach her to her residence at the Hall until he could command his temper to talk to her calmly and overwhelm her, as any man in earnest, with command of temper and a point of vantage, may be sure to whelm a young woman. Policy, adulterated by temper, yet policy it was that had sent him on his errand in the early morning to beat about for a house and garden suitable to Dr. Middleton within a circuit of five, six, or seven miles of Patterne Hall. Он сам накануне предложил де Крею совершить с Кларой прогулку верхом, совершенно позабыв в ту минуту, что им с Горацием не раз доводилось выступать в роли соперников. Ему просто хотелось, чтобы Клара не скучала. Будучи ловким стратегом, он решил пустить в ход все средства, чтобы привязать Клару к Паттерн-холлу, а тем временем надеялся привести свой дух в равновесие и сломить сопротивление девушки - задача, казалось бы, несложная, посильная всякому мужчине, обладающему энергией и выдержкой и к тому же занимающему выгодную позицию. Ведь это стратегия - пусть не без примеси самолюбия, но все же стратегия - побудила его сесть спозаранку в седло и отправиться на поиски какого-нибудь дома с усадьбой в радиусе пяти - семи миль от Паттерн-холла, который мог бы служить жилищем для доктора Мидлтона.
If the Rev. Doctor liked the house and took it (and Willoughby had seen the place to suit him), the neighbourhood would be a chain upon Clara: and if the house did not please a gentleman rather hard to please (except in a venerable wine), an excuse would have been started for his visiting other houses, and he had that response to his importunate daughter, that he believed an excellent house was on view. Dr. Middleton had been prepared by numerous hints to meet Clara's black misreading of a lovers' quarrel, so that everything looked full of promise as far as Willoughby's exercise of policy went. Если достопочтенному доктору понравится дом и он согласится его занять (а Уилоби видел дом, который, по его расчетам, должен был ему подойти), это будет еще одним звеном в цепи, удерживающей Клару; если же дом не удовлетворит взыскательного джентльмена (а ему угодить трудно - разве что выдержанным вином), у Уилоби будет предлог просить доктора погостить в Паттерн-холле, покуда не подвернется нечто более подходящее. А его неугомоиной дочери можно будет сказать, что у него есть кое-что на примете. Самого доктора сэр Уилоби уже подготовил, как бы невзначай проговорившись, что Клара склонна слишком близко к сердцу принимать обыкновенную ссору влюбленных. Словом, маневр Уилоби обещал окончиться удачей.
But the strange pang traversing him now convicted him of a large adulteration of profitless temper with it. The loyalty of De Craye to a friend, where a woman walked in the drama, was notorious. It was there, and a most flexible thing it was: and it soon resembled reason manipulated by the sophists. Not to have reckoned on his peculiar loyalty was proof of the blindness cast on us by temper. Однако странная боль, внезапно пронзившая все его существо, говорила о том, что примесь любовной досады в его стратегических планах была большей, чем могло показаться. Понятие о лояльности по отношению к приятелю там, где дело касалось женщины, было у де Крея весьма растяжимо, и расправлялся он с этим понятием точно так же, как расправлялись с логикой античные софисты. То, что Уилоби не взял в расчет особый характер лояльности своего друга, лишний раз свидетельствует об ослепляющем действии уязвленного самолюбия.
And De Craye had an Irish tongue; and he had it under control, so that he could talk good sense and airy nonsense at discretion. The strongest overboiling of English Puritan contempt of a gabbler, would not stop women from liking it. Evidently Clara did like it, and Willoughby thundered on her sex. Unto such brainless things as these do we, under the irony of circumstances, confide our honour! К тому же у де Крея, как у настоящего ирландца, язык, что называется, без костей. Послушный воле своего хозяина, он то мелет вздор, то произносит слова, полные здравого смысла. И как бы апглийское пуританство ни клеймило болтуна, женщины всегда будут упиваться его болтовней. Видно, и Кларе она пришлась по сердцу. Уилоби принялся метать громы и молнии по адресу слабого пола. И - такова ирония судьбы - этим-то безмозглым существам мы вынуждены вверять нашу честь!
For he was no gabbler. He remembered having rattled in earlier days; he had rattled with an object to gain, desiring to be taken for an easy, careless, vivacious, charming fellow, as any young gentleman may be who gaily wears the golden dish of Fifty thousand pounds per annum, nailed to the back of his very saintly young pate. The growth of the critical spirit in him, however, had informed him that slang had been a principal component of his rattling; and as he justly supposed it a betraying art for his race and for him, he passed through the prim and the yawning phases of affected indifference, to the pine Puritanism of a leaden contempt of gabblers. Уилоби не был болтуном. В юные годы он, впрочем, мог трещать без умолку - не хуже всякого другого. Но он трещал с определенной целью, чтобы сойти за беспечного, веселого, славного малого, каким оно и подобает быть молодому джентльмену, осененному золотым нимбом в пятьдесят тысяч фунтов годового дохода. Со временем, однако, когда в нем развился критический дух, он понял, что основой его трескотни был мальчишеский жаргон, и справедливо решил, что подобное искусство ниже его личного и родового достоинства. Наступила пора сдержанности и нарочито пренебрежительных зевков, на смену которой пришло его теперешнее свинцово-пуританское презрение к болтунам.
They snare women, you see--girls! How despicable the host of girls!--at least, that girl below there!

Married women understood him: widows did. He placed an exceedingly handsome and flattering young widow of his acquaintance, Lady Mary Lewison, beside Clara for a comparison, involuntarily; and at once, in a flash, in despite of him (he would rather it had been otherwise), and in despite of Lady Mary's high birth and connections as well, the silver lustre of the maid sicklied the poor widow.
Они расставляют свои ловушки женщинам и даже не щадят девиц! О, недостойная порода! Или, во всяком случае, о, недостойная девица - та, что там, внизу, скачет через ручей!

Замужние дамы, те его понимали. Или, например, вдовы. Он невольно представил себе рядом с Кларой леди Мери Люисон, чрезвычайно красивую и обольстительную молодую вдову, но в ту же минуту, словно нарочно (ведь он рассчитывал на противоположный эффект), несмотря на благородное происхождение и связи леди Мери, серебристый блеск юной девушки затмил бедную вдову.
The effect of the luckless comparison was to produce an image of surpassingness in the features of Clara that gave him the final, or mace-blow. Jealousy invaded him. Это неудачное сравнение, заставив Кларины черты выступить во всей их несравненной прелести, нанесло ему последний сокрушительный удар: ревность завладела всем его существом.
He had hitherto been free of it, regarding jealousy as a foreign devil, the accursed familiar of the vulgar. Luckless fellows might be victims of the disease; he was not; and neither Captain Oxford, nor Vernon, nor De Craye, nor any of his compeers, had given him one shrewd pinch: the woman had, not the man; and she in quite a different fashion from his present wallowing anguish: she had never pulled him to earth's level, where jealousy gnaws the grasses. He had boasted himself above the humiliating visitation. До сих пор он не знал ревности и считал, что этот вульгарный недуг никогда не посмеет к нему подступиться; ревность, по его мнению, была болезнью, которой подвержены незадачливые, пошлые людишки - кто угодно, словом, только не он. Ни капитану Оксфорду, ни Вернону, ни де Крею, никому из них не удалось сколько-нибудь ощутимо задеть его самолюбие. Женщинам еще подчас удавалось, мужчинам - никогда. Да и ни одна женщина до сих пор не приводила его в состояние этой постыдной агонии, когда человек готов от ревности биться головой об стену. Он считал себя выше этой унизительной напасти.
If that had been the case, we should not have needed to trouble ourselves much about him. A run or two with the pack of imps would have satisfied us. But he desired Clara Middleton manfully enough at an intimation of rivalry to be jealous; in a minute the foreign devil had him, he was flame: flaming verdigris, one might almost dare to say, for an exact illustration; such was actually the colour; but accept it as unsaid. Если бы так оно и было, мы не стали бы особенно им заниматься: две-три притравки со стаей бесенят полностью бы нас удовлетворили. Но сэр Уилоби, что бы он о себе ни думал, был самый обыкновенный мужчина, он был влюблен в Клару Мидлтон и, как все мужчины, при первом же намеке на соперника испытал приступ самой обыкновенной ревности.

Вульгарная ревность овладела им, и он мигом вспыхнул, вспыхнул зеленым пламенем, цвета ярь-медянки, как хотелось бы сказать для точности, ибо именно таков был цвет этого пламени.
Remember the poets upon jealousy. It is to be haunted in the heaven of two by a Third; preceded or succeeded, therefore surrounded, embraced, bugged by this infernal Third: it is Love's bed of burning marl; to see and taste the withering Third in the bosom of sweetness; to be dragged through the past and find the fair Eden of it sulphurous; to be dragged to the gates of the future and glory to behold them blood: to adore the bitter creature trebly and with treble power to clutch her by the windpipe: it is to be cheated, derided, shamed, and abject and supplicating, and consciously demoniacal in treacherousness, and victoriously self-justified in revenge.

And still there is no change in what men feel, though in what they do the modern may be judicious.
Вспомним, чт? говорят поэты о ревности. Испытывать ее - это в раю, предназначенном для двоих, постоянно ощущать присутствие третьего, ощущать, что этот проклятый третий, - будь то предшественник ваш или преемник, - все время с вами, не отступает от вас ни на шаг, сжимает вас в своих предательских объятиях; испытывать ревность - это значит лежать на ложе негашеной извести; в сладости поцелуя чувствовать привкус золы; взирая на пройденный путь, убеждаться, что ваш недавний рай отдает серным запахом преисподней; заглядывая в ворота будущего, видеть впереди вместо блаженства кровавые муки. Испытывать ревность - это значит втрое больше прежнего обожать ту, что сделалась вам ненавистной, и с утроенной яростью мечтать схватить ее за горло; это значит - быть обманутым, осмеянным, опозоренным, просить и пресмыкаться и, добиваясь сладкой мести, не останавливаться перед коварством, достойным самого сатаны. В человеческих чувствованиях пока еще не заметно никаких перемен, разве что поступки современных людей стали несколько сообразнее с требованиями разума.
You know the many paintings of man transformed to rageing beast by the curse: and this, the fieriest trial of our egoism, worked in the Egoist to produce division of himself from himself, a concentration of his thoughts upon another object, still himself, but in another breast, which had to be looked at and into for the discovery of him. By the gaping jaw-chasm of his greed we may gather comprehension of his insatiate force of jealousy. Кто из нас не видел картин, где изображен человек, который неким проклятьем превращен в дикого зверя? Такому же раздвоению был подвергнут наш Эгоист: одна часть его сохраняла человеческий облик и с пристальным изумлением вглядывалась в другую. Эта, другая часть, тоже была сэром Уилоби, но она лязгала зубами, широко разевала пасть, и, глядя на Уилоби-зверя, Уилоби-человек мог судить о ненасытной силе своей ревности.
Let her go? Not though he were to become a mark of public scorn in strangling her with the yoke! His concentration was marvellous. Unused to the exercise of imaginative powers, he nevertheless conjured her before him visually till his eyeballs ached. He saw none but Clara, hated none, loved none, save the intolerable woman. What logic was in him deduced her to be individual and most distinctive from the circumstance that only she had ever wrought these pangs. She had made him ready for them, as we know. An idea of De Craye being no stranger to her when he arrived at the Hall, dashed him at De Craye for a second: it might be or might not be that they had a secret;--Clara was the spell. So prodigiously did he love and hate, that he had no permanent sense except for her. The soul of him writhed under her eyes at one moment, and the next it closed on her without mercy. She was his possession escaping; his own gliding away to the Third. Предавшись непривычной для него работе воображения, Уилоби вызвал перед собой образ Клары - яркий до рези в глазах. Он видел, ненавидел, обожал только ее одну, невозможную Клару Мидлтон. Не вовсе лишенный способности логически мыслить, он понимал, что Клара, как таковая, - одно, а Клара, как женщина, впервые вызвавшая в нем муки ревности, - другое и что в этом последнем обстоятельстве личность ее ни при чем. Почва для этих терзаний, впрочем, как мы знаем, была подготовлена ею самой. Мелькнувшее было подозрение о тайном сговоре, якобы существовавшем между Кларой и де Креем уже в день его прибытия, на какой-то короткий миг направило внимание Уилоби на де Крея - но только на миг: Клара вовлекла его в свой магический круг, и он мог думать лишь о ней одной. Любовь и ненависть к ней достигли такого накала, что исключали мысль о чем-либо другом. Он то пресмыкался перед ней в пыли, то с безоглядной свирепостью разрывал ее на части. Он чувствовал, как добыча ускользает из его рук, как его собственность уплывает к Другому.
There would be pangs for him too, that Third! Standing at the altar to see her fast-bound, soul and body, to another, would be good roasting fire.

It would be good roasting fire for her too, should she be averse. To conceive her aversion was to burn her and devour her. She would then be his!--what say you? Burned and devoured! Rivals would vanish then. Her reluctance to espouse the man she was plighted to would cease to be uttered, cease to be felt.
Впрочем, этот Другой тоже выпьет свою чашу до дна! Стоять подле алтаря и видеть, как нерасторжимая цепь приковывает его возлюбленную душой и телом к сопернику, - вот пытка, вот огонь, на котором предстоит изжариться Другому!

Да и для нее самой, коли ей так уж противен этот брак, алтарь превратится в раскаленные уголья. Да, да, на уголья ее, раз она испытывает к нему отвращение! Изжарить и проглотить! Вот когда она будет принадлежать ему по-настоящему, - испепеленная, проглоченная им! И - конец всем соперникам! От ее нежелания соединиться с тем, кому она дала слово, не останется и следа: она об этом не посмеет и заикнуться, даже подумать не посмеет.
At last he believed in her reluctance. All that had been wanted to bring him to the belief was the scene on the common; such a mere spark, or an imagined spark! But the presence of the Third was necessary; otherwise he would have had to suppose himself personally distasteful. Итак, он наконец уверовал, что Кларе и в самом деле претит мысль о браке с ним. Для того чтобы в этом убедиться, видно, не хватало как раз сценки на выгоне - этой малой искры, к тому же, быть может, воображаемой! Другой, впрочем, был необходим: иначе пришлось бы признать, что в основе Клариного нежелания вступить в брак лежало отвращение к нему самому, к сэру Уилоби Паттерну.
Women have us back to the conditions of primitive man, or they shoot us higher than the topmost star. But it is as we please. Let them tell us what we are to them: for us, they are our back and front of life: the poet's Lesbia, the poet's Beatrice; ours is the choice. Женщины либо отбрасывают нас назад, в состояние дикости, либо возносят к самой высокой звезде небосвода. Все дело в нас самих. Чем бы мы ни были для них, для нас они могут стать либо самым низменным в жизни, либо самым высоким: Лесбией{38} Катулла или Дантовой Беатриче. Выбор целиком в нашей воле.
And were it proved that some of the bright things are in the pay of Darkness, with the stamp of his coin on their palms, and that some are the very angels we hear sung of, not the less might we say that they find us out; they have us by our leanings Даже если б можно было установить, что иные прекрасные создания и в самом деле несут службу у Князя Тьмы и что на их белых ручках - след его огненного клейма, меж тем как другие являются ангелами небесными, о которых поется в гимнах, то и тогда удел наш определялся бы нашими склонностями; кому быть нашей владычицей - ангелу или исчадию ада, - зависит от нас самих.
They are to us what we hold of best or worst within. By their state is our civilization judged: and if it is hugely animal still, that is because primitive men abound and will have their pasture. В обоих случаях похитительница нашего сердца отражает то лучшее - или худшее, - что в нас заключено. Это по ним, по женщинам, следует судить об уровне цивилизации, которого мы достигли. Если они покуда стоят на низшей ступени развития, то это лишь оттого, что по свету бродят стаи дикарей в поисках новых пастбищ.
Since the lead is ours, the leaders must bow their heads to the sentence. Jealousy of a woman is the primitive egoism seeking to refine in a blood gone to savagery under apprehension of an invasion of rights; it is in action the tiger threatened by a rifle when his paw is rigid on quick flesh; he tears the flesh for rage at the intruder. The Egoist, who is our original male in giant form, had no bleeding victim beneath his paw, but there was the sex to mangle. Much as he prefers the well-behaved among women, who can worship and fawn, and in whom terror can be inspired, in his wrath he would make of Beatrice a Lesbia Quadrantaria. Ведь вожаком стаи всегда бывает самец, а судят о стае по вожаку. Ревность - это первобытный эгоизм, пробуждающийся в мужчине при мысли о возможном посягательстве на его права; это - тигр, под дулом охотника заносящий лапу над жертвой: в ярости на смельчака, дерзнувшего ему помешать, он вонзает в нее когти и рвет ее на части. Наш Эгоист, который является всего лишь обычной мужской особью, но только выросшей до гигантских размеров, еще не сподобился держать свою жертву в когтях. Зато в мыслях он уже терзал все женское сословие. И как бы он ни благоволил к преданным, кротким и подобострастным женщинам, готовым перед ним трепетать, в своем теперешнем настроении он и в божественной Беатриче увидел бы грошовую Лесбию.
Let women tell us of their side of the battle. We are not so much the test of the Egoist in them as they to us. Movements of similarity shown in crowned and undiademed ladies of intrepid independence, suggest their occasional capacity to be like men when it is given to them to hunt. At present they fly, and there is the difference. Our manner of the chase informs them of the creature we are. Но пусть лучше женщины сами расскажут нам о своем участии в этом единоборстве. Ведь это они обычно пробуждают в нас Эгоиста, а не мы в них. Правда, в тех исключительных случаях, когда женщине - в силу ли ее высокого титула или просто независимого характера - выпадает роль охотника, она выказывает способности, ничуть не уступающие мужским. Но это - исключение. Как правило, женщина не охотник, а дичь и судит о своем преследователе по тому, в какую форму облекается его преследование.
Dimly as young women are informed, they have a youthful ardour of detestation that renders them less tolerant of the Egoist than their perceptive elder sisters. What they do perceive, however, they have a redoubtable grasp of, and Clara's behaviour would be indefensible if her detective feminine vision might not sanction her acting on its direction. Seeing him as she did, she turned from him and shunned his house as the antre of an ogre. She had posted her letter to Lucy Darleton. Otherwise, if it had been open to her to dismiss Colonel De Craye, she might, with a warm kiss to Vernon's pupil, have seriously thought of the next shrill steam-whistle across yonder hills for a travelling companion on the way to her friend Lucy; so abhorrent was to her the putting of her horse's head toward the Hall. Oh, the breaking of bread there! It had to be gone through for another day and more; that is to say, forty hours, it might be six-and-forty hours; and no prospect of sleep to speed any of them on wings! Несмотря на то что молодые девицы имеют лишь смутное представление о мужчинах, свойственная молодости нетерпимость помогает им угадывать Эгоиста и судить его значительно строже, нежели их старшие, умудренные опытом, сестры. А уж раз составив мнение, девушка цепко за него держится. Эта-то девичья проницательность и определяла поведение Клары, казалось бы столь непростительное. Итак, проникнув в сущность своего жениха, она решительно от него отвернулась и хотела бежать из его дома, словно то была пещера, где обитает кровожадное чудище. К сожалению, она уже опустила свое письмо к Люси Дарлтон. А то она, быть может, нашла бы способ избавиться от полковника де Крея и, нежно поцеловав на прощание питомца мистера Уитфорда, ускакала бы на станцию и умчалась к своей подруге на поезде, призывный гудок которого раздавался где-то вдали, за холмами - так претила ей мысль о возвращении в Большой дом! Пользоваться его гостеприимством день, сутки, больше - целых сорок часов, а то и все сорок шесть! И никакой надежды на сон, который один был бы в состоянии придать этим часам крылья!
Such were Clara's inward interjections while poor Willoughby burned himself out with verdigris flame having the savour of bad metal, till the hollow of his breast was not unlike to a corroded old cuirass, found, we will assume, by criminal lantern-beams in a digging beside green-mantled pools of the sullen soil, lumped with a strange adhesive concrete. How else picture the sad man?--the cavity felt empty to him, and heavy; sick of an ancient and mortal combat, and burning; deeply dinted too:

With the starry hole Whence fled the soul:

very sore; important for aught save sluggish agony; a specimen and the issue of strife.
Бедный Уилоби меж тем выжигал свое сердце ядовитой медной ярью ревности, и теперь оно походило на освещенную фонарем кладбищенского вора старую, ржавую кирасу, валяющуюся в луже, затянутой зеленой тиной. С чем еще сравнишь несчастного? В груди его тяжко ныла образовавшаяся пустота; чувство жжения и усталости от вековечной гибельной борьбы, глубокая вмятина - на месте, где "звезда спалила душу". И как же саднила эта рана! Жертва рокового сражения и одновременно пример того, чем кончаются подобные сражения, он выдохся совсем и впал в состояние вялой агонии.
Measurelessly to loathe was not sufficient to save him from pain: he tried it: nor to despise; he went to a depth there also. The fact that she was a healthy young woman returned to the surface of his thoughts like the murdered body pitched into the river, which will not drown, and calls upon the elements of dissolution to float it. His grand hereditary desire to transmit his estates, wealth and name to a solid posterity, while it prompted him in his loathing and contempt of a nature mean and ephemeral compared with his, attached him desperately to her splendid healthiness. The council of elders, whose descendant he was, pointed to this young woman for his mate. He had wooed her with the idea that they consented. O she was healthy! And he likewise: but, as if it had been a duel between two clearly designated by quality of blood to bid a House endure, she was the first who taught him what it was to have sensations of his mortality. Даже безграничная ненависть не в состоянии избавить от боли. Он это познал. Точно так же обстояло и с презрением: он и это чувство исчерпал до дна. Подобно телу утопленника, которое отказывается тонуть, на поверхность его сознания вновь и вновь всплывала мысль о Клариной молодости, о ее цветущем здоровье. Благородное намерение - передать свои угодья, богатства и имя надежному потомству - укрепляло сэра Уилоби в его презрении и ненависти к натуре настолько низменной и ничтожной по сравнению с его собственной, но оно же роковым образом привязывало его к ней, как к воплощению здоровья. Совет старейшин, чьим потомком он являлся, предписывал ему сделать эту женщину своей женой. И, чуя их благословение, он к ней посватался. Что и говорить - в здоровье ей не откажешь! Да и сам он в этом ей не уступал. Казалось, в их лице скрестились в поединке две породы - те самые две породы, которым следовало бы слиться в одну, дабы придать прочность его древнему дому. Это благодаря ей, Кларе, он впервые почувствовал свою уязвимость.
He could not forgive her. It seemed to him consequently politic to continue frigid and let her have a further taste of his shadow, when it was his burning wish to strain her in his arms to a flatness provoking his compassion.

"You have had your ride?" he addressed her politely in the general assembly on the lawn.

"I have had my ride, yes," Clara replied.

"Agreeable, I trust?"

"Very agreeable."
Нет, он не мог ее простить. И хоть он горел желанием стиснуть ее в своих объятиях, соображения стратегии предписывали ему держаться с прежней холодностью, дабы Клара вкусила всю горечь его неудовольствия.

- Вы сегодня катались? - спросил он учтиво, подойдя к ней, когда все собрались на газоне перед домом.

- Я? Да, - ответила Клара.

- Надеюсь, вы довольны прогулкой?

- О да, очень.
So it appeared. Oh, blushless!

The next instant he was in conversation with Laetitia, questioning her upon a dejected droop of her eyelashes.

"I am, I think," said she, "constitutionally melancholy."

He murmured to her: "I believe in the existence of specifics, and not far to seek, for all our ailments except those we bear at the hands of others."

She did not dissent.
Оно и видно было. Бесстыдница, хоть бы покраснела! Сэр Уилоби с подчеркнутым участием обратился к Летиции, спросив, отчего у нее такие грустные глаза.

- Должно быть, от врожденной меланхолии, - сказала она.

- Я полагаю, что можно найти средство от всех недугов, кроме тех, от которых мы страдаем по чужой вине, - вполголоса проговорил он.

Летиция ничего не возразила.
De Craye, whose humour for being convinced that Willoughby cared about as little for Miss Middleton as she for him was nourished by his immediate observation of them, dilated on the beauty of the ride and his fair companion's equestrian skill.

"You should start a travelling circus," Willoughby rejoined. "But the idea's a worthy one!--There's another alternative to the expedition I proposed, Miss Middleton," said De Craye. "And I be clown? I haven't a scruple of objection. I must read up books of jokes."

"Don't," said Willoughby.
Де Крею хотелось уверить себя, что Уилоби так же равнодушен к мисс Мидлтон, как та равнодушна к Уилоби; глядя на обрученных, он утвердился в своем убеждении и принялся рассказывать о прогулке, с восхищением отзываясь об искусстве верховой езды, проявленном его спутницей.

- Вам бы следовало сколотить труппу странствующих циркачей, - отозвался Уилоби.

- Отличная мысль! Вот, мисс Мидлтон, еще один способ провести нашу экспедицию, - подхватил де Крей. - А мне в этом цирке, видно, выпадет роль клоуна? Ну что ж, не возражаю. Надо только заглянуть в какой-нибудь сборник острот.

- Вам это ни к чему, - сказал Уилоби.
"I'd spoil my part! But a natural clown won't keep up an artificial performance for an entire month, you see; which is the length of time we propose. He'll exhaust his nature in a day and be bowled over by the dullest regular donkey-engine with paint on his cheeks and a nodding topknot."

"What is this expedition 'we' propose?"

De Craye was advised in his heart to spare Miss Middleton any allusion to honeymoons.

"Merely a game to cure dulness."
- Вы боитесь, как бы я не испортил свою роль? Видите ли, ни один дилетант не в состоянии поддерживать клоунаду в течение целого месяца - а мы говорили именно о таком сроке. Он в первый же день исчерпает свои ресурсы, и самый тупой профессионал с размалеванной физиономией и хохолком на макушке заткнет его за пояс.

- О какой такой "нашей экспедиции" идет речь, позвольте спросить?

Де Крей сердцем понял, что следует избавить мисс Мидлтон от лишнего намека на медовый месяц.

- Так, игра, средство от скуки.
"Ah!" Willoughby acquiesced. "A month, you said?"

"One'd like it to last for years."

"Ah! You are driving one of Mr. Merriman's witticisms at me, Horace; I am dense."

Willoughby bowed to Dr. Middleton, and drew him from Vernon, filially taking his turn to talk with him closely.

De Craye saw Clara's look as her father and Willoughby went aside thus linked.

It lifted him over anxieties and casuistries concerning loyalty. Powder was in the look to make a warhorse breathe high and shiver for the signal.
- Так, - сказал Уилоби, - игра на месяц, говорите?

- Ах, если бы ее можно было продлить на годы!

- Ну вот, Гораций, я вижу, вы уже начинаете меня морочить, как завзятый клоун. Извините, но я туп.

С этими словами Уилоби поклонился доктору Мидлтону и, оторвав его от Вернона, взял его по-сыновнему под руку и отвел в сторонку.

Клара посмотрела им вслед. Де Крей перехватил ее взгляд, и необходимость для успокоения совести прибегнуть к казуистике отпала сама собой: в этом взгляде было довольно пороху, чтобы заставить боевого коня вздрогнуть и захрапеть в ожидании призывной трубы.

CHAPTER XXIV. CONTAINS AN INSTANCE OF THE GENEROSITY OF WILLOUGHBY/Глава двадцать четвертая, в которой приводится пример великодушия сэра Уилоби

Observers of a gathering complication and a character in action commonly resemble gleaners who are intent only on picking up the cars of grain and huddling their store. Disinterestedly or interestedly they wax over-eager for the little trifles, and make too much of them. Observers should begin upon the precept, that not all we see is worth hoarding, and that the things we see are to be weighed in the scale with what we know of the situation, before we commit ourselves to a measurement. And they may be accurate observers without being good judges. They do not think so, and their bent is to glean hurriedly and form conclusions as hasty, when their business should be sift at each step, and question. Сторонний наблюдатель надвигающихся событий, ожидающий развязки какой-либо жизненной ситуации или решительного шага одной из центральных фигур, подобен тому, кто вслед за жнецом подбирает оставшиеся на поле колосья. Увлеченный стремлением - корыстным или бескорыстным, в данном случае это все равно - собрать их как можно больше, он сосредоточивает внимание на каждом колоске. Между тем наблюдателю следует помнить, что не все, попадающееся ему на пути, заслуживает коллекционирования и что ценность всякого нового наблюдения можно определить, лишь сопоставив его с теми фактами, которыми он уже располагает. Точность наблюдения к тому же не есть гарантия верности суждения. Но наблюдатели этого не понимают, они спешат собрать свои колоски и, вместо того чтобы кропотливо рассортировать всю коллекцию, торопятся со своими заключениями.
Miss Dale seconded Vernon Whitford in the occupation of counting looks and tones, and noting scraps of dialogue. She was quite disinterested; he quite believed that he was; to this degree they were competent for their post; and neither of them imagined they could be personally involved in the dubious result of the scenes they witnessed. They were but anxious observers, diligently collecting. She fancied Clara susceptible to his advice: he had fancied it, and was considering it one of his vanities. Each mentally compared Clara's abruptness in taking them into her confidence with her abstention from any secret word since the arrival of Colonel De Craye. Sir Willoughby requested Laetitia to give Miss Middleton as much of her company as she could; showing that he was on the alert. Another Constantia Durham seemed beating her wings for flight. И мисс Дейл и Вернон Уитфорд, оба, занимались подсчетом интонаций, взглядов и собирали обрывки разговоров. Добросовестность наблюдателей не подлежала сомнению, поскольку Летиция была и в самом деле лицом незаинтересованным, а Вернон искренне почитал себя таковым. И уж конечно, ни тот, ни другая не подозревали, что все эти эпизоды и пассажи, за которыми они следят с таким пристальным вниманием, имеют непосредственное отношение к их собственной судьбе. Они были всего лишь старательными наблюдателями, прилежно подбирающими колоски. Летиция полагала, что Вернон имеет влияние на Клару; в свое время Вернон и сам так думал, но теперь решил, что то была пустая, самонадеянная мечта. Оба сопоставляли внезапное доверие, которым их одарила Клара, со столь же внезапно сменившей его сдержанностью, как только на сцене появился полковник де Крей. Сэр Уилоби просил Летицию уделять мисс Мидлтон как можно больше времени - признак того, что и он был настороже. Казалось, еще одна Констанция Дарэм бьет крылами, пробуя их силу перед отлетом.
The suddenness of the evident intimacy between Clara and Colonel De Craye shocked Laetitia; their acquaintance could be computed by hours. Yet at their first interview she had suspected the possibility of worse than she now supposed to be; and she had begged Vernon not immediately to quit the Hall, in consequence of that faint suspicion. She had been led to it by meeting Clara and De Craye at her cottage-gate, and finding them as fluent and laughter-breathing in conversation as friends. Unable to realize the rapid advance to a familiarity, more ostensible than actual, of two lively natures, after such an introduction as they had undergone: and one of the two pining in a drought of liveliness: Летицию поразила молниеносность, с какой Клара оказалась на короткой ноге с полковником де Креем: ведь все их знакомство исчислялось часами! Впрочем, подозрения, запавшие было в душу Летиции, когда она впервые увидела обоих вместе, и заставившие ее просить Вернона помедлить с отъездом, сейчас несколько поутихли. Искрящаяся весельем, непринужденная, дружеская беседа, за которой Летиция застала тогда Клару и полковника де Крея у калитки своего дома, и удивила и испугала ее. Она не понимала, что поразившая ее фамильярность их отношений была неизбежна, что когда жизнь сталкивает две столь живые и непосредственные натуры - да притом еще таким необычным образом, - иначе и быть не может; не понимала, что Клара все это время задыхалась в окружавшей ее атмосфере чопорной сдержанности. Не понимала, наконец, и того, что фамильярность эта была условной, как бы наигранной и отнюдь не означала подлинной близости.
Laetitia listened to their wager of nothing at all--a no against a yes--in the case of poor Flitch; and Clara's, "Willoughby will not forgive"; and De Craye's "Oh, he's human": and the silence of Clara and De Craye's hearty cry, "Flitch shall be a gentleman's coachman in his old seat or I haven't a tongue!" to which there was a negative of Clara's head: and it then struck Laetitia that this young betrothed lady, whose alienated heart acknowledged no lord an hour earlier, had met her match, and, as the observer would have said, her destiny. Летиции довелось краем уха слышать их бессвязный спор о Флитче.


- Уилоби его ни за что не простит, - утверждала Клара.

- Ну что вы, - возражал полковник, - не каменный же он, в самом деле?

Клара промолчала.

Когда же, в ответ на уверенное заявление де Крея: "Вот увидите, Флитч еще воцарится на паттерновских козлах, - или я утерял свой дар красноречия!" - Клара лишь покачала головой, Летицию вдруг осенило: эта девушка, еще час назад не признававшая господина над своим холодным сердцем, несмотря на то что была просватанной невестой, нашла наконец достойного партнера или, как говорится - свою судьбу.
She judged of the alarming possibility by the recent revelation to herself of Miss Middleton's character, and by Clara's having spoken to a man as well (to Vernon), and previously. That a young lady should speak on the subject of the inner holies to a man, though he were Vernon Whitford, was incredible to Laetitia; but it had to be accepted as one of the dread facts of our inexplicable life, which drag our bodies at their wheels and leave our minds exclaiming. Then, if Clara could speak to Vernon, which Laetitia would not have done for a mighty bribe, she could speak to De Craye, Laetitia thought deductively: this being the logic of untrained heads opposed to the proceeding whereby their condemnatory deduction hangs.--Clara must have spoken to De Craye! С тех пор как Летиции открылся характер мисс Мидлтон, особенно после того, как она узнала, что Клара еще прежде, чем довериться ей, излила свою душу мужчине, такой грозный исход представлялся ей вполне возможным. Летиции казалось невероятным, чтобы юная девушка решилась коснуться своей святая святых в разговоре с мужчиной, пусть даже таким, как Вернон Уитфорд. Впрочем, разве жизнь не вереница чудовищных и необъяснимых фактов, неумолимо увлекающих нас за собой и не дающих нам опомниться? Что же, если Клара могла открыться Вернону - поступок, немыслимый для Летиции ни при каких обстоятельствах, - следовательно, ей ничто не мешало точно так же поделиться и с де Креем.

Как все люди, не имеющие навыка мыслить логически, Летиция обратилась к дедуктивному методу, забывая при этом, что и заключения свои, и приговор она строит на основании собственных, априорных предпосылок. Ну, конечно же, Клара призналась во всем де Крею!
Laetitia remembered how winning and prevailing Miss Middleton could be in her confidences. A gentleman hearing her might forget his duty to his friend, she thought, for she had been strangely swayed by Clara: ideas of Sir Willoughby that she had never before imagined herself to entertain had been sown in her, she thought; not asking herself whether the searchingness of the young lady had struck them and bidden them rise from where they lay imbedded. Very gentle women take in that manner impressions of persons, especially of the worshipped person, wounding them; like the new fortifications with embankments of soft earth, where explosive missiles bury themselves harmlessly until they are plucked out; and it may be a reason why those injured ladies outlive a Clara Middleton similarly battered. Вспомнив покоряющую силу Клариной искренности, Летиция подумала, что под обаянием ее речей всякий мужчина способен забыть о своем долге джентльмена и друга. Да разве и сама она не поддалась этому обаянию? Клара посеяла в ней мысли о сэре Уилоби, которые, как казалось Летиции, никогда раньше не приходили ей в голову; она бы очень удивилась, если б ей сказали, что эти мысли давно уже незаметно прозябали в глубинах ее сознания и что Кларина бесстрашная пытливость всего лишь вызвала их к жизни. У женщин с повышенной чувствительностью обычно так и бывает: где-то, на дне своей уязвимой души, они, сами того не ведая, хранят верное представление о человеке, который причиняет им боль, - особенно если человек этот им бесконечно дорог; они, эти женщины нежной души, подобны только что возведенным укреплениям: убийственные снаряды падают в еще рыхлую землю, не причиняя вреда, и лежат там, пока их не извлечет лопатка сапера. Быть может, поэтому женщины такого склада, как Летиция Дейл, менее уязвимы под ураганным огнем, нежели, например, такие, как Клара Мидлтон.
Vernon less than Laetitia took into account that Clara was in a state of fever, scarcely reasonable. Her confidences to him he had excused, as a piece of conduct, in sympathy with her position. He had not been greatly astonished by the circumstances confided; and, on the whole, as she was excited and unhappy, he excused her thoroughly; he could have extolled her: it was natural that she should come to him, brave in her to speak so frankly, a compliment that she should condescend to treat him as a friend. Her position excused her widely. But she was not excused for making a confidential friend of De Craye. There was a difference. Если Летиция не понимала, что на Клару следует смотреть, как на человека, охваченного горячкой, почти невменяемого и недоступного доводам разума, то Вернон и подавно этого не понимал. То, что она открылась ему, он считал - в ее обстоятельствах - извинительным. Существо того, что она ему открыла, не явилось для него совершенной неожиданностью. Он видел, что она страдает и мечется, и мало того что оправдывал ее всей душой, готов был чуть ли не превозносить ее за это: то, что она пришла к нему, было вполне естественным, то, что говорила так откровенно, свидетельствовало о ее отваге, а то, что обращалась с ним, как с другом, было лестным знаком ее доверия. Словом, обстоятельства, в каких очутилась Клара, извиняли многое. Но никакого оправдания не было тому, что таким же дружеским доверием она дарила полковника де Крея. Это - совсем другое дело!
Well, the difference was, that De Craye had not the smarting sense of honour with women which our meditator had: an impartial judiciary, it will be seen: and he discriminated between himself and the other justly: but sensation surging to his brain at the same instant, he reproached Miss Middleton for not perceiving that difference as clearly, before she betrayed her position to De Craye, which Vernon assumed that she had done. Of course he did. She had been guilty of it once: why, then, in the mind of an offended friend, she would be guilty of it twice. There was evidence. Другое хотя бы потому, что де Крей в своем отношепии к женщинами не отличался тем щепетильным чувством чести, какое было присуще Вернону. Итак, разницу между собою и полковником он определял правильно, со всем беспристрастием ученого; дальше, однако, чувство в нем взяло верх над рассудком, и он принялся в душе упрекать Клару в том, что она этой разницы не ощущает. А отсюда само собой напрашивался вывод, что она всеми обстоятельствами своего положения поделилась с полковником де Креем. Да и могло ли быть иначе? Если она отважилась открыть свою душу однажды, рассуждал ее обиженный друг, стало быть, она могла поступить так и во второй раз. Вот вам и доказательство!
Ladies, fatally predestined to appeal to that from which they have to be guarded, must expect severity when they run off their railed highroad: justice is out of the question: man's brains might, his blood cannot administer it to them. By chilling him to the bone they may get what they cry for. But that is a method deadening to their point of appeal. Пусть те дамы, которые покидают предписанный им путь и с роковой непоследовательностью ищут защиты там, где их подстерегает наибольшая опасность, пусть они не рассчитывают на снисхождение - справедливого суда им не дождаться. Мужской рассудок иной раз способен на справедливость, мужское сердце - никогда. Конечно, если вы заморозите мужчину до мозга костей, быть может, вы и добьетесь от него справедливого суждения. Но тем, кто ищет справедливости во имя тепла, а не во имя холода, подобный способ не даст ожидаемых результатов.
In the evening, Miss Middleton and the colonel sang a duet. She had of late declined to sing. Her voice was noticeably firm. Sir Willoughby said to her, "You have recovered your richness of tone, Clara." She smiled and appeared happy in pleasing him. He named a French ballad. She went to the music-rack and gave the song unasked. He should have been satisfied, for she said to him at the finish, "Is that as you like it?" He broke from a murmur to Miss Dale, "Admirable." Some one mentioned a Tuscan popular canzone. She waited for Willoughby's approval, and took his nod for a mandate. Вечером мисс Мидлтон и полковник исполнили вместе дуэт. Последнее время она отказывалась петь. Сейчас, как не преминул заметить Уилоби, голос ее звучал в полную силу. "Вы снова обрели свой голос, Клара, - сказал он, - во всем его великолепии". Она улыбнулась и казалась довольной, что ему угодила. Он упомянул какой-то французский романс, и она тотчас разыскала его среди нот и, не дожидаясь его просьбы, спела. Казалось, сэр Уилоби должен был быть доволен, тем более что, спев романс, Клара обратилась к нему и спросила, понравилось ли ему ее исполнение. Оторвавшись от беседы, которую он вел вполголоса с мисс Дейл, он произнес: "Отличное исполнение". Кто-то вспомнил какую-то тосканскую песенку. Клара вопросительно взглянула на Уилоби и, приняв небрежный кивок, которым он ее удостоил, за одобрение, пропела и тосканскую песенку.
Traitress! he could have bellowed.

He had read of this characteristic of caressing obedience of the women about to deceive. He had in his time profited by it.
О, коварная! Уилоби готов был рычать от негодования.

Где-то он вычитал, что подобная кротость у женщины - верный признак, что она замышляет измену. Было время, когда и сам он терпеливо выжидал появления этого благоприятного симптома!
"Is it intuitively or by their experience that our neighbours across Channel surpass us in the knowledge of your sex?" he said to Miss Dale, and talked through Clara's apostrophe to the 'Santissinia Virgine Maria,' still treating temper as a part of policy, without any effect on Clara; and that was matter for sickly green reflections. - Любопытно бы узнать, отчего наши соседи по ту сторону Ла-Манша так превосходят нас в понимании прекрасного пола? - вопрошал сэр Уилоби свою собеседницу, в то время как Клара мелодично взывала к пресвятой деве Марии. - Что это - интуиция или знание, приобретенное опытом?
he said to Miss Dale, and talked through Clara's apostrophe to the 'Santissinia Virgine Maria,' still treating temper as a part of policy, without any effect on Clara; and that was matter for sickly green reflections.

The lover who cannot wound has indeed lost anchorage; he is woefully adrift: he stabs air, which is to stab himself. Her complacent proof-armour bids him know himself supplanted.
Уилоби все еще казалось политичным делать вид, будто он сердит на Клару. Но его пресловутая стратегия по-прежнему не оказывала на нее никакого действия, и это, в свою очередь, наводило на тягостные, ревнивые размышления. Любовник, утративший способность ранить любимую, потерял все: его ладья плывет по воле волн. Кинжал его вонзается в пустоту, и несчастный ранит им лишь самого себя. А неуязвимость брони его возлюбленной говорит о том, что другой владеет ее сердцем.
During the short conversational period before the ladies retired for the night, Miss Eleanor alluded to the wedding by chance. Miss Isabel replied to her, and addressed an interrogation to Clara. De Craye foiled it adroitly. Clara did not utter a syllable. Her bosom lifted to a wavering height and sank. Subsequently she looked at De Craye vacantly, like a person awakened, but she looked. She was astonished by his readiness, and thankful for the succour. Her look was cold, wide, unfixed, with nothing of gratitude or of personal in it. The look, however, stood too long for Willoughby's endurance. К концу вечера, когда пение сменилось общим разговором и дамы уже подумывали о том, чтобы удалиться на покой, мисс Эленор упомянула предстоящее бракосочетание, а мисс Изабел подхватила эту тему и обратилась с каким-то вопросом к Кларе. Де Крей ловко отпарировал удар. Клара не проронила ни звука. Грудь ее высоко вздымалась, выдавая волнение. Она взглянула на де Крея - это был пустой, ничего не выражающий взгляд, какой бывает у человека, только что очнувшегося ото сна. Но пусть взгляд этот был холодным, рассеянным и безучастным, пусть в нем нельзя было прочитать признательного восхищения, все же адресован этот взгляд был именно Горацию. А с Уилоби и этого было довольно.
Ejaculating "Porcelain!" he uncrossed his legs; a signal for the ladies Eleanor and Isabel to retire. Vernon bowed to Clara as she was rising. He had not been once in her eyes, and he expected a partial recognition at the good-night. She said it, turning her head to Miss Isabel, who was condoling once more with Colonel De Craye over the ruins of his wedding-present, the porcelain vase, which she supposed to have been in Willoughby's mind when he displayed the signal. Vernon walked off to his room, dark as one smitten blind: bile tumet jecur: her stroke of neglect hit him there where a blow sends thick obscuration upon eyeballs and brain alike. "Фарфор!" - произнес он и, не вставая с места, слегка переменил положение ног. Мисс Изабел и мисс Эленор, как по сигналу, стали прощаться на ночь. Клара поднялась со стула, и Вернон отвесил ей поклон, за весь вечер она ни разу не взглянула в его сторону, и он надеялся, что она хотя бы на прощание удостоит его каким-нибудь знаком привета. Но, пожелав ему "покойной ночи", Клара сразу обратилась к мисс Изабел; та же, решив, что возглас Уилоби относится к фарфоровой вазе, возобновила свои сетования по поводу разбитого свадебного подарка. Вернон побрел к себе. Словно человеку, пораженному внезапной слепотой, ему показалось, будто все кругом погрузилось во мрак: "Bile turnet jecur:"[15]{39} Удар, который ему нанесла Клара своим небрежным отношением, был из тех, что затуманивают не только зрение, но и мозг.
Clara saw that she was paining him and regretted it when they were separated. That was her real friend! But he prescribed too hard a task. Besides, she had done everything he demanded of her, except the consenting to stay where she was and wear out Willoughby, whose dexterity wearied her small stock of patience. She had vainly tried remonstrance and supplication with her father hoodwinked by his host, she refused to consider how; through wine?--the thought was repulsive. Клара видела, что причинила ему боль, и пожалела об этом, когда они расстались. Ведь он ее истинный друг! Однако он задал ей непосильный урок. К тому же разве она не сделала все, что он от нее требовал? Все, кроме одного: она не могла здесь оставаться дольше; взять Уилоби измором было ей не под силу. Изворотливость этого человека истощила ее и без того небольшой запас терпения. Разве она не пыталась объясниться с отцом? Но гостеприимный их хозяин каким-то непонятным образом обвел его вокруг пальца. Неужели все дело в вине? Такая мысль была слишком невыносима.
Nevertheless, she was drawn to the edge of it by the contemplation of her scheme of release. If Lucy Darleton was at home; if Lucy invited her to come: if she flew to Lucy: oh! then her father would have cause for anger. He would not remember that but for hateful wine! . . .

What was there in this wine of great age which expelled reasonableness, fatherliness? He was her dear father: she was his beloved child: yet something divided them; something closed her father's ears to her: and could it be that incomprehensible seduction of the wine? Her dutifulness cried violently no. She bowed, stupefied, to his arguments for remaining awhile, and rose clear-headed and rebellious with the reminiscence of the many strong reasons she had urged against them.
А между тем мечты об избавлении всякий раз невольно подводили ее к этой мысли. Если Люси Дарлтон окажется дома, если Люси пригласит ее к себе, если можно будет бежать к ней: Но тогда у отца будут все основания сердиться. А все из-за этого ненавистного вина!..

Должно быть, в выдержанном вине заключена какая-то таинственная сила, побеждающая и доводы разума, и отцовскую любовь. Ведь он - ее отец, она - его дочь, они нежно любят друг друга, и, однако, есть нечто, что их разделяет, отчуждает друг от друга; нечто такое, что делает его глухим к ее мольбам. Неужто это соблазнительное нечто - всего лишь бутылка-другая старого вина? Дочерние чувства восставали против такого объяснения. Она была ошеломлена, подавлена, и минутами доводы отца казались ей неоспоримыми; но мятежный рассудок не мог их принять, и ей вновь и вновь приходили на ум все те многочисленные и убедительные причины, по которым им следовало немедленно покинуть Паттерн-холл.
The strangeness of men, young and old, the little things (she regarded a grand wine as a little thing) twisting and changing them, amazed her. And these are they by whom women are abused for variability! Only the most imperious reasons, never mean trifles, move women, thought she. Would women do an injury to one they loved for oceans of that--ah, pah! Она дивилась загадке, какую являет собой мужчина - молодой ли, старый, все равно, - дивилась власти, какую над ними имеют пустяки (в своей наивности она почитала первоклассное вино пустяком!). И они еще смеют женщину обвинять в переменчивости! Но ведь только очень серьезная, очень значительная причина, рассуждала Клара, может побудить женщину перемениться. Море вина не заставит ее причинить страдание тому, кто ей дорог!
And women must respect men. They necessarily respect a father. "My dear, dear father!" Clara said in the solitude of her chamber, musing on all his goodness, and she endeavoured to reconcile the desperate sentiments of the position he forced her to sustain, with those of a venerating daughter. The blow which was to fall on him beat on her heavily in advance. "I have not one excuse!" she said, glancing at numbers and a mighty one. But the idea of her father suffering at her hands cast her down lower than self-justification. She sought to imagine herself sparing him. It was too fictitious. И тем не менее женщине положено уважать мужчину. Да и как же дочери не уважать отца? "Милый, милый папа!" - повторяла Клара, сидя одна в своей комнатке. Опа заставляла себя думать о его нежности и доброте, стараясь примирить дочернее почтение с мятежными чувствами, вызванными отчаянием. Она заранее, на себе, испытывала всю тяжесть удара, который готовилась нанести отцу. "Мне нет оправдания!" - восклицала она, между тем как в голове у нее проносилось их великое множество - не говоря уже о единственном, главном оправдании. Мысль о боли, которую она причинит отцу, пересиливала желание оправдаться в собственных глазах. Нельзя ли как-нибудь пощадить его, не причинять ему такого страдания? Но нет, это невозможно!
The sanctuary of her chamber, the pure white room so homely to her maidenly feelings, whispered peace, only to follow the whisper with another that went through her swelling to a roar, and leaving her as a suing of music unkindly smitten. If she stayed in this house her chamber would no longer be a sanctuary. Dolorous bondage! Insolent death is not worse. Death's worm we cannot keep away, but when he has us we are numb to dishonour, happily senseless. В белой целомудренной комнатке, в этом убежище, столь гармонировавшем с ее девическими чувствами, все, казалось, нашептывало: "Мир, покой:" Но тут же раздавался другой голос, звучавший грозным ревом и заставлявший ее трепетать, как струна, задетая грубой рукой. Если она останется здесь, эта комнатка перестанет служить ей убежищем. О, горький плен! Нет, лучше дерзкие объятия смерти! Могильный червь неотвратим, но к тому времени, как он завладеет нашей плотью, мы уже охвачены спасительным бесчувствием.
Youth weighed her eyelids to sleep, though she was quivering, and quivering she awoke to the sound of her name beneath her window. "I can love still, for I love him," she said, as she luxuriated in young Crossjay's boy's voice, again envying him his bath in the lake waters, which seemed to her to have the power to wash away grief and chains. Then it was that she resolved to let Crossjay see the last of her in this place. He should be made gleeful by doing her a piece of service; he should escort her on her walk to the railway station next morning, thence be sent flying for a long day's truancy, with a little note of apology on his behalf that she would write for him to deliver to Vernon at night. Наконец молодость взяла свое, веки ее смежились, и, несмотря на смятение, Клара уснула. С тем же смятением в душе она проснулась, оттого что услышала, как кто-то ее зовет. "Нет, я еще не совсем утратила способность любить", - подумала она, упиваясь звуками мальчишеского голоса, и снова позавидовала утренним купаниям Кросджея, которые в ее представлении способны были смыть все - и сердечные горести, и позор цепей. Она решила, что Кросджей будет последним, кто ее здесь увидит. Да, она доставит ему эту радость и позволит оказать ей последнюю услугу - проводить ее на другое утро до станции железной дороги. Она даст ему записку, в которой попросит учителя извинить ученика за долгое отсутствие. Эту записку Кросджей должен будет вручить Вернону не раньше вечера.
Crossjay came running to her after his breakfast with Mrs Montague, the housekeeper, to tell her he had called her up.

"You won't to-morrow: I shall be up far ahead of you," said she; and musing on her father, while Crossjay vowed to be up the first, she thought it her duty to plunge into another expostulation.
Позавтракав с миссис Монтегю, Кросджей прибежал к Кларе и радостно объявил ей, что это он ее разбудил.

- Зато завтра не разбудишь, - сказала Клара. - Я проснусь намного раньше тебя.

Продолжая думать о своем под протестующие заверения Кросджея, она решила, что долг велит ей сделать еще одну попытку объясниться с отцом.
Willoughby had need of Vernon on private affairs. Dr. Middleton betook himself as usual to the library, after answering "I will ruin you yet," to Willoughby's liberal offer to despatch an order to London for any books he might want.

His fine unruffled air, as of a mountain in still morning beams, made Clara not indisposed to a preliminary scene with Willoughby that might save her from distressing him, but she could not stop Willoughby; as little could she look an invitation. He stood in the Hall, holding Vernon by the arm. She passed him; he did not speak, and she entered the library.
У Уилоби было какое-то дело к Вернону, а доктор Мидлтон, по своему обыкновению, отправился после завтрака в библиотеку. "Смотрите, как бы я вас не разорил!" - бросил он на ходу в ответ на предложение сэра Уилоби выписать из Лондона любую книгу, какая ему только понадобится.

Чело доктора было ясно и невозмутимо, как горная вершина в лучах утреннего солнца. У Клары защемило сердце - она охотно начала бы с Уилоби, лишь бы отложить беседу с отцом. Но ей не удалось перехватить своего жениха, когда он выходил из столовой, как и не удалось привлечь его внимание в коридоре, когда он стоял, придерживая Вернона за плечо. Он молча посторонился, и она вошла в библиотеку, плотно притворив за собой дверь.
"What now, my dear? what is it?" said Dr. Middleton, seeing that the door was shut on them.

"Nothing, papa," she replied, calmly.

"You've not locked the door, my child? You turned something there: try the handle."

"I assure you, papa, the door is not locked."

"Mr. Whitford will be here instantly. We are engaged on tough matter. Women have not, and opinion is universal that they never will have, a conception of the value of time."

"We are vain and shallow, my dear papa."
- Ну, что, дитя мое? Что там у тебя случилось? - спросил доктор Мидлтон.

- Ничего, папа, - спокойно ответила она.

- Уж не заперла ли ты дверь, детка? По-моему, ты что-то там повернула. Дерни-ка ручку!

- Уверяю тебя, папа, дверь не заперта.

- Я жду мистера Уитфорда с минуты на минуту. Нам с ним предстоит расколоть один крепкий орешек. Что у женщин отсутствует начисто - и полагают, что так оно и будет до скончания века, - это представление о ценности времени.

- Что делать, папочка, мы народ суетный и пустой.
"No, no, not you, Clara. But I suspect you to require to learn by having work in progress how important is . . . is a quiet commencement of the day's task. There is not a scholar who will not tell you so. We must have a retreat. These invasions!--So you intend to have another ride to-day? They do you good. To-morrow we dine with Mrs. Mountstuart Jenkinson, an estimable person indeed, though I do not perfectly understand our accepting.--You have not to accuse me of sitting over wine last night, my Clara! I never do it, unless I am appealed to for my judgement upon a wine." - Ну, ну, ну, Клара! Ты знаешь, что к тебе это не относится! Я всего лишь хотел сказать, что если бы ты занималась наукой, ты понимала бы, как это важно: как важно начинать трудовой день в спокойствии и тишине. Спроси любого ученого. Нам необходимо убежище, где бы никто не смел нас беспокоить. А эти вторжения!.. Итак, ты и сегодня собираешься совершить прогулку верхом? Что ж, тебе это на пользу. Завтра мы обедаем у миссис Маунтстюарт-Дженкинсон, особы безусловно достойной, хоть я и не совсем понимаю, что побудило нас принять ее приглашение: И, пожалуйста, дорогая Клара, не осуждай своего отца за то, что вчера он весь вечер просидел за бутылкой! Ты ведь знаешь, я не слишком увлекаюсь этим делом - разве когда меня попросят высказать свое мнение о вине.
"I have come to entreat you to take me away, papa."

In the midst of the storm aroused by this renewal of perplexity, Dr Middleton replaced a book his elbow had knocked over in his haste to dash the hair off his forehead, crying: "Whither? To what spot? That reading of guide-books, and idle people's notes of Travel, and picturesque correspondence in the newspapers, unsettles man and maid. My objection to the living in hotels is known. I do not hesitate to say that I do cordially abhor it. I have had penitentially to submit to it in your dear mother's time, [Greek], up to the full ten thousand times. But will you not comprehend that to the older man his miseries are multiplied by his years? But is it utterly useless to solicit your sympathy with an old man, Clara?"
- Я пришла умолять тебя, папа, увезти меня отсюда.

Доктор Мидлтон резким движением откинул волосы со лба и, задев локтем лежавшую на столе книгу, уронил ее на пол.

- Куда? В какой угол земного шара? - воскликнул он, не забывая среди сумятицы чувств, в которую его ввергла Кларина нелепая просьба, водворить книгу на место. - А всё эти путеводители, путевые записки бездельников да живописные очерки в газетах - такое чтение хоть кого собьет с толку! Но ведь ты знаешь, что я не переношу гостиниц! Я, кажется, никогда не скрывал, что ненавижу их всей душой. При жизни твоей драгоценной матушки мне поневоле приходилось с ними мириться, ??? ??????????????,[16]я безропотно подвергал себя этой муке несчетное число раз. Пойми же наконец, что возраст усугубляет всякую невзгоду. Неужели моя Клара не пожалеет старика?
"General Darleton will take us in, papa."

"His table is detestable. I say nothing of that; but his wine is poison. Let that pass--I should rather say, let it not pass!--but our political views are not in accord. True, we are not under the obligation to propound them in presence, but we are destitute of an opinion in common. We have no discourse. Military men have produced, or diverged in, noteworthy epicures; they are often devout; they have blossomed in lettered men: they are gentlemen; the country rightly holds them in honour; but, in fine, I reject the proposal to go to General Darleton.--Tears?"

"No, papa."
- Мы можем погостить у генерала Дарлтона, папа.

- У него отвратительный стол. Но об этом уж я молчу. Его вино - сущий яд. Ну, да пусть его - хоть это далеко не безделка. Но мы с ним кардинально расходимся во взглядах на политику. Ты скажешь, что нам нет нужды говорить о политике - да, но о чем нам говорить, когда мы с ним не сходимся ни в чем? Спору нет - среди военных, особенно отставных, подчас и встретишь человека, понимающего толк в хорошей кухне и вине не хуже завзятого эпикурейца. Но это, скорее, исключение из правила. Многим из этой среды нельзя также отказать в истинном благочестии; попадаются среди них и начитанные люди. Разумеется, все они настоящие джентльмены, и почет, которым они у нас пользуются, вполне заслужен. При всем том, однако, я отклоняю предложение ехать к генералу Дарлтону. Слез не будет?

- Нет, папа.
"I do hope not. Here we have everything man can desire; without contest, an excellent host. You have your transitory tea-cup tempests, which you magnify to hurricanes, in the approved historic manner of the book of Cupid. And all the better; I repeat, it is the better that you should have them over in the infancy of the alliance. Come in!" Dr. Middleton shouted cheerily in response to a knock at the door. - Ну, и отлично. Мы гостим у превосходного человека, и к нашим услугам все, о чем только можно мечтать! А что до происходящих между вами бурь в стакане воды, которым, верная заветам Купидона, ты склонна придавать значение вселенских ураганов, то они неизбежны. Тем лучше, говорю я: лучше пройти через эти бури теперь, на заре вашего союза, нежели позже. Войдите! - бодрым голосом крикнул доктор Мидлтон в ответ на стук в дверь.
He feared the door was locked: he had a fear that his daughter intended to keep it locked.

"Clara!" he cried.

She reluctantly turned the handle, and the ladies Eleanor and Isabel came in, apologizing with as much coherence as Dr. Middleton ever expected from their sex. They wished to speak to Clara, but they declined to take her away. In vain the Rev. Doctor assured them she was at their service; they protested that they had very few words to say, and would not intrude one moment further than to speak them.
Он подозревал, что дверь все же заперта и что дочь его не намерена ее отворить.

- Клара! - приказал он.

Клара неохотно повернула ручку и впустила мисс Эленор и мисс Изабел, которые вошли, бормоча извинения - бессвязные, как и все, что, по мнению доктора Мидлтона, исходит из уст представительниц слабого пола. Ах, они хотели бы поговорить с Кларой, но нет, нет, они ни за что не согласятся быть причиной хотя бы временной разлуки ее с отцом! Напрасно уверял их достопочтенный доктор, что готов предоставить дочь в полное их распоряжение; они уверяли в ответ, что им нужно сказать всего лишь два слова и что они не задержатся ни на минуту после того, как их произнесут.
Like a shy deputation of young scholars before the master, these very words to come were preceded by none at all; a dismal and trying cause; refreshing however to Dr. Middleton, who joyfully anticipated that the ladies could be induced to take away Clara when they had finished.

"We may appear to you a little formal," Miss Isabel began, and turned to her sister.

"We have no intention to lay undue weight on our mission, if mission it can be called," said Miss Eleanor.

"Is it entrusted to you by Willoughby?" said Clara.

"Dear child, that you may know it all the more earnest with us, and our personal desire to contribute to your happiness: therefore does Willoughby entrust the speaking of it to us."
Но, как это бывает со студентами, растерявшимися перед профессором, именно эти два слова точно застряли в горле непрошеных гостий, и в библиотеке воцарилась тягостная пауза. Доктор Мидлтон, впрочем, рассчитывал, что ему удастся уговорить дам, как только они произнесут свои два слова, забрать Клару с собой.

- Быть может, манера наша покажется вам несколько торжественной, - начала мисс Изабел и повернулась к сестре.

- Но мы вовсе не имеем намерения придавать нашему посольству (если можно так выразиться) чрезмерное значение, - сказала мисс Эленор.

- Вы ко мне с поручением от Уилоби? - спросила Клара.

- Дитя мое, именно затем, чтобы вы убедились, что мы всецело разделяем пожелание Уилоби, больше того, что мы ничего так не хотим, как вашего счастья, - для этого Уилоби и посылает нас поведать вам о его намерении.
Hereupon the sisters alternated in addressing Clara, and she gazed from one to the other, piecing fragments of empty signification to get the full meaning when she might.

"--And in saying your happiness, dear Clara, we have our Willoughby's in view, which is dependent on yours."

"--And we never could sanction that our own inclinations should stand in the way."

"--No. We love the old place; and if it were only our punishment for loving it too idolatrously, we should deem it ground enough for our departure."
Сестры обращались к Кларе по очереди, и она поворачивала голову то к одной, то к другой, пытаясь из обрывков их маловразумительных речей извлечь какое-то подобие смысла.

- :а говоря о вашем счастье, дорогая Клара, мы разумеем, конечно, счастье нашего Уилоби, которое всецело зависит от вашего:

- :и мы не потерпели бы, чтобы наши личные склонности оказались помехой:

- :ну, конечно же, нет. Это правда, что мы всем сердцем привязаны к Паттерн-холлу. Но даже если бы не было никаких иных причин, мы бы покинули его безропотно, приняв это, как справедливую кару за то, что мы сотворили себе кумир из старинной усадьбы:
"--Without, really, an idea of unkindness; none, not any."

"--Young wives naturally prefer to be undisputed queens of their own establishment."

"--Youth and age!"

"But I," said Clara, "have never mentioned, never had a thought . . ."

"--You have, dear child, a lover who in his solicitude for your happiness both sees what you desire and what is due to you."

"--And for us, Clara, to recognize what is due to you is to act on it."
- :и мы не сочли бы это за лишение, право же, нет:

- :и естественно, что всякая молодая жена хочет царить безраздельно в своем королевстве.

- :молодость и старость несовместимы!

- Но ведь я никогда, - вставила Клара, - никогда не говорила и не думала, что:

- Да, милое дитя, на то у вас любящий жених, он печется о вашем счастье и предугадывает все ваши желания, он не потерпит ни малейшего ущемления ваших прав.

- :а для нас, милая Клара, ваши права - закон.
"--Besides, dear, a sea-side cottage has always been one of our dreams."

"--We have not to learn that we are a couple of old maids, incongruous associates for a young wife in the government of a great house."

"--With our antiquated notions, questions of domestic management might arise, and with the best will in the world to be harmonious!"
- :не говоря уже о том, что поселиться в коттедже на берегу моря - наша давнишняя мечта.

- :мы прекрасно понимаем, что две старые девы - совсем неподходящее общество для молодой хозяйки.

- :с нашими устарелыми взглядами, между нами и вами могли бы возникнуть трения: всякие там хозяйственные вопросы: и при всем желании жить в мире:
"--So, dear Clara, consider it settled."

"--From time to time gladly shall we be your guests."

"--Your guests, dear, not censorious critics."

"And you think me such an Egoist!--dear ladies! The suggestion of so cruel a piece of selfishness wounds me. I would not have had you leave the Hall. I like your society; I respect you. My complaint, if I had one, would be, that you do not sufficiently assert yourselves. I could have wished you to be here for an example to me. I would not have allowed you to go. What can he think of me! Did Willoughby speak of it this morning?"
- :так что, милая Клара, считайте вопрос решенным.

- :разумеется, мы будем рады время от времени приезжать к вам гостить:

- :да, дитя мое, мы будем только гостьи, а отнюдь не старые бабки, сующиеся всюду со своими советами.

- Неужто вы считаете меня такой жестокосердой эгоисткой! - воскликнула Клара. - Милые мои! Я ни за что не хотела бы, чтобы вы покинули Большой дом! Одно предположение о такой возможности причиняет мне боль. Мне ваше общество приятно, и я уважаю вас всей душой. Если бы я и вздумала на что жаловаться, так это на то, что вы слишком деликатны. Вы служили бы мне образцом для подражания. Нет, я не позволила бы вам уехать! За кого, однако, он меня принимает? Он, верно, говорил с вами об этом сегодня?
It was hard to distinguish which was the completer dupe of these two echoes of one another in worship of a family idol.

"Willoughby," Miss Eleanor presented herself to be stamped with the title hanging ready for the first that should open her lips, "our Willoughby is observant--he is ever generous--and he is not less forethoughtful. His arrangement is for our good on all sides."

"An index is enough," said Miss Isabel, appearing in her turn the monster dupe.

"You will not have to leave, dear ladies. Were I mistress here I should oppose it."
Каждый из двух голосов казался отголоском другого, и Клара не могла решить, которой из сестер отдать пальму первенства: которую из них считать наиболее убежденной идолопоклонницей.

- Уилоби, - произнесла мисс Эленор, тем самым заявив притязание на этот титул, которым Клара про себя решила наградить ту, что первая откроет рот, - наш Уилоби чрезвычайно наблюдателен: великодушен: и притом обладает мудрым предвидением. То, что он придумал, послужит к общему благу.

- Для нас достаточно одного его намека, - вставила мисс Изабел, как бы оспаривая у сестры право на почетное звание.

- Но вам не придется покидать этот дом, мои дорогие! Если б я и сделалась его хозяйкой, я бы не допустила этого.
"Willoughby blames himself for not reassuring you before."

"Indeed we blame ourselves for not undertaking to go."

"Did he speak of it first this morning?" said Clara; but she could draw no reply to that from them. They resumed the duet, and she resigned herself to have her cars boxed with nonsense.

"So, it is understood?" said Miss Eleanor.

"I see your kindness, ladies."

"And I am to be Aunt Eleanor again?"

"And I Aunt Isabel?"
- Уилоби сокрушается, что вовремя не дал вам это понять.

- А мы казним себя за то, что не догадались сами.

- Следовательно, он заговорил об этом только сегодня? - спросила Клара, но так и не добилась ответа. Сестры возобновили свой дуэт, и Клара покорно подставляла то одно, то другое ухо для очередной порции бессмыслицы.

- Итак, мы договорились, не правда ли? - сказала мисс Эленор.

- Вы очень, очень добры.

- И я снова буду для вас "тетушкой Эленор"?

- А я - "тетушкой Изабел"?
Clara could have wrung her hands at the impediment which prohibited her delicacy from telling them why she could not name them so as she had done in the earlier days of Willoughby's courtship. She kissed them warmly, ashamed of kissing, though the warmth was real.

They retired with a flow of excuses to Dr. Middleton for disturbing him. He stood at the door to bow them out, and holding the door for Clara, to wind up the procession, discovered her at a far corner of the room.
Клара была в отчаянии; деликатность не позволяла ей объявить им истинную причину, по которой она больше не могла называть сестер так, как называла их вначале, когда еще верила, что ей суждено стать женою Уилоби. Стыдясь того, что делает, она с чувством поцеловала каждую; впрочем, к ним она испытывала неподдельную нежность.

Сестры попятились к дверям, волоча за собой длинный шлейф извинений, обращенных к доктору Мидлтону за причиненное беспокойство. Он проводил их до двери и, раскланявшись с ними, продолжал держать ее открытой, рассчитывая, что и Клара последует за ними. Но та оказалась в противоположном углу комнаты и, по-видимому, не была намерена двигаться с места.
He was debating upon the advisability of leaving her there, when Vernon Whitford crossed the hall from the laboratory door, a mirror of himself in his companion air of discomposure.

That was not important, so long as Vernon was a check on Clara; but the moment Clara, thus baffled, moved to quit the library, Dr. Middleton felt the horror of having an uncomfortable face opposite.
Доктор Мидлтон уже подумывал, не выйти ли самому, как увидел в коридоре Вернона Уитфорда. Тот только что закрыл за собой дверь лаборатории и направлялся в библиотеку. Лицо его могло бы служить зеркалом для доктора Мидлтона: оно выражало такую же растерянность.

Доктор был ему рад, как помехе, избавляющей его от необходимости продолжать тягостное объяснение с Кларой, и, только когда, отчаявшись в возможности довести свое дело до конца, та двинулась к двери, он с ужасом спохватился, что человек, с которым она его оставляет, по-видимому, тоже выведен из душевного равновесия.
"No botheration, I hope? It's the worst thing possible to work on. Where have you been? I suspect your weak point is not to arm yourself in triple brass against bother and worry, and no good work can you do unless you do. You have come out of that laboratory."

"I have, sir.--Can I get you any book?" Vernon said to Clara.
- Вы как будто чем-то озабочены? - спросил он. - Состояние, отнюдь не способствующее занятиям. Где вы были? Я подозреваю, что вы не обладаете умением заковаться в тройную броню от житейских невзгод, между тем как для плодотворной работы это необходимо. Вы, насколько я понимаю, только что из лаборатории?

- Да, сэр: Вам нужна какая-нибудь книжка? - обратился Вернон к Кларе. - Позвольте, я вам помогу ее достать.
She thanked him, promising to depart immediately.

"Now you are at the section of Italian literature, my love," said Dr Middleton. "Well, Mr. Whitford, the laboratory--ah!--where the amount of labour done within the space of a year would not stretch an electric current between this Hall and the railway station: say, four miles, which I presume the distance to be. Well, sir, and a dilettantism costly in time and machinery is as ornamental as foxes' tails and deers' horns to an independent gentleman whose fellows are contented with the latter decorations for their civic wreath. Willoughby, let me remark, has recently shown himself most considerate for my girl. As far as I could gather--I have been listening to a dialogue of ladies--he is as generous as he is discreet. There are certain combats in which to be the one to succumb is to claim the honours;--and that is what women will not learn. I doubt their seeing the glory of it."
Она поблагодарила и сказала, что сейчас уйдет.

- Ты стоишь у полки с итальянской литературой, моя дорогая, - сказал доктор Мидлтон. - Ох, уж эта мне лаборатория, мистер Уитфорд! Если измерить количество работы, которая в ней производится за год, вряд ли ее хватит, чтобы провести электрический провод отсюда до железнодорожной станции - расстояние, равное четырем милям, если не ошибаюсь. Что ж, сэр, дилетантизм, сопряженный с большой затратой времени и аппаратуры, неплохое украшение для джентльмена со средствами - это ничем не хуже лисьих хвостов и оленьих рогов, которыми довольствуются его соседи. Надо признать, что Уилоби оказал моей дочери чрезвычайную любезность. Насколько я мог уловить из разговора наших дам, он показал себя столь же великодушным, сколь мудрым. Есть сражения, в которых почетнее сдаться, нежели победить, но женщины этого упорно не желают понять. Они не способны оценить славу, какою в этих случаях покрывает себя побежденный.
"I have heard of it; I have been with Willoughby," Vernon said, hastily, to shield Clara from her father's allusive attacks. He wished to convey to her that his interview with Willoughby had not been profitable in her interests, and that she had better at once, having him present to support her, pour out her whole heart to her father. But how was it to be conveyed? She would not meet his eyes, and he was too poor an intriguer to be ready on the instant to deal out the verbal obscurities which are transparencies to one.

"I shall regret it, if Willoughby has annoyed you, for he stands high in my favour," said Dr. Middleton.
- Да, я слышал, - поспешил вставить Уитфорд, желая оградить Клару от витиеватых выпадов ее отца. - Я был сейчас у Уилоби. - Вернон хотел бы намекнуть Кларе, что в аудиенции с Уилоби ему не удалось продвинуть ее дело и что ей следует сейчас же, пользуясь его присутствием, объясниться с отцом. Но как ей это сообщить, когда она избегает его взгляда, между тем как, не искушенный в интригах, он не находил нужных слов, смысл которых был бы ясен ей одной?

- Мне было бы жаль услышать, что Уилоби вас огорчил, я о нем очень высокого мнения, - сказал доктор Мидлтон.
Clara dropped a book. Her father started higher than the nervous impulse warranted in his chair. Vernon tried to win a glance, and she was conscious of his effort, but her angry and guilty feelings, prompting her resolution to follow her own counsel, kept her eyelids on the defensive.

"I don't say he annoys me, sir. I am here to give him my advice, and if he does not accept it I have no right to be annoyed. Willoughby seems annoyed that Colonel De Craye should talk of going to-morrow or next day."
Клара выронила книгу из рук. Ее отец преувеличенно высоко подскочил в кресле. Вернон - она это чувствовала - пытался поймать ее взгляд, но досада и сознание своей вины побуждали ее упорствовать и не поднимать на него глаз.

- Меня Уилоби огорчить не может, - сказал он. - Я здесь для того, чтобы помогать ему советом, и не вправе огорчаться, когда он моих советов не принимает. Это Уилоби как будто огорчен, узнав, что полковник де Крей на днях уезжает.
"He likes his friends about him. Upon my word, a man of a more genial heart you might march a day without finding. But you have it on the forehead, Mr. Whitford."

"Oh! no, sir."

"There," Dr. Middleton drew his finger along his brows.
- Да, он любит окружать себя друзьями. Можно обойти полсвета и не найти человека такого радушия, как сэр Уилоби. Впрочем, мистер Уитфорд, ваше лицо вас выдает: вы чем-то озабочены.

- Да нет же, сэр!

- А это что? - И доктор Мидлтон провел пальцем над своими бровями.
Vernon felt along his own, and coined an excuse for their blackness; not aware that the direction of his mind toward Clara pushed him to a kind of clumsy double meaning, while he satisfied an inward and craving wrath, as he said: "By the way, I have been racking my head; I must apply to you, sir. I have a line, and I am uncertain of the run of the line. Will this pass, do you think?

'In Asination's tongue he asinates';

signifying that he excels any man of us at donkey-dialect."
Вернон пощупал свой лоб. Не в силах отвлечь мысли от Клары, он с досадой пустился на неуклюжую хитрость.

- Откровенно говоря, - сказал он, - я и впрямь в некотором затруднении, сэр, и хотел бы с вами посоветоваться. Я тут сочинил один стих и не уверен, правильно ли он построен с точки зрения просодии. Как вы думаете, годится такое? "Ослиными ушами он прядет". Я хочу этим сказать, что некто уперся, как осел, и стоит на своем.
After a decent interval for the genius of criticism to seem to have been sitting under his frown, Dr. Middleton rejoined with sober jocularity: "No, sir, it will not pass; and your uncertainty in regard to the run of the line would only be extended were the line centipedal. Our recommendation is, that you erase it before the arrival of the ferule. This might do:

'In Assignation's name he assignats';

signifying that he pre-eminently flourishes hypothetical promises, to pay by appointment. That might pass. But you will forbear to cite me for your authority."

"The line would be acceptable if I could get it to apply," said Vernon.

"Or this . . ." Dr. Middleton was offering a second suggestion, but Clara fled, astonished at men as she never yet had been. Why, in a burning world they would be exercising their minds in absurdities! And those two were scholars, learned men! And both knew they were in the presence of a soul in a tragic fever!
Выдержав глубокомысленную паузу, доктор Мидлтон нахмурил чело и изрек со всей тяжеловесной игривостью ученого филолога:

- Нет, сэр, ваш стих никуда не годится. Чередование ударных слогов совершенно искусственное. Сотрите-ка вашу строку, да поскорее, покуда учитель не извлек свою грозную ферулу. Впрочем, может быть, вы хотели сказать так:? - И доктор Мидлтон собрался было предложить свой вариант, но тут Клара не выдержала и удалилась, дивясь больше прежнего мужской породе. Господи, да они способны упражняться в своей нелепой просодии, когда кругом пожар! И это ученые, люди, которым, казалось бы, дано все понимать! И - ведь обоим известно, что рядом с ними душа, изнывающая в трагической борьбе!
A minute after she had closed the door they were deep in their work. Dr. Middleton forgot his alternative line.

"Nothing serious?" he said in reproof of the want of honourable clearness on Vernon's brows.

"I trust not, sir; it's a case for common sense."

"And you call that not serious?"
Не прошло и минуты, как за ней закрылась дверь, а наши ученые уже погрузились в работу. Доктор Мидлтон позабыл о варианте, который хотел предложить.

- Надеюсь, у вас в самом деле ничего серьезного? - спросил он, как бы пеняя Вернону за отсутствие ученой ясности на его челе.

- Думаю, что нет, сэр. Речь идет всего лишь о здравом смысле.

- И вы называете это несерьезным?
"I take Hermann's praise of the versus dochmiachus to be not only serious but unexaggerated," said Vernon.

Dr. Middleton assented and entered on the voiceful ground of Greek metres, shoving your dry dusty world from his elbow.
- На мой взгляд, похвала, которою Герман{40} удостаивает versus dochmiacus[17]{41}, не только весьма серьезна, но и ничуть не преувеличена, - сказал Вернон.

Доктор Мидлтон с ним согласился и, отряхнув от ног своих прах мирских забот, ступил на благодатную почву классического стихосложения.

CHAPTER XXV. THE FLIGHT IN WILD WEATHER/Глава двадцать пятая В бурю и дождь

The morning of Lucy Darleton's letter of reply to her friend Clara was fair before sunrise, with luminous colours that are an omen to the husbandman. В день, когда, по Клариным расчетам, должен был прийти ответ от мисс Люси Дарлтон, заря занялась рано. Окинув глазом роскошный пурпур, разлившийся в небе по всему его восточному краю, хлебопашец сказал бы: "Быть дождю".
Clara had no weather-eye for the rich Eastern crimson, nor a quiet space within her for the beauty. She looked on it as her gate of promise, and it set her throbbing with a revived belief in radiant things which she had once dreamed of to surround her life, but her accelerated pulses narrowed her thoughts upon the machinery of her project. She herself was metal, pointing all to her one aim when in motion. Nothing came amiss to it, everything was fuel; fibs, evasions, the serene battalions of white lies parallel on the march with dainty rogue falsehoods. She had delivered herself of many yesterday in her engagements for to-day. Pressure was put on her to engage herself, and she did so liberally, throwing the burden of deceitfulness on the extraordinary pressure. Но Кларе было не до погоды, не было также в ее душе места для любования красотой. Занявшееся утро распахнуло перед ней ворота на обетованную волю, и она трепетала от радости, что может вновь, как прежде, когда мир представал ей в лучезарном сиянии зари, отозваться на его яркие краски. Но этот же сердечный трепет возвращал ее к настоящему, и, собравшись с мыслями, она принялась обдумывать план своих будущих действий. Подобно магнитной стрелке, Клара устремлялась к одной-единственной цели. Для достижения этой цели она не гнушалась ничем: уловки, хитрости, вымыслы - все это невозмутимое полчище благовоспитанных отклонений от истины бодро вышагивало рядом со стройными батальонами лукавых и, как фарфор, хрупких недомолвок. Еще накануне, обдумывая свой план, она бестрепетно бросила эти резервы в бой. В ответ на всевозможные проекты развлечений, которые ей назойливо предлагали, пытаясь связать ее обещанием, она ловко лавировала этой армией, внутренне оправдывая свои маневры бесцеремонностью давления, которое на нее оказывали.
"I want the early part of the morning; the rest of the day I shall be at liberty." She said it to Willoughby, Miss Dale, Colonel De Craye, and only the third time was she aware of the delicious double meaning. Hence she associated it with the colonel. - Мне не хотелось бы занимать раннее утро, - отговаривалась она. - Всю остальную часть дня я свободна.


Эту фразу ей пришлось повторить трижды: один раз - сэру Уилоби, второй - Летиции Дейл, а в третий - полковнику де Крею. И только на третий раз ей открылось истинное значение этих слов, произнесенных, казалось бы, без всякой задней мысли и исполнивших ее душу ликованием. И должно быть, оттого, что последний раз она обратила слова: "Я свободна", к полковнику де Крею, они в ее памяти так и остались связанными с его образом.
Your loudest outcry against the wretch who breaks your rules is in asking how a tolerably conscientious person could have done this and the other besides the main offence, which you vow you could overlook but for the minor objections pertaining to conscience, the incomprehensible and abominable lies, for example, or the brazen coolness of the lying. Yet you know that we live in an undisciplined world, where in our seasons of activity we are servants of our design, and that this comes of our passions, and those of our position. Our design shapes us for the work in hand, the passions man the ship, the position is their apology: and now should conscience be a passenger on board, a merely seeming swiftness of our vessel will keep him dumb as the unwilling guest of a pirate captain scudding from the cruiser half in cloven brine through rocks and shoals to save his black flag. Beware the false positons. Когда мы даем волю своему негодованию на того или на ту, кто нарушил общепринятое правило, мы обычно возмущаемся не столько самим проступком, сколько сопутствующими ему или связанными с ним прегрешениями. Мы клянемся, что готовы извинить основной проступок, если бы не эти прегрешения. "Как только у человека хватило совести, - восклицаем мы, - на такую отъявленную ложь, а главное - лгать с таким бесстыдным хладнокровием?" Как будто всему миру не известно, что человек - существо, не ведающее дисциплины, что все его действия подчинены желаниям, желания продиктованы страстями, а те, в свою очередь, - положением, в какое он попадает. Иначе говоря, желание - капитан, экипаж корабля - страсти, которые поведут себя в зависимости от положения, в какое по воле волн попадает корабль. И даже если на борту окажется Совесть, то стремительность, с какой несется корабль, заставит этого пассажира молчать, подобно пленнику на пиратском судне, которое, разрезая волну и лавируя между подводными рифами, спасается от погони. Итак, остерегайтесь ложных положений!
That is easy to say: sometimes the tangle descends on us like a net of blight on a rose-bush. There is then an instant choice for us between courage to cut loose, and desperation if we do not. Впрочем, легко советовать. Бывает, что вся эта неразбериха обрушится на вас вдруг, как тля на розовый куст, и вы поставлены в необходимость сделать мгновенный выбор: либо, набравшись мужества, порвать сети, либо предаться отчаянию.
But not many men are trained to courage; young women are trained to cowardice. For them to front an evil with plain speech is to be guilty of effrontery and forfeit the waxen polish of purity, and therewith their commanding place in the market. They are trained to please man's taste, for which purpose they soon learn to live out of themselves, and look on themselves as he looks, almost as little disturbed as he by the undiscovered. Without courage, conscience is a sorry guest; and if all goes well with the pirate captain, conscience will be made to walk the plank for being of no service to either party. Но мужество - добродетель, которую мы и в мужчинах воспитываем редко. О женщинах и говорить не приходится: им с детства прививают малодушие. Ту, что отважится открыто выступить против зла, непременно обвинят в нескромности, она тотчас утратит нежную дымку святого неведения, а следовательно, и обесценится на ярмарке девичьей чистоты. Женщину с детства приучают угождать мужскому вкусу, приучают смотреть на себя глазами мужчины и так же мало, как те, заботиться о неизведанной стороне своей личности. А совесть, не поддержанная мужеством, - жалкий пассажир! И если капитану пиратов будет сопутствовать удача и он спасет свое черное знамя, то совесть - за то, что она не сумела угодить ни той, ни другой стороне, - выкинут за борт.
Clara's fibs and evasions disturbed her not in the least that morning. She had chosen desperation, and she thought herself very brave because she was just brave enough to fly from her abhorrence. She was light-hearted, or, more truly, drunken-hearted. Her quick nature realized the out of prison as vividly and suddenly as it had sunk suddenly and leadenly under the sense of imprisonment. Vernon crossed her mind: that was a friend! Yes, and there was a guide; but he would disapprove, and even he, thwarting her way to sacred liberty, must be thrust aside. В это утро Клару меньше всего тяготила мысль о мелких обманах и недомолвках, к которым она была вынуждена прибегнуть накануне. Из двух возможностей избрав отчаяние, она отважилась бежать от человека, который внушал ей отвращение. На душе у нее было легко, но то была легкость, какую дарует хмель. При мысли о предстоящей свободе она воспрянула духом, воспрянула с той же стремительностью, с какой было сникла под свинцовым гнетом неволи. На миг перед ней мелькнул образ Вернона. "Вот настоящий друг! - подумала она. - Друг и руководитель". Да, но он не одобрил бы ее замысла, а поскольку он мог бы оказаться препятствием на ее пути к священной свободе, следовало отвергнуть и его.
What would he think? They might never meet, for her to know. Or one day in the Alps they might meet, a middle-aged couple, he famous, she regretful only to have fallen below his lofty standard. "For, Mr. Whitford," says she, very earnestly, "I did wish at that time, believe me or not, to merit your approbation." The brows of the phantom Vernon whom she conjured up were stern, as she had seen them yesterday in the library.

She gave herself a chiding for thinking of him when her mind should be intent on that which he was opposed to.

It was a livelier relaxation to think of young Crossjay's shame-faced confession presently, that he had been a laggard in bed while she swept the dews. She laughed at him, and immediately Crossjay popped out on her from behind a tree, causing her to clap hand to heart and stand fast. A conspirator is not of the stuff to bear surprises. He feared he had hurt her, and was manly in his efforts to soothe: he had been up "hours", he said, and had watched her coming along the avenue, and did not mean to startle her: it was the kind of fun he played with fellows, and if he had hurt her, she might do anything to him she liked, and she would see if he could not stand to be punished. He was urgent with her to inflict corporal punishment on him.

"I shall leave it to the boatswain to do that when you're in the navy," said Clara.
Что он о ней подумает? Быть может, они никогда больше не увидятся. Или встретятся где-нибудь в Альпах, когда молодость у обоих будет уже за плечами. Он к тому времени сделается известным ученым, а она будет сожалеть лишь о том, что не сумела подняться до уровня его нравственных требований.

- Поверьте, мистер Уитфорд, - скажет она ему со всей искренностью, - я ведь очень хотела тогда заслужить ваше одобрение!

Но брови воображаемого Вернона нахмурятся, как вчера, в библиотеке.

Клара попеняла себе за то, что думает о Верноне, когда следовало сосредоточиться на исполнении того самого замысла, который он бы осудил.

Она позволила себе отдохнуть на мысли о юном Кросджее: то-то он смутится, когда обнаружит, что проспал, а она уже давно гуляет по утренней росе! Клара даже засмеялась, представив себе его физиономию. Но в эту же минуту из-за дерева выскочил Кросджей, и от неожиданности Клара схватилась за сердце: заговорщики плохо переносят сюрпризы! Кросджей был в отчаянии, что так ее напугал, и со всей солидностью взрослого мужчины старался ее успокоить. Он уже "вечность" на ногах, сказал он, и видел, как она идет по аллее; он вовсе не хотел ее напугать - это у них с мальчишками такая игра, - но если он причинил ей боль, пусть она с ним сделает что хочет - он даже не пикнет. Кросджей умолял ее подвергнуть его какому-нибудь телесному наказанию.

- Этим пусть занимается боцман, когда ты попадешь во флот, - сказала Клара.
"The boatswain daren't strike an officer! so now you see what you know of the navy," said Crossjay.

"But you could not have been out before me, you naughty boy, for I found all the locks and bolts when I went to the door."

"But you didn't go to the back door, and Sir Willoughby's private door: you came out by the hall door; and I know what you want, Miss Middleton, you want not to pay what you've lost."
- Много вы знаете о флоте, - возразил Кросджей. - Боцман не смеет офицера и пальцем тронуть.

- А все-таки не может быть, чтобы ты вышел раньше меня, негодный ты мальчишка! - сказала Клара. - Когда я выходила, двери были заперты изнутри.

- А вы не пробовали заднюю дверь и ту, через которую ходит сэр Уилоби! Вы шли через парадный вход. Я знаю, к чему вы клоните, мисс Мидлтон, вы не хотите платить штраф, вот и все!
"What have I lost, Crossjay?"

"Your wager."

"What was that?"

"You know."

"Speak."

"A kiss."
- Какой еще штраф, Кросджей?

- А на что мы спорили - забыли?

- На что же?

- Сами знаете, на что.

- Да ну, говори же!

- На поцелуй.
"Nothing of the sort. But, dear boy, I don't love you less for not kissing you. All that is nonsense: you have to think only of learning, and to be truthful. Never tell a story: suffer anything rather than be dishonest." She was particularly impressive upon the silliness and wickedness of falsehood, and added: "Do you hear?"

"Yes: but you kissed me when I had been out in the rain that day."

"Because I promised."

"And, Miss Middleton, you betted a kiss yesterday."
- Ничего подобного. Но, милый мой мальчик, я ведь тебя и так люблю, без поцелуев. Все это вздор, ты должен думать об одном лишь учении и всегда быть правдивым. Никогда не сочиняй - иди на любую муку, только не лги, слышишь?

Она прибавила еще несколько слов, которые должны были убедить его в неразумности и безнравственности лганья.

- Но поцеловали же вы меня тогда, когда я уснул под дождем!

- Да, потому что обещала.

- Ну вот, мисс Мидлтон, а вчера вы поспорили со мной на поцелуй.
"I am sure, Crossjay--no, I will not say I am sure: but can you say you are sure you were out first this morning? Well, will you say you are sure that when you left the house you did not see me in the avenue? You can't: ah!"

"Miss Middleton, I do really believe I was dressed first."

"Always be truthful, my dear boy, and then you may feel that Clara Middleton will always love you."

"But, Miss Middleton, when you're married you won't be Clara Middleton."
- Я уверена: впрочем, нет. Кросджей, я не могу поклясться, что этого не было. Но так ли ты уверен, что в самом деле встал сегодня раньше меня? Можешь ли ты, положа руку на сердце, сказать, что, когда ты выходил из дома, меня еще не было в саду? Ага, не можешь!

- Правда, правда, мисс Мидлтон, по-моему, я был одет прежде, чем вы!

- Будь всегда правдив, мой мальчик, и Клара Мидлтон будет всегда тебя любить.

- Но, мисс Мидлтон, когда вы выйдете замуж, вы уже не будете больше Кларой Мидлтон.
"I certainly shall, Crossjay."

"No, you won't, because I'm so fond of your name!"

She considered, and said: "You have warned me, Crossjay, and I shall not marry. I shall wait," she was going to say, "for you," but turned the hesitation to a period. "Is the village where I posted my letter the day before yesterday too far for you?"

Crossjay howled in contempt. "Next to Clara, my favourite's Lucy," he said.
- Буду, буду, Кросджей.

- Нет, не будете: а я так люблю ваше имя!

Она задумалась на минуту и сказала:

- Хорошо, что ты меня предупредил, Кросджей. Раз так, я не выйду замуж. Я подожду. - Она хотела прибавить: "тебя", но вовремя поставила точку. - А что, если я тебе предложу пройтись со мной до поселка, куда мы третьего дня ездили верхом? Ты не устанешь?

Кросджей даже вскрикнул от негодования.

- После имени "Клара" мое любимое имя "Люси", - сказал он.
"I thought Clara came next to Nelson," said she; "and a long way off too, if you're not going to be a landlubber."

"I'm not going to be a landlubber. Miss Middleton, you may be absolutely positive on your solemn word."

"You're getting to talk like one a little now and then, Crossjay."

"Then I won't talk at all."

He stuck to his resolution for one whole minute.
- А я думала - Нельсон. Вот имя, которое должно быть твоим любимым, если ты, конечно, не собираешься сделаться сухопутной крысой.

- Нет, мисс Мидлтон, я ни за что не сделаюсь сухопутной крысой, верьте моему слову!

- Иногда ты позволяешь себе говорить, как сухопутная крыса, - сказала Клара.

- Тогда я буду молчать.

И на протяжении целой минуты Кросджей в самом деле не открывал рта.
Clara hoped that on this morning of a doubtful though imperative venture she had done some good.

They walked fast to cover the distance to the village post-office, and back before the breakfast hour: and they had plenty of time, arriving too early for the opening of the door, so that Crossjay began to dance with an appetite, and was despatched to besiege a bakery. Clara felt lonely without him: apprehensively timid in the shuttered, unmoving village street. She was glad of his return. When at last her letter was handed to her, on the testimony of the postman that she was the lawful applicant, Crossjay and she put out on a sharp trot to be back at the Hall in good time. She took a swallowing glance of the first page of Lucy's writing:
Кларе нравилось думать, что в это утро, утро своего вступления на рискованный, но неизбежный путь, ей удалось сделать хотя бы одно доброе дело.

Они прибавили шагу, чтобы успеть дойти до почты и вернуться к завтраку; в результате они прибыли в поселок еще до того, как почта открылась. Кросджей уже приплясывал от голода и был отправлен Кларой в булочную. Одна, на пустынной улице, среди домов с закрытыми ставнями, Клара немного оробела - и была очень рада, когда ее спутник опять к ней присоединился.

На почте, после того как почтальон засвидетельствовал, что Клара и есть адресат, ей наконец вручили письмо, и они с Кросджеем быстро зашагали домой. Первую страничку письма от подруги Клара проглотила залпом.
"Telegraph, and I will meet you. I will supply you with everything you can want for the two nights, if you cannot stop longer."

That was the gist of the letter. A second, less voracious, glance at it along the road brought sweetness:--Lucy wrote:

"Do I love you as I did? my best friend, you must fall into unhappiness to have the answer to that."
"Пришли телеграмму, - писала та, - и я тебя встречу. Я снабжу тебя всем необходимым на те две ночи, что ты собираешься у меня провести, - а почему бы тебе не побыть дольше?"

К этому, собственно, и сводилась деловая часть письма. Второй, уже несколько менее жадный глоток, сделанный на ходу, принес душевное утоление:

"Люблю ли я тебя по-прежнему? Дорогой мой друг, чтобы испытать меня, тебе только остается попасть в беду".
Clara broke a silence.

"Yes, dear Crossjay, and if you like you shall have another walk with me after breakfast. But, remember, you must not say where you have gone with me. I shall give you twenty shillings to go and buy those bird's eggs and the butterflies you want for your collection; and mind, promise me, to-day is your last day of truancy. Tell Mr. Whitford how ungrateful you know you have been, that he may have some hope of you. You know the way across the fields to the railway station?"

"You save a mile; you drop on the road by Combline's mill, and then there's another five-minutes' cut, and the rest's road."

"Then, Crossjay, immediately after breakfast run round behind the pheasantry, and there I'll find you. And if any one comes to you before I come, say you are admiring the plumage of the Himalaya--the beautiful Indian bird; and if we're found together, we run a race, and of course you can catch me, but you mustn't until we're out of sight. Tell Mr. Vernon at night--tell Mr. Whitford at night you had the money from me as part of my allowance to you for pocket-money. I used to like to have pocket-money, Crossjay. And you may tell him I gave you the holiday, and I may write to him for his excuse, if he is not too harsh to grant it. He can be very harsh."
Клара заговорила первой.

- Да, да, милый Кросджей, - сказала она, - если хочешь, мы с тобой совершим еще одну прогулку после завтрака. Но помни, ты никому не должен говорить, куда мы ходили. Я дам тебе двадцать шиллингов на твою коллекцию бабочек и птичьих яиц, а ты обещай мне, что больше никогда не будешь сбегать с уроков. А мистеру Уитфорду скажи, что понимаешь, как нехорошо, как неблагодарно ты поступил. А то он совсем на тебя махнет рукой: Ты знаешь, как идти на станцию полем?

- Да, это на целую милю короче. У мельницы Комблайна выходишь на проселок, потом еще пять минут прямиком, а дальше уже по шоссейной дороге.

- Хорошо. Сразу после завтрака беги на птичий двор, к фазанам, я тебя там найду. А если кто-нибудь тебя увидит до того, как я приду, скажи, что любуешься оперением гималайского петуха. Если же нас застанут вместе - сделаем вид, будто мы бегаем наперегонки. И ты, конечно, меня нагонишь - только потом, когда нас уже не будет видно. А вечером скажи мистеру Вернону, то есть мистеру Уитфорду, скажи ему, что эти деньги - часть карманных денег, которые я буду тебе посылать. Я знаю по себе, как это приятно иметь карманные деньги, Кросджей. Скажи ему, что это я позволила тебе не заниматься сегодня - да я, может, сама ему напишу, - и он тебя простит, если не слишком рассердится. Он ведь бывает очень строг.
"You look right into his eyes next time, Miss Middleton. I used to think him awful till he made me look at him. He says men ought to look straight at one another, just as we do when he gives me my boxing-lesson, and then we won't have quarrelling half so much. I can't recollect everything he says." - А вы смотрите ему прямо в глаза, мисс Мидлтон. Я и сам его знаете как боялся! Это он научил меня смотреть ему в глаза. Он говорит: кабы люди всегда смотрели друг другу в глаза, - как когда он дает мне уроки бокса, - на свете было бы гораздо меньше ссор. Только вот я не помню всего, что он говорил.
"You are not bound to, Crossjay."

"No, but you like to hear."

"Really, dear boy. I can't accuse myself of having told you that."

"No, but, Miss Middleton, you do. And he's fond of your singing and playing on the piano, and watches you."

"We shall be late if we don't mind," said Clara, starting to a pace close on a run.
- Но ты и не обязан запоминать все, Кросджей.

- Да, но вы любите, когда я вам про него рассказываю.

- Мальчик мой, право же, я не помню, чтобы когда-нибудь тебе это говорила!

- Говорить не говорили, а любите, я знаю. А он любит слушать, когда вы поете или играете на рояле. И вообще любит на вас смотреть.

- Как бы нам не опоздать, - сказала Клара и прибавила шагу.
They were in time for a circuit in the park to the wild double cherry-blossom, no longer all white. Clara gazed up from under it, where she had imagined a fairer visible heavenliness than any other sight of earth had ever given her. That was when Vernon lay beneath. But she had certainly looked above, not at him. The tree seemed sorrowful in its withering flowers of the colour of trodden snow.

Crossjay resumed the conversation.

"He says ladies don't like him much."

"Who says that?"

"Mr. Whitford."
Они почти бежали, и когда дошли до парка, оказалось, что у них еще есть время в запасе. Они решили сделать круг и взглянуть на уже отцветающую махровую вишню. Клара закинула голову, чтобы вновь увидеть те миры, которые недавно показались ей волшебными, исполненными райской прелести. Тогда под сенью этой вишни лежал Вернон. Впрочем, это не имеет значения: ведь она смотрела вверх, на крону дерева, а не на него! Теперь это дерево с его поблекшими соцветиями, напоминавшими истоптанный снег, казалось печальным.

- Он говорит, что не умеет нравиться дамам, - продолжал Кросджей.

- Кто говорит?

- Мистер Уитфорд.
"Were those his words?"

"I forget the words: but he said they wouldn't be taught by him, like me, ever since you came; and since you came I've liked him ten times more."

"The more you like him the more I shall like you, Crossjay."
- Он так и сказал?

- Я не запомнил точно слов, но только он сказал, что дамы не желают слушать его наставления - совсем как я - с тех пор, как вы сюда приехали. А знаете, с тех пор, как вы здесь, я полюбил его в десять раз больше.

- Чем больше ты будешь его любить, Кросджей, тем больше я буду любить тебя.
The boy raised a shout and scampered away to Sir Willoughby, at the appearance of whom Clara felt herself nipped and curling inward. Crossjay ran up to him with every sign of pleasure. Yet he had not mentioned him during the walk; and Clara took it for a sign that the boy understood the entire satisfaction Willoughby had in mere shows of affection, and acted up to it. Hardly blaming Crossjay, she was a critic of the scene, for the reason that youthful creatures who have ceased to love a person, hunger for evidence against him to confirm their hard animus, which will seem to them sometimes, when he is not immediately irritating them, brutish, because they can not analyze it and reduce it to the multitude of just antagonisms whereof it came. Мальчик вдруг вскрикнул и понесся навстречу сэру Уилоби, от одного вида которого Клару покоробило, как осенний лист, Кросджей бежал к нему, всем своим существом изъявляя радость. А ведь он ни разу за всю прогулку не упомянул его имени! Должно быть, мальчик заметил, что сэру Уилоби доставляют удовольствие внешние проявления привязанности, сказала себе Клара, вот он и подлаживается к нему. Она не думала осуждать за это Кросджея и только взирала критическим оком на сцену его встречи с сэром Уилоби. В молодости, когда нам доводится в ком-либо разочароваться, мы жаждем все новых свидетельств, подтверждающих справедливость наших претензий к развенчанному кумиру, - иначе мы склонны упрекать себя в чрезмерной суровости; неопытному сердцу невдомек, что чувство это складывается из множества разнообразных элементов.
It has passed by large accumulation into a sombre and speechless load upon the senses, and fresh evidence, the smallest item, is a champion to speak for it. Being about to do wrong, she grasped at this eagerly, and brooded on the little of vital and truthful that there was in the man and how he corrupted the boy. Nevertheless, she instinctively imitated Crossjay in an almost sparkling salute to him. Невысказанное, оно тяжелым грузом ложится на душу, и всякое новое, даже самое малое подтверждение справедливости этой неприязни принимается с радостью, как еще один свидетель обвинения! Вот и сейчас, готовясь совершить поступок, который она в глубине души осуждала, Клара с жадностью ухватилась за это новое доказательство: как все в этом человеке фальшиво и мелко, подумала она, и как он калечит детскую душу! Тем не менее, инстинктивно подражая Кросджею, она встретила Уилоби приветливой улыбкой. Она так и сияла радостью!
"Good-morning, Willoughby; it was not a morning to lose: have you been out long?"

He retained her hand. "My dear Clara! and you, have you not overfatigued yourself? Where have you been?"

"Round--everywhere! And I am certainly not tired."

"Only you and Crossjay? You should have loosened the dogs."

"Their barking would have annoyed the house."
- Добрый день, Уилоби, - сказала она. - В такое утро невозможно усидеть дома. Вы давно встали?

- Дорогая моя Клара! - воскликнул он, задерживая ее руку в своей. - Не утомились ли вы? Где вы были?

- Где я только не была! И ничуть не устала.

- Одни с Кросджеем? Что же вы не спустили собак?

- Я боялась, как бы они кого-нибудь не побеспокоили своим лаем.
"Less than I am annoyed to think of you without protection."

He kissed her fingers: it was a loving speech.

"The household . . ." said Clara, but would not insist to convict him of what he could not have perceived.

"If you outstrip me another morning, Clara, promise me to take the dogs; will you?"

"Yes."

"To-day I am altogether yours."

"Are you?"
- Меня в сто раз больше беспокоит мысль, что вы подвергаете себя риску.

Он поцеловал кончики ее пальцев. Его слова дышали нежностью.

- Да, но другие: - начала было Клара и не стала продолжать: какой смысл обвинять человека в том, чего он все равно понять не может?

- Когда вы в следующий раз опередите меня, Клара, обещайте взять с собой собак - очень вас прошу!

- Хорошо.

- Сегодня - я ваш на весь день.

- Право?
"From the first to the last hour of it!--So you fall in with Horace's humour pleasantly?"

"He is very amusing."

"As good as though one had hired him."

"Here comes Colonel De Craye."

"He must think we have hired him!"
- С первого и до последнего часа! Итак, веселый нрав Горация пришелся вам по душе?

- Он очень забавен.

- О да, его хоть за деньги показывай!

- А вот и полковник де Крей!

- Можно подумать, что он и в самом деле к нам нанялся!
She noticed the bitterness of Willoughby's tone. He sang out a good-morning to De Craye, and remarked that he must go to the stables.

"Darleton? Darleton, Miss Middleton?" said the colonel, rising from his bow to her: "a daughter of General Darleton? If so, I have had the honour to dance with her. And have not you?--practised with her, I mean; or gone off in a triumph to dance it out as young ladies do? So you know what a delightful partner she is."
Горечь, с какой он произнес эти слова, не ускользнула от Клары. Уилоби пожелал полковнику доброго утра и ушел, заметив, что ему пора наведаться в конюшни.

Де Крей поклонился Кларе.

- Дарлтон, - начал он с места в карьер. - Ее фамилия Дарлтон? Уж не дочь ли она генерала Дарлтона? Если так, то я имел честь танцевать с нею в паре. Верно, и вы тоже: то есть дома, разучивая па, или, как это водится у барышень, в избытке чувств, после очередного триумфа. И вы, конечно, знаете, какой она прекрасный партнер!
"She is!" cried Clara, enthusiastic for her succouring friend, whose letter was the treasure in her bosom. - О, удивительный! - воскликнула Клара, в приливе благодарности к подруге, согласившейся поддержать ее в несчастье. Письмо мисс Люси бесценным сокровищем покоилось у нее на груди.
"Oddly, the name did not strike me yesterday, Miss Middleton. In the middle of the night it rang a little silver bell in my ear, and I remembered the lady I was half in love with, if only for her dancing. She is dark, of your height, as light on her feet; a sister in another colour. Now that I know her to be your friend . . . !"

"Why, you may meet her, Colonel De Craye."

"It'll be to offer her a castaway. And one only meets a charming girl to hear that she's engaged! 'Tis not a line of a ballad, Miss Middleton, but out of the heart."
- Как ни странно, мисс Мидлтон, вчера это имя мне ничего не сказало. И вдруг, среди ночи, в ушах моих словно зазвенел серебристый колокольчик: я вспомнил особу, в которую был почти влюблен - во всяком случае, я был положительно влюблен в ее манеру танцевать! Черненькая такая, вашего роста и столь же легкая в движениях - словом, ваша сестрица, но другой масти. А уж теперь, узнав, что она ваша подруга, я:

- Да вы ее, может, еще и повстречаете, полковник де Крей!

- Увы, я буду в состоянии предложить ей всего лишь отвергнутое сердце. К тому же, стоит познакомиться с очаровательной девицей, как узнаешь, что она уже сговорена! Право, мисс Мидлтон, это не слова из романса, а крик души.
"Lucy Darleton . . . You were leading me to talk seriously to you, Colonel De Craye." - Так вот, Люси Дарлтон: Вы хотели, чтобы я говорила с вами серьезно, полковник де Крей?
"Will you one day?--and not think me a perpetual tumbler! You have heard of melancholy clowns. You will find the face not so laughable behind my paint. When I was thirteen years younger I was loved, and my dearest sank to the grave. Since then I have not been quite at home in life; probably because of finding no one so charitable as she. 'Tis easy to win smiles and hands, but not so easy to win a woman whose faith you would trust as your own heart before the enemy. I was poor then. She said. 'The day after my twenty-first birthday'; and that day I went for her, and I wondered they did not refuse me at the door. I was shown upstairs, and I saw her, and saw death. She wished to marry me, to leave me her fortune!" - И вы в самом деле готовы снизойти? И перестанете видеть во мне вечного шута? Вам, верно, известно, что существует порода печальных клоунов. О, если б вы могли разглядеть под гримом мое истинное лицо, оно вам не показалось бы смешным! Тринадцать лет назад я был любим, но моя милая почила в могиле. С тех пор я никак не могу найти своего места в жизни. Должно быть, оттого, что не могу найти другую, которая бы сжалилась надо мной. Добиться женской улыбки нетрудно, нетрудно даже добиться от женщины ее руки, но как завоевать сердце женщины, на которую можно положиться, как на самого себя? Я был беден. "Как только мне исполнится двадцать один", - сказала она. Я дождался этого дня и пришел за ней. К моему удивлению, меня пропустили в дом, и провели прямо к ней в комнату. Я увидел ее, и рядом с нею - смерть. Она хотела обвенчаться со мной, чтобы завещать мне свое состояние!
"Then, never marry," said Clara, in an underbreath.

She glanced behind.

Sir Willoughby was close, walking on turf.

"I must be cunning to escape him after breakfast," she thought.

He had discarded his foolishness of the previous days, and the thought in him could have replied: "I am a dolt if I let you out of my sight."
- О, тогда не женитесь ни на ком! - вырвалось у Клары, как вздох.

Она обернулась. По газону, в нескольких шагах от них, прохаживался сэр Уилоби.

"Надо как-нибудь изловчиться и улизнуть сразу после завтрака", - подумала она.

Но Уилоби уже отказался от своего нелепого поведения и мог бы мысленно ответить ей: "Я не такой дурак, чтобы выпустить тебя из моего поля зрения".
Vernon appeared, formal as usual of late. Clara begged his excuse for withdrawing Crossjay from his morning swim. He nodded.

De Craye called to Willoughby for a book of the trains.

"There's a card in the smoking-room; eleven, one, and four are the hours, if you must go," said Willoughby.

"You leave the Hall, Colonel De Craye?"

"In two or three days, Miss Middleton."
Появился Вернон, корректный и сдержанный, как всегда. Клара попросила прощения за то, что по ее вине Кросджей пропустил утреннее купанье. Вернон молча наклонил голову.

Де Крей спросил у Уилоби, нет ли в доме расписания поездов.

- Оно висит в курительной, - сказал Уилоби. - Одиннадцать, час и четыре, если вам так уж необходимо уезжать.

- Вы покидаете Большой дом, полковник де Крей?

- Да, мисс Мидлтон, дня через два-три.
She did not request him to stay: his announcement produced no effect on her. Consequently, thought he--well, what? nothing: well, then, that she might not be minded to stay herself. Otherwise she would have regretted the loss of an amusing companion: that is the modest way of putting it. Клара не выказала ни малейшего желания удержать его; его заявление, казалось, оставило ее равнодушной. Следовательно, подумал полковник, следовательно: Но нет, вздор!.. А впрочем, не следует ли отсюда, что и сама она не намерена здесь задерживаться? Иначе ей все же было бы жаль потерять занятного собеседника.
There is a modest and a vain for the same sentiment; and both may be simultaneously in the same breast; and each one as honest as the other; so shy is man's vanity in the presence of here and there a lady. She liked him: she did not care a pin for him--how could she? yet she liked him: O, to be able to do her some kindling bit of service! Как видите, полковник не обольщался на свой счет. Скромность и тщеславие прекрасно уживаются в одной и той же груди, и при этом на равных правах. Ибо в присутствии дамы мужское тщеславие подвержено приступам застенчивости. Он ей нравится: Ей до него дела нет: Да и как могло быть иначе? И все же он ей нравится! О, если бы ему было дано оказать ей какую-нибудь услугу, чтобы вызвать в ней более нежное чувство!
These were his consecutive fancies, resolving naturally to the exclamation, and built on the conviction that she did not love Willoughby, and waited for a spirited lift from circumstances. His call for a book of the trains had been a sheer piece of impromptu, in the mind as well as on the mouth. It sprang, unknown to him, of conjectures he had indulged yesterday and the day before. This morning she would have an answer to her letter to her friend, Miss Lucy Darleton, the pretty dark girl, whom De Craye was astonished not to have noticed more when he danced with her. She, pretty as she was, had come to his recollection through the name and rank of her father, a famous general of cavalry, and tactician in that arm. The colonel despised himself for not having been devoted to Clara Middleton's friend. Таково было логическое заключение мыслей, которые, одна за другой, пронеслись в его голове; а за всеми этими мыслями скрывалась уверенность в том, что Клара не любит Уилоби и только ждет избавителя. Вопрос о расписании был чистейшей импровизацией, удивившей его самого. Но мысли и догадки, которым он предавался все предыдущие дни, незаметно подвели его к этому экспромту; ведь нынешним утром Клара должна была получить ответ от своей подруги Люси Дарлтон, хорошенькой брюнетки, на которую он, к своей досаде, не обратил достаточного внимания, когда танцевал с ней в паре. Несмотря на ее миловидность, де Крей и теперь вспомнил ее лишь благодаря имени и чину ее отца, известного генерала от кавалерии. Полковник проклинал себя за то, что в свое время не взял на себя труда поухаживать за подругой Клары Мидлтон.
The morning's letters were on the bronze plate in the hall. Clara passed on her way to her room without inspecting them. De Craye opened an envelope and went upstairs to scribble a line. Sir Willoughby observed their absence at the solemn reading to the domestic servants in advance of breakfast. Three chairs were unoccupied. Vernon had his own notions of a mechanical service--and a precious profit he derived from them! but the other two seats returned the stare Willoughby cast at their backs with an impudence that reminded him of his friend Horace's calling for a book of the trains, when a minute afterward he admitted he was going to stay at the Hall another two days, or three. The man possessed by jealousy is never in need of matter for it: he magnifies; grass is jungle, hillocks are mountains. Утренняя почта была, как всегда, сложена на бронзовом подносе, в прихожей. Клара прошла мимо, даже не взглянув на поднос. Де Крей взял письмо, адресованное ему, вскрыл конверт и поднялся к себе, чтобы написать ответ. Сэр Уилоби, который, по своему обыкновению, читал перед завтраком домочадцам главу из Библии, не преминул отметить отсутствие обоих. Собственно, за столом пустовало три стула. Ну, да Вернон придерживался особого мнения относительно такого рутинного благочестия - далеко же он уехал со своим мнением! Но те два стула - как дерзко отражали их спинки гневный взгляд Уилоби! Они словно повторяли недавнюю сценку, когда его друг Гораций потребовал расписание и тут же, через минуту, объявил, что остается еще на два-три дня. Человек, одержимый ревностью, всегда найдет ей пищу. Все в его глазах обретает гиперболические размеры: трава превращается в джунгли, неровности почвы - в горные вершины.
Willoughby's legs crossing and uncrossing audibly, and his tight-folded arms and clearing of the throat, were faint indications of his condition. Ноги, которым сэр Уилоби, казалось, никак не мог найти места под столом, судорожно скрещенные на груди руки, поминутное откашливание - все это были лишь слабые проявления того, что творилось у него на душе.
"Are you in fair health this morning, Willoughby?" Dr. Middleton said to him after he had closed his volumes.

"The thing is not much questioned by those who know me intimately," he replied.

"Willoughby unwell!" and, "He is health incarnate!" exclaimed the ladies Eleanor and Isabel.

Laetitia grieved for him. Sun-rays on a pest-stricken city, she thought, were like the smile of his face. She believed that he deeply loved Clara, and had learned more of her alienation.

He went into the ball to look into the well for the pair of malefactors; on fire with what he could not reveal to a soul.
- Вы вполне здоровы, Уилоби? - спросил доктор Мидлтон, как только глава дома закрыл свой фолиант.

- Никому из тех, кто меня знает, не пришло бы в голову задать мне подобный вопрос, - ответил тот.

- Уилоби - и нездоровье!

- Уилоби - воплощенное здоровье! - в один голос воскликнули мисс Эленор и мисс Изабел.

Летиция сочувствовала сэру Уилоби всей душой. Его вымученная улыбка казалась ей солнечным лучом, упавшим на зачумленный город. Он любит Клару, любит безгранично, думала она, и, видно, только сейчас начал постигать всю меру ее отчуждения.

Снедаемый тайным пламенем, сэр Уилоби вышел в вестибюль взглянуть на лестницу, но которой должны были спуститься нечестивцы.
De Craye was in the housekeeper's room, talking to young Crossjay, and Mrs. Montague just come up to breakfast. He had heard the boy chattering, and as the door was ajar he peeped in, and was invited to enter. Mrs. Montague was very fond of hearing him talk: he paid her the familiar respect which a lady of fallen fortunes, at a certain period after the fall, enjoys as a befittingly sad souvenir, and the respectfulness of the lord of the house was more chilling.

She bewailed the boy's trying his constitution with long walks before he had anything in him to walk on.
Из комнаты экономки раздавались голоса полковника и юного Кросджея. Миссис Монтегю только что поднялась к себе, чтобы позавтракать с мальчиком. Проходя мимо, де Крей услышал его болтовню, просунул голову в открытую дверь и получил приглашение войти. Миссис Монтегю любила с ним поболтать: он усвоил по отношению к ней ту фамильярно-почтительную манеру, которая так безошибочно действует на женщин, лелеющих память о лучших днях; дни эти уже давно отодвинулись в прошлое, и обращение полковника представляло как бы скорбный сувенир ее былого величия, меж тем как корректная почтительность сэра Уилоби обдавала ее холодом.

Миссис Монтегю пожаловалась, что мальчик подрывает себе здоровье слишком долгими прогулками натощак.
"And where did you go this morning, my lad?" said De Craye.

"Ah, you know the ground, colonel," said Crossjay. "I am hungry! I shall eat three eggs and some bacon, and buttered cakes, and jam, then begin again, on my second cup of coffee."
- Куда же вас носило этим утром, молодой человек?

- Да все туда же, полковник, куда мы с вами ездили, - сказал Кросджей. - Ну и проголодался же я! Я съем яичницу из трех яиц с беконом, кусище пирога с маслом и с вареньем, а потом, со второй чашкой кофе, начну все сначала.
"It's not braggadocio," remarked Mrs. Montague. "He waits empty from five in the morning till nine, and then he comes famished to my table, and cats too much."

"Oh! Mrs. Montague, that is what the country people call roemancing. For, Colonel De Craye, I had a bun at seven o'clock. Miss Middleton forced me to go and buy it"

"A stale bun, my boy?"
- Не подумайте, что он хвастает, - заметила миссис Монтегю. - Он вскакивает в пять и постится до девяти, а потом вваливается полумертвый от голода и наедается, как удав.

- А вот и нет, миссис Монтегю! Правда, правда, полковник де Крей, я в семь часов съел булочку! Мисс Мидлтон заставила меня пойти и купить себе булочку в семь утра.

- Булочка была, верно, черствая?
"Yesterday's: there wasn't much of a stopper to you in it, like a new bun."

"And where did you leave Miss Middleton when you went to buy the bun? You should never leave a lady; and the street of a country town is lonely at that early hour. Crossjay, you surprise me."
- Вчерашняя. Конечно, это не то что свежая булка, ею не наешься.

- Где же ты оставил мисс Мидлтон, когда пошел покупать себе булку? Нельзя ведь оставлять даму одну, а в этот ранний час сельские улицы пустынны. Этого, Кросджей, я от тебя не ожидал.
"She forced me to go, colonel. Indeed she did. What do I care for a bun! And she was quite safe. We could hear the people stirring in the post-office, and I met our postman going for his letter-bag. I didn't want to go: bother the bun!--but you can't disobey Miss Middleton. I never want to, and wouldn't."

"There we're of the same mind," said the colonel, and Crossjay shouted, for the lady whom they exalted was at the door.
- Но раз она меня заставила, полковник? Право же! Как будто я не мог прожить без этой булки? Только опасности не было никакой. На почте уже начали шевелиться, и я повстречал нашего почтальона, который шел туда за своей сумкой. Я и не подумал бы уйти - очень она мне была нужна, эта булка! Но попробуйте не послушаться мисс Мидлтон. Мне всегда хочется делать все, о чем она ни попросит.

- Вот тут я с тобой спорить не стану, - сказал полковник.

Кросджей вскрикнул, потому что дама, которой они оба так дружно присягали, появилась в дверях.
"You will be too tired for a ride this morning," De Craye said to her, descending the stairs.

She swung a bonnet by the ribands. "I don't think of riding to-day."

"Why did you not depute your mission to me?"

"I like to bear my own burdens, as far as I can."
- Вы, должно быть, утомились, - сказал де Крей, спускаясь с ней по лестнице, - и не захотите сегодня ехать верхом?

- А я и не собираюсь сегодня кататься, - сказала она, помахивая шляпкой.

- Почему вы не поручили вашего дела мне?

- Я предпочитаю, по возможности, обходиться без услуг.
"Miss Darleton is well?"

"I presume so."

"Will you try her recollection for me?"

"It will probably be quite as lively as yours was."

"Shall you see her soon?"

"I hope so."

Sir Willoughby met her at the foot of the stairs, but refrained from giving her a hand that shook.

"We shall have the day together," he said.
- Мисс Дарлтон здорова?

- Надо полагать.

- Сделайте милость, попытайтесь у нее выведать, помнит ли она меня?

- Уж верно, так же прекрасно, как вы ее.

- Вы ее скоро увидите?

- Надеюсь.

- Сегодня мы вместе весь день, - объявил сэр Уилоби, подойдя к Кларе у подножия лестницы, но не решаясь подать ей руку - так она дрожала.
Clara bowed.

At the breakfast-table she faced a clock.

De Craye took out his watch. "You are five and a half minutes too slow by that clock, Willoughby."

"The man omitted to come from Rendon to set it last week, Horace. He will find the hour too late here for him when he does come."
Клара наклонила голову.

Она уселась на свое место за столом, против стенных часов.

- Ваши часы отстают на пять с половиной минут, Уилоби, - сказал де Крей, справившись со своими.

- Вы правы, Гораций. Человек, который приходит из Рендона их заводить, так и не явился на той неделе. Ну что ж, если он теперь и появится, он увидит, что опоздал, и безнадежно.
One of the ladies compared the time of her watch with De Craye's, and Clara looked at hers and gratefully noted that she was four minutes in arrear.

She left the breakfast-room at a quarter to ten, after kissing her father. Willoughby was behind her. He had been soothed by thinking of his personal advantages over De Craye, and he felt assured that if he could be solitary with his eccentric bride and fold her in himself, he would, cutting temper adrift, be the man he had been to her not so many days back. Considering how few days back, his temper was roused, but he controlled it.

They were slightly dissenting as De Craye stepped into the hall.
Одна из тетушек сверила свои часы с часами де Крея, а Клара, взглянув на свои, обнаружила, что они отстают на четыре минуты, и, мысленно поблагодарив полковника, переставила стрелки.

Ровно без четверти десять Клара поцеловала отца и покинула столовую. Уилоби тем временем, взвесив все свои преимущества перед де Креем, успел приободриться и проследовал за Кларой. Только бы остаться наедине с этой эксцентричной особой, думал он, и, презрев обиды, вовлечь ее в свою атмосферу, и он вновь сделается тем, чем был для нее всего несколько дней назад. Два-три дня - неужели эта перемена произошла в такой короткий срок? Сэр Уилоби почувствовал, как в нем вновь закипает обида, но усилием воли ее подавил.

Нагнав их в прихожей, де Крей, однако, не застал между ними стройного согласия.
"A present worth examining," Willoughby said to her: "and I do not dwell on the costliness. Come presently, then. I am at your disposal all day. I will drive you in the afternoon to call on Lady Busshe to offer your thanks: but you must see it first. It is laid out in the laboratory."

"There is time before the afternoon," said Clara.

"Wedding presents?" interposed De Craye.

"A porcelain service from Lady Busshe, Horace."
- Подарок, смею вас уверить, заслуживающий внимания, - говорил Уилоби. - И притом весьма ценный - ну, да не в этом дело. Приходите же поскорей! Я в вашем распоряжении весь день. Под вечер мы с вами поедем к леди Буш, и вы сможете выразить ей вашу благодарность, но раньше, конечно, вам следует посмотреть ее подарок. Я приказал расставить сервиз в лаборатории.

- До вечера еще есть время, - сказала Клара.

- Свадебные подарки? - вмешался де Крей.

- Да, Гораций, фарфоровый сервиз от леди Буш.
"Not in fragments? Let me have a look at it. I'm haunted by an idea that porcelain always goes to pieces. I'll have a look and take a hint. We're in the laboratory, Miss Middleton."

He put his arm under Willoughby's. The resistance to him was momentary: Willoughby had the satisfaction of the thought that De Craye being with him was not with Clara; and seeing her giving orders to her maid Barclay, he deferred his claim on her company for some short period.
- И он цел? Я непременно должен его видеть! Меня преследует мысль, что все фарфоровое неминуемо разбивается. Я хочу взглянуть на сервиз, чтобы набраться ума-разума. Итак, мисс Мидлтон, мы вас ждем в лаборатории.

С этими словами он подхватил Уилоби под руку. Уилоби хотел было воспротивиться, но тут же сообразил, что, удерживая де Крея подле себя, он тем самым помешает ему быть с Кларой; увидев, что та отдает какие-то распоряжения камеристке, он решил предоставить ее самой себе, - разумеется, ненадолго.
De Craye detained him in the laboratory, first over the China cups and saucers, and then with the latest of London--tales of youngest Cupid upon subterranean adventures, having high titles to light him. Willoughby liked the tale thus illuminated, for without the title there was no special savour in such affairs, and it pulled down his betters in rank. He was of a morality to reprobate the erring dame while he enjoyed the incidents. He could not help interrupting De Craye to point at Vernon through the window, striding this way and that, evidently on the hunt for young Crossjay. Между тем де Крею удалось задержать его в лаборатории. Отдав дань восхищения фарфору, он перешел на последние лондонские сплетни о проделках сорванца Купидона, пересыпая свою повесть именами и титулами, которые, подобно факелам, освещали эти сомнительные похождения. Уилоби с удовольствием слушал его рассказы, не отличающиеся, по чести говоря, хорошим тоном. В этих скандальных историях Уилоби привлекало помимо прочего и то, что в них развенчивались люди, стоявшие выше его на общественной лестнице. Нравственный кодекс Уилоби позволял ему, осуждая знатную грешницу, упиваться подробностями ее падения. Но, как он ни был увлечен рассказом, а все же не удержался и перебил рассказчика, чтобы показать в окно на мечущуюся из стороны в сторону фигуру Вернона, который, по-видимому, силился разыскать юного Кросджея.
"No one here knows how to manage the boy except myself But go on, Horace," he said, checking his contemptuous laugh; and Vernon did look ridiculous, out there half-drenched already in a white rain, again shuffled off by the little rascal. It seemed that he was determined to have his runaway: he struck up the avenue at full pedestrian racing pace. - Никто, кроме меня, не умеет с ним справиться, - сказал он с презрительной усмешкой. - Ну, да продолжай, Гораций!

Вернон, искавший своего ученика под проливным дождем, и в самом деле выглядел смешным. Видно было, однако, что отступать он не намерен, так как, решительно свернув на аллею, он зашагал по ней своим энергичным и быстрым шагом.
"A man looks a fool cutting after a cricket-ball; but, putting on steam in a storm of rain to catch a young villain out of sight, beats anything I've witnessed," Willoughby resumed, in his amusement. - Достаточно нелепое зрелище, когда игрок в крикет бежит за мячом, - не удержался снова Уилоби. - Но разводить пары в дождь, чтобы поймать негодника, которого и след простыл, - это уже сверхнелепо.
"Aiha!" said De Craye, waving a hand to accompany the melodious accent, "there are things to beat that for fun."

He had smoked in the laboratory, so Willoughby directed a servant to transfer the porcelain service to one of the sitting-rooms for Clara's inspection of it.

"You're a bold man," De Craye remarked. "The luck may be with you, though. I wouldn't handle the fragile treasure for a trifle."

"I believe in my luck," said Willoughby.

Clara was now sought for. The lord of the house desired her presence impatiently, and had to wait. She was in none of the lower rooms. Barclay, her maid, upon interrogation, declared she was in none of the upper. Willoughby turned sharp on De Craye: he was there.
Де Крей присвистнул.

- Да, пожалуй, можно найти занятие повеселей, - сказал он.

Так как Гораций накурил в лаборатории, Уилоби приказал слуге перенести сервиз в одну из гостиных.

- Вы смелый человек, - заметил при этом де Крей. - А может, - просто счастливый, и вам везет. Я уже и прикоснуться не смею к такому хрупкому сокровищу.

- О да, я верю в свое счастье, - сказал Уилоби.

Он послал за Кларой и с нетерпением стал ее ждать. Внизу ее не нашли, камеристка Баркли засвидетельствовала, что ее нет и наверху. Уилоби резко повернулся к де Крею: тот был на месте.
The ladies Eleanor and Isabel and Miss Dale were consulted. They had nothing to say about Clara's movements, more than that they could not understand her exceeding restlessness. The idea of her being out of doors grew serious; heaven was black, hard thunder rolled, and lightning flushed the battering rain. Men bearing umbrellas, shawls, and cloaks were dispatched on a circuit of the park. De Craye said: "I'll be one."

"No," cried Willoughby, starting to interrupt him, "I can't allow it."

"I've the scent of a hound, Willoughby; I'll soon be on the track."
Обратились к мисс Изабел, мисс Эленор и мисс Дейл, но никто из дам не видел Клары, и они только могли подивиться ее непоседливости. Погода меж тем испортилась не на шутку. Небо почернело, грохотал гром, багровые зарницы освещали сплошную пелену дождя. Всех переполошила мысль, что Клара, быть может, находится под открытым небом. Во все концы парка были разосланы слуги, снаряженные зонтами, шалями и плащами.

- Я тоже пойду, - вызвался де Крей.

- Нет! - воскликнул Уилоби и вскочил, преграждая ему дорогу. - Я не допущу этого.

- У меня чутье охотничьей собаки, Уилоби, я непременно наскочу на след.
"My dear Horace, I won't let you go."

"Adieu, dear boy! and if the lady's discoverable, I'm the one to find her."

He stepped to the umbrella-stand. There was then a general question whether Clara had taken her umbrella. Barclay said she had. The fact indicated a wider stroll than round inside the park: Crossjay was likewise absent. De Craye nodded to himself.

Willoughby struck a rattling blow on the barometer.
- Дорогой мой Гораций, я не могу вас пустить.

- Адье, мой милый! Если кому и суждено разыскать прекрасную даму, то это мне!

Он подошел к стойке для зонтов. Все принялись гадать, взяла ли с собой Клара зонт. Баркли утверждала, что взяла. А это значило, что Клара задумала прогуляться за пределы парка. Кросджея также обнаружить не удалось. Полковник многозначительно покачал головой.

Уилоби с силой щелкнул по барометру.
"Where's Pollington?" he called, and sent word for his man Pollington to bring big fishing-boots and waterproof wrappers.

An urgent debate within him was in progress.

Should he go forth alone on his chance of discovering Clara and forgiving her under his umbrella and cloak? or should he prevent De Craye from going forth alone on the chance he vaunted so impudently?
- Поллингтон! - крикнул он камердинера и приказал подать дождевик и сапоги для рыбной ловли.

В душе его происходил экстренный совет.

Идти ли ему одному - в надежде обнаружить Клару и под плащом и зонтиком подвергнуть ее своему прощению? Или все свои силы бросить на то, чтобы помешать де Крею в его одинокой погоне - на случай если он в самом деле добьется удачи, которою заранее так дерзко похвалялся.
"You will offend me, Horace, if you insist," he said.

"Regard me as an instrument of destiny, Willoughby," replied De Craye.

"Then we go in company."

"But that's an addition of one that cancels the other by conjunction, and's worse than simple division: for I can't trust my wits unless I rely on them alone, you see."

"Upon my word, you talk at times most unintelligible stuff, to be frank with you, Horace. Give it in English."

"'Tis not suited, perhaps, to the genius of the language, for I thought I talked English."

"Oh, there's English gibberish as well as Irish, we know!"
- Гораций, если вы будете упорствовать, я не на шутку обижусь, - сказал Уилоби.

- Смотрите на меня, как на орудие судьбы, - ответил де Крей.

- В таком случае я иду с вами.

- Но это ведь тот случай, когда сумма двух слагаемых равна нулю. Видите ли, я могу полагаться на свой нюх только когда я один.

- Сказать по чести, Гораций, вы иногда несете такой вздор, что уши вянут. Попробуйте говорить по-английски!

- Должно быть, то, что я хотел сказать, попросту не в духе этого языка - мне казалось, что я говорю по-английски.

- И на английском языке можно нести чушь с неменьшим успехом, чем на ирландском.
"And a deal foolisher when they do go at it; for it won't bear squeezing, we think, like Irish."

"Where!" exclaimed the ladies, "where can she be! The storm is terrible."

Laetitia suggested the boathouse.

"For Crossjay hadn't a swim this morning!" said De Craye.

No one reflected on the absurdity that Clara should think of taking Crossjay for a swim in the lake, and immediately after his breakfast: it was accepted as a suggestion at least that she and Crossjay had gone to the lake for a row.
- Да, но на английском она выглядит куда нелепее - с английским языком нельзя обращаться так безбожно, как с нашим.

- Но где же она, где? - восклицали дамы. - В такую непогоду!

Летиция предложила посмотреть, нет ли Клары в лодочном сарае.

- Ах да, ведь Кросджей сегодня пропустил свое утреннее купанье! - воскликнул полковник.

Никого не остановила нелепость предположения, будто Кларе могло прийти в голову повести Кросджея купаться, да еще тотчас после завтрака! Мало ли что - быть может, ей вздумалось покататься с ним на лодке, рассуждали они.
In the hopefulness of the idea, Willoughby suffered De Craye to go on his chance unaccompanied. He was near chuckling. He projected a plan for dismissing Crossjay and remaining in the boathouse with Clara, luxuriating in the prestige which would attach to him for seeking and finding her. Deadly sentiments intervened. Still he might expect to be alone with her where she could not slip from him. Увлеченный новой надеждой, Уилоби решился отпустить полковника одного и уже мысленно потирал руки. Обдумав, как он избавится от Кросджея и останется в лодочном сарае наедине с Кларой, он заранее упивался победой: ведь это он ее нашел! Но черные мысли снова его одолели. Он их отогнал: как бы то ни было, можно было рассчитывать, что он останется с нею наедине, - и уж на этот раз ей не дождаться пощады!
The throwing open of the hall-doors for the gentlemen presented a framed picture of a deluge. All the young-leaved trees were steely black, without a gradation of green, drooping and pouring, and the song of rain had become an inveterate hiss.

The ladies beholding it exclaimed against Clara, even apostrophized her, so dark are trivial errors when circumstances frown. She must be mad to tempt such weather: she was very giddy; she was never at rest. Clara! Clara! how could you be so wild! Ought we not to tell Dr. Middleton?
Когда перед джентльменами распахнулись парадные двери, глазам их предстала картина всемирного потопа. Мокрая молодая листва, потеряв всякий оттенок зелени, сверкала, как темная сталь. Песня дождя слилась в сплошное журчание.

Дамы принялись громко порицать Клару, обращая к ней риторические упреки, ибо неблагоприятные обстоятельства обладают свойством превращать самый ничтожный проступок в тягчайшее преступление. Нет, надо быть безумной, чтобы в этакую погоду искушать судьбу! Как она, однако, легкомысленна, как непоседлива! Клара, Клара, разве можно быть такой неразумной? Не известить ли доктора Мидлтона?
Laetitia induced them to spare him.

"Which way do you take?" said Willoughby, rather fearful that his companion was not to be got rid of now.

"Any way," said De Craye. "I chuck up my head like a halfpenny, and go by the toss."
Летиция, однако, уговорила их пощадить старика.

- Вы в какую сторону? - спросил Уилоби. Он уже сам мечтал избавиться от спутника.

- В какую угодно, - ответил де Крей. - Я подброшу свою башку, как монету: орел или решка!
This enraging nonsense drove off Willoughby. De Craye saw him cast a furtive eye at his heels to make sure he was not followed, and thought, "Jove! he may be fond of her. But he's not on the track. She's a determined girl, if I'm correct. She's a girl of a hundred thousand. Girls like that make the right sort of wives for the right men. They're the girls to make men think of marrying. To-morrow! only give me a chance. They stick to you fast when they do stick."

Then a thought of her flower-like drapery and face caused him fervently to hope she had escaped the storm.
Уилоби был не в состоянии больше сносить эту дикую белиберду. Де Крей заметил, как его приятель украдкой обернулся - проверить, не следуют ли за ним по пятам, и подумал: "Черт побери, а ведь этот чудак и в самом деле влюблен! Только не там он ее ищет. Эта девица, насколько я понимаю, особа решительная. Таких, как она, - одна на тысячу. Впрочем, из них получаются превосходные жены. Лишь бы они попали в хорошие руки. Такую встретишь - и в самом деле захочешь нацепить ярмо. Дайте мне только случай! Такая, если полюбит, будет верна до гроба".

Он вдруг вспомнил ее всю: ее лицо и ее платье - легкое, прозрачное, словно сотканное из лепестков цветка. Только бы она успела вовремя укрыться от ненастья!
Calling at the West park-lodge he heard that Miss Middleton had been seen passing through the gate with Master Crossjay; but she had not been seen coming back. Mr. Vernon Whitford had passed through half an hour later.

"After his young man!" said the colonel.

The lodge-keeper's wife and daughter knew of Master Crossjay's pranks; Mr. Whitford, they said, had made inquiries about him and must have caught him and sent him home to change his dripping things; for Master Crossjay had come back, and had declined shelter in the lodge; he seemed to be crying; he went away soaking over the wet grass, hanging his head. The opinion at the lodge was that Master Crossjay was unhappy.
У сторожки возле Западных ворот парка ему сказали, что мисс Мидлтон проходила здесь вместе с Кросджеем и обратно не возвращалась. А полчаса спустя через эти же ворота прошел мистер Уитфорд.

- Верно, в погоне за своим молодцом? - спросил полковник.

Жена и дочь сторожа знали о проделках Кросджея; да, мистер Уитфорд справлялся о нем и, должно быть, его настиг и погнал домой сменить одежду; Кросджей вернулся и на предложение отдохнуть и обсохнуть в сторожке ответил отказом (обитателям сторожки даже почудилось, что он плачет) и поплелся по мокрому газону, понуря голову, - видно, на душе у бедняги было не слишком весело!
"He very properly received a wigging from Mr. Whitford, I have no doubt," said Colonel Do Craye.

Mother and daughter supposed it to be the case, and considered Crossjay very wilful for not going straight home to the Hall to change his wet clothes; he was drenched.
- Должно быть, мистер Уитфорд дал ему хороший нагоняй, - сказал полковник де Крей. - И поделом!

Обе согласились. Да, да, похоже, что полковник прав. А услышав, что Кросджей так и не пошел в Большой дом переодеться, весьма осудили его своеволие - ведь на нем ниточки сухой не было!
Do Craye drew out his watch. The time was ten minutes past eleven. If the surmise he had distantly spied was correct, Miss Middleton would have been caught in the storm midway to her destination. By his guess at her character (knowledge of it, he would have said), he judged that no storm would daunt her on a predetermined expedition. He deduced in consequence that she was at the present moment flying to her friend, the charming brunette Lucy Darleton. Де Крей взглянул на часы: десять минут двенадцатого. Если его смутная догадка о намерениях мисс Мидлтон верна, буря должна была ее застигнуть на полпути к цели. И, насколько он представлял себе (или, как сказал бы он сам, изучил) Кларин характер, никакая непогода не могла сбить ее с намеченного пути. Вследствие чего полковник пришел к заключению, что поезд, должно быть, уже мчит ее в объятия очаровательной черненькой Люси Дарлтон.
Still, as there was a possibility of the rain having been too much for her, and as he had no other speculation concerning the route she had taken, he decided upon keeping along the road to Rendon, with a keen eye at cottage and farmhouse windows. Впрочем, дождь - это де Крей допускал - мог ее задержать, и так как никакой другой маршрут не приходил ему в голову, он решил отправиться в Рендон, на станцию, заглядывая по дороге в окна всех встречных коттеджей и ферм.

CHAPTER XXVI. VERNON IN PURSUIT/Глава двадцать шестая Вернон в погоне

The lodge-keeper had a son, who was a chum of Master Crossjay's, and errant-fellow with him upon many adventures; for this boy's passion was to become a gamekeeper, and accompanied by one of the head-gamekeeper's youngsters, he and Crossjay were in the habit of rangeing over the country, preparing for a profession delightful to the tastes of all three. Crossjay's prospective connection with the mysterious ocean bestowed the title of captain on him by common consent; he led them, and when missing for lessons he was generally in the society of Jacob Croom or Jonathan Fernaway. У сторожа был сын, приятель юного Кросджея, разделявший многие его шалости и приключения. Сей отрок страстно мечтал стать лесничим и вместе с Кросджеем и неким юнцом из выводка нынешнего лесничего имел обыкновение бродить по окрестностям, готовясь к профессии, вполне отвечающей также и вкусам его товарищей. Предначертанная Кросджею судьба, связывавшая его с таинственными просторами морей, снискала ему у приятелей звание капитана, и с их согласия он являлся предводителем этого отряда из трех. Когда ему удавалось улизнуть с урока, его почти всегда можно было обнаружить в обществе Джейкоба Крума и Джонатана Фэрневея.
Vernon made sure of Crossjay when he perceived Jacob Croom sitting on a stool in the little lodge-parlour. Jacob's appearance of a diligent perusal of a book he had presented to the lad, he took for a decent piece of trickery. It was with amazement that he heard from the mother and daughter, as well as Jacob, of Miss Middleton's going through the gate before ten o'clock with Crossjay beside her, the latter too hurried to spare a nod to Jacob. That she, of all on earth, should be encouraging Crossjay to truancy was incredible. Vernon had to fall back upon Greek and Latin aphoristic shots at the sex to believe it. Вернон, увидев в сторожке Джейкоба Крума, восседающего на табурете и уткнувшегося в книжку - ту самую, что он же ему некогда и подарил, - уже не сомневался, что набрел на след. Одна эта поза прилежного ученика служила достаточно прозрачным намеком на то, что здесь что-то нечисто. Каково же было его удивление, когда и мать и сестра Джейкоба подтвердили его рассказ; еще не пробило десяти, поведал сей отрок, когда мисс Мидлтон вышла через эти ворота в сопровождении Кросджея, причем последний так торопился, что даже не кивнул своему приятелю!


Вернон никак не ожидал, что мисс Мидлтон станет поощрять мальчика манкировать занятиями; чтобы в это поверить, ему пришлось призвать на помощь ряд афоризмов, посвященных слабому полу древними авторами.
Rain was universal; a thick robe of it swept from hill to hill; thunder rumbled remote, and between the ruffled roars the downpour pressed on the land with a great noise of eager gobbling, much like that of the swine's trough fresh filled, as though a vast assembly of the hungered had seated themselves clamorously and fallen to on meats and drinks in a silence, save of the chaps Дождь хозяйничал повсюду, широким пологом расстилаясь от холма к холму; в отдалении слышался гром, а в перерывах между его глухими раскатами ливень бил по земле с жадным урчанием, словно кто-то до краев наполнил свиное корыто, и огромное голодное сборище с громким чавканьем набросилось на еду.
A rapid walker poetically and humourously minded gathers multitudes of images on his way. And rain, the heaviest you can meet, is a lively companion when the resolute pacer scorns discomfort of wet clothes and squealing boots. South-western rain-clouds, too, are never long sullen: they enfold and will have the earth in a good strong glut of the kissing overflow; then, as a hawk with feathers on his beak of the bird in his claw lifts head, they rise and take veiled feature in long climbing watery lines: at any moment they may break the veil and show soft upper cloud, show sun on it, show sky, green near the verge they spring from, of the green of grass in early dew; or, along a travelling sweep that rolls asunder overhead, heaven's laughter of purest blue among titanic white shoulders: it may mean fair smiling for awhile, or be the lightest interlude; but the watery lines, and the drifting, the chasing, the upsoaring, all in a shadowy fingering of form, and the animation of the leaves of the trees pointing them on, the bending of the tree-tops, the snapping of branches, and the hurrahings of the stubborn hedge at wrestle with the flaws, yielding but a leaf at most, and that on a fling, make a glory of contest and wildness without aid of colour to inflame the man who is at home in them from old association on road, heath, and mountain. Какие только сравнения и образы не придут человеку на ум во время быстрой ходьбы, особенно если человек этот от природы наделен поэтической душой и чувством юмора! А проливной дождь - веселый попутчик тому, кто, не обращая внимания на промокшую одежду и на жалобный визг, издаваемый его башмаками, бодро шагает вперед. К тому же дождевые тучи, что идут с юго-запада, хмурятся недолго; они прижимают землю к своей груди и в избытке чувств покрывают ее сочными поцелуями, а затем, подобно закинувшему голову соколу, к клюву которого пристали перья зажатой в когтях жертвы, водянисто-туманным силуэтом поднимаются ввысь. В любую минуту пелена эта готова прорваться, обнажив пронизанную солнцем верхнюю гряду облаков да кусочек неба, по краям зеленый, как лужайка, омытая предрассветной росой. Или вдруг, подпираемые белыми плечами титана, небеса разверзаются лазоревым смехом. Смех этот может обернуться долгой, ясной улыбкой, а может в тот же час оборваться. Впрочем, водянистые силуэты, бег облаков, погоня их друг за другом, их крутые подъемы, смутная лепка светом и тенью, взбудораженная листва деревьев, машущая им вдогонку, треск ломающихся сучьев, победные крики упрямых придорожных кустов, воюющих с ветром и уступающих его порывам один или, самое большее, два листочка, и то с боем, - вся эта упоительная борьба, вся эта картина разбушевавшейся стихии не нуждается в ярких красках, чтобы зажечь восторгом сердце того, кто издавна привык к большой дороге и к пустынным, поросшим вереском холмам.
Let him be drenched, his heart will sing. And thou, trim cockney, that jeerest, consider thyself, to whom it may occur to be out in such a scene, and with what steps of a nervous dancing-master it would be thine to play the hunted rat of the elements, for the preservation of the one imagined dryspot about thee, somewhere on thy luckless person! The taking of rain and sun alike befits men of our climate, and he who would have the secret of a strengthening intoxication must court the clouds of the South-west with a lover's blood. И пусть он вымок до нитки, душа его поет. А ты, насмешливый столичный щеголь, как бы выглядел ты, если бы дождь и буря застигли тебя в поле, под открытым небом? Посмотрел бы я, какие бы откалывал ты антраша в тщетном стремлении сохранить сухим хоть клочок своей одежды - несчастный, загнанный мышонок, жалкая игрушка стихий! Нет, под нашим небом человек должен уметь равно переносить и дождь и солнце. Тот, кто хочет испить таинственный эликсир, кружащий голову и дарующий силу мышцам, пусть влюбится в тучи, бегущие с юго-запада, пусть влюбится в них со всей страстью любовника!
Vernon's happy recklessness was dashed by fears for Miss Middleton. Apart from those fears, he had the pleasure of a gull wheeling among foam-streaks of the wave. He supposed the Swiss and Tyrol Alps to have hidden their heads from him for many a day to come, and the springing and chiming South-west was the next best thing. A milder rain descended; the country expanded darkly defined underneath the moving curtain; the clouds were as he liked to see them, scaling; but their skirts dragged. Torrents were in store, for they coursed streamingly still and had not the higher lift, or eagle ascent, which he knew for one of the signs of fairness, nor had the hills any belt of mist-like vapour. Если бы не тревога за мисс Мидлтон, ничто не омрачало бы безмятежного упоения Вернона. Но, даже испытывая эту тревогу, он наслаждался, как чайка, кружащая над пенистыми валами океана. Пусть Швейцарские и Тирольские Альпы на долгие месяцы спрятали от него свои снежные вершины, никто не отнимет у него залихватского пения юго-западного ветра, скачущего во весь опор! Ливень сменился кротким дождем, под колышущимся пологом которого проступил темный рельеф раскинувшейся кругом земли. Облака начали свое столь милое сердцу Вернона восхождение, волоча за собой, однако, длинный шлейф, предвещающий новый ливень. Это было плавное движение по диагонали, а не крутой, орлиный полет ввысь, сулящий ясную погоду, да и отдаленные холмы не были опоясаны туманной лентой.
On a step of the stile leading to the short-cut to Rendon young Crossjay was espied. A man-tramp sat on the top-bar.

"There you are; what are you doing there? Where's Miss Middleton?" said Vernon. "Now, take care before you open your mouth."
На ступеньке перелаза, ведущего в поле, через которое пролегала тропинка, сокращавшая порогу на станцию, сидед юный Кросджей. Рядом с ним, на верхней жерди, примостился какой-то бродяга.

- Вот ты где! - сказал Вернон. - Что ты здесь делаешь? Где мисс Мидлтон? Подумай, прежде чем отвечать.
Crossjay shut the mouth he had opened.

"The lady has gone away over to a station, sir," said the tramp.

"You fool!" roared Crossjay, ready to fly at him.

"But ain't it now, young gentleman? Can you say it ain't?"

"I gave you a shilling, you ass!"

"You give me that sum, young gentleman, to stop here and take care of you, and here I stopped."

"Mr. Whitford!" Crossjay appealed to his master, and broke of in disgust. "Take care of me! As if anybody who knows me would think I wanted taking care of! Why, what a beast you must be, you fellow!"
Кросджей, только было открывший рот, снова его захлопнул.

- Барышня пошла на станцию, сэр, - сообщил бродяга.

- Ах ты, болван! - зарычал Кросджей и чуть не набросился на него с кулаками.

- А что, разве я соврал, молодой человек? Скажешь, неправда?

- Я же дал тебе шиллинг, осел!

- Вы дали мне шиллинг, молодой человек, чтобы я побыл с вами и за вами присмотрел. Вот я и сижуздесь подле вас.

- Мистер Уитфорд! - воззвал Кросджей к своему наставнику, но тут же не выдержал и вскинулся на бродягу: - Присмотреть за мной! Как будто я нуждаюсь в присмотре! Экая же ты скотина!
"Just as you like, young gentleman. I chaunted you all I know, to keep up your downcast spirits. You did want comforting. You wanted it rarely. You cried like an infant."

"I let you 'chaunt', as you call it, to keep you from swearing."

"And why did I swear, young gentleman? because I've got an itchy coat in the wet, and no shirt for a lining. And no breakfast to give me a stomach for this kind of weather. That's what I've come to in this world! I'm a walking moral. No wonder I swears, when I don't strike up a chaunt."
- Как вам угодно, молодой человек! А только я пропел вам все свои песни, чтобы поддержать вас и утешить. А вы нуждались в утешении. Еще как нуждались! Вы плакали, словно младенец.

- Я не мешал вам петь, потому что, когда вы не поете, вы бранитесь дурными словами.

- А с чего я, по-вашему, бранюсь? Да оттого, что куртка мне карябает кожу, когда намокнет, - прокладочки-то, сорочки, у меня нет. Да и шуточное ли дело - этакая непогода да на голодное брюхо! До чего я дожил! Я живое нравоучение, вот я кто. Оттого-то я и бранюсь, когда не пою.
"But why are you sitting here wet through, Crossjay! Be off home at once, and change, and get ready for me."

"Mr. Whitford, I promised, and I tossed this fellow a shilling not to go bothering Miss Middleton."

"The lady wouldn't have none o" the young gentleman, sir, and I offered to go pioneer for her to the station, behind her, at a respectful distance."
- Ты что здесь расселся, Кросджей? Ведь ты насквозь промок. Отправляйся сейчас же домой, переоденься и жди меня.

- Мистер Уитфорд, я дал слово, а этому негодяю я кинул шиллинг, чтобы он не приставал к мисс Мидлтон.

- Барышня все отсылала молодого человека, сэр. Не хотела, чтобы он с ней шел. Вот я и предложил свои услуги - проводить ее до станции, - я бы шел себе позади на почтительном расстоянии.
"As if!--you treacherous cur!" Crossjay ground his teeth at the betrayer. "Well, Mr. Whitford, and I didn't trust him, and I stuck to him, or he'd have been after her whining about his coat and stomach, and talking of his being a moral. He repeats that to everybody."

"She has gone to the station?" said Vernon.

Not a word on that subject was to be won from Crossjay.

"How long since?" Vernon partly addressed Mr. Tramp.
- Ах ты, предатель! Собака! - Кросджей заскрипел зубами. - Ну, а я ему не доверяю, мистер Уитфорд, я от него - ни на шаг, чтобы он не тащился за ней следом и не ныл, что промок, что не ел с утра и что он живое нравоучение. Он ко всем с этим пристает.

- Так она пошла на станцию? - переспросил Вернон.

Но из Кросджея нельзя было выудить больше ни слова.

- Давно ли? - обратился Вернон - не столько к Кросджею, сколько к джентльмену, именовавшему себя живым нравоучением.
The latter became seized with shivers as he supplied the information that it might be a quarter of an hour or twenty minutes. "But what's time to me, sir? If I had reglar meals, I should carry a clock in my inside. I got the rheumatics instead."

"Way there!" Vernon cried, and took the stile at a vault.

"That's what gentlemen can do, who sleeps in their beds warm," moaned the tramp. "They've no joints."
Последний, трясясь от холода, сообщил, что тому прошло минут пятнадцать, а то и все двадцать.

- Ах, да что мне время, сэр? - воскликнул он. - Питался бы я как следует, так у меня были бы часы в нутре. А у меня там один ревматизм.

- А ну-ка, пропусти! - крикнул Вернон и перемахнул через изгородь.

- Вон они как умеют, эти господа, - высыпаются в своих теплых постельках, - простонал бродяга. - У них и костей-то нет.
Vernon handed him a half-crown piece, for he had been of use for once.

"Mr. Whitford, let me come. If you tell me to come I may. Do let me come," Crossjay begged with great entreaty. "I sha'n't see her for . . ."

"Be off, quick!" Vernon cut him short and pushed on.

The tramp and Crossjay were audible to him; Crossjay spurning the consolations of the professional sad man.
Вернон протянул ему полкроны: как-никак, а бродяга оказался полезен.

- Мистер Уитфорд, можно, я с вами? Ну, позвольте! Ну, можно? - взмолился Кросджей. - Теперь я ее до-о-олго не увижу:

- Сейчас же домой! - перебил его Вернон и пошел дальше.

Он слышал, как позади перебранивались Кросджей и бродяга и как Кросджей отказывался принимать утешения профессионального горемыки.
Vernon spun across the fields, timing himself by his watch to reach Rendon station ten minutes before eleven, though without clearly questioning the nature of the resolution which precipitated him. Dropping to the road, he had better foothold than on the slippery field-path, and he ran. His principal hope was that Clara would have missed her way. Another pelting of rain agitated him on her behalf. Might she not as well be suffered to go?--and sit three hours and more in a railway-carriage with wet feet! Вернон быстро шагал по полю. Он поставил себе целью, - для чего, он не задумывался, - достичь станции не позже, чем без десяти минут одиннадцать. Выйдя вновь на мощеную дорогу, дававшую ногам большую опору, чем пролегающая через поле скользкая тропинка, он пустился бегом. Вся его надежда была на то, что Клара не найдет дороги. Дождь снова яростно захлестал, и Вернона снова охватила тревога. А может быть - пусть себе едет? Как? Чтобы она целых три часа тряслась в поезде с мокрыми ногами? Невозможно!
He clasped the visionary little feet to warm them on his breast.--But Willoughby's obstinate fatuity deserved the blow!--But neither she nor her father deserved the scandal. But she was desperate. Could reasoning touch her? if not, what would? He knew of nothing. Yesterday he had spoken strongly to Willoughby, to plead with him to favour her departure and give her leisure to sound her mind, and he had left his cousin, convinced that Clara's best measure was flight: a man so cunning in a pretended obtuseness backed by senseless pride, and in petty tricks that sprang of a grovelling tyranny, could only be taught by facts. Он мысленно прижал к груди эти ножки, чтобы согреть их своим теплом. А все же - поделом Уилоби за его дурацкую самонадеянность! Да, но ни Клара, ни ее отец не заслужили такого позора. А если она доведена до отчаяния, если она уже недоступна доводам разума? Как воздействовать на нее тогда? Он не мог ничего придумать. Накануне у него был крупный разговор с Уилоби; он убеждал своего кузена отпустить мисс Мидлтон, дать ей время поразмыслить наедине с собой. Но разговор этот только убедил Вернона в том, что единственное спасение Клары - в бегстве. Такого человека, как Уилоби, человека, который напускает на себя притворную тупость, опирается на безрассудную спесь и прибегает ко всем уловкам трусливого и изощренного деспота, способно отрезвить лишь одно: совершившийся факт.
Her recent treatment of him, however, was very strange; so strange that he might have known himself better if he had reflected on the bound with which it shot him to a hard suspicion. De Craye had prepared the world to hear that he was leaving the Hall. Were they in concert? The idea struck at his heart colder than if her damp little feet had been there. Все это так, но чем объяснить странную перемену в обращении Клары с ним, Верноном? Он и не подумал, что прежде всего ему следовало разобраться в себе самом и понять, как могло случиться, что на основании одной этой перемены он был готов заподозрить ее в самых черных грехах? Де Крей оповестил обитателей Большого дома о своем намерении вскорости его покинуть, рассуждал Вернон. Следовательно, де Крей и Клара в стачке! Мысль эта обдала Вернона холодом, словно к его сердцу и в самом деле прикоснулись озябшие ножки Клары.
Vernon's full exoneration of her for making a confidant of himself, did not extend its leniency to the young lady's character when there was question of her doing the same with a second gentleman. He could suspect much: he could even expect to find De Craye at the station. Пусть он не видел ничего дурного в том, что она доверилась ему, но то, что она открылась другому, не заслуживало никакого снисхождения, и Вернон был готов предположить что угодно - вплоть до того, что встретит на станции де Крея.
That idea drew him up in his run, to meditate on the part he should play; and by drove little Dr. Corney on the way to Rendon and hailed him, and gave his cheerless figure the nearest approach to an Irish bug in the form of a dry seat under an umbrella and water-proof covering. Мысль эта заставила его задуматься над ролью, которая в таком случае выпала бы ему самому. Он даже на мгновение остановился. И в ту же минуту с ним поравнялась пролетка доктора Корни, державшего путь в Рендон. Кругленький доктор окликнул Вернона и - что было равносильно крепкому ирландскому объятию - предложил ему сухое место под зонтом и непромокаемым фартуком.
"Though it is the worst I can do for you, if you decline to supplement it with a dose of hot brandy and water at the Dolphin," said he: "and I'll see you take it, if you please. I'm bound to ease a Rendon patient out of the world. Medicine's one of their superstitions, which they cling to the harder the more useless it gets. Pill and priest launch him happy between them.--'And what's on your conscience, Pat?--It's whether your blessing, your Riverence, would disagree with another drop. Then put the horse before the cart, my son, and you shall have the two in harmony, and God speed ye!'--Rendon station, did you say, Vernon? You shall have my prescription at the Railway Arms, if you're hurried. You have the look. What is it? Can I help?" - Впрочем, от этого мало толку, если вы не зайдете в "Дельфин" завершить лечение небольшой дозой коньяка с горячей водой, - сказал доктор. - Смотрите же, выполните мое предписание в точности! Я направляюсь в Рендон помочь одной душе покинуть бренное тело. Чем очевиднее бесполезность лекарств, тем суевернее за них цепляются бедняги. Пилюлька и священник - под этим конвоем они безбоязненно пускаются в свой последний путь. "Скажи, Пат, что у тебя на душе?" - "Ах, ваше преподобие, я все думаю, как бы вы не отказали мне в благословении, если я выпью еще одну каплю?" - "Не откажу, сын мой, запрягай телегу и поезжай с богом!" Вы, кажется, сказали, что вам надо на станцию? Ну, что же, коли вам так некогда, предъявите мой рецепт в привокзальной гостинице. Но вы, я вижу, чем-то встревожены. Я не могу вам помочь?
"No. And don't ask." - Нет. И пожалуйста, не расспрашивайте меня ни о чем.
"You're like the Irish Grenadier who had a bullet in a humiliating situation. Here's Rendon, and through it we go with a spanking clatter. Here's Doctor Corney's dog-cart post-haste again. For there's no dying without him now, and Repentance is on the death-bed for not calling him in before. Half a charge of humbug hurts no son of a gun, friend Vernon, if he'd have his firing take effect. Be tender to't in man or woman, particularly woman. So, by goes the meteoric doctor, and I'll bring noses to window-panes, you'll see, which reminds me of the sweetest young lady I ever saw, and the luckiest man. When is she off for her bridal trousseau? And when are they spliced? I'll not call her perfection, for that's a post, afraid to move. But she's a dancing sprig of the tree next it. Poetry's wanted to speak of her. I'm Irish and inflammable, I suppose, but I never looked on a girl to make a man comprehend the entire holy meaning of the word rapturous, like that one. And away she goes! We'll not say another word. But you're a Grecian, friend Vernon. Now, couldn't you think her just a whiff of an idea of a daughter of a peccadillo-Goddess?" - Как сказал ирландский гренадер, получив пулю в место, о котором он не хотел распространяться. Вот, однако, и Рендон. Сейчас мы лихо загремим по его булыжнику. Доктор Корни несется на всех парах в своей тележке, ибо кто нынче отважится помереть без него? Несчастных терзает на смертном одре раскаяние в том, что они не обратились ко мне вовремя. Добрая доза самообмана никому не повредит. И обращаться с нею надо бережно, - особенно когда имеешь дело с дамой. И вот, пожалуйста, ваш доктор несется метеором в своей колымаге, а к окнам коттеджей, следя за его полетом, прилипли носы и носишки! Кстати, как поживает прелестнейшая из девиц, какую мне когда-либо довелось видеть, а также - счастливейший из смертных? Когда она отправляется за своими свадебными нарядами? И когда нити их судеб сплетутся воедино? Я не стану говорить, что она совершенство, ибо совершенство - нечто неподвижное, как столб. Она же - развевающаяся веточка на дереве, которое растет где-то совсем рядом, в двух шагах or совершенства. О ней можно говорить только стихами. Вы скажете, что у меня легко воспламеняющееся ирландское сердце, но, право же, я впервые вижу девушку, при взгляде на которую всякому вдруг откроется значение священного слова "восхитительная". Ну, да разве она для нашего брата? Миг - и ее подхватили. Но - ни звука больше! А все же, дружище Вернон, - на вас ведь почиет дух античности, - скажите по чести: когда вы на нее глядите, у вас не возникает мысль, что перед вами дочь одной из богинь Олимпа, согрешившей со смертным?
"Deuce take you, Corney, drop me here; I shall be late for the train," said Vernon, laying hand on the doctor's arm to check him on the way to the station in view.

Dr Corney had a Celtic intelligence for a meaning behind an illogical tongue. He drew up, observing. "Two minutes run won't hurt you."

He slightly fancied he might have given offence, though he was well acquainted with Vernon and had a cordial grasp at the parting.
- Черт бы вас побрал, Корни, остановитесь же здесь, а то я опоздаю к поезду! - воскликнул Вернон, дергая его за рукав, хоть они еще не подъехали к станции.

Достойный потомок кельтов, доктор Корни понял, что за этим нелогичным возгласом кроется какой-то другой смысл.

- Ну что ж, вам не вредно пробежаться, - сказал он, натягивая вожжи.

Несмотря на то что Вернон на прощание крепко пожал руку доктору Корни, у того осталось смутное опасение - не обидел ли он чем своего старого приятеля.
The truth must be told that Vernon could not at the moment bear any more talk from an Irishman. Dr. Corney had succeeded in persuading him not to wonder at Clara Middleton's liking for Colonel de Craye. Если говорить начистоту, все дело было в том, что Вернон в эту минуту меньше всего был расположен смаковать ирландское красноречие доктора Корни. Оно как бы оправдывало предпочтение, которое Клара Мидлтон оказывала соотечественнику доктора, полковнику де Крею.

CHAPTER XXVII. AT THE RAILWAY STATION/Глава двадцать седьмая На станции

Clara stood in the waiting-room contemplating the white rails of the rain-swept line. Her lips parted at the sight of Vernon.


"You have your ticket?" said he.

She nodded, and breathed more freely; the matter-of-fact question was reassuring.

"You are wet," he resumed; and it could not be denied.

"A little. I do not feel it."
Клара стояла в зале для ожидания и смотрела в окно на побелевшие от дождя рельсы. Завидев Вернона, она от изумления приоткрыла рот.

- Вы уже взяли билет? - спросил он.

Она кивнула и стала дышать ровнее. Деловитый тон его вопроса успокоил ее.

- Вы промокли, - продолжал он.

Этого она отрицать не могла.

- Немного, - сказала она. - Но я этого не чувствую.
"I must beg you to come to the inn hard by--half a dozen steps. We shall see your train signalled. Come."

She thought him startlingly authoritative, but he had good sense to back him; and depressed as she was by the dampness, she was disposed to yield to reason if he continued to respect her independence. So she submitted outwardly, resisted inwardly, on the watch to stop him from taking any decisive lead.

"Shall we be sure to see the signal, Mr. Whitford?"
- Привокзальная гостиница совсем рядом. Мы по семафору узнаем о приближении вашего поезда. Вам там будет лучше. Идемте.

Властный тон Вернона несколько удивил Клару, но она не могла не признать его правоты: она порядком вымокла и - поскольку он как будто не собирался покушаться на ее независимость - была готова внять голосу рассудка. Итак, подчинившись ему внешне, она продолжала сопротивляться в душе, готовясь пресечь малейшее посягательство на ее свободу.

- Вы уверены, что мы увидим семафор, мистер Уитфорд?
"I'll provide for that."

He spoke to the station-clerk, and conducted her across the road.

"You are quite alone, Miss Middleton?"

"I am: I have not brought my maid."

"You must take off boots and stockings at once, and have them dried. I'll put you in the hands of the landlady."

"But my train!"

"You have full fifteen minutes, besides fair chances of delay."
- Ручаюсь.

Сказав несколько слов дежурному по станции, он вместе с Кларой перешел дорогу.

- Мисс Мидлтон, вы одни?

- Да. Я не взяла с собой камеристку.

- Вам надо сейчас же снять туфли и чулки и высушить их. Я поручу вас заботам хозяйки.

- А я не опоздаю?

- У вас целых пятнадцать минут впереди, не говоря уже о том, что поезд, скорее всего, придет с опозданием.
He seemed reasonable, the reverse of hostile, in spite of his commanding air, and that was not unpleasant in one friendly to her adventure. She controlled her alert distrustfulness, and passed from him to the landlady, for her feet were wet and cold, the skirts of her dress were soiled; generally inspecting herself, she was an object to be shuddered at, and she was grateful to Vernon for his inattention to her appearance. Слова Вернона были разумны, в тоне его не слышалось ничего враждебного, а некоторая его категоричность была скорее приятна, ибо говорила о сочувствии. Клара последовала за хозяйкой гостиницы, ноги ее и в самом деле промокли и прозябли, а полы платья были забрызганы грязью. Взглянув в зеркало, она мысленно себя поздравила с тем, что Вернон не обратил внимания на ее плачевный вид.
Vernon ordered Dr. Corney's dose, and was ushered upstairs to a room of portraits, where the publican's ancestors and family sat against the walls, flat on their canvas as weeds of the botanist's portfolio, although corpulency was pretty generally insisted on, and there were formidable battalions of bust among the females. All of them had the aspect of the national energy which has vanquished obstacles to subside on its ideal. They all gazed straight at the guest. "Drink, and come to this!" they might have been labelled to say to him. He was in the private Walhalla of a large class of his countrymen. The existing host had taken forethought to be of the party in his prime, and in the central place, looking fresh-fattened there and sanguine from the performance. By and by a son would shove him aside; meanwhile he shelved his parent, according to the manners of energy. Вернон заказал лекарство доктора Корни и проследовал за слугой наверх, в комнату, увешанную портретами родни и предков трактирщика. Распластанные на стене, как растения в гербарии, несмотря на полноту мужчин и на округлые формы дам, все они дышали британской энергией, преодолевающей любое препятствие для достижения своего идеала. И все глядели на гостя в упор. "Пейте, - казалось, призывали они, - и станете, как мы!" Вернон попал в своего рода фамильную Валгаллу{42}, где целая плеяда его соотечественников пользовалась заслуженным бессмертием. В самом центре, свежераспластанный и довольный, красовался ныне здравствующий хозяин, который, очевидно, решил занять свое место заблаговременно, еще в расцвете сил. С годами сын заставит его потесниться; пока же, верный энергичной традиции предков, он сдвинул своего родителя в угол.
One should not be a critic of our works of Art in uncomfortable garments. Vernon turned from the portraits to a stuffed pike in a glass case, and plunged into sympathy with the fish for a refuge.

Clara soon rejoined him, saying: "But you, you must be very wet. You were without an umbrella. You must be wet through, Mr. Whitford."

"We're all wet through, to-day," said Vernon. "Crossjay's wet through, and a tramp he met."
Впрочем, человек, промокший до мозга костей, - плохой ценитель живописи. Оторвав взор от портретной галереи, Вернон принялся разглядывать чучело щуки, выставленное в стеклянном ящике. Рыба вызывала у него гораздо больше сочувствия, нежели экспонаты человеческого гербария, размещенные на стенах.

Вскоре к нему присоединилась Клара.

- Но вы сами, наверное, ужасно промокли! - воскликнула она. - У вас даже зонта нет! Вы, должно быть, промокли до нитки, мистер Уитфорд!

- Мы все сегодня промокли до нитки, - сказал Вернон. - И Кросджей промок, и бродяга, что с ним.
"The horrid man! But Crossjay should have turned back when I told him. Cannot the landlord assist you? You are not tied to time. I begged Crossjay to turn back when it began to rain: when it became heavy I compelled him. So you met my poor Crossjay?" - Ах, этот противный человек! Но я велела Кросджею идти домой. А вам хозяин гостиницы ничем не может помочь? Вы ведь не связаны временем. Я умоляла Кросджея вернуться, как только начался дождь. Когда же полило как из ведра, я его наконец заставила уйти. Итак, вы встретили бедняжку Кросджея?
"You have not to blame him for betraying you. The tramp did that. I was thrown on your track quite by accident. Now pardon me for using authority, and don't be alarmed, Miss Middleton; you are perfectly free for me; but you must not run a risk to your health. I met Doctor Corney coming along, and he prescribed hot brandy and water for a wet skin, especially for sitting in it. There's the stuff on the table; I see you have been aware of a singular odour; you must consent to sip some, as medicine; merely to give you warmth."

"Impossible, Mr. Whitford: I could not taste it. But pray, obey Dr. Corney, if he ordered it for you."

"I can't, unless you do."

"I will, then: I will try."

She held the glass, attempted, and was baffled by the reek of it.
- Он вас не предавал, будьте покойны. Выдал бродяга. Я совершенно случайно набрел на ваш след. Простите, что я позволяю себе вами командовать. Не опасайтесь меня, мисс Мидлтон, вы вольны поступать, как вам заблагорассудится. Но только я не могу допустить, чтобы вы рисковали своим здоровьем. По дороге сюда я встретил доктора Корни, и он прописал мне коньяк с горячей водой. Вот это снадобье на столе. Вы, вероятно, уже почувствовали странный запах. Пожалуйста, отпейте немного - как лекарство, просто чтобы согреться!

- Невозможно, мистер Уитфорд! Не могу! А вы следуйте предписанию доктора Корни, раз он так велел.

- Я не стану без вас.

- Хорошо. Я попробую.

Она поднесла стакан ко рту и тут же отпрянула: запах был ужасен.
"Try: you can do anything," said Vernon.

"Now that you find me here, Mr. Whitford! Anything for myself it would seem, and nothing to save a friend. But I will really try."

"It must be a good mouthful."

"I will try. And you will finish the glass?"

"With your permission, if you do not leave too much."

They were to drink out of the same glass; and she was to drink some of this infamous mixture: and she was in a kind of hotel alone with him: and he was drenched in running after her:--all this came of breaking loose for an hour!

"Oh! what a misfortune that it should be such a day, Mr. Whitford!"

"Did you not choose the day?"

"Not the weather."
- Сделайте усилие! Ведь для вас нет ничего невозможного, - сказал Вернон.

- Вы вправе так говорить, мистер Уитфорд, после того как застали меня здесь! Я способна на что угодно, это верно - но только, как оказывается, ради собственного спасения; увы, для спасения друга я, выходит, ни на что не способна. Впрочем, попробую.

- Только смотрите же - настоящий глоток!

- Сейчас. А вы потом допьете?

- С вашего разрешения. Если вы не оставите мне слишком много.

Им предстояло пить из одного стакана! Ей придется проглотить эту невозможную смесь. Они одни, в гостинице, без посторонних! Рискуя здоровьем, он бросился за ней! Вот к чему привел ее рывок на свободу! И все это случилось так стремительно - в какой-то час!

- Ну, не досадно ли, мистер Уитфорд, что день выдался такой ужасный?

- Разве вы не сами выбрали день?
"And the worst of it is, that Willoughby will come upon Crossjay wet to the bone, and pump him and get nothing but shufflings, blank lies, and then find him out and chase him from the house."

Clara drank immediately, and more than she intended. She held the glass as an enemy to be delivered from, gasping, uncertain of her breath.

"Never let me be asked to endure such a thing again!"

"You are unlikely to be running away from father and friends again."
- Да, но не погоду.

- Хуже всего то, что Уилоби наскочит на мальчишку, промокшего до костей, начнет выпытывать, а тот будет вилять и сочинять небылицы. Кончится тем, что Уилоби уличит его во лжи и выгонит из дому.

Клара собралась с духом и сделала глоток - причем больший, чем намеревалась. Она отставила руку со стаканом, словно отстраняясь от противника. У нее захватило дыхание.

- Да не потребуют от меня такой жертвы во второй раз!

- Вряд ли вам придется второй раз убегать от отца и друзей.
She panted still with the fiery liquid she had gulped: and she wondered that it should belie its reputation in not fortifying her, but rendering her painfully susceptible to his remarks.

"Mr. Whitford, I need not seek to know what you think of me."

"What I think? I don't think at all; I wish to serve you if I can."

"Am I right in supposing you a little afraid of me? You should not be. I have deceived no one. I have opened my heart to you, and am not ashamed of having done so."

"It is an excellent habit, they say."

"It is not a habit with me."
Все еще задыхаясь от обжигающей влаги, Клара подивилась тому, что вопреки репутации этого напитка он ее ничуть не взбодрил - напротив, она чувствовала себя еще уязвимее, и резкости Вернона ранили ее сильнее, чем обычно.

- Мистер Уитфорд, мне даже спрашивать не нужно, какого вы обо мне теперь мнения.

- Мнения? А у меня никаких мнений нет. Я просто хочу быть вам полезным, по мере возможности.

- А мне почему-то кажется, что вы меня побаиваетесь. Право же, напрасно! Я никого не обманывала. Я открыла вам душу и ничуть этого не стыжусь.

- Что ж, похвальная привычка.

- У меня такой привычки нет.
He was touched, and for that reason, in his dissatisfaction with himself, not unwilling to hurt. "We take our turn, Miss Middleton. I'm no hero, and a bad conspirator, so I am not of much avail."

"You have been reserved--but I am going, and I leave my character behind. You condemned me to the poison-bowl; you have not touched it yourself"

"In vino veritas: if I do I shall be speaking my mind."

"Then do, for the sake of mind and body."

"It won't be complimentary."

"You can be harsh. Only say everything."
Он был невольно тронут, и именно поэтому, от недовольства собой, ему захотелось причинить ей боль.

- Каждому свой черед, мисс Мидлтон. Я не герой, в заговорщики не гожусь и посему вам бесполезен.

- Вы очень сдержанны, Впрочем, я уезжаю, и всякому вольно думать обо мне, как ему угодно. Однако вы приговорили меня к этому яду, а сами к нему не прикоснулись.

- In vino Veritas.[18] Боюсь, как бы не выболтать того, что у меня на уме.

- Коли так, вам непременно следует выпить - в интересах здоровья, не только телесного, но и душевного.

- Комплиментов вы от меня не услышите.

- Вы можете быть суровым, я знаю. Но так и быть, скажите все.
"Have we time?"

They looked at their watches.

"Six minutes," Clara said.

Vernon's had stopped, penetrated by his total drenching.

She reproached herself. He laughed to quiet her. "My dies solemnes are sure to give me duckings; I'm used to them. As for the watch, it will remind me that it stopped when you went."
- У нас еще есть время?

Оба сверились со своими часами.

- Шесть минут, - сказала Клара.

У Вернона часы остановились, так они вымокли под дождем.

Клара стала корить себя за это. Чтобы ее успокоить, Вернон принялся шутить:

- Мои dies solemnes[19] всегда кончаются холодным душем. Я к этому привык. Что до часов, они помогут мне помнить время, когда вы нас покинули.
She raised the glass to him. She was happier and hoped for some little harshness and kindness mixed that she might carry away to travel with and think over.

He turned the glass as she had given it, turned it round in putting it to his lips: a scarce perceptible manoeuvre, but that she had given it expressly on one side.

It may be hoped that it was not done by design. Done even accidentally, without a taint of contrivance, it was an affliction to see, and coiled through her, causing her to shrink and redden.
Она протянула ему стакан. У нее вдруг прояснилось на душе, появилась надежда увезти с собой воспоминание о добром и суровом друге.

Принимая стакан из ее рук, он едва уловимым движением повернул его, прежде чем поднести к губам. Клара и не заметила бы этого маневра, если бы нарочно не подала ему стакан краем, которого не касались ее губы.

Будем считать, что это у него получилось непроизвольно. Но даже так, даже не предполагая злонамеренности, Клара внутренне съежилась и покраснела.
Fugitives are subject to strange incidents; they are not vessels lying safe in harbour. She shut her lips tight, as if they had stung. The realizing sensitiveness of her quick nature accused them of a loss of bloom. And the man who made her smart like this was formal as a railway official on a platform.

"Now we are both pledged in the poison-bowl," said he. "And it has the taste of rank poison, I confess. But the doctor prescribed it, and at sea we must be sailors. Now, Miss Middleton, time presses: will you return with me?"

"No! no!"
Беглецы подвержены всяким случайностям - это вам не суда, стоящие на якоре в тихой гавани. Клара плотно стиснула губы, словно ее ужалили. Да и как было такой чуткой, отзывчивой натуре не ощутить этого недозволенного прикосновения? А между тем человек, который нанес этот удар ее девичьей чувствительности, хранил невозмутимую корректность железнодорожного чиновника.

- Ну вот, оба мы испили из фиала с ядом, - сказал он. - И надо признаться, вкус у него в самом деле преотвратительный. Впрочем, таково предписание врача, а уж коли вышел в море, будь матросом. Итак, мисс Мидлтон, время не терпит, а посему отвечайте мне прямо: намерены вы со мной возвратиться или нет?

- Ах, нет, нет!
"Where do you propose to go?"

"To London; to a friend--Miss Darleton."

"What message is there for your father?"

"Say I have left a letter for him in a letter to be delivered to you."

"To me! And what message for Willoughby?"

"My maid Barclay will hand him a letter at noon."

"You have sealed Crossjay's fate."

"How?"
- Куда вы едете?

- К подруге, в Лондон. К мисс Дарлтон.

- Что прикажете передать вашему отцу?

- Скажите, что я оставила ему письмо в конверте, адресованном вам.

- Так. А сэру Уилоби?

- Моя камеристка Баркли ровно в полдень вручит ему письмо.

- Итак, вы решили участь Кросджея.

- Каким же это образом?
"He is probably at this instant undergoing an interrogation. You may guess at his replies. The letter will expose him, and Willoughby does not pardon."

"I regret it. I cannot avoid it. Poor boy! My dear Crossjay! I did not think of how Willoughby might punish him. I was very thoughtless. Mr. Whitford, my pin-money shall go for his education. Later, when I am a little older, I shall be able to support him."

"That's an encumbrance; you should not tie yourself to drag it about. You are unalterable, of course, but circumstances are not, and as it happens, women are more subject to them than we are."
- Он, должно быть, в эту самую минуту подвергается допросу. Как он будет отвечать, догадаться нетрудно. Ваше письмо разоблачит мальчика, а Уилоби не из тех, кто прощает.

- Это ужасно! Но что делать? Бедный мальчик! Я не подумала о том, как его может наказать Уилоби. Это с моей стороны непростительное легкомыслие. Мистер Уитфорд, все мои карманные деньги пойдут на его образование. А позже, когда я достигну совершеннолетия, я целиком возьму на себя его содержание.

- Это большая обуза, вам не следует себя так связывать. Сами вы, конечно, не переменитесь, я знаю, но обстоятельства меняются, а женщины еще больше подвержены их влиянию, нежели наш брат.
"But I will not be!"

"Your command of them is shown at the present moment."

"Because I determine to be free?"

"No: because you do the contrary; you don't determine: you run away from the difficulty, and leave it to your father and friends to bear. As for Crossjay, you see you destroy one of his chances. I should have carried him off before this, if I had not thought it prudent to keep him on terms with Willoughby. We'll let Crossjay stand aside. He'll behave like a man of honour, imitating others who have had to do the same for ladies."
- Я не позволю каким бы то ни было обстоятельствам мне помешать!

- Что вы и доказали сегодня.

- Разве я не доказала свою решимость быть свободной?

- Ничуть. Напротив - вы ничего не доказали, вы просто убегаете от трудностей и предоставляете их расхлебывать друзьям и близким. Что касается Кросджея, вы сами убедились, что одного шанса он, по вашей милости, лишился. Я бы давно увез его отсюда, если бы не считал целесообразным заручиться для него расположением Уилоби. Но оставим Кросджея. Он будет держаться, как человек чести, подражая всем тем, кто готов принести себя в жертву ради дамы.
"Have spoken falsely to shelter cowards, you mean, Mr. Whitford. Oh, I know.--I have but two minutes. The die is cast. I cannot go back. I must get ready. Will you see me to the station? I would rather you should hurry home."

"I will see the last of you. I will wait for you here. An express runs ahead of your train, and I have arranged with the clerk for a signal; I have an eye on the window."

"You are still my best friend, Mr. Whitford."

"Though?"

"Well, though you do not perfectly understand what torments have driven me to this."
- То есть всем тем, кто готов лгать, лишь бы выручить малодушных? Вы это хотели сказать, мистер Уитфорд! Ах, я знаю, Осталось две минуты. Жребий брошен! Возврата нет! Пора собираться. Вы проводите меня на платформу? Впрочем, я предпочла бы, чтобы вы поспешили домой.

- Я вас провожу. Я буду здесь, пока вы не уедете. До вашего поезда должен пройти экспресс. Дежурный обещал дать мне знать, когда он пройдет. Я все время гляжу в окно.

- Все же, мистер Уитфорд, вы остаетесь моим лучшим другом.

- Несмотря на:?

- Несмотря на то, если вам угодно, что вы не совсем понимаете, какие муки вынудили меня решиться на подобный шаг.
"Carried on tides and blown by winds?"

"Ah! you do not understand."

"Mysteries?"

"Sufferings are not mysteries, they are very simple facts."

"Well, then, I don't understand. But decide at once. I wish you to have your free will."
- Вынудили вас мчаться сломя голову по воле ветра и валов?

- Ах, вы ничего не понимаете!

- Здесь кроется тайна?

- Не тайна, а страдания. И самые настоящие.

- Ну, значит, я в самом деле ничего не понимаю. Но решайте сейчас. И помните - вы совершенно вольны в своих решениях.
She left the room.

Dry stockings and boots are better for travelling in than wet ones, but in spite of her direct resolve, she felt when drawing them on like one that has been tripped. The goal was desirable, the ardour was damped. Vernon's wish that she should have her free will compelled her to sound it: and it was of course to go, to be liberated, to cast off incubus and hurt her father? injure Crossjay? distress her friends? No, and ten times no!

She returned to Vernon in haste, to shun the reflex of her mind.

He was looking at a closed carriage drawn up at the station door.

"Shall we run over now, Mr. Whitford?"

"There's no signal. Here it's not so chilly."
Она вышла.

Слов нет, в сухих чулках и обуви путешествовать куда приятнее, чем в мокрых, однако, натягивая их, Клара почувствовала, что сбита со своих позиций. Она не отказалась от цели, но пыл ее несколько поугас. Предложение Вернона руководствоваться собственными желаниями заставило ее их пересмотреть: больше всего ей, разумеется, хотелось уехать, вырваться, освободиться от кошмара, - но причинить боль отцу? Повредить Кросджею? Огорчить друзей? Нет, сто раз - нет!

Она поспешила назад к Вернону, чтобы покончить со своими колебаниями.

Он стоял у окна и смотрел на подъезжавшую закрытую карету.

- Не пора ли бежать на станцию, мистер Уитфорд?

- Сигнала еще не было. Здесь теплее.
"I ventured to enclose my letter to papa in yours, trusting you would attend to my request to you to break the news to him gently and plead for me."

"We will all do the utmost we can."

"I am doomed to vex those who care for me. I tried to follow your counsel."

"First you spoke to me, and then you spoke to Miss Dale; and at least you have a clear conscience."

"No."
- Я решилась вложить письмо к отцу в письмо, адресованное вам, где прошу вас как можно мягче сообщить ему обо всем и молить его о снисхождении.

- Ваши друзья сделают все, что возможно.

- Видно, мне суждено огорчать тех, кому я дорога. Я пыталась следовать вашему совету.

- Сперва вы говорили со мной, затем с мисс Дейл; у вас, во всяком случае, совесть чиста.

- Ах, нет!
"What burdens it?"

"I have done nothing to burden it."

"Then it's a clear conscience."

"No."

Vernon's shoulders jerked. Our patience with an innocent duplicity in women is measured by the place it assigns to us and another. If he had liked he could have thought: "You have not done but meditated something to trouble conscience." That was evident, and her speaking of it was proof too of the willingness to be dear. He would not help her. Man's blood, which is the link with women and responsive to them on the instant for or against, obscured him. He shrugged anew when she said:
- Что же ее отягощает?

- Я ничего не совершила против своей совести.

- В таком случае она чиста?

- Нет.

Вернон пожал плечами. Наше отношение к невинному лукавству женщины определяется тем, какую роль эта женщина предназначает нам, а какую - другому. Вернон имел все основания возразить: "Пусть вы формально и не совершили ничего против вашей совести, однако такие намерения у вас, по-видимому, были". И то, что она заговорила на эту тему сама, означало желание объясниться начистоту, подтверждая его предположение. Но он не пошел ей навстречу. Инстинкт, подсказывающий мужчине, стать ли ему на сторону женщины или против нее возмутиться, на этот раз его подвел. И он вторично пожал плечами, когда она заявила:
"My character would have been degraded utterly by my staying there. Could you advise it?" - Оставаться значило бы для меня - потерять к себе уважение. Неужели вы посоветовали бы мне такое?
"Certainly not the degradation of your character," he said, black on the subject of De Craye, and not lightened by feelings which made him sharply sensible of the beggarly dependant that he was, or poor adventuring scribbler that he was to become.

"Why did you pursue me and wish to stop me, Mr. Whitford?" said Clara, on the spur of a wound from his tone.

He replied: "I suppose I'm a busybody; I was never aware of it till now."
- Разумеется, я не советовал бы вам терять к себе уважение, - мрачно сказал он.

Его все еще мучила мысль о де Крее, а Кларин вопрос напомнил ему о его собственном положении нахлебника, которое он собирался променять на немногим более почтенное положение писаки-поденщика.

- Почему вы бросились за мной, мистер Уитфорд, и пытаетесь меня остановить? - спросила Клара, задетая его тоном.

- Должно быть, я люблю совать свой нос, куда не следует, - ответил он. - До сих пор я этого за собой не знал.
"You are my friend. Only you speak in irony so much. That was irony, about my clear conscience. I spoke to you and to Miss Dale: and then I rested and drifted. Can you not feel for me, that to mention it is like a scorching furnace? Willoughby has entangled papa. He schemes incessantly to keep me entangled. I fly from his cunning as much as from anything. I dread it. I have told you that I am more to blame than he, but I must accuse him. And wedding-presents! and congratulations! And to be his guest!"

"All that makes up a plea in mitigation," said Vernon.
- Нет, нет, вы мой друг! Но эта ваша постоянная ирония: Вот и о чистой совести вы говорили иронически. Да, я открылась вам и мисс Дейл. А затем - поплыла по течению. Неужели вы не понимаете, что всякое упоминание об этом обжигает, как раскаленная печь? Уилоби опутал моего отца. Он все время что-то замышляет, чтобы опутать и меня. Я бегу от его коварства. Я боюсь его. Я как-то говорила вам, что чувствую себя более виноватой, чем Уилоби, но все же не могу не винить и его. А свадебные подарки! Поздравления! И все это время пользоваться его гостеприимством!

- Конечно, здесь есть смягчающие обстоятельства, - сказал Вернон.
"Is it not sufficient for you?" she asked him timidly.

"You have a masculine good sense that tells you you won't be respected if you run. Three more days there might cover a retreat with your father."

"He will not listen to me. He confuses me; Willoughby has bewitched him."

"Commission me: I will see that he listens."
- Но вас они не смягчают, - робко возразила Клара.

- Послушайте, мисс Мидлтон, у вас мужской ум. Неужели здравый смысл вам не подсказывает, что, обратившись в бегство, вы потеряете уважение общества? Еще три дня, и вы будете в состоянии организованно отступить под прикрытием отца.

- Но он не желает меня слушать! Я не понимаю его: Уилоби его околдовал.

- Поручите это мне: я его заставлю вас выслушать!
"And go back? Oh, no! To London! Besides, there is the dining with Mrs. Mountstuart this evening; and I like her very well, but I must avoid her. She has a kind of idolatry . . . And what answers can I give? I supplicate her with looks. She observes them, my efforts to divert them from being painful produce a comic expression to her, and I am a charming 'rogue', and I am entertained on the topic she assumes to be principally interesting me. I must avoid her. The thought of her leaves me no choice. She is clever. She could tattoo me with epigrams."

"Stay . . . there you can hold your own."
- И вернуться? Ни за что! Нет, в Лондон, в Лондон! К тому же этот обед у миссис Маунтстюарт! Я ничего против нее не имею, но предпочитаю ее избегать. Она боготворит Уилоби: И потом - что я ей скажу? Я смотрю на нее с мольбой, она это видит, но мои старания скрыть боль, которую я чувствую, производят на нее комическое впечатление, и вот я - "плутовка", и она заговаривает со мной о том, что, по ее мнению, должно интересовать меня больше всего на свете. Нет, я должна избежать встречи с ней! При одной мысли о миссис Маунтстюарт я чувствую, что у меня нет выбора. Она умна. Она способна засыпать меня эпиграммами, так что на мне живого места не останется!

- Ну, уж тут вы ей не уступите!
"She has told me you give me credit for a spice of wit. I have not discovered my possession. We have spoken of it; we call it your delusion. She grants me some beauty; that must be hers."

"There's no delusion in one case or the other, Miss Middleton. You have beauty and wit; public opinion will say, wildness: indifference to your reputation will be charged on you, and your friends will have to admit it. But you will be out of this difficulty."

"Ah--to weave a second?"
- Ах да, она говорила, что вы находите меня остроумной. Не могу сказать, чтобы я ощущала в себе этот дар. Мы с ней именуем это вашим заблуждением. Миссис Маунтстюарт угодно считать меня красивой. Это - ее заблуждение.

- Ни то, ни другое не заблуждение: вы и красивы и остроумны, а свет еще прибавит, что у вас взбалмошный характер; вас обвинят в том, что вы не дорожите своей репутацией, и вашим друзьям придется согласиться с таким приговором. Впрочем, из этой истории вы так или иначе выпутаетесь.

- Затем лишь, чтобы впутаться в другую?
"Impossible to judge until we see how you escape the first. And I have no more to say. I love your father. His humour of sententiousness and doctorial stilts is a mask he delights in, but you ought to know him and not be frightened by it. If you sat with him an hour at a Latin task, and if you took his hand and told him you could not leave him, and no tears!--he would answer you at once. It would involve a day or two further; disagreeable to you, no doubt: preferable to the present mode of escape, as I think. But I have no power whatever to persuade. I have not the 'lady's tongue'. My appeal is always to reason." - Трудно сказать - пока мы не увидим, как вы разделаетесь с первой. Больше мне, собственно, нечего прибавить. Я люблю вашего отца. Его дидактический тон и педантство - всего лишь маска, в которую он рядится, - но вы-то уж должны бы его знать и не пугаться этой маски. Если бы вы посидели с ним часок за латынью, а затем, взяв его за руку, сказали, что не в силах с ним расстаться, - только не вздумайте плакать! - он бы тотчас отозвался. Вам бы пришлось потерпеть еще два-три дня - томительных, не спорю, - и все же, на мой взгляд, это лучше, чем такое бегство. Впрочем, я не умею уговаривать. Я не владею языком гостиных. Я могу лишь взывать к человеческому разуму.
"It is a compliment. I loathe the 'lady's tongue'."

"It's a distinctly good gift, and I wish I had it. I might have succeeded instead of failing, and appearing to pay a compliment."

"Surely the express train is very late, Mr. Whitford?"

"The express has gone by."

"Then we will cross over."
- Что для меня весьма лестно. Терпеть не могу этот язык гостиных.

- И напрасно. Это - великий дар, и я хотел бы им обладать. Тогда, быть может, мне удалось бы не только польстить вашему самолюбию, но и убедить вас.

- Вам не кажется, мистер Уитфорд, что экспресс опаздывает?

- Он уже прошел.

- Так пойдемте же на станцию!
"You would rather not be seen by Mrs. Mountstuart. That is her carriage drawn up at the station, and she is in it."

Clara looked, and with the sinking of her heart said: "I must brave her!"

"In that case I will take my leave of you here, Miss Middleton."

She gave him her hand. "Why is Mrs. Mountstuart at the station to-day?"

"I suppose she has driven to meet one of the guests for her dinner-party. Professor Crooklyn was promised to your father, and he may be coming by the down-train."
- Вряд ли вы захотите встретиться с миссис Маунтстюарт. Видите: к вокзалу подъехал экипаж - это ее карета.

Клара выглянула в окно и сказала упавшим голосом:

- Придется рискнуть!

- В таком случае, мисс Мидлтон, нам лучше расстаться здесь.

Она подала ему руку.

- Но зачем сюда приехала миссис Маунтстюарт?

- Должно быть, встречает кого-нибудь из гостей, прибывающих к ней на обед. Вашему отцу посулили профессора Круклина; возможно, это он и едет из Лондона.
"Go back to the Hall!" exclaimed Clara. "How can I? I have no more endurance left in me. If I had some support!--if it were the sense of secretly doing wrong, it might help me through. I am in a web. I cannot do right, whatever I do. There is only the thought of saving Crossjay. Yes, and sparing papa.--Good-bye, Mr. Whitford. I shall remember your kindness gratefully. I cannot go back."

"You will not?" said he, tempting her to hesitate.

"No."
- Вернуться в Большой дом?! - воскликнула Клара, - Невозможно! У меня больше нет никаких сил. Добро бы, у меня была хоть какая-то поддержка! Или если бы я чувствовала, что иду наперекор собственной совести, сознавала бы за собой какую-нибудь вину: быть может, я выдержала бы: Но я запуталась в паутине. Что бы я ни сделала, я окажусь виновата. Вот только мысль, что я гублю Кросджея, не щажу отца: Прощайте, мистер Уитфорд! Я не забуду вашей доброты, но вернуться не могу.

Вернон сделал еще одну попытку поколебать Кларину решимость:

- А может, все-таки вернетесь?

- Нет!
"But if you are seen by Mrs. Mountstuart, you must go back. I'll do my best to take her away. Should she see you, you must patch up a story and apply to her for a lift. That, I think, is imperative."

"Not to my mind," said Clara.
- Если миссис Маунтстюарт вас заметит, вам придется вернуться. Я постараюсь ее увезти. Если же вы попадетесь ей на глаза, придумайте наспех какую-нибудь историю и попроситесь к ней в карету. Это я вам говорю категорически. Тут уж не может быть двух мнений.

- Не нахожу, - сказала Клара.
He bowed hurriedly, and withdrew. After her confession, peculiar to her, of possibly finding sustainment in secretly doing wrong, her flying or remaining seemed to him a choice of evils: and whilst she stood in bewildered speculation on his reason for pursuing her--which was not evident--he remembered the special fear inciting him, and so far did her justice as to have at himself on that subject. He had done something perhaps to save her from a cold: such was his only consolatory thought. He had also behaved like a man of honour, taking no personal advantage of her situation; but to reflect on it recalled his astonishing dryness. The strict man of honour plays a part that he should not reflect on till about the fall of the curtain, otherwise he will be likely sometimes to feel the shiver of foolishness at his good conduct. Вернон поспешно поклонился ей и вышел. После столь своеобразного заявления, что она была бы способна почерпнуть силы в тайном сознании своей вины, он уже не знал, которое из двух зол считать за меньшее - ее побег из Большого дома или пребывание в нем? А когда она с таким искренним недоумением старалась разгадать мотивы, побудившие его отправиться за ней вдогонку, - а мотивы эти не были ясны и ему самому, - он со стыдом вспомнил свои подозрения. Впрочем, - и это была единственная утешительная мысль, - ему, быть может, удалось спасти ее от насморка. К тому же он держал себя, как человек чести, и не извлек ни малейшей личной выгоды из ситуации, в которой очутился, - ах, он и сам поражался собственной холодности! Но такова уж роль человека строгих правил, и, если он не хочет показаться самому себе смешным, ему лучше не задумываться ни о чем, покуда не упадет занавес.

CHAPTER XXVIII. THE RETURN/Глава двадцать восьмая Возвращение

Posted in observation at a corner of the window Clara saw Vernon cross the road to Mrs. Mountstuart Jenkinson's carriage, transformed to the leanest pattern of himself by narrowed shoulders and raised coat-collar. He had such an air of saying, "Tom's a-cold", that her skin crept in sympathy.


Presently he left the carriage and went into the station: a bell had rung. Was it her train? He approved her going, for he was employed in assisting her to go: a proceeding at variance with many things he had said, but he was as full of contradiction to-day as women are accused of being. The train came up. She trembled: no signal had appeared, and Vernon must have deceived her.
Заняв наблюдательный пост у окна, Клара смотрела, как Вернон переходит улицу и направляется к экипажу миссис Маунтстюарт-Дженкинсон; он, казалось, существовал лишь в двух измерениях - так сжал он плечи, так высоко поднял ворот пальто. От всей его фигуры так и веяло "бедным Томом"{43}. Глядя на него, Кларе самой стало холодно, и она поежилась.

Затем она увидела, как он прошел в здание вокзала. Зазвонил станционный колокол. Неужели это ее поезд? Он одобряет ее отъезд, иначе зачем бы он - в противовес всем своим словам - стал ей помогать? Впрочем, сегодня он казался сотканным из противоречий - совсем как женщина в представлении мужчин! Подошел поезд. Клара вздрогнула: никто ей не подал сигнала, - неужели Вернон ее обманул?
He returned; he entered the carriage, and the wheels were soon in motion. Immediately thereupon, Flitch's fly drove past, containing Colonel De Craye.

Vernon could not but have perceived him!

But what was it that had brought the colonel to this place? The pressure of Vernon's mind was on her and foiled her efforts to assert her perfect innocence, though she knew she had done nothing to allure the colonel hither. Excepting Willoughby, Colonel De Craye was the last person she would have wished to encounter.
Но вот он снова вышел, сел в карету, и - завертелись колеса! В ту же минуту мимо нее промчалась коляска Флитча, в которой сидел полковник де Крей.

Вернон его заметил - это вне сомнения!

Да, но что принесло сюда полковника?

Кларе не в чем было себя упрекнуть: ни взглядом, ни намеком она не дала понять полковнику де Крею о своих намерениях. Однако мысль, что должен был подумать Вернон, увидев его, так ее угнетала, что она невольно чувствовала себя виноватой. Меж тем полковник де Крей был последний человек - за исключением Уилоби, - которого бы ей хотелось сейчас видеть.
She had now a dread of hearing the bell which would tell her that Vernon had not deceived her, and that she was out of his hands, in the hands of some one else.

She bit at her glove; she glanced at the concentrated eyes of the publican's family portraits, all looking as one; she noticed the empty tumbler, and went round to it and touched it, and the silly spoon in it.

A little yielding to desperation shoots us to strange distances!
Она уже боялась услышать станционный колокол, который должен был возвестить, что Вернон ее не обманул и она не опоздала на поезд, а главное, что она больше уже не в его руках, что она уже попала в другие руки.

Нервно покусывая перчатки, она окинула взглядом все эти взирающие на нее со стен фамильные портреты, похожие друг на друга как две капли воды, затем перевела глаза на пустой стакан и, подойдя к столу, потрогала и самый стакан, и торчавшую из него нелепую ложку.

Куда только не заведет нас тоскующий дух под впечатлением минутного отчаяния!
Vernon had asked her whether she was alone. Connecting that inquiry, singular in itself, and singular in his manner of putting it, with the glass of burning liquid, she repeated: "He must have seen Colonel De Craye!" and she stared at the empty glass, as at something that witnessed to something: for Vernon was not your supple cavalier assiduously on the smirk to pin a gallantry to commonplaces. But all the doors are not open in a young lady's consciousness, quick of nature though she may be: some are locked and keyless, some will not open to the key, some are defended by ghosts inside. She could not have said what the something witnessed to. If we by chance know more, we have still no right to make it more prominent than it was with her. Вернон спросил ее, одна ли она. И вот теперь, уставившись на пустой стакан, Клара вспомнила и его странный вопрос, и тон, каким он был задан. Она не могла уловить связи между стаканом, из которого они оба пили обжигающую жндкость, и этим вопросом и только еще раз повторила: "Ах, он, наверное, заметил полковника де Крея!" Пустой стакан представлялся ей немым свидетелем чего-то такого, что она сама затруднилась бы определить. Ведь Вернон не принадлежал к разряду любезных кавалеров, которые вводят в самые обыденные поступки оттенок галантности. У всякой девушки имеются в душе тайники, куда и ей самой - каким бы живым умом она ни обладала - не дано проникнуть: от одних ключ утерян, к другим он еще не подобран, третьи охраняются призрачной стражей изнутри. Итак, Клара не могла бы сказать, о чем, собственно, свидетельствует пустой стакан. А если мы с вами случайно знаем больше, чем она, то мы не вправе навязывать кому-либо свои догадки.
And the smell of the glass was odious; it disgraced her. She had an impulse to pocket the spoon for a memento, to show it to grandchildren for a warning. Even the prelude to the morality to be uttered on the occasion sprang to her lips: "Here, my dears, is a spoon you would be ashamed to use in your teacups, yet it was of more value to me at one period of my life than silver and gold in pointing out, etc.": the conclusion was hazy, like the conception; she had her idea.

And in this mood she ran down-stairs and met Colonel De Craye on the station steps.
Самый запах, исходивший от стакана, был ей отвратителен, в нем было что-то постыдное. В каком-то необъяснимом порыве она чуть было не схватила ложку - на память? Да нет же, в предостережение внукам. "Взгляните, дети, на эту ложку, - сказала бы она им, - вы, наверное, погнушались бы размешивать ею чай в своей чашке; между тем в некоторую пору моей жизни, она была мне дороже золота и серебра, потому что благодаря ей я поняла:" - и так далее и так далее: мораль ее наставления была так же туманна, как мысль, его породившая. Впрочем, Клара уже знала, что ей делать.
The bright illumination of his face was that of the confident man confirmed in a risky guess in the crisis of doubt and dispute.

"Miss Middleton!" his joyful surprise predominated; the pride of an accurate forecast, adding: "I am not too late to be of service?"

She thanked him for the offer.

"Have you dismissed the fly, Colonel De Craye?"
Она сбежала вниз и столкнулась с полковником де Креем на ступенях, ведущих на платформу.

- Мисс Мидлтон!

В голосе полковника радостное изумление смешалось с торжеством самонадеянного человека, выигравшего рискованное пари.

- Я не опоздал, чтобы предложить свои услуги?

Она поблагодарила его.

- Вы отпустили коляску, полковник де Крей?
"I have just been getting change to pay Mr. Flitch. He passed me on the road. He is interwound with our fates to a certainty. I had only to jump in; I knew it, and rolled along like a magician commanding a genie."

"Have I been . . ."

"Not seriously, nobody doubts you being under shelter. You will allow me to protect you? My time is yours."

"I was thinking of a running visit to my friend Miss Darleton."
- Нет еще, я как раз шел разменять деньги, чтобы расплатиться с мистером Флитчем. Он меня нагнал на дороге. В той роли, какую ему приходится всякий раз играть в нашей судьбе, есть нечто фатальное, вы не находите? Мне оставалось одно - вскочить в коляску и покатить в ней с уверенностью волшебника, в распоряжении которого имеется собственный джинн.

- Обо мне тревожатся:?

- Немного: Впрочем, все уверены, что вы нашли где-нибудь пристанище от непогоды. Вы позволите мне вас сопровождать? Я весь к вашим услугам.

- Я думала было слетать к моей подружке мисс Дарлтон.
"May I venture? I had the fancy that you wished to see Miss Darleton to-day. You cannot make the journey unescorted."

"Please retain the fly. Where is Willoughby?"

"He is in jack-boots. But may I not, Miss Middleton? I shall never be forgiven if you refuse me."

"There has been searching for me?"

"Some hallooing. But why am I rejected? Besides, I don't require the fly; I shall walk if I am banished. Flitch is a wonderful conjurer, but the virtue is out of him for the next four-and-twenty hours. And it will be an opportunity to me to make my bow to Miss Darleton!"
- Вы разрешите?.. Я так и подумал, что вы именно сегодня вознамерились повидаться с подругой. Но вам нельзя ехать одной.

- Пожалуйста, задержите коляску. Где Уилоби?

- В ботфортах! Но позвольте же, мисс Мидлтон! Мне не простят, если я отпущу вас одну.

- Меня искали?

- Так, немного поаукали. Но почему вы мне отказываете? Да и не нуждаюсь я в коляске, так или иначе. Если вы меня прогоните, я отправлюсь пешком. Флитч превосходный джинн, но на ближайшие сутки он, видно, утерял свои волшебные качества. К тому же я горю желанием вновь представиться мисс Дарлтон!
"She is rigorous on the conventionalities, Colonel De Craye."

"I'll appear before her as an ignoramus or a rebel, whichever she likes best to take in leading-strings. I remember her. I was greatly struck by her."

"Upon recollection!"
- Мисс Дарлтон - сторонница пунктуальнейшего соблюдения этикета, полковник де Крей.

- Тогда я предстану пред ней либо в качестве невежды, либо - бунтаря, как ей заблагорассудится. Я ее помню. Она произвела на меня огромное впечатление.

- Задним числом?
"Memory didn't happen to be handy at the first mention of the lady's name. As the general said of his ammunition and transport, there's the army!--but it was leagues in the rear. Like the footman who went to sleep after smelling fire in the house, I was thinking of other things. It will serve me right to be forgotten--if I am. I've a curiosity to know: a remainder of my coxcombry. Not that exactly: a wish to see the impression I made on your friend.--None at all? But any pebble casts a ripple." - Нет, просто при первом упоминании имени этой дамы память моя была в отлучке. Как у некоего генерала, сказавшего о своем обозе с амуницией: "А вот и моя армия!" - в то время как та плелась где-то в тылу. Или, если хотите, я был как слуга, уснувший во время пожара и сказавший в свое оправдание: "Я думал о другом". Если я позабыт - так мне и надо! Однако меня разбирает любопытство, вы скажете - остатки былого фатовства. По правде же говоря, мне просто не терпится проверить, какое впечатление я тогда произвел на вашу подругу - неужели никакого? Ведь и самый малый камешек воду рябит.
"That is hardly an impression," said Clara, pacifying her irresoluteness with this light talk.

"The utmost to be hoped for by men like me! I have your permission?--one minute--I will get my ticket."

"Do not," said Clara.
- Если вы это называете впечатлением, - парировала Клара, стремясь светской болтовней заглушить внутренние колебания.

- С меня и такого впечатления было бы довольно! Итак, если позволите, я пойду купить себе билет.

- Не надо, - сказала Клара.
"Your man-servant entreats you!"

She signified a decided negative with the head, but her eyes were dreamy. She breathed deep: this thing done would cut the cord. Her sensation of languor swept over her.

De Craye took a stride. He was accosted by one of the railway-porters. Flitch's fly was in request for a gentleman. A portly old gentleman bothered about luggage appeared on the landing.

"The gentleman can have it," said De Craye, handing Flitch his money.

"Open the door." Clara said to Flitch.
- Ваш слуга умоляет вас!

Клара решительно мотнула головой, однако в глазах ее появилось мечтательное выражение. Она глубоко вздохнула: одним ударом она могла бы отрезать все! Как тогда, во время ее ночных размышлений, на нее нахлынула сладкая истома.

В это время к де Крею подошел носильщик: какому-то приезжему требовалась коляска Флитча. На платформе показался грузный старик, обремененный багажом.

- Джентльмен может занять коляску, - сказал де Крей и полез в карман, чтобы расплатиться с Флитчем.

- Откройте дверцу, - приказала Клара.
He tugged at the handle with enthusiasm. The door was open: she stepped in.

"Then mount the box and I'll jump up beside you," De Craye called out, after the passion of regretful astonishment had melted from his features.

Clara directed him to the seat fronting her; he protested indifference to the wet; she kept the door unshut. His temper would have preferred to buffet the angry weather. The invitation was too sweet.
Флитч радостно дернул ручку. Дверца распахнулась, Клара уселась в коляску.

- Ну что ж, забирайся на козлы! - крикнул де Крей, еще не оправившись от постигшего его разочарования. - Я сяду с тобой.

Клара, однако, указала ему на место против себя. Де Крей возразил было, что теперь ему и непогода нипочем, но Клара продолжала держать дверцу открытой. В досаде на свою неудачу, де Крей предпочел бы отдаться на волю разъяренных стихий. Однако приглашение было слишком заманчиво.
She heard now the bell of her own train. Driving beside the railway embankment she met the train: it was eighteen minutes late, by her watch. And why, when it flung up its whale-spouts of steam, she was not journeying in it, she could not tell. She had acted of her free will: that she could say. Vernon had not induced her to remain; assuredly her present companion had not; and her whole heart was for flight: yet she was driving back to the Hall, not devoid of calmness. She speculated on the circumstance enough to think herself incomprehensible, and there left it, intent on the scene to come with Willoughby.

"I must choose a better day for London," she remarked.
Зазвонил станционный колокол, и, проезжая вдоль насыпи, Клара увидела, как мимо промчался поезд, извергая фонтаны пара наподобие кита. Она взглянула на часы: поезд опоздал на восемнадцать минут. Клара затруднилась бы объяснить, почему она сидит в коляске Флитча, а не там, в вагоне. Одно она знала наверное - что поступила так по собственной воле. Возвратиться ее заставил не мистер Уитфорд и, уж во всяком случае, не теперешний ее попутчик; да, она рвалась уехать всей душой, и, однако, вот как ни в чем не бывало возвращается в Паттерн-холл. Успокоившись на том, что поведение ее необъяснимо, она стала обдумывать свое предстоящее объяснение с Уилоби.

- В такую погоду нет смысла ехать в Лондон, - произнесла она.
De Craye bowed, but did not remove his eyes from her.

"Miss Middleton, you do not trust me."

She answered: "Say in what way. It seems to me that I do."

"I may speak?"

"If it depends on my authority."

"Fully?"

"Whatever you have to say. Let me stipulate, be not very grave. I want cheering in wet weather."
Де Крей поклонился, не отрывая глаз от ее лица.

- Мисс Мидлтон, вы мне не доверяете.

- Из чего это следует? По-моему, доверяю, - ответила она.

- Сказать? Можно говорить откровенно?

- Если на это требуется мое разрешение, извольте.

- Совсем откровенно?

- Говорите. Но только, пожалуйста, не так торжественно. Этот дождь и без того нагоняет уныние.
"Miss Middleton, Flitch is charioteer once more. Think of it. There's a tide that carries him perpetually to the place where he was cast forth, and a thread that ties us to him in continuity. I have not the honour to be a friend of long standing: one ventures on one's devotion: it dates from the first moment of my seeing you. Flitch is to blame, if any one. Perhaps the spell would be broken, were he reinstated in his ancient office."

"Perhaps it would," said Clara, not with her best of smiles. Willoughby's pride of relentlessness appeared to her to be receiving a blow by rebound, and that seemed high justice.
- Флитч снова наш возничий, мисс Мидлтон. Вдумайтесь в это! Волна вновь и вновь выбрасывает его на тот самый берег, откуда он был изгнан, и какая-то невидимая нить связывает нас с его судьбой. Не имея счастья претендовать на вашу дружбу, сославшись на давность знакомства, единственное, на что я уповаю, это на мою преданность - а она зародилась в моей душе с самой первой минуты нашей встречи. Тому виною Флитч - если уж непременно искать виновного. Как знать, быть может, эти чары распались бы, если бы он водворился на своем прежнем месте?

- Как знать? - повторила Клара, улыбнувшись через силу. Непреклонность, которою так гордился Уилоби, оборачивалась против него самого, и это ей казалось высшей справедливостью.
"I am afraid you were right; the poor fellow has no chance," De Craye pursued. He paused, as for decorum in the presence of misfortune, and laughed sparklingly: "Unless I engage him, or pretend to! I verily believe that Flitch's melancholy person on the skirts of the Hall completes the picture of the Eden within.--Why will you not put some trust in me, Miss Middleton?"

"But why should you not pretend to engage him then, Colonel De Craye?"

"We'll plot it, if you like. Can you trust me for that?"
- Боюсь, впрочем, что вы были правы и что у бедняги нет ни малейшего шанса, - продолжал де Крей. И, выдержав паузу, которую требовало приличие перед лицом чужого несчастья, он весело засмеялся. - Разве что мне взять его к себе на службу или сделать вид, будто беру! - сказал он. - Впрочем, унылая физиономия Флитча, маячащая на границе владений Большого дома, только оттеняет картину рая, раскинувшегося в пределах этих владений, не правда ли? Мисс Мидлтон, почему бы вам не довериться мне, хоть немного?

- В самом деле, почему бы вам не прикинуться, будто вы берете Флитча к себе?

- Мы могли бы с вами разработать этот план, если вам угодно. Настолько-то вы мне доверяете, я надеюсь?
"For any act of disinterested kindness, I am sure."

"You mean it?"

"Without reserve. You could talk publicly of taking him to London."
- Я верю, что вы способны на любой поступок, продиктованный бескорыстной добротой.

- Вы это серьезно?

- Вполне серьезно. Вы могли бы объявить во всеуслышание, что берете Флитча с собой в Лондон.
"Miss Middleton, just now you were going. My arrival changed your mind. You distrust me: and ought I to wonder? The wonder would be all the other way. You have not had the sort of report of me which would persuade you to confide, even in a case of extremity. I guessed you were going. Do you ask me how? I cannot say. Through what they call sympathy, and that's inexplicable. There's natural sympathy, natural antipathy. People have to live together to discover how deep it is!"

Clara breathed her dumb admission of his truth.

The fly jolted and threatened to lurch.
- Мисс Мидлтон, вот вы сейчас собирались уезжать. Мое появление заставило вас изменить свое намерение. Следовательно, вы мне не доверяете. Оно и естественно. Было бы куда удивительнее, если бы вы мне доверяли. Все, что вы обо мне слышали, говорит о том, что мне доверять не следует - даже в минуту крайности. Я догадался, что вы собрались уезжать. Вы спросите, каким образом? Право, не знаю. Здесь, должно быть, действуют пресловутые силы симпатии, но это - явление необъяснимое. Существует естественная симпатия, также как и естественная антипатия. И только когда поживешь с человеком рядом, обнаруживаешь, какая же это сила!

Клара вздохнула, без слов согласившись со справедливостью этого замечания.

Коляску вдруг подбросило, - казалось, еще немного, и она опрокинется.
"Flitch, my dear man!" the colonel gave a murmuring remonstrance; "for," said he to Clara, whom his apostrophe to Flitch had set smiling, "we're not safe with him, however we make believe, and he'll be jerking the heart out of me before he has done.--But if two of us have not the misfortune to be united when they come to the discovery, there's hope. That is, if one has courage and the other has wisdom. Otherwise they may go to the yoke in spite of themselves. The great enemy is Pride, who has them both in a coach and drives them to the fatal door, and the only thing to do is to knock him off his box while there's a minute to spare. And as there's no pride like the pride of possession, the deadliest wound to him is to make that doubtful. Pride won't be taught wisdom in any other fashion. But one must have the courage to do it!" - Ах, Флитч! Пощади! - воззвал де Крей.

Клара улыбнулась.

- Нет, право же, - продолжал он, - с ним мы не можем считать себя в безопасности, как бы мы ни бодрились. Он вытряхнет из меня душу, вот увидите!.. Не все, однако, потеряно, если антипатия обнаружится вовремя, прежде, чем те, кто ее испытывает, соединят свои жизни - лишь бы у одной стороны хватило мужества в этом признаться, а у другой - ума! Иначе им вопреки собственному желанию пришлось бы надеть на себя ярмо. Тут самый опасный противник - Гордость, она-то и усадит обоих в карету и повезет их к роковым дверям. Единственный выход - пока не поздно, столкнуть этого возничего с козел. Высшая гордость на свете - это гордость обладания, и существует только один способ нанести ей смертельный удар: посеять сомнение. Иного способа научить Гордость уму-разуму нет. Надо только запастись мужеством.
De Craye trifled with the window-sash, to give his words time to sink in solution.

Who but Willoughby stood for Pride? And who, swayed by languor, had dreamed of a method that would be surest and swiftest to teach him the wisdom of surrendering her?

"You know, Miss Middleton, I study character," said the colonel.

"I see that you do," she answered.

"You intend to return?"

"Oh, decidedly."

"The day is unfavourable for travelling, I must say."

"It is."
Де Крей принялся опускать окно кареты, чтобы дать Кларе время обдумать его слова.

Кого же он разумел под Гордостью? Ну конечно, Уилоби! И разве сама она, поддавшись минутной слабости, не мечтала заставить его отказаться от нее тем самым способом, какой предлагал полковник?

- Вы знаете, мисс Мидлтон, я ведь немного разбираюсь в людях, - сказал он.

- Я это вижу.

- Итак, вы решили вернуться?

- О да.

- В самом деле, погода не располагает к путешествиям.

- Совсем не располагает!
"You may count on my discretion in the fullest degree. I throw myself on your generosity when I assure you that it was not my design to surprise a secret. I guessed the station, and went there, to put myself at your disposal."

"Did you," said Clara, reddening slightly, "chance to see Mrs. Mountstuart Jenkinson's carriage pass you when you drove up to the station?"

De Craye had passed a carriage. "I did not see the lady. She was in it?"

"Yes. And therefore it is better to put discretion on one side: we may be certain she saw you."

"But not you, Miss Middleton."
- Вы можете полностью рассчитывать на мою скромность. Будьте великодушны - поверьте, что сюда меня привело не желание застигнуть вас врасплох и подглядеть вашу тайну. Я догадался, что вы поехали на станцию, и просто хотел предложить свою помощь.

- Скажите, вам не повстречалась карета миссис Маунтстюарт-Дженкинсон, когда вы подъезжали к станции? - спросила Клара, чуть краснея.

Де Крей вспомнил, что точно, какую-то карету он видел.

- Но самой миссис Маунтстюарт я не заметил - так это она была в карете?

- Да. Поэтому ваша скромность делу не поможет. Уж она-то вас заметила наверное.

- И вас тоже, мисс Мидлтон?
"I prefer to think that I am seen. I have a description of courage, Colonel De Craye, when it is forced on me."

"I have not suspected the reverse. Courage wants training, as well as other fine capacities. Mine is often rusty and rheumatic."

"I cannot hear of concealment or plotting."

"Except, pray, to advance the cause of poor Flitch!"

"He shall be excepted."
- Я предпочитаю думать, что меня видели. Когда иного выхода нет, я могу быть храброй, полковник де Крей.

- Я в этом не сомневался. Но только храбрость, как и прочие способности, нуждается в постоянной тренировке. Моя часто ржавеет и страдает ревматизмом.

- Мысль о тайных заговорах мне претит.

- Сделайте, пожалуйста, исключение для бедняги Флитча!

- Для него - так и быть.
The colonel screwed his head round for a glance at his coachman's back.

"Perfectly guaranteed to-day!" he said of Flitch's look of solidity. "The convulsion of the elements appears to sober our friend; he is only dangerous in calms. Five minutes will bring us to the park-gates."

Clara leaned forward to gaze at the hedgeways in the neighbourhood of the Hall strangely renewing their familiarity with her. Both in thought and sensation she was like a flower beaten to earth, and she thanked her feminine mask for not showing how nerveless and languid she was. She could have accused Vernon of a treacherous cunning for imposing it on her free will to decide her fate.
Полковник высунул голову в окно и взглянул на спину своего будущего кучера.

- Сегодня на него можно положиться, - сказал он. - Разбушевавшиеся стихии отрезвляюще действуют на нашего друга. Он опасен только в ясную погоду. Через пять минут мы будем у ворот парка.

Клара подалась вперед, чтобы взглянуть на изгороди по обочинам дороги, ведущей к Большому дому, как бы возобновляя свое знакомство с ними. И ум и сердце ее были подавлены, она была как цветок, прибитый дождем и ветром к земле; и только благодаря женской привычке скрывать свое душевное состояние лицо ее не выказывало растерянности и беспомощности, которые она ощущала. Она была готова укорять Вернона за то, что он предоставил ей самой решать свою судьбу.
Involuntarily she sighed.

"There is a train at three," said De Craye, with splendid promptitude.

"Yes, and one at five. We dine with Mrs. Mountstuart tonight. And I have a passion for solitude! I think I was never intended for obligations. The moment I am bound I begin to brood on freedom."

"Ladies who say that, Miss Middleton!. . ."

"What of them?"

"They're feeling too much alone."
Невольный вздох вырвался из ее груди.

- Есть еще один поезд, в три часа, - с великолепной находчивостью откликнулся де Крей.

- И еще один, в пять. Сегодня мы обедаем у миссис Маунтстюарт. А я так жажду одиночества! Я не создана для обязательств. Как только меня связывают словом, я начинаю мечтать о свободе.

- Когда дама заявляет подобное, мисс Мидлтон:

- То что?

- То это значит, что она тяготится одиночеством.
She could not combat the remark: by her self-assurance that she had the principle of faithfulness, she acknowledged to herself the truth of it:--there is no freedom for the weak. Vernon had said that once. She tried to resist the weight of it, and her sheer inability precipitated her into a sense of pitiful dependence.

Half an hour earlier it would have been a perilous condition to be traversing in the society of a closely scanning reader of fair faces. Circumstances had changed. They were at the gates of the park.

"Shall I leave you?" said De Craye.

"Why should you?" she replied.

He bent to her gracefully.
Кларе нечего было возразить: увы, она знала, что способна привязаться к человеку всей душой. Нет свободы для слабых! Так ей оказал когда-то Вернон. И вот первая же ее попытка опровергнуть эту истину показала ей всю меру ее зависимости.

Как знать - будь это получасом раньше, в присутствии такого тонкого физиономиста, каким был полковник де Крей, когда дело касалось дам, подобное настроение могло бы оказаться для Клары роковым. К счастью, коляска уже подъезжала к воротам парка.

- Прикажете мне удалиться? - спросил де Крей.

- Нет, отчего же? - возразила она.

Полковник поблагодарил ее изящным наклоном головы.
The mild subservience flattered Clara's languor. He had not compelled her to be watchful on her guard, and she was unaware that he passed it when she acquiesced to his observation, "An anticipatory story is a trap to the teller."

"It is," she said. She had been thinking as much.

He threw up his head to consult the brain comically with a dozen little blinks.
В его манере было столько обезоруживающей покорности, что Клара почувствовала себя совершенно непринужденно.

- Заранее придуманная история - западня для рассказчика, - сказал он.

- Это верно, - с готовностью согласилась Клара, не замечая, что тем самым вступает с ним в тайный сговор.

Откинув голову, он комически заморгал в знак того, что напрягает свои умственные способности.
"No, you are right, Miss Middleton, inventing beforehand never prospers; 't is a way to trip our own cleverness. Truth and mother-wit are the best counsellors: and as you are the former, I'll try to act up to the character you assign me." - Вы правы, мисс Мидлтон, - когда заранее придумываешь, что сказать, ничего путного не выходит: сам же и увязнешь в собственных хитросплетениях. Правдивость и врожденная сообразительность - лучшие советчики. Поскольку вы олицетворяете собой правдивость, мне придется взять на себя второе.
Some tangle, more prospective than present, seemed to be about her as she reflected. But her intention being to speak to Willoughby without subterfuge, she was grateful to her companion for not tempting her to swerve. No one could doubt his talent for elegant fibbing, and she was in the humour both to admire and adopt the art, so she was glad to be rescued from herself. How mother-wit was to second truth she did not inquire, and as she did not happen to be thinking of Crossjay, she was not troubled by having to consider how truth and his tale of the morning would be likely to harmonize. Клара смутно чувствовала, что впереди ее ожидает еще большая путаница, но была благодарна своему собеседнику уже за то, что он не старается поколебать ее намерения объясниться с сэром Уилоби начистоту. В умении полковника изящно манипулировать фактами она не сомневалась - последнее время она и сама ощущала в себе не только некоторые способности в этой области, но и искушение их применить; избавляя ее от этой необходимости, де Крей как бы спасал ее от самой себя.

Каким образом его природная сообразительность должна будет поддержать Кларину правдивость, оставалось не совсем ясно, а поскольку она совершенно забыла о Кросджее, то и не подумала, как привести собственный правдивый рассказ в соответствие с отчетом мальчика об их утренней прогулке.
Driving down the park, she had full occupation in questioning whether her return would be pleasing to Vernon, who was the virtual cause of it, though he had done so little to promote it: so little that she really doubted his pleasure in seeing her return. Пока коляска катила по парку, Клару больше всего занимала мысль, как примет ее возвращение Вернон. Ведь это он, собственно, и был его причиной, несмотря на то что сам приложил к тому так мало усилий, так мало, что она даже сомневалась, доставит ли оно ему радость.

CHAPTER XXIX. IN WHICH THE SENSITIVENESS OF SIR WILLOUGHBY IS EXPLAINED: AND HE RECEIVES MUCH INSTRUCTION/Глава двадцать девятая, в которой делается попытка объяснить характер чувствительности сэра Уилоби, а ему самому преподносится урок

THE Hall-dock over the stables was then striking twelve. It was the hour for her flight to be made known, and Clara sat in a turmoil of dim apprehension that prepared her nervous frame for a painful blush on her being asked by Colonel De Craye whether she had set her watch correctly. He must, she understood, have seen through her at the breakfast table: and was she not cruelly indebted to him for her evasion of Willoughby? Such perspicacity of vision distressed and frightened her; at the same time she was obliged to acknowledge that he had not presumed on it. Her dignity was in no way the worse for him. But it had been at a man's mercy, and there was the affliction.

Башенные часы над конюшней пробили двенадцать - время, когда, по Клариному замыслу, должно было раскрыться ее бегство. В том состоянии смятения и смутных предчувствий, в каком она пребывала, совет де Крея сверить свои часы с башенными, вызвал на ее щеки румянец стыда. Разумеется, он уже тогда, за утренним завтраком, видел ее насквозь, - теперь ей это было ясно. Да и не он ли помог ей избавиться от общества Уилоби? Жестокая мысль! Такая проницательность и смущала и страшила ее; однако де Крей, - надо отдать ему справедливость, - не преступил границ скромности, ни в чем не злоупотребил своим положением и во всех отношениях проявил себя истинным джентльменом. Тем не менее факт оставался фактом: Клара поставила себя в такое положение, когда честь ее зависела от благородства мужчины.
She jumped from the fly as if she were leaving danger behind. She could at the moment have greeted Willoughby with a conventionally friendly smile. The doors were thrown open and young Crossjay flew out to her. He hung and danced on her hand, pressed the hand to his mouth, hardly believing that he saw and touched her, and in a lingo of dashes and asterisks related how Sir Willoughby had found him under the boathouse eaves and pumped him, and had been sent off to Hoppner's farm, where there was a sick child, and on along the road to a labourer's cottage: Она выпрыгнула из коляски с ощущением человека, избавившегося от опасности. Повстречайся ей Уилоби в эту минуту, она приветствовала бы его дружеской улыбкой. Двери Большого дома растворились, и Кросджей пулей вылетел к ней навстречу. Он так и припал к ее руке и, не выпуская ее, прыгал от восторга. Он словно не верил своему счастью; захлебываясь, заикаясь, перемежая свою речь междометиями, он рассказал, как сэр Уилоби обнаружил его в лодочном сарае и пытался выведать у него все и как он отослал своего покровителя на ферму к Хоппнеру, сказав, что мисс Мидлтон пошла проведать больного ребенка, а оттуда дальше, в лачугу поденщика.
"For I said you're so kind to poor people, Miss Middleton; that's true, now that is true. And I said you wouldn't have me with you for fear of contagion!" This was what she had feared.

"Every crack and bang in a boys vocabulary," remarked the colonel, listening to him after he had paid Flitch.
- "Мисс Мидлтон любит помогать бедным", - сказал я ему. И ведь это правда, ведь это-то уж сущая правда! И я сказал, что вы меня услали из боязни, как бы я не заразился!

Итак, худшие опасения Клары подтвердились. Полковник расплатился с Флитчем и прислушался к рассказу Кросджея.

- О, да я вижу, весь арсенал мальчишеского красноречия был пущен в ход, - заметил он.
The latter touched his hat till he had drawn attention to himself, when he exclaimed, with rosy melancholy: "Ah! my lady, ah! colonel, if ever I lives to drink some of the old port wine in the old Hall at Christmastide!" Флитч между тем стоял перед ними, подняв руку к полям шляпы, пытаясь этим жестом привлечь к себе внимание.

- Миледи! Полковник! - меланхолично воскликнул он; впрочем, сквозь меланхолию пробивался розовый луч надежды. - Если только мне доведется на рождество пить старый портвейн Большого дома!..
Their healths would on that occasion be drunk, it was implied. He threw up his eyes at the windows, humped his body and drove away.

"Then Mr. Whitford has not come back?" said Clara to Crossjay.

"No, Miss Middleton. Sir Willoughby has, and he's upstairs in his room dressing."

"Have you seen Barclay?"

"She has just gone into the laboratory. I told her Sir Willoughby wasn't there."
Возглас этот надлежало понять в том смысле, что, если его мечта осуществится, он непременно выпьет за здоровье своих пассажиров. Обратив прощальный взор на окна, он понуро отъехал прочь.

- Значит, мистер Уитфорд еще не вернулся? - спросила Клара.

- Нет. А сэр Уилоби наверху, переодевается.

- Ты видел Баркли?

- Она только что пошла в лабораторию. Я ей сказал, что сэра Уилоби там нет.
"Tell me, Crossjay, had she a letter?"

"She had something."

"Run: say I am here; I want the letter, it is mine."

Crossjay sprang away and plunged into the arms of Sir Willoughby.
- Скажи, Кросджей, не было ли у нее в руках конверта?

- Она что-то держала в руке, это точно. Но только - что, не знаю.

- Беги к ней! Скажи, что я здесь и чтобы она вернула мне письмо.

Кросджей кинулся бежать и попал прямехонько в объятия сэра Уилоби.
"One has to catch the fellow like a football," exclaimed the injured gentleman, doubled across the boy and holding him fast, that he might have an object to trifle with, to give himself countenance: he needed it. "Clara, you have not been exposed to the weather?"

"Hardly at all."

"I rejoice. You found shelter?"

"Yes."

"In one of the cottages?"

"Not in a cottage; but I was perfectly sheltered. Colonel De Craye passed a fly before he met me . .
- Этого постреленка приходится ловить, как футбольный мяч! - воскликнул тот, крепко обхватив мальчика. - Клара, вас дождь не застит? - спросил он и, чтобы скрыть свое замешательство, продолжал энергичную борьбу с извивавшимся в его руках Кросджеем.

- Самую малость.

- Я счастлив это слышать. Вы нашли, где укрыться?

- Да.

- В одном из коттеджей?

- Нет, не в коттедже, но меня ничуть не намочило. Полковнику де Крею посчастливилось встретить коляску еще до того, как он меня нагнал, и:
"Flitch again!" ejaculated the colonel.

"Yes, you have luck, you have luck," Willoughby addressed him, still clutching Crossjay and treating his tugs to get loose as an invitation to caresses. But the foil barely concealed his livid perturbation.

"Stay by me, sir," he said at last sharply to Crossjay, and Clara touched the boy's shoulder in admonishment of him.

She turned to the colonel as they stepped into the hall: "I have not thanked you, Colonel De Craye." She dropped her voice to its lowest: "A letter in my handwriting in the laboratory."
- И снова Флитч! - подсказал полковник.

- Да, да, вам везет, вам везет, - бормотал Уилоби, все еще сжимая Кросджея в своих объятиях и делая вид, будто отчаянные попытки мальчишки вырваться - всего лишь игра. Мертвенная бледность, однако, выдавала его волнение. - Да стой же ты, непоседа! - прикрикнул он вдруг на Кросджея. Клара ласково коснулась плеча мальчика, и тот мигом успокоился.

Все поднялись в дом.

- Я не успела вас поблагодарить, полковник де Крей, - сказала Клара, на мгновение задержавшись в дверях. И, понизив голос почти до шепота, прибавила: - Конверт, надписанный моей рукой. В лаборатории.
Crossjay cried aloud with pain.

"I have you!" Willoughby rallied him with a laugh not unlike the squeak of his victim.

"You squeeze awfully hard, sir."

"Why, you milksop!"
Кросджей вскрикнул от боли.

- Ага, попался! - поддразнил его Уилоби и залился смехом, который звучал ненамного веселее, чем писк его жертвы.

- Вы очень больно щиплетесь, сэр!

- Эх ты, девчонка!
"Am I! But I want to get a book."

"Where is the book?"

"In the laboratory."

Colonel De Craye, sauntering by the laboratory door, sung out: "I'll fetch you your book. What is it? EARLY NAVIGATORS? INFANT HYMNS? I think my cigar-case is in here."
- Я не девчонка! Мне просто нужно достать книжку.

- Где же твоя книжка?

- В лаборатории.

Меж тем полковник де Крей уже подходил к дверям лаборатории.

- Я принесу тебе твою книжку! - крикнул он нараспев. - Какая тебе нужна? "Мореплаватели древности"? "Детские гимны"? Я, кажется, оставил здесь свой портсигар.
"Barclay speaks of a letter for me," Willoughby said to Clara, "marked to be delivered to me at noon!"

"In case of my not being back earlier; it was written to avert anxiety," she replied.

"You are very good."

"Oh, good! Call me anything but good. Here are the ladies. Dear ladies!" Clara swam to meet them as they issued from a morning-room into the hall, and interjections reigned for a couple of minutes.
- Баркли говорит, что у нее для меня письмо, - сказал Уилоби, обращаясь к Кларе, - будто бы вы поручили ей доставить его мне в полдень!

- Ну да, на случай, если бы я не вернулась к тому времени: чтобы не причинить вам беспокойства.

- Ваша внимательность делает вам честь.

- Ах, нет! Не хвалите меня, Уилоби! Не говорите мне о чести. А вот и ваши тетушки. Дорогие мои!

Клара грациозно двинулась им навстречу, и прихожая огласилась восклицаниями.
Willoughby relinquished his grasp of Crossjay, who darted instantaneously at an angle to the laboratory, whither he followed, and he encountered De Craye coming out, but passed him in silence.

Crossjay was rangeing and peering all over the room. Willoughby went to his desk and the battery-table and the mantelpiece. He found no letter. Barclay had undoubtedly informed him that she had left a letter for him in the laboratory, by order of her mistress after breakfast.

He hurried out and ran upstairs in time to see De Craye and Barclay breaking a conference.
Уилоби отпустил наконец Кросджея, который тотчас же кинулся к лаборатории. Его мучитель пошел за ним следом и, подойдя к дверям, молча посторонился, чтобы пропустить выходившего оттуда де Крея.

Кросджей рыскал глазами по всей комнате, Уилоби подошел сперва к письменному столу, затем к электрической батарее и, наконец, к каминной полке: письма не было нигде. А ведь Баркли сказала - он это точно помнил, - что еще утром, после завтрака, мисс Мидлтон велела ей отнести к нему в лабораторию письмо и что она выполнила распоряжение своей госпожи.

Уилоби бросился вон из лаборатории, взбежал наверх и увидел Кларину камеристку и спину удаляющегося де Крея.
He beckoned to her. The maid lengthened her upper lip and beat her dress down smooth: signs of the apprehension of a crisis and of the getting ready for action.

"My mistress's bell has just rung, Sir Willoughby."

"You had a letter for me."

"I said . . ."

"You said when I met you at the foot of the stairs that you had left a letter for me in the laboratory."

"It is lying on my mistress's toilet-table."

"Get it."
Он подозвал Баркли. Та выпятила верхнюю губу и стала оправлять на себе платье - пантомима, свидетельствовавшая о готовности принять бой.

- Простите, сэр Уилоби, меня зозет госпожа.

- У вас было ко мне письмо.

- Я сказала, что:

- Вы мне сказали, когда я встретил вас внизу, у лестницы, что оставили в лаборатории письмо, адресованное мне.

- Оно лежит на туалетном столике в комнате госпожи.

- Принесите его сюда.
Barclay swept round with another of her demure grimaces. It was apparently necessary with her that she should talk to herself in this public manner.

Willoughby waited for her; but there was no reappearance of the maid.
Баркли плавно повернулась, еще раз скорчив свою ханжескую гримаску - эти ужимки должны были, очевидно, означать, что на все случаи жизни у нее имеется свое особое мнение.

Уилоби остался на лестнице; служанка больше не появлялась.
Struck by the ridicule of his posture of expectation, and of his whole behaviour, he went to his bedroom suite, shut himself in, and paced the chambers, amazed at the creature he had become. Agitated like the commonest of wretches, destitute of self-control, not able to preserve a decent mask, be, accustomed to inflict these emotions and tremours upon others, was at once the puppet and dupe of an intriguing girl. His very stature seemed lessened. The glass did not say so, but the shrunken heart within him did, and wailfully too. Поняв всю нелепость своего ожидания, да и всего своего поведения вообще, он поднялся к себе и стал шагать из комнаты в комнату. Он себя не узнавал: страдать и волноваться, как те жалкие людишки, которых он презирает! Потерять над собой всякую власть, уронить свое достоинство! Он, привыкший вертеть другими по собственному усмотрению, вдруг превратился в марионетку, в доверчивую игрушку в руках ловкой интриганки! Уилоби даже почудилось, будто он сделался меньше ростом. Правда, зеркало этого не подтвердило, это сказало его собственное, болезненно сжавшееся сердце.
Her compunction--'Call me anything but good'--coming after her return to the Hall beside De Craye, and after the visible passage of a secret between them in his presence, was a confession: it blew at him with the fury of a furnace-blast in his face. "Не говорите мне о чести!" Покаянные слова, произнесенные Кларой после ее возвращения в обществе де Крея, с которым она к тому же перед самым носом у Уилоби вела какой-то таинственный разговор, прозвучали как исповедь; они опалили ему лицо, словно пламя, вырвавшееся из горнила.
Egoist agony wrung the outcry from him that dupery is a more blessed condition. He desired to be deceived. Боль - а что может быть эгоистичнее боли? - исторгла из его души беззвучный вопль: "Нет, только не это! Пусть лучше обман!" Да, он предпочитал быть обманутым.
He could desire such a thing only in a temporary transport; for above all he desired that no one should know of his being deceived; and were he a dupe the deceiver would know it, and her accomplice would know it, and the world would soon know of it: that world against whose tongue he stood defenceless. Впрочем, это было лишь временное помрачение разума, вызванное отчаянием. Мысль, что и другим станет известно, что он обманут, была все же нестерпимее всякой другой муки. Ведь если он согласится быть обманутым, об этом будут знать и обманщица, и ее сообщник, а следовательно, и весь свет. Против молвы он был бессилен.
Within the shadow of his presence he compressed opinion, as a strong frost binds the springs of earth, but beyond it his shivering sensitiveness ran about in dread of a stripping in a wintry atmosphere. This was the ground of his hatred of the world: it was an appalling fear on behalf of his naked eidolon, the tender infant Self swaddled in his name before the world, for which he felt as the most highly civilized of men alone can feel, and which it was impossible for him to stretch out hands to protect. Тень, которую он от себя отбрасывал, сковывала общественное мнение, подобно тому как сильный мороз сковывает ручьи, но за пределами этой тени он был беспомощен, и его чувствительность трепетно сжималась от страха, как бы ее не обнажили на зимнем ветру. В этом страхе за своего нагого кумира, за нежного младенца "я", которого он, как пеленкой, укрывал от холодного дуновения громким именем сэра Уилоби Паттерна, - в этом смертельном страхе и таился источник его ненависти к свету. Любовь и нежность к этому младенцу достигали в нем той остроты, какую они достигают лишь у людей, стоящих на самой высокой ступени цивилизации.
There the poor little loveable creature ran for any mouth to blow on; and frostnipped and bruised, it cried to him, and he was of no avail! Must we not detest a world that so treats us? We loathe it the more, by the measure of our contempt for them, when we have made the people within the shadow-circle of our person slavish. Он чувствовал, что бессилен его оградить, что всякий может обдать своим ледяным дыханием это милое, беззащитное существо! Окоченевшее от холода, покрытое синяками и ссадинами, оно напрасно взывало к нему о помощи. Ну, как после этого не возненавидеть свет!
And he had been once a young prince in popularity: the world had been his possession. Clara's treatment of him was a robbery of land and subjects. Сэр Уилоби был некогда юным принцем, окруженным поклонением подданных, ему принадлежал весь мир. По рабам, что пресмыкались у его ног, он судил весь род людской, и чем тот был в его глазах презреннее, тем больше он его ненавидел.

Кларино обращение с ним было равносильно грабежу, захвату его владений.
His grander dream had been a marriage with a lady of so glowing a fame for beauty and attachment to her lord that the world perforce must take her for witness to merits which would silence detraction and almost, not quite (it was undesireable), extinguish envy. But for the nature of women his dream would have been realized. В его величавых мечтаниях небывалая преданность и победоносная красота той, которой он отдаст свою руку и сердце, должны были свидетельствовать о его собственном совершенстве, заставить умолкнуть голос осуждения и подавить ропот зависти - совсем его заглушить было бы, разумеется, нежелательно.
He could not bring himself to denounce Fortune. It had cost him a grievous pang to tell Horace De Craye he was lucky; he had been educated in the belief that Fortune specially prized and cherished little Willoughby: hence of necessity his maledictions fell upon women, or he would have forfeited the last blanket of a dream warm as poets revel in. И вот коварная природа женщины воспрепятствовала этой мечте осуществиться. Сэр Уилоби не мог унизиться до того, чтобы винить в этом судьбу. О, с какой болью обратил он к Горацию де Крею слова: "Вам везет!" Ведь он вырос в убеждении, что фортуна приберегает свои улыбки для маленького Уилоби, и ему оставалось одно - обрушить проклятия на женщин. Иначе ему пришлось бы отказаться от последнего покрова, согревающего зябкие плечи всякого мечтателя и поэта.
But if Clara deceived him, he inspired her with timidity. There was matter in that to make him wish to be deceived. She had not looked him much in the face: she had not crossed his eyes: she had looked deliberately downward, keeping her head up, to preserve an exterior pride. Но если Клара его обманывает, не следует ли из этого, что она все же робеет перед ним? Что ж, это еще одна причина, заставляющая его желать обмана. Он вспомнил, как она тогда стояла, потупившись, не решаясь встретиться с ним глазами и только из гордости не опуская головы.
The attitude had its bewitchingness: the girl's physical pride of stature scorning to bend under a load of conscious guilt, had a certain black-angel beauty for which he felt a hugging hatred: and according to his policy when these fits of amorous meditation seized him, he burst from the present one in the mood of his more favourable conception of Clara, and sought her out. Эта поза была не лишена своеобразной прелести: горделивая дева, не желающая склониться под бременем, отягощающим ее совесть! Да, в этом было демоническое очарование, вызывающее одновременно и ненависть, и жажду прижать преступную к груди. Как и всегда, когда на него находили эти припадки любовной тоски, он старался вызвать в себе другой образ Клары - тот, который он создал в своем воображении.
The quality of the mood of hugging hatred is, that if you are disallowed the hug, you do not hate the fiercer. Но оттого, что ненавистную нельзя прижать к груди, ненависть к ней отнюдь не возрастает.
Contrariwise the prescription of a decorous distance of two feet ten inches, which is by measurement the delimitation exacted of a rightly respectful deportment, has this miraculous effect on the great creature man, or often it has: that his peculiar hatred returns to the reluctant admiration begetting it, and his passion for the hug falls prostrate as one of the Faithful before the shrine; he is reduced to worship by fasting. Напротив, предписанное этикетом почтительное расстояние (в два фута десять дюймов) оказывает - за редким исключением - удивительное воздействие на его величество Мужчину.
(For these mysteries, consult the sublime chapter in the GREAT BOOK, the Seventy-first on LOVE, wherein nothing is written, but the Reader receives a Lanthorn, a Powder-cask and a Pick-axe, and therewith pursues his yellow-dusking path across the rubble of preceding excavators in the solitary quarry: a yet more instructive passage than the overscrawled Seventieth, or French Section, whence the chapter opens, and where hitherto the polite world has halted.) (Подробные сведения о сих таинствах можно почерпнуть в Великой Книге - смотри главу Семьдесят Первую, раздел, посвященный любви. Вооружив читателя пороховницей, шахтерской киркой и фонарем, его снаряжают в путь по смутно освещенным тропам, пролегающим среди кучек земли, оставшихся от предыдущих землекопов в этом пустынном карьере. Это гораздо поучительнее, нежели вся Семидесятая глава, или французский раздел, куда до настоящего времени люди из порядочного общества остерегались заглядывать.)
The hurry of the hero is on us, we have no time to spare for mining works: he hurried to catch her alone, to wreak his tortures on her in a bitter semblance of bodily worship, and satiated, then comfortably to spurn. He found her protected by Barclay on the stairs.

"That letter for me?" he said.

"I think I told you, Willoughby, there was a letter I left with Barclay to reassure you in case of my not returning early," said Clara. "It was unnecessary for her to deliver it."
Однако герой и нас заразил своей спешкой, и нам недосуг заниматься археологическими раскопками. Сэр Уилоби торопится поймать свою жертву, захватить ее, пока она одна, под видом страстного обожания подвергнуть ее мукам, - сколько горечи в этом притворстве! - а затем, насытившись, отбросить ее от себя.

Он настиг Клару на лестнице. Общество ее камеристки Баркли служило ей надежным прикрытием.

- Мое письмо? - спросил он.

- Ах да, я ведь говорила, что оставила Баркли записку для вас, с тем чтобы она ее вручила, на случай если я задержусь, а вы будете беспокоиться, - сказала Клара. - Но, как видите, все обошлось.
"Indeed? But any letter, any writing of yours, and from you to me! You have it still?"

"No, I have destroyed it."

"That was wrong."

"It could not have given you pleasure."

"My dear Clara, one line from you!"

"There were but three."
- Вот как! Но любое ваше словечко! От вас - ко мне! Ваш почерк! Вы его сохранили, конечно?

- Нет, порвала.

- Напрасно.

- Оно бы не доставило вам радости.

- Возлюбленная моя Клара! Всякая строчка из-под вашего, пера:!

- Их всего-то было три.
Barclay stood sucking her lips. A maid in the secrets of her mistress is a purchaseable maid, for if she will take a bribe with her right hand she will with her left; all that has to be calculated is the nature and amount of the bribe: such was the speculation indulged by Sir Willoughby, and he shrank from the thought and declined to know more than that he was on a volcanic hillside where a thin crust quaked over lava. This was a new condition with him, representing Clara's gain in their combat. Clara did not fear his questioning so much as he feared her candour. Баркли стояла, поджав губы. Служанку, владеющую тайной своей госпожи, всегда можно купить, ибо если правая рука берет взятку, то возьмет и левая. Надо лишь сообразить характер и размеры взятки. Так размышлял сэр Уилоби - и одновременно отгонял от себя эти мысли. Он не хотел знать больше того, что знал, а именно - что он стоит на склоне вулкана и что всего лишь тонкий пласт земли отделяет его от кипящей лавы. Эта новая ситуация давала Кларе некоторый перевес: она меньше боялась его расспросов, чем он - ее откровенных ответов.
Mutually timid, they were of course formally polite, and no plain speaking could have told one another more distinctly that each was defensive. Clara stood pledged to the fib; packed, scaled and posted; and he had only to ask to have it, supposing that he asked with a voice not exactly peremptory. Но робели оба, и, разумеется, оба соблюдали все формы, которых требовали приличия; да и без слов понятно, что каждый занял оборонительную позицию. Клара была вынуждена лгать - у нее не было иного выхода; она была связана по рукам и ногам. Сэру Уилоби оставалось только попросить - не прибегая, конечно, к слишком категорическому тону, - и она с готовностью преподнесла бы ему желанную ложь.
She said in her heart, "It is your fault: you are relentless and you would ruin Crossjay to punish him for devoting himself to me, like the poor thoughtless boy he is! and so I am bound in honour to do my utmost for him." Ты сам виноват, мысленно обращалась она к нему, ты не знаешь жалости и готов раздавить Кросджея, чтобы наказать этого бедного глупенького мальчика за его преданность мне! Честь обязывает меня оградить его любым способом.
The reciprocal devotedness, moreover, served two purposes: it preserved her from brooding on the humiliation of her lame flight, and flutter back, and it quieted her mind in regard to the precipitate intimacy of her relations with Colonel De Craye. Willoughby's boast of his implacable character was to blame. She was at war with him, and she was compelled to put the case in that light. Crossjay must be shielded from one who could not spare an offender, so Colonel De Craye quite naturally was called on for his help, and the colonel's dexterous aid appeared to her more admirable than alarming. Привязанность к мальчику и чувство ответственности за его судьбу сослужили Кларе двойную службу: отвлекли ее от унизительной мысли о ее несостоявшемся побеге и заглушили тайное недовольство собой - за то, что она так неожиданно оказалась в столь коротких отношениях с полковником де Креем. Разумеется, во всем была виновата непреклонность Уилоби, которой тот так бахвалится. Этот человек не умеет прощать. Надо было во что бы то ни стало оградить Кросджея от его гнева; поэтому ей и пришлось обратиться к услугам полковника, изворотливость и ловкость которого не так пугала, как восхищала ее. Ведь Клара находилась в состоянии войны, Уилоби был противник, и, следовательно, только так и можно было смотреть на дело.
Nevertheless, she would not have answered a direct question falsely. She was for the fib, but not the lie; at a word she could be disdainful of subterfuges. Her look said that. Willoughby perceived it. She had written him a letter of three lines: "There were but three": and she had destroyed the letter. Something perchance was repented by her? Then she had done him an injury! Between his wrath at the suspicion of an injury, and the prudence enjoined by his abject coveting of her, he consented to be fooled for the sake of vengeance, and something besides. При всем этом на прямо поставленный вопрос она бы ответила правдой. Она могла себе позволить уклончивые ответы, отговорки, но прямою ложь - никогда. Одно неосторожное слово с его стороны, и она отбросит всякое лукавство. Уилоби прекрасно это понимал. Итак, Клара написала ему записку в три строчки ("Их всего-то было три"), а затем эту записку уничтожила. Следовательно, одумалась, раскаялась, значит - она и в самом деле чувствовала себя пред ним виноватой? Поколебавшись между яростью и благоразумием, которое диктовала ему малодушная страсть, он решил во имя будущей мести не давать покуда воли своим подозрениям.
"Well! here you are, safe; I have you!" said he, with courtly exultation: "and that is better than your handwriting. I have been all over the country after you."

"Why did you? We are not in a barbarous land," said Clara.

"Crossjay talks of your visiting a sick child, my love:--you have changed your dress?"

"You see."
- Ну, и слава богу, - произнес он галантно. - Вы в безопасности и снова со мной! Это даже лучше, чем ваш драгоценный почерк. Я обрыскал всю округу, чтобы вас найти.

- Зачем же? Мы ведь живем не среди дикарей, - сказала Клара.

- Кросджей говорил о каком-то больном ребенке. Надеюсь, душа моя, вы переменили платье?

- Как видите.
"The boy declared you were going to that farm of Hoppner's, and some cottage. I met at my gates a tramping vagabond who swore to seeing you and the boy in a totally contrary direction."

"Did you give him money?"

"I fancy so."

"Then he was paid for having seen me."
- Кросджей сказал мне, будто вы направились к Хоппнерам и еще дальше, в какую-то лачугу. Но у ворот парка мне повстречался бродяга, который божился, будто видел, как вы пошли совсем в другую сторону.

- Вы, должно быть, дали ему денег.

- По правде сказать, да.

- Следовательно, вы заплатили ему за то, что он меня видел.
Willoughby tossed his head: it might be as she suggested; beggars are liars.

"But who sheltered you, my dear Clara? You had not been heard of at Hoppner's."

"The people have been indemnified for their pains. To pay them more would be to spoil them. You disperse money too liberally. There was no fever in the place. Who could have anticipated such a downpour! I want to consult Miss Dale on the important theme of a dress I think of wearing at Mrs Mountstuart's to-night."
Уилоби тряхнул головой. Быть может, так оно и было - нищие ведь всегда лгут.

- Где же вы, однако, спасались, мой друг? У Хопперов о вас и не слышали.

- Не беспокойтесь. Тем, кто дал мне прибежище, заплачено. Дать им еще денег было бы сущим баловством. Вы слишком щедро бросаетесь деньгами. Оказалось, что болезнь прошла стороной. Каков потоп, однако! Я хочу зайти к мисс Дейл, посоветоваться с ней о своем туалете для вечера у миссис Маунтстюарт.
"Do. She is unerring."

"She has excellent taste."

"She dresses very simply herself."

"But it becomes her. She is one of the few women whom I feel I could not improve with a touch."

"She has judgement."
He reflected and repeated his encomium.
- Да, да, у нее отменный вкус.

- Безукоризненный.

- Несмотря на то что сама она одевается чрезвычайно просто.

- И всегда притом к лицу. Летиция - одна из немногих женщин, которым не хочется посоветовать убрать лишний бантик на лифе или прибавить еще одну складку на юбке.

- У нее верный глаз, - сказал Уилоби и, помолчав, еще раз повторил свою похвалу: - Да, глаз у нее верный.
The shadow of a dimple in Clara's cheek awakened him to the idea that she had struck him somewhere: and certainly he would never again be able to put up the fiction of her jealousy of Laetitia. What, then, could be this girl's motive for praying to be released? The interrogation humbled him: he fled from the answer. Едва обозначившаяся у Клары ямочка на щеке показала, что Уилоби попался. Он понял, что ему уже не удастся возродить версию о Кларотной ревности. Но если так, что же дало этой девице повод молить его вернуть ей свободу? Вопрос показался ему унизительным, и он не стремился найти на него ответ.
Willoughby went in search of De Craye. That sprightly intriguer had no intention to let himself be caught solus. He was undiscoverable until the assembly sounded, when Clara dropped a public word or two, and he spoke in perfect harmony with her. After that, he gave his company to Willoughby for an hour at billiards, and was well beaten. Уилоби отправился разыскивать де Крея. Сей беспечный заговорщик, однако, не пожелал встретиться с ним с глазу на глаз. Он объявился лишь тогда, когда прозвенел колокольчик, призывающий к трапезе. За столом Клара обронила два-три словечка, которые послужили де Крею камертоном. После завтрака он провел с Уилоби час в бильярдной и умудрился проиграть ему несколько партий.
The announcement of a visit of Mrs. Mountstuart Jenkinson took the gentlemen to the drawing-room, rather suspecting that something stood in the way of her dinner-party. As it happened, she was lamenting only the loss of one of the jewels of the party: to wit, the great Professor Crooklyn, invited to meet Dr. Middleton at her table; and she related how she had driven to the station by appointment, the professor being notoriously a bother-headed traveller: as was shown by the fact that he had missed his train in town, for he had not arrived; nothing had been seen of him. She cited Vernon Whitford for her authority that the train had been inspected, and the platform scoured to find the professor. Весть о прибытии миссис Маунтстюарт заставила джентльменов вернуться в гостиную. Все решили, что она по какой-нибудь причине собирается отменить сегодняшний банкет. Но миссис Маунтстюарт приехала всего лишь посетовать на то, что им, быть может, предстоит лишиться одного из лучших украшений ее вечера - великого профессора Круклина, которого она пригласила нарочно для доктора Мидлтона. Она поехала, как было у них условлено, встречать его на станцию, так как профессор славился своей беспомощностью - о чем, собственно, и свидетельствовало его отсутствие. Он, верно, опоздал на поезд - во всяком случае, о нем нет ни слуху ни духу. Миссис Маунтстюарт сослалась на Вернона, который по ее просьбе обыскал все вагоны; он исходил также всю платформу вдоль и поперек, но так и не обнаружил профессора.
"And so," said she, "I drove home your Green Man to dry him; he was wet through and chattering; the man was exactly like a skeleton wrapped in a sponge, and if he escapes a cold he must be as invulnerable as he boasts himself. These athletes are terrible boasters."

"They climb their Alps to crow," said Clara, excited by her apprehension that Mrs. Mountstuart would speak of having seen the colonel near the station.
- И вот, - заключила она свой рассказ, - пришлось мне отвезти вашего водолаза домой, чтобы он мог скорее обсушиться: бедняга промок насквозь и стучал зубами. Он был похож на завернутый в губку скелет, и если не схватил простуду, значит, он и в самом деле неуязвим, и это не пустое бахвальство с его стороны. Ведь все эти спортсмены ужасные хвастуны.

- Да, да, они взбираются на Альпы, только для того чтобы прокричать об этом на весь свет, - подхватила Клара, испугавшись, как бы миссис Маунтстюарт не заговорила о том, что видела на станции полковника.
There was a laugh, and Colonel De Craye laughed loudly as it flashed through him that a quick-witted impressionable girl like Miss Middleton must, before his arrival at the Hall, have speculated on such obdurate clay as Vernon Whitford was, with humourous despair at his uselessness to her. Glancing round, he saw Vernon standing fixed in a stare at the young lady. Все рассмеялись, и всех громче полковник де Крей. "Бедная мисс Мидлтон!" - подумал он. Быть может, до его собственного появления в Большом доме она останавливалась мыслью на мистере Уитфорде. И полковнику представилась досада, которую должна была испытать живая и впечатлительная девушка при встрече с этим ученым сухарем. И вдруг, повернув голову, он увидел Вернона, уставившего неподвижный взгляд на Клару.
"You heard that, Whitford?" he said, and Clara's face betokening an extremer contrition than he thought was demanded, the colonel rallied the Alpine climber for striving to be the tallest of them--Signor Excelsior!--and described these conquerors of mountains pancaked on the rocks in desperate embraces, bleached here, burned there, barked all over, all to be able to say they had been up "so high"--had conquered another mountain! He was extravagantly funny and self-satisfied: a conqueror of the sex having such different rewards of enterprise. - Что, Уитфорд, получили? - сказал он и, заметив на лице у Клары преувеличенное, как ему казалось, выражение раскаяния, продолжал высмеивать альпинистов, называя их "синьорами Эксельсиорами"{44} и описывая комический вид этих покорителей вершин: покрытые глиной с головы до ног, обгорелые, обветренные, исцарапанные в кровь, они отчаянно цепляются за выступы скал, - и все для того, чтобы похвастать, что побывали "на такой-то высоте" и покорили еще один пик! Полковник острил напропалую и был чрезвычайно доволен собой - ведь покорителей дамских сердец ожидают награды куда более лестные, чем те, что выпадают на долю альпинистов.
Vernon recovered in time to accept the absurdities heaped on him.

"Climbing peaks won't compare with hunting a wriggler," said he.

His allusion to the incessant pursuit of young Crossjay to pin him to lessons was appreciated.

Clara felt the thread of the look he cast from herself to Colonel De Craye. She was helpless, if he chose to misjudge her. Colonel De Craye did not!
Вернон меж тем оправился от удивления и добродушно выслушивал сыпавшиеся на него остроты.

- Карабкание по горам - ничто в сравнении с ловлей угрей, - сказал он.

Все поняли, что он имеет в виду свои постоянные заботы по водворению юного Кросджея в классной.

От Клары не ускользнул взгляд Вернона, тонкой ниточкой связавший ее с полковником де Креем. Что же, если ему угодно судить о ней столь превратно: Зато полковник де Крей, тот ее понимает!
Crossjay had the misfortune to enter the drawing-room while Mrs. Mountstuart was compassionating Vernon for his ducking in pursuit of the wriggler; which De Craye likened to "going through the river after his eel:" and immediately there was a cross-questioning of the boy between De Craye and Willoughby on the subject of his latest truancy, each gentleman trying to run him down in a palpable fib. They were succeeding brilliantly when Vernon put a stop to it by marching him off to hard labour. Mrs. Mountstuart was led away to inspect the beautiful porcelain service, the present of Lady Busshe. Кросджей имел несчастие появиться в гостиной в ту самую минуту, когда миссис Маунтстюарт выражала сочувствие Вернону в его "ловле угрей", за которыми, по словам полковника, приходилось нырять на дно реки. Де Крей и Уилоби не замедлили открыть по мальчишке перекрестный огонь, спрашивая, где он на этот раз прятался от своего наставника, и пытаясь уличить его во лжи. Они совсем уже было преуспели в этом занятии, когда Вернон прервал потеху и увел ослушника, чтобы задать ему штрафной урок. Миссис Маунтстюарт повели осматривать великолепный фарфоровый сервиз - подарок леди Буш.
"Porcelain again!" she said to Willoughby, and would have signalled to the "dainty rogue" to come with them, had not Clara been leaning over to Laetitia, talking to her in an attitude too graceful to be disturbed. She called his attention to it, slightly wondering at his impatience. She departed to meet an afternoon train on the chance that it would land the professor. "But tell Dr. Middleton," said she, "I fear I shall have no one worthy of him! And," she added to Willoughby, as she walked out to her carriage, "I shall expect you to do the great-gunnery talk at table." - Опять фарфор! - воскликнула миссис Маунтстюарт, обращаясь к Уилоби, и собралась было поманить "плутовку" с собой, но Клара в эту минуту с непередаваемой грацией склонилась к мисс Дейл. Миссис Маунтстюарт не захотелось прервать оживленный разговор подруг. Ее немного удивил жест досадливого нетерпения, вырвавшийся у Уилоби, когда она попыталась обратить его внимание на грациозную позу его невесты. Она начала прощаться, объявив, что намерена еще раз наведаться на станцию, в надежде встретить профессора - быть может, он прибудет со следующим поездом. - Передайте все же доктору Мидлтону мои опасения, - сказала она, уходя, - что у него не будет достойного собеседника. Смотрите же, - прибавила она, обращаясь к сэру Уилоби, провожавшему ее до кареты, - я рассчитываю на вас: весь огонь тяжелой артиллерии вам придется принять на себя.
"Miss Dale keeps it up with him best," said Willoughby.

"She does everything best! But my dinner-table is involved, and I cannot count on a young woman to talk across it. I would hire a lion of a menagerie, if one were handy, rather than have a famous scholar at my table, unsupported by another famous scholar. Doctor Middleton would ride down a duke when the wine is in him. He will terrify my poor flock. The truth is, we can't leaven him: I foresee undigested lumps of conversation, unless you devote yourself."

"I will devote myself," said Willoughby.
- Лучше всех справляется с ним мисс Дейл, - сказал Уилоби.

- Она все делает лучше всех! Но это мой банкет, и я не могу все бремя застольной беседы возложить на молодую женщину. Нет, я предпочла бы взять напрокат настоящего льва из зверинца, чем видеть у себя за столом ученое светило, которому не могу противопоставить другое ученое светило. Посадите доктора Мидлтона за стол с герцогом - он заговорит и герцога! Боюсь, как бы он не навел тоску на мою бедную паству. И откровенно говоря, нам его некем сдобрить. Я так и вижу большие комки непереваренного разговора, - словом, вся надежда на вас!

- Постараюсь ее оправдать! - сказал Уилоби.
"I can calculate on Colonel De Craye and our porcelain beauty for any quantity of sparkles, if you promise that. They play well together. You are not to be one of the gods to-night, but a kind of Jupiter's cup-bearer;--Juno's, if you like; and Lady Busshe and Lady Culmer, and all your admirers shall know subsequently what you have done. You see my alarm. I certainly did not rank Professor Crooklyn among the possibly faithless, or I never would have ventured on Doctor Middleton at my table. My dinner-parties have hitherto been all successes. Naturally I feel the greater anxiety about this one. For a single failure is all the more conspicuous. The exception is everlastingly cited! It is not so much what people say, but my own sentiments. I hate to fail. However, if you are true, we may do." - По части блеска я рассчитываю на полковника де Крея и на нашу фарфоровую куколку. Они хорошо сыгрались. Для вас же я сегодня готовлю другую роль. Вам предстоит быть не богом, а как бы виночерпием при Юпитере или - если угодно - при Юноне. Леди Буш, леди Калмер и все прочие ваши поклонницы будут извещены о вашем подвиге. Вы видите, в какой я тревоге. Я никак не предполагала, что профессор Круклин способен меня подвести, а то ни за что бы не рискнула пригласить доктора Мидлтона. Не удивляйтесь, что я так волнуюсь. До сих пор мои обеды всегда проходили с успехом. Тем ощутимее будет неудача. Об исключительных случаях говорят больше всего! Да и не в том дело, что скажут другие, а в том, что буду чувствовать я сама. Мне так не хочется ударить лицом в грязь! Впрочем, если я могу рассчитывать на вашу верность, все, быть может, и сойдет, как следует.
"Whenever the great gun goes off I will fall on my face, madam!"

"Something of that sort," said the dame, smiling, and leaving him to reflect on the egoism of women. For the sake of her dinner-party he was to be a cipher in attendance on Dr. Middleton, and Clara and De Craye were to be encouraged in sparkling together! And it happened that he particularly wished to shine. The admiration of his county made him believe he had a flavour in general society that was not yet distinguished by his bride, and he was to relinquish his opportunity in order to please Mrs. Mountstuart! Had she been in the pay of his rival, she could not have stipulated for more.
- Всякий раз, как пушка выпустит свой заряд, сударыня, я даю вам слово падать ниц!

- Вот-вот, нечто в этом роде и требуется, - с улыбкой сказала его старая приятельница и покатила на станцию, оставив Уилоби размышлять о женском эгоизме. Ради того, чтобы ее обед прошел успешно, он должен смириться с ролью полного ничтожества при докторе Мидлтоне, предоставив Кларе блистать в дуэте с де Креем! Между тем на этот раз ему особенно необходимо было блистать. Успех, которым он всегда пользовался в обществе, внушал ему мысль, что его невеста еще не имела случая оценить всю силу его обаяния, и вот, в угоду миссис Маунтстюарт, он должен отказаться от такого случая! Если бы она была подкуплена его соперником, она не могла бы причинить ему большего зла.

О, Уилоби не был тупицей!
He remembered young Crossjay's instant quietude, after struggling in his grasp, when Clara laid her hand on the boy: and from that infinitesimal circumstance he deduced the boy's perception of a differing between himself and his bride, and a transfer of Crossjay's allegiance from him to her. She shone; she had the gift of female beauty; the boy was attracted to it. That boy must be made to feel his treason. But the point of the cogitation was, that similarly were Clara to see her affianced shining, as shine he could when lighted up by admirers, there was the probability that the sensation of her littleness would animate her to take aim at him once more. And then was the time for her chastisement. Для него не прошло незамеченным, как мгновенно - после легкого прикосновения Клариной руки - успокоился юный Кросджей, изо всех сил перед тем рвавшийся из его объятий. Этот небольшой штрих показал ему, что мальчик почуял размолвку между женихом и невестой и что отныне он всю свою преданность перенес на Клару. Она блистала красотой, на ее стороне были преимущества женского очарования, и мальчик подпал под это очарование. Надо будет проучить его за измену. Но сейчас для Уилоби главное было не это. Надо, чтобы Клара увидела своего жениха во всем блеске, - а в лучах поклонения он и в самом деле начинал светиться, - и тогда она, осознав свое ничтожество, быть может, снова захочет вернуть его расположение. Вот когда наступит сладкий час возмездия!
A visit to Dr. Middleton in the library satisfied him that she had not been renewing her entreaties to leave Patterne. No, the miserable coquette had now her pastime, and was content to stay. Deceit was in the air: he heard the sound of the shuttle of deceit without seeing it; but, on the whole, mindful of what he had dreaded during the hours of her absence, he was rather flattered, witheringly flattered. What was it that he had dreaded? Nothing less than news of her running away. Indeed a silly fancy, a lover's fancy! yet it had led him so far as to suspect, after parting with De Craye in the rain, that his friend and his bride were in collusion, and that he should not see them again. He had actually shouted on the rainy road the theatric call "Fooled!" one of the stage-cries which are cries of nature! particularly the cry of nature with men who have driven other men to the cry. Наведавшись к доктору Мидлтону в библиотеку, он удостоверился, что Клара не говорила больше о своем желании покинуть Паттерн-холл. Нет, нет, несчастная кокетка нашла себе развлечение здесь и успокоилась! Весь воздух был напитан изменой. Уилоби ее чуял, слышал, как она вьется вокруг него и летит с легким свистом, словно волан, посланный невидимой ракеткой.

При всем том, сопоставляя действительность с теми опасениями, которые он питал во время исчезновения Клары, он был даже склонен толковать все в лестном для себя смысле - правда, лестный этот смысл таил в себе также немало и горечи. Спрашивается, чего же опасался Уилоби? Он боялся, как бы не оказалось, что Клара сбежала. Ох, уж эти страхи влюбленных! И, однако, в своей мнительности он зашел так далеко, что, расставшись с де Креем в парке, готов был заподозрить приятеля в заговоре со своей невестой и поверить, что он никогда больше не увидит ни ту, ни другого; оставшись один на один с дождем, он даже издал театральный возглас: "Одурачен!" Подобные возгласы, несмотря на их театральность, подчас являются подлинным криком души.
Constantia Durham had taught him to believe women capable of explosions of treason at half a minute's notice. And strangely, to prove that women are all of a pack, she had worn exactly the same placidity of countenance just before she fled, as Clara yesterday and to-day; no nervousness, no flushes, no twitches of the brows, but smoothness, ease of manner--an elegant sisterliness, one might almost say: as if the creature had found a midway and borderline to walk on between cruelty and kindness, and between repulsion and attraction; so that up to the verge of her breath she did forcefully attract, repelling at one foot's length with her armour of chill serenity. Not with any disdain, with no passion: such a line as she herself pursued she indicated to him on a neighbouring parallel. Констанция Дарэм в свое время научила его, что женское коварство может проявиться внезапным взрывом, без всякого предупреждения. И, удивительное дело, словно затем, чтобы доказать, что все женщины - одной породы, Констанция за день до своего побега казалась воплощением безмятежного спокойствия - точно такого же, какое он наблюдал последние два дня у Клары: ни нервозности, ни лихорадочного румянца, ни подергивания бровей! Напротив, она держалась с ним ровно и непринужденно, с изящной невозмутимостью сестры. Казалось, она нащупала грань между жестокостью и добротой и идет по ней, не оступаясь, не отталкивая его от себя, но и не привлекая. Весь ее вид как бы говорил: подходите, но только не ближе, чем на расстояние вздоха - еще шаг, и вы натолкнетесь на броню холодного безразличия. Она вас отбросит бесстрастно, словно не замечая. И вам только останется, последовав ее примеру, держаться с такой же невозмутимостью где-то на соседней параллели.
The passion in her was like a place of waves evaporated to a crust of salt. Clara's resemblance to Constantia in this instance was ominous. For him whose tragic privilege it had been to fold each of them in his arms, and weigh on their eyelids, and see the dissolving mist-deeps in their eyes, it was horrible. Once more the comparison overcame him. Constantia he could condemn for revealing too much to his manly sight: she had met him almost half-way: well, that was complimentary and sanguine: but her frankness was a baldness often rendering it doubtful which of the two, lady or gentleman, was the object of the chase--an extreme perplexity to his manly soul. Now Clara's inner spirit was shyer, shy as a doe down those rose-tinged abysses; she allured both the lover and the hunter; forests of heavenliness were in her flitting eyes. Here the difference of these fair women made his present fate an intolerable anguish. Вся страстность ее натуры, казалось, испарилась, оставив по себе, словно волны прибоя, лишь полоску застывшей соли на берегу. В этом сходстве между Кларой и Констанцией крылось что-то зловещее, и оно было поистине мучительным для Уилоби, которому досталось трагическое счастье держать и ту и другую в своих объятиях, целовать веки обеим и видеть, как тают таинственные туманности в глубине их глаз. Невольное сравнение повлекло за собой новую пытку для Уилоби. У него были основания винить Констанцию в некотором отсутствии девичьей скромности - она чуть ли не шла ему навстречу. Разумеется, такая ее готовность была лестной, и, однако, он подчас невольно задумывался над тем, кому из них выпала роль охотника, а кому - дичи. А для его чувства мужского достоинства вопрос этот был далеко не маловажным. Клара, напротив, была застенчива и робка, как лань, что прячется в ущельях, освещенных розовым светом зари. Она пробуждала и страсть влюбленного, и азарт охотника, за ее опущенными ресницами мелькали видения райского блаженства. Таким образом, разница между этими чаровницами лишь усугубляла терзания Уилоби.
For if Constantia was like certain of the ladies whom he had rendered unhappy, triumphed over, as it is queerly called, Clara was not. Her individuality as a woman was a thing he had to bow to. It was impossible to roll her up in the sex and bestow a kick on the travelling bundle. Hence he loved her, though she hurt him. Hence his wretchedness, and but for the hearty sincerity of his faith in the Self he loved likewise and more, he would have been hangdog abject. Ибо, если Констанция походила на некоторых дам, которых ему удавалось сделать несчастными или, как почему-то принято говорить, одержать над ними победу, то Клара никак не принадлежала к их числу. Ему оставалось только склониться перед цельностью этой женской натуры. Ее нельзя было смешать в кучу со всем женским сословием и разделаться с ней раз и навсегда. Несмотря на муки, которые она ему причиняла, он не мог ее не любить, не мог не чувствовать себя несчастным. И если бы не всесильная его вера в себя, в свое "я", которое он любил еще больше, он бы окончательно пал духом.
As for De Craye, Willoughby recollected his own exploits too proudly to put his trust in a man. That fatal conjunction of temper and policy had utterly thrown him off his guard, or he would not have trusted the fellow even in the first hour of his acquaintance with Clara. But he had wished her to be amused while he wove his plans to retain her at the Hall:--partly imagining that she would weary of his neglect: vile delusion! In truth he should have given festivities, he should have been the sun of a circle, and have revealed himself to her in his more dazzling form. He went near to calling himself foolish after the tremendous reverberation of "Fooled!" had ceased to shake him. А тут еще де Крей! Горделивые воспоминания Уилоби о собственных победах давно уже подорвали его веру в мужскую лояльность, и если бы роковая мысль - сочетать уязвленное самолюбие со стратегией - временно не вытеснила присущую ему бдительность, он бы и на час не оставил этого малого вдвоем со своей невестой. Но ему представлялось необходимым занять ее, покуда он плел свои хитроумные силки, призванные удержать ее в Большом доме. Безумец, он рассчитывал ранить ее напускной небрежностью! На самом деле нужно было совсем не то, нужно было давать один за другим банкеты, на которых он сиял бы, как солнце, ослепляя ее своими лучами. Едва оправившись от громовых раскатов, рожденных его собственным возгласом: "Одурачен!" - он был на волосок от того, чтобы назвать себя дураком.
How behave? It slapped the poor gentleman's pride in the face to ask. A private talk with her would rouse her to renew her supplications. He saw them flickering behind the girl's transparent calmness. That calmness really drew its dead ivory hue from the suppression of them: something as much he guessed; and he was not sure either of his temper or his policy if he should hear her repeat her profane request. Как же ему себя с ней держать? Уж одно то, что он вынужден задаваться таким вопросам, было пощечиной его гордости. Всякая попытка объясниться с этой девицей привела бы лишь к тому, что она снова повторила свою просьбу. Он чувствовал, что где-то, за прозрачным покровом спокойствия, просьба эта трепещет в ней, готовая вырваться наружу. Мраморно-мертвенная белизна этого спокойствия говорила об усилии, которого оно ей стоило. Настолько-то он ее понимал. Понимал также и себя, понимал, что может не выдержать и что, если она снова повторит свою кощунственную просьбу, его снова подведет либо уязвленное самолюбие, либо пресловутая стратегия.
An impulse to address himself to Vernon and discourse with him jocularly on the childish whim of a young lady, moved perhaps by some whiff of jealousy, to shun the yoke, was checked. He had always taken so superior a pose with Vernon that he could not abandon it for a moment: on such a subject too! Besides, Vernon was one of your men who entertain the ideas about women of fellows that have never conquered one: or only one, we will say in his case, knowing his secret history; and that one no flag to boast of. Densely ignorant of the sex, his nincompoopish idealizations, at other times preposterous, would now be annoying. He would probably presume on Clara's inconceivable lapse of dignity to read his master a lecture: he was quite equal to a philippic upon woman's rights. This man had not been afraid to say that he talked common sense to women. He was an example of the consequence! Он подавил в себе желание завести с Верноном шутливый разговор о детской причуде некоей молодой особы, которая - быть может, под впечатлением минутной ревности - пытается выскользнуть из-под брачного ига. Он слишком привык подчеркивать свое превосходство над Верноном, чтобы хоти бы на миг от этого превосходства отказаться - да еще в таком вопросе! К тому же Вернон принадлежал к разряду людей, которые держатся самых фантастических представлений о женщинах, - быть может, оттого, что не имеют за душой ни одной победы. Одну победу, правда, Вернон - как о том было известно узкому кругу посвященных - в своей жизни одержал, но это была не из тех побед, что приносят лавры. Непроходимое невежество Вернона и его романтические взгляды, нелепые во всякое время, сейчас были бы просто невыносимы. Он, пожалуй, использовал бы непростительное легкомыслие Клары как повод прочитать своему господину нотацию, да еще разразился бы тирадой на тему о женском равноправии! Ведь этот человек считал возможным разговаривать с женщинами, как с разумными существами. Ну, да он сам - прекрасный пример того, к чему приводит такое заблуждение!
Another result was that Vernon did not talk sense to men. Willoughby's wrath at Clara's exposure of him to his cousin dismissed the proposal of a colloquy so likely to sting his temper, and so certain to diminish his loftiness. Unwilling to speak to anybody, he was isolated, yet consciously begirt by the mysterious action going on all over the house, from Clara and De Craye to Laetitia and young Crossjay, down to Barclay the maid. His blind sensitiveness felt as we may suppose a spider to feel when plucked from his own web and set in the centre of another's. Laetitia looked her share in the mystery. A burden was on her eyelashes. Быть может, в силу этого заблуждения в разговорах с мужчинами Вернон подчас бывает и вовсе невразумителен. Помимо всего прочего, Уилоби бесило то, что Клара посмела обсуждать его собственную персону с Верноном. Нет, нет, подобная беседа ни к чему бы не привела; она бы только унизила его несравненное превосходство. Итак, не желая ни с кем делиться своими страданиями, он пребывал в полной изоляции и вместе с тем чувствовал, что вокруг него вершатся какие-то таинственные дела и что в этот круг включены все, начиная от Клары с полковником, Летиции с юным Кросджеем и кончая Клариной камеристкой Баркли. Подобно пауку, которого перенесли в чужую паутину, он мог лишь руководствоваться слепым инстинктом. Летиция всем своим видом выдавала причастность к тайне: тайна эта трепетала на кончиках ее ресниц.
How she could have come to any suspicion of the circumstances, he was unable to imagine. Her intense personal sympathy, it might be; he thought so with some gentle pity for her--of the paternal pat-back order of pity. She adored him, by decree of Venus; and the Goddess had not decreed that he should find consolation in adoring her. Nor could the temptings of prudent counsel in his head induce him to run the risk of such a total turnover as the incurring of Laetitia's pity of himself by confiding in her. He checked that impulse also, and more sovereignly. For him to be pitied by Laetitia seemed an upsetting of the scheme of Providence. Providence, otherwise the discriminating dispensation of the good things of life, had made him the beacon, her the bird: she was really the last person to whom he could unbosom. Каким образом ей стали известны некоторые обстоятельства, Уилоби понять не мог - разве что, в силу глубокого ее проникновения во все, что касалось ее кумира, здесь действовало шестое чувство? Он думал о ней с нежной жалостью, с почти отеческой снисходительностью. Велением Венеры она его обожала, но богиня не распорядилась вложить в его сердце ответное чувство. И, как ни соблазнительно было бы обратиться за советом к мудрому другу, он не мог поддаться этому соблазну, ибо сделаться объектом жалости в глазах Летиции означало бы полный переворот в их отношениях. Так что и этот порыв он подавил в себе еще более категорически, чем первый. Допустить, чтобы Летиция стала его жалеть, казалось ему равносильным вмешательству в планы самого провидения. Ведь провидение, иначе говоря - разумное распределение благ в этом мире, предназначило ему быть маяком, а ей - птицей, устремляющейся на свет этого маяка. Нет, конечно, она последний человек, которому он мог бы открыть душу.
The idea of his being in a position that suggested his doing so, thrilled him with fits of rage; and it appalled him. There appeared to be another Power. The same which had humiliated him once was menacing him anew. For it could not be Providence, whose favourite he had ever been. We must have a couple of Powers to account for discomfort when Egoism is the kernel of our religion. Benevolence had singled him for uncommon benefits: malignancy was at work to rob him of them. And you think well of the world, do you! Уже одна мысль, что подобное желание могло у него возникнуть, - хотя бы на миг, - приводила его в ярость, более того - в ужас. Очевидно, здесь действовала еще какая-то другая сила, та самая, что уже однажды так жестоко его унизила. Провидением он эту силу признать не мог, ибо привык, что оно неизменно было на его стороне. Когда ядро нашей религии составляет эгоизм, как же обойтись без посторонних сил? Надо же чем-то объяснить наши неудачи! Силы добра избрали Уилоби объектом своих неисчислимых даров. Силы зла - сиречь общество, свет - стараются у него эти дары отнять. Можно ли после этого быть хорошего мнения о свете?
Of necessity he associated Clara with the darker Power pointing the knife at the quick of his pride. Still, he would have raised her weeping: he would have stanched her wounds bleeding: he had an infinite thirst for her misery, that he might ease his heart of its charitable love. Or let her commit herself, and be cast off. Only she must commit herself glaringly, and be cast off by the world as well. Contemplating her in the form of a discarded weed, he had a catch of the breath: she was fair. He implored his Power that Horace De Craye might not be the man! Why any man? An illness, fever, fire, runaway horses, personal disfigurement, a laming, were sufficient. And then a formal and noble offer on his part to keep to the engagement with the unhappy wreck: yes, and to lead the limping thing to the altar, if she insisted. His imagination conceived it, and the world's applause besides. Уилоби был вынужден отождествлять Клару с этими темными силами, направившими острие своего ножа на самую чувствительную точку его самолюбия. И все же он был готов поднять ее, рыдающую у его ног, готов остановить ток крови, хлынувший из ее ран. Он желал ей несчастья, дабы излить на нее свое милосердие. Или - пусть она разоблачит себя, покажет себя в своем истинном свете, и тогда он ее отринет! Но только разоблачение это должно быть публичным, скандальным, чтобы и свет ее отринул тоже. Он попробовал представить себе Клару в виде безжалостно выполотого сорняка, и чуть не задохнулся: она была так прекрасна!.. Только бы Клариным избранником не оказался Гораций де Крей! Да и так ли непременно нужно вмешательство мужчины? Болезнь, горячка, дорожная катастрофа, физическое увечье, хромота - самый заурядный несчастный случай вполне его удовлетворит. А затем - его благородное заявление: он готов выполнить свое обязательство и, если она будет настаивать, повести хромоножку к венцу. Да, он мог представить себе эту картину, при условии что аккомпанементом к ней будет восхищенный ропот толпы.
Nausea, together with a sense of duty to his line, extinguished that loathsome prospect of a mate, though without obscuring his chivalrous devotion to his gentleman's word of honour, which remained in his mind to compliment him permanently.

On the whole, he could reasonably hope to subdue her to admiration. He drank a glass of champagne at his dressing; an unaccustomed act, but, as he remarked casually to his man Pollington, for whom the rest of the bottle was left, he had taken no horse-exercise that day.
Впрочем, брезгливость вместе с сознанием своего долга по отношению к роду заставили его тут же отказаться от столь неприглядного образа подруги, предназначенной ему судьбой. Из всей картины, начертанной его воображением, он оставил собственный портрет: рыцарь, сохраняющий верность своему слову, и этот лестный автопортрет прочно укоренился в сознании Уилоби.

В конечном счете можно было надеяться, что, унизив Клару, он пробудит в ней восхищение его особой. Одеваясь, он выпил бокал шампанского - несвойственная ему вольность, но, как он объяснил своему камердинеру Поллингтону, которому и досталась остальная часть бутылки, ведь в этот день он пренебрег своей прогулкой верхом.
Having to speak to Vernon on business, he went to the schoolroom, where he discovered Clara, beautiful in full evening attire, with her arm on young Crossjay's shoulder, and heard that the hard task-master had abjured Mrs. Mountstuart's party, and had already excused himself, intending to keep Crossjay to the grindstone. Willoughby was for the boy, as usual, and more sparklingly than usual. Clara looked at him in some surprise. He rallied Vernon with great zest, quite silencing him when he said: "I bear witness that the fellow was here at his regular hour for lessons, and were you?" He laid his hand on Crossjay, touching Clara's. Вспомнив, что у него какое-то дело к Вернону, он направился в классную и застал там Клару. Она сидела во всем великолепии вечернего туалета рядом с юным Кросджеем, положив руку ему на плечо. Вернон, как выяснилось, отказался от приглашения миссис Маунтстюарт и был намерен посвятить это время муштровке своего ученика. Искрясь остроумием, Уилоби, как всегда, вступился за мальчика. Клара глядела на него с удивлением. Оживленно подтрунивая над Верноном, он поставил его в тупик, заявив:

- Я свидетель, что в назначенный час Кросджей был на месте. Можете ли вы, сэр, сказать то же самое о себе?

Уилоби опустил руку на плечо мальчика, пытаясь коснуться Клариной руки.
"You will remember what I told you, Crossjay," said she, rising from the seat gracefully to escape the touch. "It is my command."

Crossjay frowned and puffed.

"But only if I'm questioned," he said.

"Certainly," she replied.

"Then I question the rascal," said Willoughby, causing a start. "What, sir, is your opinion of Miss Middleton in her robe of state this evening?"

"Now, the truth, Crossjay!" Clara held up a finger; and the boy could see she was playing at archness, but for Willoughby it was earnest. "The truth is not likely to offend you or me either," he murmured to her.
- Помни, что я тебе говорила, Кросджей, - сказала она, легко поднимаясь со скамьи и таким образом избегнув прикосновения своего жениха. - Это приказ.

Кросджей насупился и запыхтел.

- Только если меня спросят, - сказал он.

- Разумеется, - ответила она.

- В таком случае позвольте мне задать негоднику вопрос, - неожиданно вмешался Уилоби. - Как вы находите, сэр, мисс Мидлтон в парадном туалете?

- Правду, только правду, Кросджей! - воскликнула Клаpa, подняв палец. Кросджей прекрасно понимал, что кокетство ее наигранное, но Уилоби решил принять его за чистую монету.
"I wish him never, never, on any excuse, to speak anything else."

"I always did think her a Beauty," Crossjay growled. He hated the having to say it.

"There!" exclaimed Sir Willoughby, and bent, extending an arm to her. "You have not suffered from the truth, my Clara!"

Her answer was: "I was thinking how he might suffer if he were taught to tell the reverse."

"Oh! for a fair lady!"

"That is the worst of teaching, Willoughby."
- В данном случае правда навряд ли окажется оскорбительной как для вашего слуха, так и для моего, - вполголоса произнес он.

- Я хочу, чтобы он никогда и ни под каким предлогом не говорил неправды.

- Мне она всегда кажется красивой, - нехотя пробурчал Кросджей.

- Ну, вот! - воскликнул сэр Уилоби и, наклонившись, предложил Кларе руку. - Я говорил, что правда вам не страшна, что вы не можете от нее пострадать!

- Я думала не о себе, а о том, как пострадал бы Кросджей, если б ему внушили говорить неправду, - ответила она.

- Ну, ради прекрасной дамы!..

- Это самое вредное учение, Уилоби!
"We'll leave it to the fellow's instinct; he has our blood in him. I could convince you, though, if I might cite circumstances. Yes! But yes! And yes again! The entire truth cannot invariably be told. I venture to say it should not."

"You would pardon it for the 'fair lady'?"

"Applaud, my love."

He squeezed the hand within his arm, contemplating her.
- Положимся на инстинкт этого молодого человека. В конце концов в его жилах течет кровь моего рода. Впрочем, я мог бы убедить вас в два счета, если бы только посмел привести кое-какие примеры. Да, да, и еще раз - да! Я утверждаю, что бывают обстоятельства, когда сказать всю правду невозможно.

- А сами вы простили бы ложь во имя "прекрасной дамы"?

- Не только простил бы, моя дорогая, но и одобрил бы от всего сердца.

Он прижал ее руку к себе и оглядел ее с головы до ног.
She was arrayed in a voluminous robe of pale blue silk vapourous with trimmings of light gauze of the same hue, gaze de Chambery, matching her fair hair and dear skin for the complete overthrow of less inflammable men than Willoughby.

"Clara!" sighed be.

"If so, it would really be generous," she said, "though the teaching h bad."

"I fancy I can be generous."

"Do we ever know?"
В голубом шелковом платье, ниспадающем широкими складками и отделанном прозрачным газом того же оттенка, столь идущего к ее русым волосам и нежному цвету лица, она могла бы свести с ума и менее пылкого кавалера, чем Уилоби.

- Ах, Клара! - выдохнул он.

- Это было бы более чем великодушно, - сказала она. - Но самый принцип вое равно предосудителен.

- Я умею быть великодушным.

- Кто из нас знает самого себя?
He turned his head to Vernon, issuing brief succinct instructions for letters to be written, and drew her into the hall, saying: "Know? There are people who do not know themselves and as they are the majority they manufacture the axioms. And it is assumed that we have to swallow them. I may observe that I think I know. I decline to be engulphed in those majorities. 'Among them, but not of them.' I know this, that my aim in life is to be generous."

"Is it not an impulse or disposition rather than an aim?"
Повернувшись к Вернону, Уилоби в коротких, отрывистых фразах отдал распоряжения касательно своей корреспонденции и, увлекая за собою Клару, вышел в коридор.

- Кто? - повторил он. - Это верно. Есть люди, и таких большинство, которым так никогда и не удается достигнуть самопознания; они-то и придумывают подобные афоризмы, преподнося их нам в качестве аксиом. Однако, смею заметить, сам я себя знаю. Я отказываюсь причислять себя к инертной массе, именуемой большинством. "И хоть средь них, не с ними"{45}. Так вот, о себе я знаю одно, а именно, что цель моей жизни - быть великодушным.

- Разве это - не врожденное качество, не сердечная склонность и разве надо ставить себе такую цель?
"So much I know," pursued Willoughby, refusing to be tripped. But she rang discordantly in his ear. His "fancy that he could be generous" and his "aim at being generous" had met with no response. "I have given proofs," he said, briefly, to drop a subject upon which he was not permitted to dilate; and he murmured, "People acquainted with me . . .!" She was asked if she expected him to boast of generous deeds. "From childhood!" she heard him mutter; and she said to herself, "Release me, and you shall be everything!" - Да, настолько-то я себя знаю, - продолжал Уилоби, предпочитая пропустить мимо ушей ее вопрос, который тем не менее поразил его слух диссонирующей ноткой: его сентенции о великодушии не встретили сочувственного отклика. - Я не раз давал тому доказательства, - коротко заключил он, убедившись, что ему не предоставят возможности дальше распространяться на эту тему, и, уже вполголоса, словно укоряя ее за то, что она вынуждает его хвастать своими подвигами великодушия, промямлил: - Те, кто знают меня: с детства:

"Отпусти меня, и я всему поверю!" - мысленно ответила она.
The unhappy gentleman ached as he talked: for with men and with hosts of women to whom he was indifferent, never did he converse in this shambling, third-rate, sheepish manner, devoid of all highness of tone and the proper precision of an authority. He was unable to fathom the cause of it, but Clara imposed it on him, and only in anger could he throw it off. The temptation to an outburst that would flatter him with the sound of his authoritative voice had to be resisted on a night when he must be composed if he intended to shine, so he merely mentioned Lady Busshe's present, to gratify spleen by preparing the ground for dissension, and prudently acquiesced in her anticipated slipperiness. She would rather not look at it now, she said.

"Not now; very well," said he.

His immediate deference made her regretful. "There is hardly time, Willoughby."

"My dear, we shall have to express our thanks to her."

"I cannot."
Бедняга Уилоби жестоко страдал: беседуя с мужчинами, да и с женщинами, к которым был равнодушен, он никогда не опускался до такого бессвязного лепета, никогда не сбивался со свойственного ему тона внутреннего превосходства и чеканной точности формулировок. Но в Кларином присутствии - он и сам не знал, чем это объяснить, - он неизбежно впадал в состояние жалкой растерянности, и лишь поддавшись порыву гнева, ему удавалось выйти из этого состояния. Сегодня же, когда ему предстояло блистать на вечере, он должен был сохранить спокойствие - и не мог ради одного лишь удовольствия услышать собственный повелительный голос позволить себе подобную вспышку. Правда, он упомянул о подарке леди Буш, на который Клара так и не удосужилась взглянуть, но лишь затем, чтобы потешить свою желчь. Он прекрасно знал, что Клара от него вновь ускользнет, и заранее смирился с ее ответом, в котором она сослалась на недосуг.

- Ну, хорошо, потом, - сказал он.

Его покорность вызвала в ней прилив раскаяния.

- Понимаете, Уилоби, я просто боюсь, что не успею, - сказала она.

- Милая, но ведь нам придется выразить ей свою благодарность.

- Не могу.
His arm contracted sharply. He was obliged to be silent.

Dr Middleton, Laetitia, and the ladies Eleanor and Isabel joining them in the hall, found two figures linked together in a shadowy indication of halves that have fallen apart and hang on the last thread of junction. Willoughby retained her hand on his arm; he held to it as the symbol of their alliance, and oppressed the girl's nerves by contact, with a frame labouring for breath. De Craye looked on them from overhead. The carriages were at the door, and Willoughby said, "Where's Horace? I suppose he's taking a final shot at his Book of Anecdotes and neat collection of Irishisms."

"No," replied the colonel, descending. "That's a spring works of itself and has discovered the secret of continuous motion, more's the pity!--unless you'll be pleased to make it of use to Science."
Он судорожно прижал к себе локоть, на котором покоилась ее рука. Однако промолчал.

Присоединившимся к ним доктору Мидлтону, Летиции и тетушкам Изабел и Эленор предстали два смутных силуэта, две распавшиеся половинки целого, которые едва удерживала вместе последняя тоненькая нить. Уилоби сгибом локтя прижимал к себе Кларину руку, судорожно цепляясь за этот символ их нераздельности, меж тем как каждый нерв у девушки бунтовал против навязанной ей неволи. Де Крей смотрел на них с лестничной площадки.

К крыльцу начали съезжаться кареты.

- Где же Гораций? - спросил Уилоби. - Верно, выжимает последние капли из своего сборника ирландских анекдотов?

- Ну, нет, - сказал де Крей, спускаясь по ступеням, - этот ключ не иссякнет никогда - он, как вечный двигатель, работает бесперебойно! Это явление можно даже рассматривать как вклад в науку.
He gave a laugh of good-humour.

"Your laughter, Horace, is a capital comment on your wit."
И де Крей добродушно рассмеялся.

- Хорошо, что вы всегда готовы смеяться собственным шуткам, де Крей, а то ведь без такого комментария не всякий бы понял их соль.
Willoughby said it with the air of one who has flicked a whip.

"'Tis a genial advertisement of a vacancy," said De Craye.

"Precisely: three parts auctioneer to one for the property."

"Oh, if you have a musical quack, score it a point in his favour, Willoughby, though you don't swallow his drug."

"If he means to be musical, let him keep time."
"Am I late?" said De Craye to the ladies, proving himself an adept in the art of being gracefully vanquished, and so winning tender hearts.
В реплике Уилоби слышался свист плетки, опустившейся на спину обидчика.

- Я почитаю за долг облегчить эту задачу для прекрасных слушательниц, - обратился де Крей к дамам, еще раз выказав свое искусство грациозно принимать поражение и тем самым одерживать победу над нежными сердцами.
Willoughby had refreshed himself. At the back of his mind there was a suspicion that his adversary would not have yielded so flatly without an assurance of practically triumphing, secretly getting the better of him; and it filled him with venom for a further bout at the next opportunity: but as he had been sarcastic and mordant, he had shown Clara what he could do in a way of speaking different from the lamentable cooing stuff, gasps and feeble protestations to which, he knew not how, she reduced him. Sharing the opinion of his race, that blunt personalities, or the pugilistic form, administered directly on the salient features, are exhibitions of mastery in such encounters, he felt strong and solid, eager for the successes of the evening. De Craye was in the first carriage as escort to the ladies Eleanor and Isabel. Willoughby, with Clara, Laetitia, and Dr. Middleton, followed, all silent, for the Rev. Doctor was ostensibly pondering; and Willoughby was damped a little when he unlocked his mouth to say: Уилоби несколько приободрился. Правда, где-то в глубине сознания у него мелькнуло подозрение, что противник не признал бы себя побежденным с такой готовностью, если бы не имел основания втайне ощущать себя победителем. Но это подозрение только подхлестнуло в сэре Уилоби желание при первом же случае сцепиться с ним вновь; к тому же он был рад, что ему удалось продемонстрировать жало своего сарказма перед Кларой, в присутствии которой он почему-то терялся, лепетал жалкий любовный вздор, издавал бессвязные междометия или беспомощно в чем-то оправдывался, Уилоби, разделявший мнение своих соотечественников, которые в личных выпадах и кулачных ударах склонны видеть проявления мужской доблести и могущества, чувствовал себя сейчас сильным и неуязвимым и рвался к лаврам, которые должен был ему доставить предстоящий вечер. Де Крей уселся в первой карете, сопровождая тетушек Изабел и Эленор, а во второй разместились Уилоби с Кларой, Летиция и доктор Мидлтон. Последний казался погруженным в свои мысли, и все хранили почтительное молчание. Тирада, которою наконец разразился ученый богослов, несколько обескуражила Уилоби.
"And yet I have not observed that Colonel de Craye is anything of a Celtiberian Egnatius meriting fustigation for an untimely display of well-whitened teeth, sir: 'quicquid est, ubicunque est, quodcunque agit, renidet:':--ha? a morbus neither charming nor urbane to the general eye, however consolatory to the actor. But this gentleman does not offend so, or I am so strangely prepossessed in his favour as to be an incompetent witness." - Позвольте вам заметить, сэр, - начал доктор, - я не вижу оснований уподобить полковника де Крея Кельтибериту Эгнацию{46} и не считаю поэтому, что он заслуживает осмеяния; он не ищет предлога показать белизну своих зубов. "Quicquid est, ubicunque est, quodcunque agit, renidet"[20] - так, кажется? Подобная склонность к зубоскальству - сущая болезнь: для постороннего глаза в ней нет никакой прелести и страдающий ею, какой бы приятной она ни казалась ему самому, нарушает элементарные требования вежливости. Но, насколько мне кажется, упомянутый джентльмен этой болезнью не страдает ни в какой мере, - впрочем, я, быть может, слишком к нему пристрастен, чтобы выступать в роли свидетеля.
Dr Middleton's persistent ha? eh? upon an honest frown of inquiry plucked an answer out of Willoughby that was meant to be humourously scornful, and soon became apologetic under the Doctor's interrogatively grasping gaze.

"These Irishmen," Willoughby said, "will play the professional jester as if it were an office they were born to. We must play critic now and then, otherwise we should have them deluging us with their Joe Millerisms."

"With their O'Millerisms you would say, perhaps?"

Willoughby did his duty to the joke, but the Rev. Doctor, though he wore the paternal smile of a man that has begotten hilarity, was not perfectly propitiated, and pursued:
Постоянные обращения доктора к собеседнику, все эти "не так ли?" и "правда ведь?", которыми он пересыпал свою речь, и паузы, во время которых он поворачивал к нему свое лицо с вопросительно поднятой бровью, вынудили Уилоби наконец на ответ. Под немигающим взором доктора он очень скоро сбился с легкой, небрежной насмешки на тон человека, который пытается оправдаться.

- Эти ирландцы, - сказал он, - непременно хотят играть роль профессиональных шутов, словно они для нее рождены. И время от времени кому-то приходится выступать в роли сурового критика.

Достопочтенный доктор, однако, не был еще умиротворен.
"Nor to my apprehension is 'the man's laugh the comment on his wit' unchallengeably new: instances of cousinship germane to the phrase will recur to you. But it has to be noted that it was a phrase of assault; it was ostentatiously battery; and I would venture to remind you, friend, that among the elect, considering that it is as fatally facile to spring the laugh upon a man as to deprive him of his life, considering that we have only to condescend to the weapon, and that the more popular necessarily the more murderous that weapon is,--among the elect, to which it is your distinction to aspire to belong, the rule holds to abstain from any employment of the obvious, the percoct, and likewise, for your own sake, from the epitonic, the overstrained; for if the former, by readily assimilating with the understandings of your audience, are empowered to commit assassination on your victim, the latter come under the charge of unseemliness, inasmuch as they are a description of public suicide. Assuming, then, manslaughter to be your pastime, and hari-kari not to be your bent, the phrase, to escape criminality, must rise in you as you would have it fall on him, ex improviso. Am I right?" - К тому же, - продолжал он, - ваш афоризм о смехе, как комментарии к шутке, не отличается новизной. Вы и сами, вероятно, припоминаете речения, которые можно считать дальними родственниками вашему. Между тем он носил характер настоящего выпада: вы открыли огонь по противнику. Да, мой друг, среди избранных, к числу которых вы питаете благородное стремление принадлежать, насмешка над ближним, - по роковой легкости, с какой всякий может к ней прибегнуть, - приравнивается к покушению на жизнь: в обоих случаях требуется лишь снизойти до выбора оружия, и чем оружие обыденнее, тем оно вернее разит. А надо сказать, что люди, стоящие на определенной ступени развития, стараются в первую очередь избегать обыденных, избитых средств, которые в силу своей общедоступности обеспечивают легкую победу над жертвой; так же исключаются общие места, трюизмы и натяжки, ибо они отдают дурным тоном, а для того, кто ими пользуется, оборачиваются орудием публичного самоубийства. Итак, исходя из предпосылки, что целью вашей было убийство, а отнюдь не харакири, то - оставив лексикон криминалистики - афоризм ваш ex improviso,[21] предназначенный вами для вашей жертвы, со всей силой обрушится на вас самих. Быть может, я ошибаюсь?
"I am in the habit of thinking it impossible, sir, that you can be in error," said Willoughby.

Dr Middleton left it the more emphatic by saying nothing further.

Both his daughter and Miss Dale, who had disapproved the waspish snap at Colonel De Craye, were in wonderment of the art of speech which could so soothingly inform a gentleman that his behaviour had not been gentlemanly.
- Сударь, я привык считать, что вы никогда не ошибаетесь, - сказал Уилоби.

Доктор Мидлтон не прибавил ни слова к своей нотации, чем придал ей еще больший вес.

Его дочь и мисс Дейл, которые обе с неодобрением отнеслись к злобной выходке Уилоби против полковника де Крея, могли только подивиться искусству и такту, с какими ученый дал джентльмену понять, что считает его поступок неджентльменским.
Willoughby was damped by what he comprehended of it for a few minutes. In proportion as he realized an evening with his ancient admirers he was restored, and he began to marvel greatly at his folly in not giving banquets and Balls, instead of making a solitude about himself and his bride. For solitude, thought he, is good for the man, the man being a creature consumed by passion; woman's love, on the contrary, will only be nourished by the reflex light she catches of you in the eyes of others, she having no passion of her own, but simply an instinct driving her to attach herself to whatsoever is most largely admired, most shining. So thinking, he determined to change his course of conduct, and he was happier. In the first gush of our wisdom drawn directly from experience there is a mental intoxication that cancels the old world and establishes a new one, not allowing us to ask whether it is too late.

Некоторое время Уилоби чувствовал себя подавленным докторской тирадой - по крайней мере, той частью ее, которая оказалась доступной его пониманию. Но, вспомнив, что ему предстоит вечер в кругу старинных его поклонников и поклонниц, он воспрянул духом. Как, однако, глупо было с его стороны, подумал он, замкнуться со своей невестой в одиночестве, вместо того чтобы непрерывно задавать балы и банкеты! Уединение, рассуждал он, годится для мужчины, ибо мужчина - существо, одержимое страстью; женская любовь, напротив, питается отраженным светом, который она обнаруживает в глазах окружающих, ибо сама она бесстрастна и послушна лишь велениям инстинкта, побуждающего ее привязываться ко всему, что вызывает наибольшее восхищение света. Придя к этому заключению и решившись впредь изменить свою линию, Уилоби даже повеселел. Первые глотки мудрости, почерпнутой из опыта, хмелят, заставляя нас отречься от привычных взглядов и уверовать в возможность новой жизни. В своем счастливом опьянении мы только забываем спросить себя: не поздно ли?

CHAPTER XXX. TREATING OF THE DINNER-PARTY AT MRS. MOUNTSTUART JENKINSON'S/Глава тридцатая Обед у миссис Маунтстюарт-Дженкинсон

Vernon and young Crossjay had tolerably steady work together for a couple of hours, varied by the arrival of a plate of meat on a tray for the master, and some interrogations put to him from time to time by the boy in reference to Miss Middleton. Crossjay made the discovery that if he abstained from alluding to Miss Middleton's beauty he might water his dusty path with her name nearly as much as he liked. Mention of her beauty incurred a reprimand. On the first occasion his master was wistful. "Isn't she glorious!" Crossjay fancied he had started a sovereign receipt for blessed deviations. He tried it again, but paedagogue-thunder broke over his head. Вернон и юный Кросджей довольно прилежно поработали два часа, почти без перерыва, если не считать появления слуги с тарелкой жаркого для учителя да неоднократных попыток ученика завести разговор о мисс Мидлтон. Кросджей открыл, что ее именем можно безнаказанно увлажнять пыльную дорогу учения. Но только не следовало говорить о ее красоте - малейшее упоминание об этом качестве мисс Мидлтон тотчас вызывало строгое замечание мистера Уитфорда. Когда Кросджей первый раз воскликнул: "Какая она красавица!" - ему показалось, что лицо учителя приняло мягкое, мечтательное выражение. Столь благосклонный прием, казалось, открывал дорогу для серии лирических отступлений. Но когда он повторил свой маневр, над его головой разразилась педагогическая гроза.
"Yes, only I can't understand what she means, Mr. Whitford," he excused himself "First I was not to tell; I know I wasn't, because she said so; she quite as good as said so. Her last words were: 'Mind, Crossjay, you know nothing about me', when I stuck to that beast of a tramp, who's a 'walking moral,' and gets money out of people by snuffling it."


"Attend to your lesson, or you'll be one," said Vernon.

"Yes, but, Mr. Whitford, now I am to tell. I'm to answer straight out to every question."
- Я только хотел сказать, мистер Уитфорд, что я не всегда ее понимаю, - оправдывался Кросджей. - Сперва она велела мне не рассказывать - ну да же, она сама мне сказала! Или почти так и сказала. Ее последние слова были: "Смотри же, Кросджей, ты ничего не знаешь". Это - когда мне пришлось остаться с тем проклятым бродягой, который называет себя "живым нравоучением" и канючит у всех деньги.

- Если будешь все время отвлекаться, ты и сам сделаешься "живым нравоучением", - оборвал его Вернон.

- Я понимаю, мистер Уитфорд, но теперь выходит, я, если меня будут спрашивать, должен рассказать все, как было.
"Miss Middleton is anxious that you should be truthful."

"Yes; but in the morning she told me not to tell."

"She was in a hurry. She has it on her conscience that you may have misunderstood her, and she wishes you never to be guilty of an untruth, least of all on her account."
- Мисс Мидлтон хочет, чтобы ты говорил правду.

- Да, но утром она мне велела не говорить!

- Она очень торопилась. И теперь боится, как бы ты не понял ее превратно, и хочет, чтобы ты никогда не отступался от истины, тем более - ради нее.
Crossjay committed an unspoken resolution to the air in a violent sigh: "Ah!" and said: "If I were sure!"

"Do as she bids you, my boy."

"But I don't know what it is she wants."

"Hold to her last words to you."

"So I do. If she told me to run till I dropped, on I'd go."

"She told you to study your lessons; do that."

Crossjay buckled to his book, invigorated by an imagination of his liege lady on the page.
У Кросджея было свое мнение, которое он и выразил бурным вздохом.

- Ах, если б я точно знал, чего она хочет! - сказал он.

- Поступай так, как она тебе велит, мой мальчик.

- Но я не всегда понимаю, что она велит.

- Делай так, как она говорит, вот и все.

- Разумеется. Если бы она велела мне бежать, пока я не свалюсь замертво, я бы побежал.

- Она тебе велела заниматься, вот и слушайся.

Подкрепившись мыслью, что образ его прекрасной дамы осеняет страницы учебника, Кросджей прилежно над ним склонился.
After a studious interval, until the impression of his lady had subsided, he resumed: "She's so funny. She's just like a girl, and then she's a lady, too. She's my idea of a princess. And Colonel De Craye! Wasn't he taught dancing! When he says something funny he ducks and seems to be setting to his partner. I should like to be as clever as her father. That is a clever man. I dare say Colonel De Craye will dance with her tonight. I wish I was there."

"It's a dinner-party, not a dance," Vernon forced himself to say, to dispel that ugly vision.
Однако после нескольких минут штудировки образ этот померк, и он продолжал:

- Она такая странная! Совсем как девочка, и притом настоящая леди. Я такими как раз и представлял себе принцесс! А полковник де Крей! Так и видно, что он танцор! Скажет что-нибудь забавное, поклонится и станет в позицию - словно сейчас пустится в пляс. А знаете, я хотел бы быть таким же умным, как ее отец. Вот голова! Верно, полковник де Крей будет сегодня танцевать с нею в паре. Ах, как бы мне хотелось быть там!
"Isn't it, sir? I thought they danced after dinner-parties, Mr. Whitford, have you ever seen her run?"

Vernon pointed him to his task.

They were silent for a lengthened period.

"But does Miss Middleton mean me to speak out if Sir Willoughby asks me?" said Crossjay.

"Certainly. You needn't make much of it. All's plain and simple."
- У них обед, а не танцы, - принудил себя ответить Вернон, чтобы отогнать невыносимое видение.

- Правда? А я думал, после обеда танцуют. Мистер Уитфорд, а вы видели, как она бегает?

Вернон постучал пальцем по странице учебника. Воцарилось долгое молчание.

- Ну, хорошо, а если сэр Уилоби начнет меня обо всем допрашивать, мисс Мидлтон в самом деле хочет, чтобы я отвечал правду?

- Разумеется. Да и что ж тут особенного? Все совершенно просто.
"But I'm positive, Mr. Whitford, he wasn't to hear of her going to the post-office with me before breakfast. And how did Colonel De Craye find her and bring her back, with that old Flitch? He's a man and can go where he pleases, and I'd have found her, too, give me the chance. You know. I'm fond of Miss Dale, but she--I'm very fond of her--but you can't think she's a girl as well. And about Miss Dale, when she says a thing, there it is, clear. But Miss Middleton has a lot of meanings. Never mind; I go by what's inside, and I'm pretty sure to please her."

"Take your chin off your hand and your elbow off the book, and fix yourself," said Vernon, wrestling with the seduction of Crossjay's idolatry, for Miss Middleton's appearance had been preternaturally sweet on her departure, and the next pleasure to seeing her was hearing of her from the lips of this passionate young poet.
- И все-таки, мистер Уитфорд, я уверен, ей не хотелось, чтобы он узнал про то, как мы с ней утром ходили на почту. А молодчина этот полковник де Крей! Как только ему удалось настигнуть ее и привезти назад в коляске старины Флитча? Ну, да он взрослый, куда вздумается, туда и пойдет: Я бы и сам ее нашел, если бы меня всюду пускали. Вы знаете, я люблю мисс Дейл, но она: она очень хорошая: Но разве ее примешь за девочку? Потом с мисс Дейл, если она что скажет, все ясно. Как она сказала, так и есть. А у мисс Мидлтон - попробуй-ка разберись! Ну, да ладно, - поступай, как самому кажется правильным, и тогда наверняка ей угодишь.

- Не подпирай голову рукой, сними локоть с книги и не отвлекайся! - скомандовал Вернон.

Мисс Мидлтон была и в самом деле ослепительно хороша в своем вечернем наряде, и, лишенный блаженства любоваться ею воочию, Вернон был бы не прочь утешиться гимнами ее красоте, льющимися из груди пылкого молодого поэта.
"Remember that you please her by speaking truth," Vernon added, and laid himself open to questions upon the truth, by which he learnt, with a perplexed sense of envy and sympathy, that the boy's idea of truth strongly approximated to his conception of what should be agreeable to Miss Middleton. - Она прежде всего хочет, чтобы ты говорил правду, - прибавил Вернон, дав таким образом своему ученику возможность открыть дискуссию, в ходе которой, со смешанным чувством зависти и одобрения, он убедился, что представления о правде у мальчика почти полностью совпадали с его представлениями о том, что было бы приятно мисс Мидлтон.
He was lonely, bereft of the bard, when he had tucked Crossjay up in his bed and left him. Books he could not read; thoughts were disturbing. A seat in the library and a stupid stare helped to pass the hours, and but for the spot of sadness moving meditation in spite of his effort to stun himself, he would have borne a happy resemblance to an idiot in the sun. He had verily no command of his reason. Когда он уложил юного барда в постель и остался один, его охватила тоска. Читать он не мог, одолевали тревожные мысли. Он пошел в библиотеку, уселся в кресло и, тупо уставившись в одну точку, с грехом пополам скоротал два-три часа. Если бы не глубокая печаль, заставлявшая мысль Вернона работать, несмотря на все его попытки ни о чем не думать, он бы походил на блаженного идиота, греющегося на солнце. Ах, он ничего не мог с собой поделать!
She was too beautiful! Whatever she did was best. That was the refrain of the fountain-song in him; the burden being her whims, variations, inconsistencies, wiles; her tremblings between good and naughty, that might be stamped to noble or to terrible; her sincereness, her duplicity, her courage, cowardice, possibilities for heroism and for treachery. By dint of dwelling on the theme, he magnified the young lady to extraordinary stature. And he had sense enough to own that her character was yet liquid in the mould, and that she was a creature of only naturally youthful wildness provoked to freakishness by the ordeal of a situation shrewd as any that can happen to her sex in civilized life. Она была слишком хороша. Как бы она ни поступала, она была права. Таков был рефрен неумолчно звучавшей в нем песни - песни о ее капризах, непостоянстве, непоследовательности, лукавых уловках, о ее колебаниях между добродетелью и пороком, между благородством и вероломством, о ее искренности и коварстве, ее мужестве и малодушии, о том, что она равно способна подняться до высот героизма и опуститься до бездны предательства. По мере того как он внимал этой песне, образ девушки вырастал до гигантских размеров. Разум говорил ему, что характер ее еще пребывает в расплавленном состоянии, не вылился еще в определенную форму и что причудливость ее поступков - всего лишь результат воздействия обстоятельств на порывистую молодую натуру: ведь она очутилась едва ли не в самом затруднительном положении, в каком может очутиться женщина в наш просвещенный век!
But he was compelled to think of her extravagantly, and he leaned a little to the discrediting of her, because her actual image ummanned him and was unbearable; and to say at the end of it: "She is too beautiful! whatever she does is best," smoothed away the wrong he did her. Но, думая о ней, он невольно впадал в преувеличения и, чтобы сохранить остатки трезвости, нарочно выискивал в ней отрицательные черты. А когда, осудив ее в уме, он мысленно прибавлял: "Она слишком хороша, и, как бы она ни поступала, она права", он тем самым смывал несправедливость, в которой был повинен минуту назад.
Had it been in his power he would have thought of her in the abstract--the stage contiguous to that which he adopted: but the attempt was luckless; the Stagyrite would have faded in it. What philosopher could have set down that face of sun and breeze and nymph in shadow as a point in a problem? Из этой стадии, казалось бы, логически вытекала следующая - стадия полного беспристрастия. Но на это он был неспособен, и попытка оценить Клару объективно тотчас терпела крах.

Да и какой философ мог бы смотреть на это лицо, в котором то проглядывал солнечный луч, то проносилось легкое дуновение зефира, то проскальзывала лукавая нимфа лесов, какой философ мог бы смотреть на него и видеть в кем всего лишь условие задачи? Сам Аристотель навряд ли бы в этом преуспел.
The library door was opened at midnight by Miss Dale. She dosed it quietly. "You are not working, Mr. Whitford? I fancied you would wish to hear of the evening. Professor Crooklyn arrived after all! Mrs. Mountstuart is bewildered: she says she expected you, and that you did not excuse yourself to her, and she cannot comprehend, et caetera. That is to say, she chooses bewilderment to indulge in the exclamatory. She must be very much annoyed. The professor did come by the train she drove to meet!" Ровно в полночь дверь библиотеки приоткрылась, и в нее просунулось лицо мисс Дейл.

- Я вам не помешаю, мистер Уитфорд? - спросила она, входя и тихонько притворяя за собою дверь. - Я подумала, что вам, быть может, интересно, как прошел вечер. Представьте себе, профессор Круклин в конце концов явился! Кстати, миссис Маунтстюарт полна недоумения: она говорит, что ожидала видеть вас у себя, что вы ей ничего не говорили, что она ровно ничего не понимает, и так далее, и так далее. Словом, она дала полную волю своей страсти к восклицаниям. Можно себе представить ее огорчение! Ведь профессор прибыл тем самым поездом, который она встречала!
"I thought it probable," said Vernon.

"He had to remain a couple of hours at the Railway Inn; no conveyance was to be found for him. He thinks he has caught a cold, and cannot stifle his fretfulness about it. He may be as learned as Doctor Middleton; he has not the same happy constitution. Nothing more unfortunate could have occurred; he spoilt the party. Mrs. Mountstuart tried petting him, which drew attention to him, and put us all in his key for several awkward minutes, more than once. She lost her head; she was unlike herself I may be presumptuous in criticizing her, but should not the president of a dinner-table treat it like a battlefield, and let the guest that sinks descend, and not allow the voice of a discordant, however illustrious, to rule it? Of course, it is when I see failures that I fancy I could manage so well: comparison is prudently reserved in the other cases. I am a daring critic, no doubt, because I know I shall never be tried by experiment. I have no ambition to be tried."
- Я так и предполагал, - сказал Вернон.

- Бедняге пришлось часа два провести в станционной гостинице - не было ни одного экипажа. Он уверен, что схватил простуду, и не в силах подавить свое раздражение по этому поводу. О его учености я судить не берусь, но ему далеко до благодушия нашего доктора Мидлтона. Словом, вышло крайне неудачно - он испортил весь вечер! Миссис Маунтстюарт стала было за ним усиленно ухаживать, но этим лишь привлекла к нему общее внимание, и раздражение профессора передалось остальным. Она совсем потеряла голову: она была непохожа на себя. Вы скажете, не мне бы выступать в роли критика, но я всегда считала, что хозяйке следует смотреть на свой стол, как на поле сражения, предоставляя павших собственной судьбе и не допуская, чтобы командовал кто-либо, кроме нее, будь то самый прославленный генерал. Конечно, все эти мысли возникают лишь при виде чужой неудачи, и тогда мне кажется, что я на месте хозяйки с честью выдержала бы этот бой. Да я, верно, и критиковать-то отваживаюсь лишь от сознания, что самой мне никогда не придется испытать свои силы на этом поприще, которое, по правде сказать, не представляется мне особенно привлекательным.
She did not notice a smile of Vernon's, and continued: "Mrs Mountstuart gave him the lead upon any subject he chose. I thought the professor never would have ceased talking of a young lady who had been at the inn before him drinking hot brandy and water with a gentleman!"

"How did he hear of that?" cried Vernon, roused by the malignity of the Fates.
И, не обратив внимания на улыбку, промелькнувшую на лице Вернона, Летиция продолжала:

- Миссис Маунтстюарт предоставила выбор темы профессору, а он только и говорил что о какой-то молодой особе, которая, как ему доложили, незадолго до него сидела в этой же гостинице и вдвоем с каким-то джентльменом потягивала горячую воду с коньяком.

- Откуда он об этом узнал? - воскликнул Вернон, пораженный коварством судьбы.
"From the landlady, trying to comfort him. And a story of her lending shoes and stockings while those of the young lady were drying. He has the dreadful snappish humourous way of recounting which impresses it; the table took up the subject of this remarkable young lady, and whether she was a lady of the neighbourhood, and who she could be that went abroad on foot in heavy rain. It was painful to me; I knew enough to be sure of who she was."

"Did she betray it?"

"No."

"Did Willoughby look at her?"

"Without suspicion then."

"Then?"
- От хозяйки гостиницы, которая пыталась его утешить. Да, и еще он рассказывал, со слов все той же хозяйки, будто та снабдила эту особу своими чулками и башмаками, покуда сушилась ее собственная обувь. Профессор неплохой рассказчик, и его язвительная манера производит впечатление. Весь стол принялся гадать, откуда появилась эта эксцентричная особа, живет ли она где-нибудь по соседству и как могло случиться, что она рискнула отправиться в такую погоду пешком. Я слушала с болью. Увы, я не могла сомневаться в личности дамы, о которой шла речь!

- А она?

- И глазом не моргнула!

- А Уилоби - он на нее смотрел?

- Да, но без тени подозрения сначала.

- Сначала?
"Colonel De Craye was diverting us, and he was very amusing. Mrs. Mountstuart told him afterward that he ought to be paid salvage for saving the wreck of her party. Sir Willoughby was a little too cynical; he talked well; what he said was good, but it was not good-humoured; he has not the reckless indifference of Colonel De Craye to uttering nonsense that amusement may come of it. And in the drawing-room he lost such gaiety as he had. I was close to Mrs. Mountstuart when Professor Crooklyn approached her and spoke in my hearing of that gentleman and that young lady. They were, you could see by his nods, Colonel De Craye and Miss Middleton." - Полковник де Крей всячески старался нас отвлечь и был чрезвычайно забавен. Миссис Маунтстюарт под конец даже сказала, что ему следовало бы выплатить премию за спасательные работы. Сэр Уилоби тоже говорил неплохо, но в его речах слишком уж чувствовалась горечь. Он говорил умно, но со злостью. Ему не хватает беспечности полковника де Крея, позволяющей тому молоть всякий вздор ради увеселения общества. А когда мы перешли в гостиную, даже полковник растерял последние остатки своей безмятежности. Я сидела подле миссис Маунтстюарт, когда к ней подошел профессор Круклин, и слышала, как он заговорил с ней о "вот этом джентльмене" и об "этой молодой даме", кивая в сторону полковника де Крея и мисс Мидлтон, так что уже нельзя было сомневаться, кого он имел в виду.
"And she at once mentioned it to Willoughby?"

"Colonel De Craye gave her no chance, if she sought it. He courted her profusely. Behind his rattle he must have brains. It ran in all directions to entertain her and her circle."

"Willoughby knows nothing?"

"I cannot judge. He stood with Mrs. Mountstuart a minute as we were taking leave. She looked strange. I heard her say: 'The rogue!' He laughed. She lifted her shoulders. He scarcely opened his mouth on the way home."
- И что же, она тотчас сообщила это Уилоби?

- Ну, нет! Полковник де Крей не отпускал ее ни на шаг. Он неустанно за ней ухаживал. У него трезвая голова, хоть он и кажется болтуном. Он изо всех сил занимал своей болтовней миссис Маунтстюарт и ее гостей.

- Следовательно, Уилоби не знает?

- Трудно сказать. Когда мы прощались, он задержался на минуту возле миссис Маунтстюарт. У нее было странное выражение лица, и я слышала, как она произнесла слово "плутовка". Он засмеялся. Она пожала плечами. По дороге домой он ни разу не раскрыл рта.
"The thing must run its course," Vernon said, with the philosophical air which is desperation rendered decorous. "Willoughby deserves it. A man of full growth ought to know that nothing on earth tempts Providence so much as the binding of a young woman against her will. Those two are mutually attracted: they're both . . . They meet, and the mischief's done: both are bright. He can persuade with a word. Another might discourse like an angel and it would be useless. I said everything I could think of, to no purpose. And so it is: there are those attractions!--just as, with her, Willoughby is the reverse, he repels. I'm in about the same predicament--or should be if she were plighted to me. That is, for the length of five minutes; about the space of time I should require for the formality of handing her back her freedom. How a sane man can imagine a girl like that . . . ! - Ну, что ж, предоставим дальнейшее естественному ходу событий, - сказал Вернон с тем философским видом, за которым так часто прячется отчаяние. - Уилоби получил по заслугам. Взрослый человек должен понимать, что нельзя искушать судьбу, связывая молодую женщину словом, наперекор ее желаниям. А эти двое: они испытывают взаимное влечение: Оба они: Словом, они встретились, и этим все сказано. Ни ему, ни ей не откажешь в блеске. Он обладает даром убеждения. Другой, будь у него ангельское красноречие, ничего бы не добился на его месте. Я сказал ей все, что мог, - и безуспешно. Что поделаешь - такова природа сердечных влечений! Уилоби, напротив, действует на нее отталкивающим образом. Я примерно в таком же положении или, вернее, был бы в таком положении, если бы она связала себя словом со мною. Впрочем, я бы находился в нем ровно пять минут - срок, потребный для того, чтобы объявить ей по всей форме отказ от всяких притязаний на ее свободу. Надо быть безумцем, чтобы вообразить, что такая девушка:
But if she has changed, she has changed! You can't conciliate a withered affection. This detaining her, and tricking, and not listening, only increases her aversion; she learns the art in turn. Here she is, detained by fresh plots to keep Dr. Middleton at the Hall. That's true, is it not?" He saw that it was. "No, she's not to blame! She has told him her mind; he won't listen. The question then is, whether she keeps to her word, or breaks it. It's a dispute between a conventional idea of obligation and an injury to her nature. Which is the more dishonourable thing to do? Why, you and I see in a moment that her feelings guide her best. It's one of the few cases in which nature may be consulted like an oracle." Если она разлюбила, значит, разлюбила - и все тут! Угасшего чувства не оживить. Все эти уловки, попытки ее удержать, нежелание выслушать - лишь увеличивают ее отвращение, и она, в свою очередь, учится лукавить. Вот и сейчас, разве не хитростью удержали ее в Большом доме, нарочно так подстроив, чтобы доктор Мидлтон не захотел его покинуть? Разве я не прав?

Заручившись молчаливым согласием собеседницы, Вернон продолжал:

- Нет, она ни в чем не виновата. Она была с ним откровенна, а он не захотел ее выслушать. Остается лишь вопрос: будет ли она верна своему слову или нарушит его? Поступится ли условным понятием чести или пойдет против своей природы? Где больше истинного бесчестья? Разве нам с вами не ясно, что ей следует прислушаться к велению своего сердца? Это один из тех редких случаев, когда единственным оракулом может служить природа.
"Is she so sure of her nature?" said Miss Dale.

"You may doubt it; I do not. I am surprised at her coming back. De Craye is a man of the world, and advised it, I suppose. He--well, I never had the persuasive tongue, and my failing doesn't count for much."

"But the suddenness of the intimacy!"

"The disaster is rather famous 'at first sight'. He came in a fortunate hour . . . for him. A pigmy's a giant if he can manage to arrive in season. Did you not notice that there was danger, at their second or third glance? You counselled me to hang on here, where the amount of good I do in proportion to what I have to endure is microscopic."
- Да, но знает ли она, чего хочет ее сердце?

- Для меня это не подлежит сомнению. Я удивляюсь только одному - что она вернулась. Должно быть, по совету де Крея - он как-никак обладает житейским опытом. Он: впрочем, у меня никогда не было дара убеждения, и моя неудача, конечно, не в счет.

- Но такая внезапная близость!

- Это и есть пресловутое - "с первого взгляда". Он появился на сцене в счастливую минуту - счастливую, разумеется, для него. Пигмей может показаться великаном, если он правильно рассчитает свой выход. А вы сами - разве вы не почуяли опасность со второго или с третьего взгляда, которыми они обменялись? Ведь это вы советовали мне здесь задержаться, хоть доля пользы, которую принесло мое пребывание, микроскопически мала по сравнению с неприятностями, какие я здесь терплю.
"It was against your wishes, I know," said Laetitia, and when the words were out she feared that they were tentative. Her delicacy shrank from even seeming to sound him in relation to a situation so delicate as Miss Middleton's.

The same sentiment guarded him from betraying himself, and he said: "Partly against. We both foresaw the possible--because, like most prophets, we knew a little more of circumstances enabling us to see the fatal. A pigmy would have served, but De Craye is a handsome, intelligent, pleasant fellow."
- Это было противно вашим желаниям, я знаю, - произнесла Летиция, тут же испугавшись собственной бестактности: одна мысль, что Вернон мог подумать, будто она пытается зондировать его в столь деликатном вопросе, заставила деликатную мисс Дейл внутренне сжаться.

Вернон и в самом деле насторожился.

- Да, это отчасти шло вразрез с моими планами, - ответил он. - Впрочем, мы оба, - и вы и я, - кое-что предвидели, не правда ли? Это и не удивительно, ибо, подобно большинству пророков, мы основывали свои предчувствия на фактах, о которых догадаться не составляло особого труда. Для уготованной роли, как мы уже говорили, годился бы и пигмей, а полковник отнюдь не пигмей - он хорош собою, симпатичен и умен.
"Sir Willoughby's friend!"

"Well, in these affairs! A great deal must be charged on the goddess."

"That is really Pagan fatalism!"
- Но ведь он - друг сэра Уилоби!

- Дружба в делах такого рода!.. В подобных случаях принято сваливать вину на Пенорожденную{47}.

- Вы исповедуете языческий фатализм?
"Our modern word for it is Nature. Science condescends to speak of natural selection. Look at these! They are both graceful and winning and witty, bright to mind and eye, made for one another, as country people say. I can't blame him. Besides, we don't know that he's guilty. We're quite in the dark, except that we're certain how it must end. If the chance should occur to you of giving Willoughby a word of counsel--it may--you might, without irritating him as my knowledge of his plight does, hint at your eyes being open. His insane dread of a detective world makes him artificially blind. As soon as he fancies himself seen, he sets to work spinning a web, and he discerns nothing else. It's generally a clever kind of web; but if it's a tangle to others it's the same to him, and a veil as well. He is preparing the catastrophe, he forces the issue. Tell him of her extreme desire to depart. Treat her as mad, to soothe him. Otherwise one morning he will wake a second time . . . ! It is perfectly certain. And the second time it will be entirely his own fault. Inspire him with some philosophy."

"I have none."
- Нынче это называют Природой. Ученым угодно ссылаться на естественный отбор. Взгляните на нашу парочку! Оба изящны, обаятельны и остроумны, оба радуют сердце и глаз, - словом, эти двое, что называется, созданы друг для друга. Его можно понять. К тому же его вина еще не установлена. Мы знаем лишь одно: к чему это ведет. Если у вас подвернется случай дать Уилоби дружеский совет, - а вам это более с руки, чем мне, ибо уже одно то, что я слишком много знаю, должно его раздражать, - намекните ему, что у вас тоже открылись глаза. Его безрассудный страх перед общественным мнением мешает ему видеть вещи в их истинном свете. Едва Уилоби почудится, что ему грозит разоблачение, он начинает плести паутину и уже ничего кругом себя не видит. Хитроумная эта паутина застилает ему глаза, и он первый в ней запутывается. Он сам себе роет яму, он торопит события! Скажите ему, что ее желание уехать непреложно. Назовите ее безумной, чтобы его успокоить. Иначе в одно прекрасное утро он проснется - и тогда снова: еще раз!.. А ведь это непременно случится! И ему уже не на кого будет пенять, кроме как на себя. Внушите ему каплю вашего философского отношения к жизни.

- А если у меня самой нет ни капли философии?
"I if I thought so, I would say you have better. There are two kinds of philosophy, mine and yours. Mine comes of coldness, yours of devotion."

"He is unlikely to choose me for his confidante."

Vernon meditated. "One can never quite guess what he will do, from never knowing the heat of the centre in him which precipitates his actions: he has a great art of concealment. As to me, as you perceive, my views are too philosophical to let me be of use to any of them. I blame only the one who holds to the bond. The sooner I am gone!--in fact, I cannot stay on. So Dr. Middleton and the Professor did not strike fire together?"
- Позвольте вам не поверить. Но, так или иначе, у вас есть нечто большее. Философия бывает двоякого рода. Моя философия - плод безразличия, ваша - преданности.

- Сомневаюсь, чтобы сэр Уилоби избрал меня своей наперсницей.

Вернон задумался.

- Никогда не знаешь, чего от него ожидать, - сказал он после паузы, - ибо не знаешь, какова температура той центральной точки его души, от которой исходят импульсы его поступков. Он очень скрытен. Я, как видите, чересчур философ, и поэтому от меня толк небольшой. Если я кого и осуждаю, то тех, кто стоит за сохранение оков во что бы то ни стало. И чем скорее я уеду: Словом, я не могу здесь дольше оставаться. Значит, не удалось, говорите, столкнуть доктора Мидлтона с профессором так, чтобы от этого столкновения зажглась искра?
"Doctor Middleton was ready, and pursued him, but Professor Crooklyn insisted on shivering. His line of blank verse, 'A Railway platform and a Railway inn!' became pathetic in repetition. He must have suffered."

"Somebody has to!"

"Why the innocent?"

"He arrives a propos. But remember that Fridolin sometimes contrives to escape and have the guilty scorched. The Professor would not have suffered if he had missed his train, as he appears to be in the habit of doing. Thus his unaccustomed good-fortune was the cause of his bad."

"You saw him on the platform?"
- Доктор Мидлтон был во всеоружии и с места в карьер предпринял атаку, но профессор Круклин только дрожал да поеживался. Он повторял на все лады один и тот же усеченный гекзаметр: "О, эта станция, эта гостиница!" Всех разжалобил. Бедняге, видно, и в самом деле досталось.

- Должен же кто-то страдать!

- Да, но почему это должен быть ни в чем не повинный человек?

- Да просто потому, что он вовремя подвернулся. Впрочем, бывает и так, что Фридолину{48} удается избегнуть огненной печи и в нее в конце концов попадает виновный. Профессору не пришлось бы претерпеть все эти страдания, если бы он не изменил себе и, против обыкновения, не поспел бы на поезд. Потому-то и получилось, что его случайная удача так неудачно для него обернулась.

- И вы не заметили его на платформе?
"I am unacquainted with the professor. I had to get Mrs Mountstuart out of the way."

"She says she described him to you. 'Complexion of a sweetbread, consistency of a quenelle, grey, and like a Saint without his dish behind the head.'"

"Her descriptions are strikingly accurate, but she forgot to sketch his back, and all that I saw was a narrow sloping back and a broad hat resting the brim on it. My report to her spoke of an old gentleman of dark complexion, as the only traveller on the platform. She has faith in the efficiency of her descriptive powers, and so she was willing to drive off immediately. The intention was a start to London. Colonel De Craye came up and effected in five minutes what I could not compass in thirty."
- Я не знаю профессора Круклина в лицо, к тому же я думал только о том, как бы поскорее увезти миссис Маунтстюарт.

- Она утверждает, что нарисовала вам его портрет: "Лицо цвета коровьего вымени, рыхлое, как тефтелька, а общий облик - святого без нимба".

- Сравнения миссис Маунтстюарт отличаются поразительной меткостью, но она забыла описать мне его со спины, а я видел всего лишь узкие покатые плечи и покоившуюся на них широкополую шляпу. Я ей сообщил, что, кроме какого-то старого джентльмена в черном, я больше никого не встретил. Она так верит в свой дар портретиста, что тотчас захотела уехать: Мисс Мидлтон собиралась в Лондон. Но тут подоспел полковник де Крей и за пять минут добился того, чего я не мог добиться за полчаса.
"But you saw Colonel De Craye pass you?"

"My work was done; I should have been an intruder. Besides I was acting wet jacket with Mrs. Mountstuart to get her to drive off fast, or she might have jumped out in search of her Professor herself."

"She says you were lean as a fork, with the wind whistling through the prongs."
- И вы не заметили, как мимо вас проехал полковник де Крей?

- Я свое дело сделал и не хотел быть лишним. К тому же я боялся, как бы миссис Маунтстюарт не вздумала отправиться на розыски своего профессора сама, и хотел заставить ее покинуть станцию как можно скорее. Я дал ей понять, что погибаю от холода.

- Да, да, она рассказывала, что вы походили на вилы, между зубьями которых так и свистел ветер.
"You see how easy it is to deceive one who is an artist in phrases. Avoid them, Miss Dale; they dazzle the penetration of the composer. That is why people of ability like Mrs Mountstuart see so little; they are so bent on describing brilliantly. However, she is kind and charitable at heart. I have been considering to-night that, to cut this knot as it is now, Miss Middleton might do worse than speak straight out to Mrs. Mountstuart. No one else would have such influence with Willoughby. The simple fact of Mrs. Mountstuart's knowing of it would be almost enough. But courage would be required for that. Good-night, Miss Dale."

"Good-night, Mr. Whitford. You pardon me for disturbing you?"
- Видите, как легко провести человека, который упивается фразой. Берегитесь фразы, мисс Дейл! Она ослепляет, мешая проникнуть в суть явления. Потому-то людям типа миссис Маунтстюарт так мало дано увидеть: они слишком увлечены подбором блестящих эпитетов. Впрочем, это добрая душа, и я как раз нынче вечером подумал, что было бы неплохо, если бы мисс Мидлтон поговорила с миссис Маунтстюарт начистоту. Как знать, не помог ли бы такой разговор разрубить этот узел? Никто не имеет такого влияния на Уилоби, как миссис Маунтстюарт. Уже одно то, что она будет в курсе событий, может сыграть решающую роль. Впрочем, чтобы сделать такое признание, мисс Мидлтон потребовалось бы немало мужества. Покойной ночи, мисс Дейл!

- Покойной ночи, мистер Уитфорд! Вы не сердитесь, что я вам помешала?
Vernon pressed her hand reassuringly. He had but to look at her and review her history to think his cousin Willoughby punished by just retribution. Indeed, for any maltreatment of the dear boy Love by man or by woman, coming under your cognizance, you, if you be of common soundness, shall behold the retributive blow struck in your time.

Miss Dale retired thinking how like she and Vernon were to one another in the toneless condition they had achieved through sorrow. He succeeded in masking himself from her, owing to her awe of the circumstances. She reproached herself for not having the same devotion to the cold idea of duty as he had; and though it provoked inquiry, she would not stop to ask why he had left Miss Middleton a prey to the sparkling colonel. It seemed a proof of the philosophy he preached.
Вместо ответа Вернон пожал ей руку. Провожая мисс Дейл взглядом, он вспомнил всю ее историю и подумал, что кузена Уилоби постигла заслуженная кара.

Да, да, друзья мои, рано или поздно всем вам, если вы не вовсе лишены здравого смысла, придется убедиться, что всякий, кто обидит малютку Купидона, - будь то мужчина или женщина, - понесет за это примерное наказание.

Мисс Дейл меж тем, расставшись с Верноном, думала о схожести его судьбы со своею: они оба как бы потускнели от горестных переживаний, выпавших на их долю. Смятение, в какое ее повергло все происходящее, мешало ей заглянуть под маску невозмутимости, за которой прятался Вернон. Она сетовала, что не обладает его холодным чувством долга, и хоть и не могла понять, как Вернон мог оставить мисс Мидлтон в жертву блистательному полковнику, не решалась допытываться о его мотивах. Они, должно быть, находились в полном соответствии с философией, которую он исповедовал.
As she was passing by young Crossjay's bedroom door a face appeared. Sir Willoughby slowly emerged and presented himself in his full length, beseeching her to banish alarm.

He said it in a hushed voice, with a face qualified to create sentiment.

"Are you tired? sleepy?" said he.

She protested that she was not: she intended to read for an hour.

He begged to have the hour dedicated to him. "I shall be relieved by conversing with a friend."
Поравнявшись со спальней юного Кросджея, она вдруг увидела, как дверь из этой комнаты отворилась и из нее высунулась голова сэра Уилоби.

- Не пугайтесь, - сказал он, выходя из спальни и прикрыв за собой дверь. - Это я.

Однако приглушенный голос, каким он произнес эти слова, и выражение его лица были таковы, что не испугаться было мудрено.

- Вы устали? Хотите спать? - спросил он.

Она уверила его, что не собиралась спать, а что, напротив, хотела еще почитать часок.

Он попросил ее подарить этот часок ему.

- Дружеская беседа принесла бы мне облегчение, - сказал он.
No subterfuge crossed her mind; she thought his midnight visit to the boy's bedside a pretty feature in him; she was full of pity, too; she yielded to the strange request, feeling that it did not become "an old woman" to attach importance even to the public discovery of midnight interviews involving herself as one, and feeling also that she was being treated as an old friend in the form of a very old woman. Her mind was bent on arresting any recurrence to the project she had so frequently outlined in the tongue of innuendo, of which, because of her repeated tremblings under it, she thought him a master. Ей и в голову не пришло, что Уилоби ее подстерегал. Было что-то бесконечно трогательное в том, что он заглянул к мальчику среди ночи; сердце ее сжималось от жалости к Уилоби, и она уступила его странной просьбе. Старухам не пристало жеманиться, подумала Летиция, и даже если ее полночная беседа с Уилоби сделается достоянием молвы, не беда: ведь он обратился к ней, как к старому другу - к старому другу и старой-престарой женщине. Она твердо решила тотчас же пресечь всякую его попытку намеками (а она слишком хорошо знала, сколь он искусен в такого рода разговоре, слишком часто доводилось ей трепетать от его обиняков и недомолвок!) возвратиться к некоему старинному проекту, о котором она и сама, наедине с собой, позволяла себе думать одними намеками.
He conducted her along the corridor to the private sitting-room of the ladies Eleanor and Isabel.

"Deceit!" he said, while lighting the candles on the mantelpiece.
Они прошли несколько шагов по коридору, откуда он провел ее в гостиную мисс Эленор и мисс Изабел.

- Обманут! - воскликнул он, зажигая свечи на камине, и сердце Летиции исполнилось сострадания.
She was earnestly compassionate, and a word that could not relate to her personal destinies refreshed her by displacing her apprehensive antagonism and giving pity free play. Произнесенное им слово не имело ни малейшего отношения к ее собственной судьбе и позволяло, откинув всякую настороженность, пожалеть его от всей души.

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) К.Власова "Мой муж - злодей"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум. Угроза А-класса"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) А.Ардова "Невеста снежного демона. Зимний бал в академии"(Любовное фэнтези) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) В.Каг "Отбор для принца, или Будни золотой рыбки"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"