Соколов Владимир Дмитриевич -- перевод: другие произведения.

литтлтон. диалоги мертвых

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:


Литтлтон. Из "Диалогов мертвых"

Лорд Фолкленд и мистер Хэмпден (1 диалог)

Lord Falkland Mr. Hampden

Lord Falkland. Are not you surprised to see me in Elysium, Mr. Hampden?

Lord Falkland. Что, миляга, не ожидал меня увидеть здесь в Элизиуме?

Mr. Hampden. I was going to put the same question to your lordship, for doubtless you thought me a rebel.

Mr. Hampden. Чего нет, того нет. И все же ваше лордшипство позволит задать мне ему несколько вопросов? Ведь в вашем представлении я отъявленный экстремист.

Lord Falkland. And certainly you thought me an apostate from the Commonwealth, and a supporter of tyranny.

Lord Falkland. Ну а для вас я, конечно, тварь продажная, пособник диктатора.

Mr. Hampden. I own I did, and I don't wonder at the severity of your thoughts about me.  The heat of the times deprived us both of our natural candour.  Yet I will confess to you here, that, before I died, I began to see in our party enough to justify your apprehensions that the civil war, which we had entered into from generous motives, from a laudable desire to preserve our free constitution, would end very unhappily, and perhaps, in the issue, destroy that constitution, even by the arms of those who pretended to be most zealous for it.

Mr. Hampden. Где-то так и я не удивляюсь газировочной резкости суждений обо мне. Бурление времени, в котором нам довелось жить лишило нас нашей юношеской чистоты и иллюзий. И все же признаюсь, что просматривая в преддверии смерти свою жизнь, я начал понимать, что в действиях моих сторонников было немало такого, что до некоторой степени оправдывало вашу озабоченность. Увы, гражданская война, которую мы развязали, исходя из самых чистых побуждений, из желания сохранить нашу демократическую конституцию, привела к весьма печальным последствиям, и, возможно, как раз и разрушила конституции и теми самыми руками, которые наиболее рьяно голосовали за ее сохранение.

Lord Falkland. And I will as frankly own to you that I saw, in the court and camp of the king, so much to alarm me for the liberty of my country, if our arms were successful, that I dreaded a victory little less than I did a defeat, and had nothing in my mouth but the word peace, which I constantly repeated with passionate fondness, in every council at which I was called to assist.

Lord Falkland. И я признаюсь честно, что я вижу, что при дворе и в королевском лагере, слишком многое вызывало во мне озабоченность по поводу свободы нашей страны. Я даже иногда даже ужасался по поводу нашей победы, скорее желая поражения нашей партии. Единственное, что я мог противопоставить безумию обеих сторон, это слова мира и согласия, которые я не уставал повторять со страстью в каждом своем выступлении, будь то в парламенте, будь то в королевском совете.

Mr. Hampden. I wished for peace too, as ardently as your lordship, but I saw no hopes of it.  The insincerity of the king and the influence of the queen made it impossible to trust to his promises and declarations.  Nay, what reliance could we reasonably have upon laws designed to limit and restrain the power of the Crown, after he had violated the Bill of Rights, obtained with such difficulty, and containing so clear an assertion of the privileges which had been in dispute?

Mr. Hampden. Я так же страстно, как и ваше лордшипство желал мира, но я не видел никаких возможностей к тому. Неискренность короля и влияние королевы делали невозможным доверие их декларациям и обещаниям. Ну вот как, спрашивается мы могли полагаться на законы, ограничивающие полномочия короны и власть короля, если был в наглую нарушен Билль о правах, добытый с таким трудом и как раз содержащий в ясной и четкой формулировке те самые привилегии, о которых мы бес конца диспутировали?

If his conscience would allow him to break an Act of Parliament, made to determine the bounds of the royal prerogative, because he thought that the royal prerogative could have no bounds, what legal ties could bind a conscience so prejudiced? or what effectual security could his people obtain against the obstinate malignity of such an opinion, but entirely taking from him the power of the sword, and enabling themselves to defend the laws he had passed?

Если Карл без зазрения совести мог нарушить Акт парламент, как раз определяющий пределы королевских полномочий и только потому, что ему втемяшилось в голову, что королевская власть в принципе не может иметь никаких ограничений, то какие законные препоны могли остановить его произвол? И какие законные гарантии могли иметь подданные против такого злобного умонастроения? Единственным средством для людей защитить свои права, те самые права, которые он вроде бы даровал подписанными им же самим законами, было взяться за меч и своими силами обеспечивать себе свои права.

Lord Falkland. There is evidently too much truth in what you have said.  But by taking from the king the power of the sword, you in reality took all power.  It was converting the government into a democracy; and if he had submitted to it, he would only have preserved the name of a king.  The sceptre would have been held by those who had the sword; or we must have lived in a state of perpetual anarchy, without any force or balance in the government; a state which could not have lasted long, but would have ended in a republic or in absolute dominion.

Lord Falkland. Да какая-то правда в вашем мнении наблюдается. Только вот в чем заковыка. Отобрав у короля исполнительное право меча, вы в реальности разрушили само это право. Вы конвертировали монархию в анархию, и если бы король подчинился вам, он бы остался королем только по названию, как это и случилось в Англии позднее: в стране полный бардак с брекситом, а королева как воды в рот набрала, и никто и никак. Скипетр должен держать тот, кто может держать меч, иначе страна будет постоянно соскальзывать в анархию. И не будет силы, которая сможет выправить дисбаланс интересов и взаимных претензий партий. Такая ничем не сдерживаемая демократия рано или поздно выльется в диктатуру, что и случилось в Германии в 1933 году.

Mr. Hampden. Your reasoning seems unanswerable.  But what could we do?  Let Dr. Laud and those other court divines, who directed the king's conscience, and fixed in it such principles as made him unfit to govern a limited monarchy though with many good qualities, and some great ones let them, I say, answer for all the mischiefs they brought upon him and the nation.

Mr. Hampden. На ваши замечания трудно возразить. Но что было делать? Пусть бы попробовали др Лод и вся эта придворная поповская шайка, которые управляли королевской совестью и утверждали его в тех принципах, которые делали его непригодным для управления ограниченной монархией несмотря на все его личные достоинства, так вот я говорю, пусть попробуют они ответить за все те гадости, которыми они, паскуды, обложили английский народ.

Lord Falkland. They were indeed much to blame; but those principles had gained ground before their times, and seemed the principles of our Church, in opposition to the Jesuits, who had certainly gone too far in the other extreme.

Lord Falkland. Есть за что их обвинять, сознаюсь. Но те принципы, из которых они исходили, были заложены в основы нашего государства задолго до них и должны были противостоять победоносным тогда в Европе идеям иезуитов, которые стремились к экстремизму другого рода.

Mr. Hampden. It is a disgrace to our Church to have taken up such opinions; and I will venture to prophesy that our clergy in future times must renounce them, or they will be turned against them by those who mean their destruction.  Suppose a Popish king on the throne, will the clergy adhere to passive obedience and non-resistance?  If they do, they deliver up their religion to Rome; if they do not, their practice will confute their own doctrines.

Mr. Hampden. Это позор нашей церкви исповедовать принципы высокой церкви, которая должна быть выше любой власти. Рискну пропрогнозировать, что эти принципы либо подведут Англию под цугундер, либо в недрах самой церкви здоровые силы откажутся от них, что и случилось при Виктории. Ну представьте себе на троне короля-католика. И что простые церковники так и будут ему покорно подчиняться и не возбухнут по его адресу? Если они будут подчиняться такому королю, то все дела нашей страны будут решаться в Риме, а законы диктоваться брюссельскими бюрократами. А если не подчиняться, то это будет противоречить самой сути высокой англиканской церкви.

Lord Falkland. Nature, sir, will in the end be sure to set right whatever opinion contradicts her great laws, let who will be the teacher.

Lord Falkland. Естественные человеческие стремления или, как учил Маркс, объективные законы исторического развития, заставят людей противостоять любыми законам, если их принципы будут противоречить этим интересам. причем подчас в самой экстравагантной форме. В громадной азиатской варварской стране люди умудрились даже вырвать с корнем демократию под лозунгом ее защиты от экстремизма.

But, indeed, the more I reflect on those miserable times in which we both lived, the more I esteem it a favour of Providence to us that we were cut off so soon.  The most grievous misfortune that can befall a virtuous man is to be in such a state that he can hardly so act as to approve his own conduct.

Но чем больше я размышляю над теми жалкими, хотя и бурными временами, в которые нам довелось жить, тем более я ценю фавор провидения, которое позволило нам перейти через них относительно спокойно в отличие от Скифии, где много шума и ярости через край, а смысла никакого. Самое большое несчастье для добродетельного мужа -- это быть поставленным в такое положение, когда он не может действовать в соответствии со своими собственными принципами.

In such a state we both were.  We could not easily make a step, either forward or backward, without great hazard of guilt, or at least of dishonour.  We were unhappily entangled in connections with men who did not mean so well as ourselves, or did not judge so rightly.  If we endeavoured to stop them, they thought us false to the cause; if we went on with them, we ran directly upon rocks, which we saw, but could not avoid.

Мы оба оказались в таком положении. Мы не могли сделать шаг ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад, чтобы не быть в итоге невиноватым или, по крайней мере, не впасть в бесчестие. Мы оказались завязанными узлами взаимных обязательств с людьми, которые не только не думали так же, как и мы, но, похоже, вообще не имели представления ни о совести, ни о порядочности. Если мы пытались остановить их, они обвиняли нас в измене общему делу, если мы шли с ними до конца, мы попадали на отмели и рифы, которые предвидели, но избежать которых были не в состоянии.

Nor could we take shelter in a philosophical retreat from business.  Inaction would in us have been cowardice and desertion.  To complete the public calamities, a religious fury, on both sides, mingled itself with the rage of our civil dissensions, more frantic than that, more implacable, more averse to all healing measures. 

Не могли и спрятаться за профессорской мантией или философским procul negotiis. Наше неучастие тогда рассматривалось как трусость или увиливание. Пытаться предотвратить общественные неурядицы, религиозную ярость с обеих сторон, смешанную с политическими разногласиями, было только подливать масла в огонь еще более яростной и отвратительной свары.

The most intemperate counsels were thought the most pious, and a regard to the laws, if they opposed the suggestions of these fiery zealots, was accounted irreligion.  This added new difficulties to what was before but too difficult in itself, the settling of a nation which no longer could put any confidence in its sovereign, nor lay more restraints on the royal authority without destroying the balance of the whole constitution.  In those circumstances, the balls that pierced our hearts were directed thither by the hands of our guardian angels, to deliver us from horrors we could not support, and perhaps from a guilt our souls abhorred.

Самые неумеренные советы считались наиболее благочестивыми, а ссылка на законы, если те противоречили самым яростным устремлениям фанатов, трактовалась как отступление от религии. Это добавляло трудностей к тому, что и само по себе было сложным и запутанным. А именно умиротворение нации, которая больше ни доверяла своему суверену с одной сторону, ни принимала никакого ограничения королевской власти, которое могло бы хоть как-то установить управленческий баланс -- с другой. В этих обстоятельствах плюхи, которые летели на наши голову, посылались нашими ангелами-хранителями, которые по идее должны бы хранить и удерживать от зла, которое мы невольно наносили нашими действиям.

Mr. Hampden. Indeed, things were brought to so deplorable a state, that if either of us had seen his party triumphant, he must have lamented that triumph as the ruin of his country.  Were I to return into life, the experience I have had would make me very cautious how I kindled the sparks of civil war in England; for I have seen that, when once that devouring fire is lighted, it is not in the power of the head of a party to say to the conflagration, "Thus far shalt thou go, and here shall thy violence stop."

Красиво выражаешься, прямо как Шекспир в подпитии. Но что поделать? Дела приняли такой плачевный оборот, что если я или ты при триумфе своей партии, должен не столько прыгать от радости, сколько поливать почву слезами взамен удобрений от тех невзгод, которые этот триумф нес стране. Если бы начать все сначала, имея за плечами тот опыт, какой я вынес из этих событий, я был бы очень осторожен в разжигании того трута, искры от которого воспламенили страну в гражданскую войну. Я понял, что как только ее всепожирающий огонь вырвался на волю, даже силы и авторитета вождя любой партии не хватит: "Эй, вы, петухи. Стоп на месте. Дальше не шагу".

Lord Falkland. The conversation we have had, as well as the reflections of my own mind on past events, would, if I were condemned to my body again, teach me great moderation in my judgments of persons who might happen to differ from me in difficult scenes of public action; they would entirely cure me of the spirit of party, and make me think that as in the Church, so also in the State, no evil is more to be feared than a rancorous and enthusiastical zeal.

Lord Falkland. Наша беседа, как и размышления над моей собственной прошлой жизнью, научили меня -- окажись я снова в шкуре живущего -- большей умеренности по отношению к здравомыслящим людям, чье мнение разнится от моего, особенно в публичных делах. Я постарался бы отогнать от себя дух партийной дисциплины и больше думать о церкви, о государстве. И как несусветского зла бояться склок и безмозглого рвения энтузиастов.

Людовик XIV и Петр I (2 диалог)

Louis. Who, sir, could have thought, when you were learning the trade of a shipwright in the dockyards of England and Holland, that you would ever acquire, as I had done, the surname of "Great."

Луи О мой царственный собрат! Думал ли кто, что когда ты учился ремеслу плотника в доках Голландии и Англии, что тебя назовут за это когда-нибудь Великим?

Peter. Which of us best deserved that title posterity will decide. But my greatness appeared sufficiently in that very act which seemed to you a debasement.

Петр Ну кто из нас более заслужил этот титул, решать потомству. Но если и есть во мне величие, так только в том, что я не побоялся делать то, что ты для себя посчитал бы унизительным

Louis. The dignity of a king does not stoop to such mean employments. For my own part, I was careful never to appear to the eyes of my subjects or foreigners but in all the splendour and majesty of royal power.

Луи Величие королей не опускается до таких низких профессий. Еще бы полы мне мыть не хватало. Я всегда скрупулезно следил за тем, чтобы не появляться перед моими подданными или иностранцами иначе, чем при полном параде королевского могущества

Peter. Had I remained on the throne of Russia, as my ancestors did, environed with all the pomp of barbarous greatness, I should have been idolised by my people as much, at least, as you ever were by the French. My despotism was more absolute, their servitude was more humble. But then I could not have reformed their evil customs; have taught them arts, civility, navigation, and war; have exalted them from brutes in human shapes into men.

Петр. А то. Оставайся я на русском престоле таким, как мои предки, то есть во всем варварском великолепии, я был не меньшим идолом для своего народа, чем ты для своего. По крайней мере власть моя была поабсолютнее твоей, а раболепие русского народа на порядок выше или ниже, как тут сказать правильнее. Но тогда бы я не реформировал ни на грамм их варварских обычаев, я бы не выучил бы их ни искусствам, ни цивилизованности, ни мореходству, ни, что важнее, военному искусству. Я бы даже не выучил вести себя с достоинством. Да что говорить, понадобилось после моей смерти два поколения непоротых дворян, чтобы появились декабристы.

In this was seen the extraordinary force of my genius beyond any comparison with all other kings, that I thought it no degradation or diminution of my greatness to descend from my throne, and go and work in the dockyards of a foreign republic; to serve as a private sailor in my own fleets, and as a common soldier in my own army, till I had raised myself by my merit in all the several steps and degrees of promotion up to the highest command, and had thus induced my nobility to submit to a regular subordination in the sea and land service by a lesson hard to their pride, and which they would not have learnt from any other master or by any other method of instruction.

Экстраординарная и несравненная сила моего гения, не будет, надеюсь, нескромным так сказать, в сравнении с прочими королями были настолько очевидны, что я не думаю, что мое достоинство могло умалиться от того, что я не очень цеплялся за сидение на троне, чтобы прикола ради не поработать докером в иностранных портах. Или как лоцман не проводить суда по Финскому заливу, строго выполняя все приказания капитана, или быть бомбардиром в собственной армии, оставив командование на Шереметьева. А того лучше я и подручным у кузнеца поработал, и когда по неловкости уронил железку он так меня огрел по спине, еще и обозвав чертом криворуким, что даже и здесь, хоть мы и тени, нет-нет да заломит плечо.

Louis. I am forced to acknowledge that it was a great act. When I thought it a mean one, my judgment was perverted by the prejudices arising from my own education and the ridicule thrown upon it by some of my courtiers, whose minds were too narrow to be able to comprehend the greatness of yours in that situation.

Луи Ну ты и горазд. Что ж, скажу по чести, такое твое поведение было актом большого мужества и, не побоюсь сказать, человеческого достоинства. И если я называют такие занятия подлыми, то только потому что это было вбито в меня моими учителями и придворными, чья вошедшая в пословицы узколобость не давала им никаких шансов на адекватное понимание твоего поведения.

Peter. It was an act of more heroism than any ever done by Alexander or CФsar. Nor would I consent to exchange my glory with theirs. They both did great things; but they were at the head of great nations, far superior in valour and military skill to those with whom they contended. I was the king of an ignorant, undisciplined, barbarous people. My enemies were at first so superior to my subjects that ten thousand of them could beat a hundred thousand Russians. They had formidable navies; I had not a ship.

Петр Да что есть у меня, того не отнимешь. Мои поступки были таким героизмом, что и Александр Македонский и Цезарь перед мной даже не умываются. Я бы ни за что не хотел поменять свою славу на ихнюю. Ну посуди сам. Оба они были великими полководцами. Но они стояли во главе громадных армий, созданных и воспитанных их предшественниками. Мужество и выучка македонских и римских солдат были не до сравнения с разболтанными, хотя и многочисленными персидскими войсками и галльскими бандами. Я же должен был вести в бой неумытых, вороватых, не годных к дисциплине варваров, как раз под пару к тем же галлам. Мои противники имели прекрасный флот, у меня же не было ни одного корабля и ни одного моряка.

Louis.

Луи Э-э, царственный брат. Не преувеличивай. А поморы? А все эти Хабаровы, Поярковы, Дежневы? Они что, не в счет?

Peter. The King of Sweden was a prince of the most intrepid courage, assisted by generals of consummate knowledge in war, and served by soldiers so disciplined that they were become the admiration and terror of Europe. Yet I vanquished these soldiers; I drove that prince to take refuge in Turkey; I won battles at sea as well as land;

Петр Они-то в счет. И я недаром начинал строит флот в Архангельске. Но одно дело покорять северные моря, и другое дело воевать на морях европейских... Или возьми шведские войска. Конечно, Карл мужественный и храбрый воин, но у него под рукой были отличные генералы, вымуштрованная армия. наводившая ужас на всю Европу. И все же я победил Карла, он искал от меня убежища у турок, да так, что они почти целый год потом не могли выдворить из Туретчины этого непрошенного гостя. А потом я добил и его флот.

I new-created my people; I gave them arts, science, policy; I enabled them to keep all the powers of the North in awe and dependence, to give kings to Poland, to check and intimidate the Ottoman emperors, to mix with great weight in the affairs of all Europe. What other man has ever done such wonders as these? Read all the records of ancient and modern times, and find, if you can, one fit to be put in comparison with me!

Но я сделал больше. Что война? Детская забава расшалившихся пацанов. Я же пересоздал мой народ. В России появились поэты, ученые, партийные и государственные деятели. Я дал короля полякам, я укротил турецкого пашу, я вышел из азиатской изоляции и стал одной из сильнейших политических фигур Европы. Если не я, то кто другой мог бы спроворить подобные чудеса? Пролистай книги по истории что наших, что античных времен и поищи там, если есть время, другого такого равного мне!

Louis. Your glory would indeed have been supreme and unequalled if, in civilising your subjects, you had reformed the brutality of your own manners and the barbarous vices of your nature. But, alas! the legislator and reformer of the Muscovites was drunken and cruel.

Луи Ну и расхвастался. Признаю, твои заслуги по цивилизованию и введению правил хорошего тона в твоем отечестве громадные. Сколько замечательных не только в разных сферах знаний и искусств, но и в моральном плане образцов дала Россия. У нас тоже есть и писатели и поэты. Но поэт только в России больше, чем поэт. Однако сам то московитский реформатор и законодатель пил по-черному. А уж слава о его застенках, где он сам пытал стрельцов, ужаснула европейцев горазда больше его подвигов на полях сражений.

Peter. My drunkenness I confess; nor will I plead, to excuse it, the example of Alexander. It inflamed the tempers of both, which were by nature too fiery, into furious passions of anger, and produced actions of which our reason, when sober, was ashamed. But the cruelty you upbraid me with may in some degree be excused, as necessary to the work I had to perform.

Петр Ну насчет пьянства, ты, конечно, прав. Все мы не без греха. Вот и Александр Македонский непрочь был пропустить да не по маленькой. Да и вы французы, если пьянством не щеголяете, то по части женского пола управы на вас нет. Мое же пьянство, как и Александра, было яростным, рождалось бешенством и порождало такие поступки, что в трезвом виде воспоминание о них даже мне самому-то было тягостно.

Fear of punishment was in the hearts of my barbarous subjects the only principle of obedience. To make them respect the royal authority I was obliged to arm it with all the terrors of rage. You had a more pliant people to govern a people whose minds could be ruled, like a fine-managed horse, with an easy and gentle rein. The fear of shame did more with them than the fear of the knout could do with the Russians. The humanity of your character and the ferocity of mine were equally suitable to the nations over which we reigned.

Страх наказания был в сердцах моих диких соотечественником единственным способом держать их в подчинении. Внушать почтение к царской власти можно было лишь вселяя в них ужас перед моей яростью. Твои же подданные более воспитанные и более благородные. Ими так же легко управлять, как хорошо воспитанной лошадью, лишь время от времени слегка то натягивая, то отпуская поводья. Страх бесчестия на них оказывает большее воздействие, чем кнут на моих милых россиян. Так что, что ни говори, а мягкость твоего характера и бешенство моего в равной мере подходящи к характеру тех наций, которыми мы правим.

But what excuse can you find for the cruel violence you employed against your Protestant subjects? They desired nothing but to live under the protection of laws you yourself had confirmed; and they repaid that protection by the most hearty zeal for your service. Yet these did you force, by the most inhuman severities, either to quit the religion in which they were bred, and which their consciences still retained, or to leave their native land, and endure all the woes of a perpetual exile.

Но вот что ты мне ответишь по поводу отъявленной жестокости, которой ты отличился в отношении своих гугенотов? Они не желали ничего иного, чем жить под защитой тобой же установленных законов. И они отплачивали тебе сторицей за твое правление. Так нет же. Ты заставил их силой, бесчеловечной жестокостью либо отказаться от веры, в которой они были воспитаны и которую их совесть не позволяла оставить, либо покинув родину, есть горький со слезами пополам хлеб чужбины.

If the rules of policy could not hinder you from thus depopulating your kingdom, and transferring to foreign countries its manufactures and commerce, I am surprised that your heart itself did not stop you. It makes one shudder to think that such orders should be sent from the most polished court in Europe, as the most savage Tartars could hardly have executed without remorse and compassion.

Если даже соображения политической целесообразности не удержали тебя от опустошения целых провинций собственной страны и ликвидации промышленности и коммерции во Франции (и заметим, обогащения ими твоих соседей), то где же было твое сердце, почему оно не телепкалось, когда по твоему приказу совершалось такое? Даже у меня, человека, которого трудно заподозрить в сентиментальности, сердце сжимается от ужаса, когда я представляю, как наиболее отполированный европейский двор такие вещи творит в отношении своих подданных, которые даже турки не творят в отношении своих..

Louis. It was not my heart, but my religion, that dictated these severities. My confessor told me they alone would atone for all my sins.

Луи Ну ты и загнул. Больно оно телепкалось у тебя сердце, когда ты жег своих раскольников и топил на демидовских заводах живых людей. Что же касается меня, то сердце здесь ни при чем. Это моя религия диктовала мне мои строгости. И мой исповедник, да ни кто-нибудь а сам Боссюэ, образованнейший человек Европы и человечнейший в быту из всех, кого я встречал, говорил, что только из-за этого преследования мне простятся все мои грехи и грешки, о которых ты тут упоминал.

Peter. Had I believed in my patriarch as you believed in your priest, I should not have been the great monarch that I was.

Петр Нашел кому верить. Попам. Да если бы я так носился со своим патриархом, как ты со своим исповедником, был бы я величайшим правителем Европы? у меня, что мужик, что дворянин, что патриарх: марш выполнять что я сказал. А нет так позвольте выйти вам вон. Я и прогнал своего патриарха за то, что встревал в мои дела и выписал попокладистее с Украины.

But I mean not to detract from the merit of a prince whose memory is dear to his subjects. They are proud of having obeyed you, which is certainly the highest praise to a king. My people also date their glory from the era of my reign. But there is this capital distinction between us. The pomp and pageantry of state were necessary to your greatness; I was great in myself, great in the energy and powers of my mind, great in the superiority and sovereignty of my soul over all other men.

Но я вовсе не хочу отнимать достоинства у твоего королевского величества: ведь память о тебя так же дорога твоим подданных, как память обо мне моим. Россияне начали считать историю своей родины с моего правления. Но вот тут-то и закралась между нами нестыковочка. Для твоих подданных величие и достоинство короля неотделимы от помпы и внешнего декора. Я же велик сам по себе, своей собственной энергией и силой моего ума, превосходством своего духа над душами всех моих подданных. Жаль, что умер рановато, а то бы в литературе Пушкину, а в науке Ломоносову после меня делать было бы нечего.

Платон и Фенелон (3 диалог)

Plato - Fenelon

Plato. Welcome to Elysium, O thou, the most pure, the most gentle, the most refined disciple of philosophy that the world in modern times has produced! Sage Fenelon, welcome! I need not name myself to you. Our souls by sympathy must know one another.

Платон. Добро пожаловать на Елисейские поля. Здравствуй, наиболее мягкий, чистый и утонченный почитатель философии, которого сумело-таки произвести новое время. Мудрый Фенелон, добро пожаловать! Думаю мне нет нужды называть себя. Наши души путем взаимной симпатии могут опознать друг друга.

[объективный инфинитивный оборот] Fenelon. I know you to be Plato, the most amiable of all the disciples of Socrates, and the philosopher of all antiquity whom I most desired to resemble.

Фенелон. Я знаю, что ты Платон, самый любимый из учеников Сократа, и тот философ античности, которому я хотел бы подражать.

Plato. Homer and Orpheus are impatient to see you in that region of these happy fields which their shades inhabit. They both acknowledge you to be a great poet, though you have written no verses. And they are now busy in composing for you unfading wreaths of all the finest and sweetest Elysian flowers. But I will lead you from them to the sacred grove of philosophy, on the highest hill of Elysium, where the air is most pure and most serene.

Платон. Гомер и Орфеюс уже давно хотели видеть тебя в этом счастливом обиталище теней. Они оба признали тебя великим поэтом, хоть ты и не писал стихов. А сейчас они по горло заняты тем, что готовят для тебя неувядающие венки, без которых по этим полям ходить даже как бы и неприлично. Но я уведу тебя отсюда в священную рощу философов, где воздух самый чистый и прозрачный.

[will] I will conduct you to the fountain of wisdom, in which you will see, as in your own writings, the fair image of virtue perpetually reflected. It will raise in you more love than was felt by Narcissus, when he contemplated the beauty of his own face in the unruffled spring. But you shall not pine, as he did, for a shadow. The goddess herself will affectionately meet your embraces and mingle with your soul.

Я поведу тебя к фонтану мудрости, в котором ты увидишь, как и в своих собственных писаниях, вечное отражение прекрасного образа мудрости. Он возбудит в тебе большую любовь, чем ту, что чувствовал Нарцисс, созерцая в спокойных водах ручья красоту собственного лица. Но тебе не следует как ему влюбляться в тень. Богиня сама с радостью броситься в твои объятия и смешается с твоей душой.

Fenelon. I find you retain the allegorical and poetical style, of which you were so fond in many of your writings. Mine also run sometimes into poetry, particularly in my "Telemachus," which I meant to make a kind of epic composition. But I dare not rank myself among the great poets, nor pretend to any equality in oratory with you, the most eloquent of philosophers, on whose lips the Attic bees distilled all their honey.

Фенелон. Я вижу ты весьма привязан к аллегориям и поэтизмам, которыми так изобилует стиль твоих писаний. Мой тоже иногда соскальзывал в поэтическое, особенно в "Телемахусе", которого я намеревался сделать эпической поэмой. Но я не осмелился притиснуться к великим поэтам, или равняться с тобой, красноречивейшем из философов, в риторике. В твоих диалогах ты изощрил аттический язык до уровня совершенства.

[one] Plato. The French language is not so harmonious as the Greek, yet you have given a sweetness to it which equally charms the ear and heart. When one reads your compositions, one thinks that one hears Apollo's lyre, strung by the hands of the Graces, and tuned by the Muses. The idea of a perfect king, which you have exhibited in your "Telemachus," far excels, in my own judgment, my imaginary "Republic." Your "Dialogues" breathe the pure spirit of virtue, of unaffected good sense, of just criticism, of fine taste. They are in general as superior to your countryman Fontenelle's as reason is to false wit, or truth to affectation. The greatest fault of them, I think, is, that some are too short.

Платон. Французский язык не такой гармоничный как наш греческий, который может одновременно услаждать и слух и ум. Когда читаешь наши композиции, можно подумать, что слышишь лиру Аполлона, настроенную руками граций и аранжированную музами. Идея совершенного короля, которую ты развил в своем "Телемахусе", намного превосходит мою воображаемую "Республику". Твои "Диалоги" дышат чистым духом добродетели, неэкзальтированным здравомыслием, верными критическими суждениями и тонким вкусом. Они настолько же превосходят написанное твоим современником и соотечественником Фонтенелем, как разум ложное умствование или слова правды надрыв. Самый большой их недостаток, что они слишком коротки.

Fenelon. It has been objected to them and I am sensible of it myself that most of them are too full of commonplace morals. But I wrote them for the instruction of a young prince, and one cannot too forcibly imprint on the minds of those who are born to empire the most simple truths; because, as they grow up, the flattery of a court will try to disguise and conceal from them those truths, and to eradicate from their hearts the love of their duty, if it has not taken there a very deep root.

Фенелон. Меня часто критиковали и я сам чувствую, что не всегда несправедливо, что они перенасыщены банальной моралью. Но я писал их для воспитания молодого наследника, и нельзя не делать упора, когда имеешь дело с теми, кому предстоит управлять людьми, на самых элементарных истинах; потому что когда они укореняются в своей должности, лесть окружающих пытается спрятать или подретушировать для них эти истины, и таким образом вырвать из их сердец представления об их долге, если эти представления не шибко, особенно укреплены воспитанием.

Plato. It is, indeed, the peculiar misfortune of princes, that they are often instructed with great care in the refinements of policy, and not taught the first principles of moral obligations, or taught so superficially that the virtuous man is soon lost in the corrupt politician. But the lessons of virtue you gave your royal pupil are so graced by the charms of your eloquence that the oldest and wisest men may attend to them with pleasure. All your writings are embellished with a sublime and agreeable imagination, which gives elegance to simplicity, and dignity to the most vulgar and obvious truths. I have heard, indeed, that your countrymen are less sensible of the beauty of your genius and style than any of their neighbours. What has so much depraved their taste?

Платон. Да это, в самом деле, особенности менталитета высшего руководства, что их чаще наставляют в тонкостях политики, особенно закулисной, но не учат принципам моральных обязанностей или учат настолько поверхностно, что они быстро теряют представления о добре и зле в пересыщенных миазмами коррупционности коридорах власти. Но лекции, которые ты давал будущему наследнику французского престола, так замечательны и привлекательны, что и старый и умудренный опытом человек мог бы с удовольствием их посещать. Все твои писания прикрашены тонким и приятным воображением, которое даже простоту делает элегантной и придает достоинство тьме низких истин. Я слышал, что французы как-то менее чувствительны к твоим гению и стилю, чем ваши запроливные соседи. Что твои земляки так лишены вкуса?

[as] Fenelon. That which depraved the taste of the Romans after the ago of Augustus an immoderate love of wit, of paradox, of refinement. The works of their writers, like the faces of their women, must be painted and adorned with artificial embellishments to attract their regards. And thus the natural beauty of both is lost. But it is no wonder if few of them esteem my "Telemachus," as the maxims I have principally inculcated there are thought by many inconsistent with the grandeur of their monarchy, and with the splendour of a refined and opulent nation.

Фенелон. Ага. Их подпортило то же, что и подпортило римлян после золотого века Августа. Это неумеренная любовь к остроумию, парадоксу, утонченности. Работы наших писателей, как физиономии наших женщин, чересчур украшены красками и улучшены разными косметическими процедурами, чтобы привлекать нестойкие взгляды противоположного пола. Вот и получается, что и у женщин и у писателей с природным вкусом дело швах. Так что нет ничего удивительного, что немногие из французов ценят моего "Телемака". Они считают, что максимы, которые я постоянно вдалбливал в их головы в принципе не согласны с величием их страны, и с блеском и грандиозностью одной из самых богатых и обширных с учетом колоний стран мира.

They seem generally to be falling into opinions that the chief end of society is to procure the pleasures of luxury; that a nice and elegant taste of voluptuous enjoyments is the perfection of merit; and that a king, who is gallant, magnificent, liberal, who builds a fine palace, who furnishes it well with good statues and pictures, who encourages the fine arts, and makes them subservient to every modish vice, who has a restless ambition, a perfidious policy, and a spirit of conquest, is better for them than a Numa or a Marcus Aurelius.

Они повсеместно пришли ко мнению, что главная задача общества -- это достижение потребительского рая; что милый такой гламурненький вкус с разжиганием удовольствий и определяет главные художественные достоинства; и поэтому король, который великолепен, подтянут, либерален, который строит себе дворец за дворцом, который украшает их хорошими картинами и статуями, который поощряет придворное искусство, делает его зависимым от модного порока, которого грызут неудовлетворимые амбиции, который погряз в закулисной борьбе и переполнен духом показать себя великим на международной арене -- такой нам нужен, а не Нума или Марк Аврелий.
subservient = "подчинённый, зависимый"
perfidious = "вероломный, коварный, предательский "

[Whereas] Whereas to check the excesses of luxury those excesses, I mean, which enfeeble the spirit of a nation to ease the people, as much as is possible, of the burden of taxes; to give them the blessings of peace and tranquillity, when they can he obtained without injury or dishonour; to make them frugal, and hardy, and masculine in the temper of their bodies and minds, that they may be the fitter for war whenever it does come upon them;

Вместо того чтобы подавлять чрезмер расточительства, эти грандиозные расходы, которые по моему мнению ослабляют дух нации, лучше бы их направить на облегчение жизни людей, на снижение, насколько это возможно, налогов. Лучше дать людям возможность наслаждаться миром и спокойствием, если они могут быть достигнуты без оскорблений или бесчестия. Лучше направить усилия на занятия населения физкультурой и спортом, чтобы сделать людей закаленными, крепкими, как телом так и духом, чтобы они были более подготовлены к иностранной агрессии, если таковой случится быть.
whereas = "тогда как; несмотря на то"

but, above all, to watch diligently over their morals, and discourage whatever may defile or corrupt them is the great business of government, and ought to be in all circumstances the principal object of a wise legislature. Unquestionably that is the happiest country which has most virtue in it; and to the eye of sober reason the poorest Swiss canton is a much nobler state than the kingdom of France, if it has more liberty, better morals, a more settled tranquillity, more moderation in prosperity, and more firmness in danger.

Но прежде всего нужно думать о морали высших руководителей, и критиковать за все, что может пачкать или портить их в решении больших государственных задач и всего того, что должно при всех обстоятельствах быть главным объектом мудрого управления. Безусловно, это самая счастливая страна, где добродетель поставлена на высокую ногу. И с точки зрения трезвого смысла какой-нибудь бедный швейцарский кантон -- более благородное государство, чем французское королевство времен Людовика XIV, поскольку там больше свободы, выше мораль, больше безопасности, больше умеренности в процветании и больше твердости в опасности.
defile = "делать грязным, пачкать, марать"
discourage = "не одобрять; мешать осуществлению, препятствовать, отговаривать"

Plato. Your notions are just, and if your country rejects them she will not long hold the rank of the first nation in Europe. Her declension is begun, her ruin approaches; for, omitting all other arguments, can a state be well served when the raising of an opulent fortune in its service, and making a splendid use of that fortune, is a distinction more envied than any which arises from integrity in office or public spirit in government?

Платон. Твои замечания бьют в самую точку. И если твоя страна не прислушается к голосу таких людей как ты, она быстро потеряет звание первой нации в Европе. Ее скольжение вниз уже видно невооруженным взглядом, ее падение приближается; не говоря уже о других соображениях, как может государство служить народу, если подъем его благосостояния и рост богатств не проистекают из честного выполнения государственного долга чиновниками или духа служения государству высшими сановниками?

Can that spirit, which is the parent of national greatness, continue vigorous and diffusive where the desire of wealth, for the sake of a luxury which wealth alone can support, and an ambition aspiring, not to glory, but to profit, are the predominant passions? If it exists in a king or a minister of state, how will either of them find among a people so disposed the necessary instruments to execute his great designs; or, rather, what obstruction will he not find from the continual opposition of private interest to public? But if, on the contrary, a court inclines to tyranny, what a facility will be given by these dispositions to that evil purpose?

Может ли чувство государственности, родственное национальному величию, быть здоровым и растущим, если желание богатств, опирается ни на что иное, кроме алчности и жажды роскоши, если государственными мужами движет не жажда славы, а стремление к наживе, к удовлетворению постыдных своих страстей? Если в короле или министре живо это чувство государственного, то как они найдут среди людей с описанными нами наклонностями тех, кто будет способен претворять великие замыслы? Или разве не будет на пути таковых замыслов постоянная обструкция со стороны шкурного интереса государственному? А если двор склонен к тирании, то разве не найдет он среди одержимых шкурным интересом своих верных прихлебателей?
diffusive = "многословный (с оттенком уничижительности); распространяющийся "

How will men with minds relaxed by the enervating ease and softness of luxury have vigour to oppose it? Will not most of them lean to servitude, as their natural state, as that in which the extravagant and insatiable cravings of their artificial wants may best be gratified at the charge of a bountiful master or by the spoils of an enslaved and ruined people? When all sense of public virtue is thus destroyed, will not fraud, corruption, and avarice, or the opposite workings of court factions to bring disgrace on each other, ruin armies and fleets without the help of an enemy, and give up the independence of the nation to foreigners, after having betrayed its liberties to a king?

Как люди с мозгами, развращенными роскошью и распутством, могут составить оппозицию тирану? Не склонны ли большинство таких людей скорее к лакейству, как более естественному для себя состоянию, в котором их паскудные и ненасытные стремления с большей вероятностью будут легче достижимы благодаря подачкам хозяина за счет разорения и гибели народа? Когда всякое чувство общественной добродетели уничтожено, разве обман, коррупция и жадность, а также интриги противоборствующих при дворе клик не уничтожат армию и флот безо всякого участия врага. И таким образом подавив по приказу короля свободы, страна потеряет свою независимость.

All these mischiefs you saw attendant on that luxury, which some modern philosophers account (as I am informed) the highest good to a state! Time will show that their doctrines are pernicious to society, pernicious to government; and that yours, tempered and moderated so as to render them more practicable in the present circumstances of your country, are wise, salutary, and deserving of the general thanks of mankind.

Все эти беды необходимые спутники роскоши, которую некоторые современные аналитики считают (как это докатилось даже сюда до Елисейский полей) высшим состоянием государства! Время покажет, как эти доктрины опасны для общества, опасны для правительств. Напротив ваша философия, умеренная и приспособленная к обстоятельствам вашей страны, -- мудра, благотворна и заслуживает благодарности человечества.

[lest] But lest you should think, from the praise I have given you, that flattery can find a place in Elysium, allow me to lament, with the tender sorrow of a friend, that a man so superior to all other follies could give into the reveries of a Madame Guyon, a distracted enthusiast. How strange was it to see the two great lights of France, you and the Bishop of Meaux, engaged in a controversy whether a madwoman was a heretic or a saint!

Но чтобы вы не подумали, что мои похвалы могут свидельствовать, будто и в Элизиуме, позвольте мне сожальнуть в форме мягкого дружеского упрека, что человек стоящий так выше человеческих глупостей, все же позволил себе увлечься в постыдном деле мадам Гийон, с ее странными экстатическими видениями. Как странно видеть, вас и другого замечательного французского ума, Боссюэ, схлестнувшихся в непримиримом споре по поводу, еретичка они или правоверная католичка!

Fenelon. I confess my own weakness, and the ridiculousness of the dispute; but did not your warm imagination carry you also into some reveries about divine love, in which you talked unintelligibly, even to yourself?

Фенелон. Признаюсь в собственной слабости и нелепости всего диспута; но разве горячее воображение и вас не вовлекало в мечты о божественной любви, о которой вы говорите так восторженно, оставляя интеллектуальную почву?

Plato. I felt something more than I was able to express.

Платон. Немного не так. Просто я чувствовал больше, чем сумел выразить.

Fenelon. I had my feelings too, as fine and as lively as yours; but we should both have done better to have avoided those subjects in which sentiment took the place of reason.

Фенелон. Я тоже имел чувства, такие же живые и тонкие как вы; но мы оба, разве не пытались мы оба избегать таких вопросов, в которых чувства превалируют над разумом?

Свифт и Аддисон (4 диалог)

Swift -- Addicon

Dr. Swift. Surely, Addison, Fortune was exceedingly inclined to play the fool (a humour her ladyship, as well as most other ladies of very great quality, is frequently in) when she made you a minister of state and me a divine!

Свифт. Да уж, да уж. Фортуна, Аддисон, похоже, любит всяческие каверзы (с тем особенным юмором, который позволяют себе обычно леди высокого качества), сделала тебя государственным министром, а меня попом!

Addison. I must confess we were both of us out of our elements; but you don't mean to insinuate that all would have been right if our destinies had been reversed?

Аддисон. Должен сознаться, мы оба не в своем элементе; но думаешь было бы правильно, если все было наоборот?

[should have] [would have] Swift. Yes, I do. You would have made an excellent bishop, and I should have governed Great Britain, as I did Ireland, with an absolute sway, while I talked of nothing but liberty, property, and so forth.

Свифт. Думаю, да. Ты был бы великолепным епископом, а мне следовало бы править Британской империей, как я правил Ирландией, имея абсолютную власть. Поскольку я никогда не говорил ни о чем другом, как о свободе, собственности и т. п.

Addison. You governed the mob of Ireland; but I never understood that you governed the kingdom. A nation and a mob are very different things.

Аддисон. Ты правил ирландской толпой; а как бы ты управлял государством -- еще под большим вопросом. Нация и толпа -- это две большие разницы.

Swift. Ay, so you fellows that have no genius for politics may suppose; but there are times when, by seasonably putting himself at the head of the mob, an able man may get to the head of the nation. Nay, there are times when the nation itself is a mob, and ought to be treated as such by a skilful observer.

Свифт. Это у вас, у кого нет гения для политики, могут так предположить; но сейчас такие времена, когда вовремя завладев умами толпы, способный человек может дорваться до власти над нацией. Более того, сейчас времена, когда нация превратилась в толпу, и умному руководителю нужно с ней соответствующим образом обращаться.

Addison. I don't deny the truth of your proposition; but is there no danger that, from the natural vicissitudes of human affairs, the favourite of the mob should be mobbed in his turn?

Аддисон. Не могу отрицать справедливости твоего замечания; но нет ли опасности, что из-за смежности человеческого общения, фаворит толпы и сам понизится до ее уровня?

[would have] Swift. Sometimes there may, but I risked it, and it answered my purpose. Ask the lord-lieutenants, who were forced to pay court to me instead of my courting them, whether they did not feel my superiority. And if I could make myself so considerable when I was only a dirty Dean of St. Patrick's, without a seat in either House of Parliament, what should I have done if Fortune had placed me in England, unencumbered with a gown, and in a situation that would have enabled me to make myself heard in the House of Lords or of Commons?

Свифт. Порой такое бывает, но я рискнул, и мои дела ответят на твой вопрос. Спроси лорд-лейтенанта, который вынужден был быть моим приближенным вместо того, чтобы я был его, разве он не чувствовал моего превосходства? И если я стал такой значительной персоной будучи деканом св. Патрика, даже не имея места в парламенте, чего бы я мог наделать, если бы фортуна поместила меня в Англии, без этой дурацкой епископской мантии, в ситуацию, когда я был бы способен вещать и Палате лордов и общин. (от чего-л. )"

[might have been] Addison. You would undoubtedly have done very marvellous acts! Perhaps you might then have been as zealous a Whig as my Lord Wharton himself; or, if the Whigs had unhappily offended the statesman as they did the doctor, who knows whether you might not have brought in the Pretender? Pray let me ask you one question between you and me: If your great talents had raised you to the office of first minister under that prince, would you have tolerated the Protestant religion or not?

Аддисон. О ты бы, безусловно, давал великолепные спектакли. Ты бы тогда был таким же упертым вигом как сам ихний лидер л. Вортон, а если бы виги случайно победили такого выдающегося госдеятеля как они обидели тебя в твою бытность доктором наук, ты бы быстро на них напустил претендента. Но между нами: если бы твои великие таланты сделали бы тебя премьером у этого католичнейшего владыки, ты бы терпел протестантство или нет?

Swift. Ha! Mr. Secretary, are you witty upon me? Do you think, because Sunderland took a fancy to make you a great man in the state, that he, or his master, could make you as great in wit as Nature made me? No, no; wit is like grace, it must be given from above. You can no more get that from the king than my lords the bishops can the other. And, though I will own you had some, yet believe me, my good friend, it was no match for mine. I think you have not vanity enough in your nature to pretend to a competition in that point with me.

Свифт. Ха-ха! Мистер секретарь, ты думаешь уел меня? Думаешь, если Сандерленд вообразил сделать из тебя большого человека в государстве, ты уж такой же умный, каким меня сотворили натура? Нет, нет, острота ума очень похожа на грацию, это дается свыше, но не от премьер-министра, ни от короля, ни от архиепископа Кентерберийского. И хотя ты этим свойством не обделен, поверь ты мне в этом уступаешь. Надеюсь, у тебя нет чрезмерного тщеславия, чтобы вступать здесь в соревнование со мной?

Addison. I have been told by my friends that I was rather too modest, so I will not determine this dispute for myself, but refer it to Mercury, the god of wit, who fortunately happens to be coming this way with a soul he has brought to the Shades.

Аддисон. Все мои друзья говорят, что я мужик весьма покладистый, так что отвечать на ваши вопросы самому мне бы не хотелось. Поэтому я попрошу Меркурия, бога остроумия, который по случаю бродит где-то здесь недалеко, завернуть к нам на Елисейские поля.

Hail, divine Hermes! A question of precedence in the class of wit and humour, over which you preside, having arisen between me and my countryman, Dr. Swift, we beg leave

Да вот и он. Привет, божественный Меркурий. Тут между мной и доктором Свифтом возникли небольшие разногласия по поводу того, что есть остроумие и юмор, так что попрошу..

Mercury. Dr. Swift, I rejoice to see you. How does my old lad? How does honest Lemuel Gulliver? Have you been in Lilliput lately, or in the Flying Island, or with your good nurse Glumdalclitch? Pray when did you eat a crust with Lord Peter? Is Jack as mad still as ever? I hear that since you published the history of his case the poor fellow, by more gentle usage, is almost got well.

Меркурий. Доктор Свифт, рад видеть тебя. Как дела? Как поживает мой дорогой Л. Гулливер? Давно ли ты был в Лилипутии, или на Летающем острове, или с доброй кормилицей Гламдалитсч? Ты все еще питаешься от щедрот лорда Питера? А твой Джек из "Сказки о бочке" все так же глуп? Я слышал, что с тех пор, как ты опубликовал свою историю, бедный мужик, почти выздоровел без каких-либо суровых санкций в отношении его.

[should have] If he had but more food he would be as much in his senses as Brother Martin himself; but Martin, they tell me, has lately spawned a strange brood of Methodists, Moravians, Hutchinsonians, who are madder than ever Jack was in his worst days. It is a great pity you are not alive again to make a new edition of your "Tale of the Tub" for the use of these fellows. Mr. Addison, I beg your pardon; I should have spoken to you sooner, but I was so struck with the sight of my old friend the doctor, that I forgot for a time the respects due to you.

Если бы он питался получше, он был бы, возможно, не глупее брата Мартина, но брат Мартин, как я слышал недавно, породил целый выводок разных методистов, моравских братьев, свидетелей Иеговы, хатчесонианцев, которые, если к ним присмотреться, еще глупее бедного Джека в его худшие дни. Как жаль, что ты не живешь, чтобы выпустить новое издание своей "Сказки" про этих ребят. Мистер Аддисон, прошу вашего прощения. Мне нужно было бы начать разговор с вас, но я был так поражен встрече со своим старым другом, что на время я забыл о должном респекте в вашем отношении.

Swift. Addison, I think our dispute is decided before the judge has heard the cause.

Свифт. Аддисон, я думаю наш диспут решился еще до того, как судья выдал свое решение

Addison. I own it is in your favour, but

Аддисон. Причем несомненно в вашу пользу. И все же..

Mercury. Don't be discouraged, friend Addison. Apollo perhaps would have given a different judgment. I am a wit, and a rogue, and a foe to all dignity. Swift and I naturally like one another. He worships me more than Jupiter, and I honour him more than Homer; but yet, I assure you, I have a great value for you. Sir Roger de Coverley, Will Honeycomb, Will Wimble, the Country Gentleman in the Freeholder, and twenty more characters, drawn with the finest strokes of unaffected wit and humour in your admirable writings, have obtained for you a high place in the class of my authors, though not quite so high a one as the Dean of St. Patrick's.

Меркурий. Не вешайте носа, приятель Аддисон. Аполлон скорее всего высказал бы другое суждение. Я же заточен на остроумие, на скандал, на насмешку над всяким достоинством. Я и др Свифт -- мы так похожи друг на друга. Он поклоняется мне больше, чем Юпитеру, и я превозношу его выше Гомера; но уверяю, я очень ценю и вас. Персонажи ваших "Наблюдателя" и "Зрителя" -- сэр Коверли, У. Хоникомб и Сельский джентльмен и дюжина других характеров, выведенных с тонкостью пера и ненатужным юмором в ваших чудесных писаниях, ставят вас на очень высокое место среди моих авторов, хотя, конечно, и не на такое высокое как декана собора св. Патрика.

[allowing] [would have] [might have] Perhaps you might have got before him if the decency of your nature and the cautiousness of your judgment would have given you leave. But, allowing that in the force and spirit of his wit he has really the advantage, how much does he yield to you in all the elegant graces, in the fine touches of delicate sentiment, in developing the secret springs of the soul, in showing the mild lights and shades of a character, in distinctly marking each line, and every soft gradation of tints, which would escape the common eye?

Возможно, вы бы одержали над ним победу, если бы отложили в сторону почтительность вашей натуры и осторожность вашего суждения. Но признавая, что в силе и мощи его остроумия он впереди вас, все же он вам уступает в элегантной грации, в подходе к тонким чувствам, в развертывании тайных движений сердца, и изображении мягкого света и оттенков характеров, в четком размежевании разных его черт и замечательной градации оттенков, которые ускользают от банального глаза.

[to be + to] Who ever painted like you the beautiful parts of human nature, and brought them out from under the shade even of the greatest simplicity, or the most ridiculous weaknesses; so that we are forced to admire and feel that we venerate, even while we are laughing? Swift was able to do nothing that approaches to this. He could draw an ill face, or caricature a good one, with a masterly hand; but there was all his power, and, if I am to speak as a god, a worthless power it is. Yours is divine. It tends to exalt human nature.

Кто лучше вас изобразил бы лучшую часть человеческой натуры, и показал бы, как она часто скрывается под видом непритязательной простоты или смешных нелепостей; так что мы против воли сочувствуем, а даже и восхищаемся теми, над кем смеемся? У доктора Свифта нет ничего похожего. Он может писать только гротескные персонажи или карикатуры на хороших людей, но в этом его сила, и говоря своим божественным языком, бесценная сила в этом. Ваша же сила -- божественная. Она возвышает человеческую натуру.

Swift. Pray, good Mercury (if I may have liberty to say a word for myself) do you think that my talent was not highly beneficial to correct human nature? Is whipping of no use to mend naughty boys?

Свифт. Прости дорогой Меркурий, что я осмеливаюсь замолвить словечко за себя. А что разве мой талант так уж негоден для воспитания человеческой натуры? Разве не полезнее для негодных пацанов, когда их секут?

Mercury. Men are generally not so patient of whipping as boys, and a rough satirist is seldom known to mend them. Satire, like antimony, if it be used as a medicine, must be rendered less corrosive. Yours is often rank poison. But I will allow that you have done some good in your way, though not half so much as Addison did in his.

Меркурий. Мужчины обычно не так терпеливы к поучениям путем розг, как пацаны, и одной грубой сатирой их не проймешь. Сатира, как сурьма; если ее употреблять в качестве лекарства, нужно позаботиться, чтобы она не сожгла все внутренности. Твоя сатира часто похожа на яд. Но, признаюсь, ты порой приносишь много пользы, хотя и вполовину меньше, чем мистер Аддисон.

Addison. Mercury, I am satisfied. It matters little what rank you assign me as a wit, if you give me the precedence as a friend and benefactor to mankind.

Аддисон. Меркурий, я удовлетворен. Мне не так важно, что я уступаю в остроумии, если мне отдано должное как другу и благодетелю человечества.

Mercury. I pass sentence on the writers, not the men, and my decree is this: When any hero is brought hither who wants to be humbled, let the talk of lowering his arrogance be assigned to Swift. The same good office may be done to a philosopher vain of his wisdom and virtue, or to a bigot puffed up with spiritual pride. The doctor's discipline will soon convince the first, that with all his boasted morality, he is but a Yahoo; and the latter, that to be holy he must necessarily be humble.

Меркурий. Я выношу суждение о писателях, а не о людях, и мой приговор следующий: Если сюда доставляют героя, которого нужно поставить на место, пусть доктор Свифт пособьет с него спесь. Ту же хорошую услугу он окажет и философу, чересчур возносящегося своей мудростью, или ханже, набитому гордыней. Докторские палки быстро убедят первого, что со всей своей хвастливой моралью он такой же йеху, как и прочие; что касается последнего, то святость -- это как раз то, что просто необходимо унижать.

I would also have him apply his anticosmetic wash to the painted face of female vanity, and his rod, which draws blood at every stroke, to the hard back of insolent folly or petulant wit. But Addison should be employed to comfort those whose delicate minds are dejected with too painful a sense of some infirmities in their nature. To them he should hold his fair and charitable mirror, which would bring to their sight their hidden excellences, and put them in a temper fit for Elysium. Adieu. Continue to esteem and love each other, as you did in the other world, though you were of opposite parties, and, what is still more wonderful, rival wits. This alone is sufficient to entitle you both to Elysium.

Я также приложил бы его косметические средства к прикрашенным лицам женского тщеславия, а его палки, которые вызывают кровь при каждом прикосновении, -- к наглой глупости и раздражительному уму. Но Аддисон полезнее, когда нужно успокоить слишком чувствительные сердца, чья деликатность часто страдает от чувства недостатка твердости в их натуре. Перед ними он ставит свое чудесное смягчающее зеркало, которое дает им видеть их скрытые замечательные качества и приводит в то состояние духа, которое необходимо для Елисейских полей. -- Пока, И живите дружно. Цените достоинства другого, хотя вы и противоположны по темпераментам, и что более удивительно, соперничающие умы. Этого достаточно, чтобы вы процветали в Элизиуме.

Разговор Улисса с Цирцеей (5 диалог)

Ulysses Circe. In Circe's Island.

Circe. You will go then, Ulysses, but tell me, without reserve, what carries you from me?

Circe. Ну что ж, Улисс, намылился уходить, так уходи. Но все же скажи, что тебе здесь у меня не так?

Ulysses. Pardon, goddess, the weakness of human nature.  My heart will sigh for my country.  It is an attachment which all my admiration of you cannot entirely overcome.

Ulysses. Да обыкновенная людская слабость. Хочу к себе домой. хоть тресни. Вся твоя любовь, все мое восхищение тобой не могут перебороть ностальгии по родине.

Circe. This is not all.  I perceive you are afraid to declare your whole mind.  But what, Ulysses, do you fear? My terrors are gone.  The proudest goddess on earth, when she has favoured a mortal as I have favoured you, has laid her divinity and power at his feet.

Circe. Не думаю, что ты искренен до конца. Но что же смущает твою душу? Мой гнев, когда я погуляла твоих спутников, да и тебя готова была ликвидировать, уже давно прошел. Зная, что самая что ни на есть высокомерная богиня на земле, когда какой смертный впадет в ее фавор, навроде как ты в мой, как простая деревенская дура готова на все ради своей любви.

Ulysses. It may be so while there still remains in her heart the tenderness of love, or in her mind the fear of shame.  But you, Circe, are above those vulgar sensations.

Ulysses. Да. если в ее сердце закрепились телячьи нежности любви или страх стыда в ее уме. Но ты, Цирцея, из другого теста. ты выше всех этих чувств.

Circe. I understand your caution; it belongs to your character, and therefore, to remove all diffidence from you, I swear by Styx I will do no manner of harm, either to you or your friends, for anything which you say, however offensive it may be to my love or my pride, but will send you away from my island with all marks of my friendship.  Tell me now, truly, what pleasures you hope to enjoy in the barren rock of Ithaca, which can compensate for those you leave in this paradise, exempt from all cares and overflowing with all delights?

Circe. Понимаю твою осторожность. Ведь недаром тебе зовут хитроумным Одиссеем. Ты всегда во всем предусмотрителен, и там, где другие меняют семь раз, прежде чем отрезать. ты, наверное, меряешь 77. Но чтобы устранить твое недоверие, клянусь копытами козла, я не причиню тебе никакого вреда, как и твоим спутникам. И как бы ты не был неласков со мною, а где-то даже и груб, я отошлю тебя с острова со всеми знаками моей дружбы. Поэтому скажи же мне откровенно, какие такие радости поджидают тебя в твоем обширном и богатом царстве, то есть на той дикой скале, которая торчит среди вод Ионического моря и называется Итакой? Может ли она хоть каплей сравниться с моим островом, настоящим раем на земле?

Ulysses. The pleasures of virtue; the supreme happiness of doing good.  Here I do nothing.  My mind is in a palsy; all its faculties are benumbed.  I long to return into action, that I may worthily employ those talents which I have cultivated from the earliest days of my youth.  Toils and cares fright not me; they are the exercise of my soul; they keep it in health and in vigour.  Give me again the fields of Troy, rather than these vacant groves.  There I could reap the bright harvest of glory; here I am hid like a coward from the eyes of mankind, and begin to appear comtemptible in my own.

Ulysses. Отвечу без запинки, как отличник на уроке: радости добродетели, высшее счастье, какое может быть у человека: делать добро. Здесь я погибаю от безделия. Мой ум в летаргии, все мои способности незадействованы. Я хочу вернуться к активной деятельности, чтобы использовать те таланты, которые папа влил в мою маму и которые я воспитывал в себе с раннего детства. Пертурбации и некомформ не пугают меня: они упражнения для души, они сохраняют ее бодрой и здоровой. Пошли меня снова на войну, завоевывать какую-нибудь Трою. Мне это будет скорее по душе, чем тенистые рощи твоего острова. Там я могу сорвать богатый урожай славы; здесь же я словно трусливый щенок в глазах мужиков доблести и отваги и уж сам себя надоел.

The image of my former self haunts and seems to upbraid me wheresoever I go.  I meet it under the gloom of every shade; it even intrudes itself into your presence and chides me from your arms.  O goddess, unless you have power to lay that spirit, unless you can make me forget myself, I cannot be happy here, I shall every day be more wretched.

Образ моего внутреннего Эго преследует меня и, кажется, мучит мое воображение, куда бы я ни пошел. Я даже в наших игрищах и барахтаньях не нахожу должного удовольствия, так меня мучит жажда деятельности. О богиня! Вот если бы у тебя была сила побороть мой дух, заставить забыть меня себя, вот тогда мы бы порезвились, вот тогда бы я не был так несчастен как теперь.

Circe. May not a wise and good man, who has spent all his youth in active life and honourable danger, when he begins to decline, be permitted to retire and enjoy the rest of his days in quiet and pleasure?

Circe. Но ведь безумствам походов и битв ты отдал немалую дань. А сейчас посмотрись хоть в ручей за неизобретенностью пока человечеством зеркала: да у тебя уж виски серебрятся. Пора бы и о душе подумать, и отдохнуть немного. пожить в свое удовольствие. Ты этого заслужил. Чай, работал по самой горячей сетке.

Ulysses. No retreat can be honourable to a wise and good man but in company with the muses.  Here I am deprived of that sacred society. 

Ulysses. Ни. Пенсия приятна в компании таких же старперов как и ты сам, когда вы выхваляетесь друг перед другом своими подвигами, да еще в присутствии муз. Здесь же лишен подобного общества.

Circe. А я тебе чем не Муза?

Ulysses. The muses will not inhabit the abodes of voluptuousness and sensual pleasure.  How can I study or think while such a number of beasts and the worst beasts are men turned into beasts are howling or roaring or grunting all about me?

Ulysses. Какая же ты Муза? Радости половой любви и физических удовольствий никак не корреспондируют со служением Муз. Оно ведь не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво. Да и какое я могу иметь удовольствие среди хрюкающих, визжащих, мяукающих зверей и мужиков, который в животных превратила то ли ты своей волшебной палочкой, толи они сами себя своей похотью?

Circe. There may be something in this, but this I know is not all.  You suppress the strongest reason that draws you to Ithaca.  There is another image besides that of your former self, which appears to you in this island, which follows you in your walks, which more particularly interposes itself between you and me, and chides you from my arms.  It is Penelope, Ulysses, I know it is.

Circe. В том, что ты говоришь, наверное, есть резон... И все же что-то мне говорит, что ты высказываешься не до конца (вот они бабы: никогда не успокоятся, пока хоть с одной стороны, хоть с другой не достанут мужика). Ты умолчал о более сильном доводе, почему у тебя горят колосники по Итаке. И дело тут думается в ином образе. который стоит перед очами твоей души, пока ты тут с тоской ошиваешься на морском берегу и вдаль глядишь туманною слезою застилая взор. Ищите женщину! Вот где загвоздка. И ты думаешь о своей Пенелопе.

Don't pretend to deny it.  You sigh for Penelope in my bosom itself.  And yet she is not an immortal.  She is not, as I am, endowed by Nature with the gift of unfading youth.  Several years have passed since hers has been faded.  I might say, without vanity, that in her best days she was never so handsome as I.  But what is she now?

Не увиливай, что это не так. Твои ахи по Пенелопе отдаются в моих печенках. Но послушай меня. Она ведь не бессмертна, как мы богини. Она не наделена как мы вечной красотой. Вернешься, взглянешь на нее старуху и пожалеешь обо мне.

Ulysses. You have told me yourself, in a former conversation, when I inquired of you about her, that she is faithful to my bed, and as fond of me now, after twenty years' absence, as at the time when I left her to go to Troy.  I left her in the bloom of youth and beauty.  How much must her constancy have been tried since that time!  How meritorious is her fidelity!  Shall I reward her with falsehood?  Shall I forget my Penelope, who can't forget me, who has no pleasure so dear to her as my remembrance?

Ulysses. Ты дала мне недавно подробный репорт о ее нынешнем состоянии. Из которого я усек, что она так же верна мне, как и двадцать лет назад, когда жажда наживы и поиски приключение на свою задницу погнали меня в Трою. Тогда она была в расцвете молодости и красоты, этакий неугасимый помпончик. Сколько раз ее постоянство с тех пор подвергались испытанию. Но она оставалась верной. И ты предлагаешь мне кинуть ее после стольких лет испытаний. И я должен забыть Пенелопу, которая только и думала обо мне все годы моего бродяжничества.

Circe. Her love is preserved by the continual hope of your speedy return.  Take that hope from her.  Let your companions return, and let her know that you have fixed your abode with me, that you have fixed it for ever.  Let her know that she is free to dispose as she pleases of her heart and her hand.  Send my picture to her, bid her compare it with her own face.  If all this does not cure her of the remains of her passion, if you don't hear of her marrying Eurymachus in a twelvemonth, I understand nothing of womankind.

Circe. Ее любовь поддерживалась надеждой, что ты вот-вот постучишь в двери: вот он я, примите и распишитесь. Отними у нее эту надежду. Пусть твои друзья вернуться домой и расскажут, так мол и так, прости блудного сына: он нашел другую женщину и хочет остаться с ней до конца жизни. Пусть они скажут, что отныне она свободна и может распоряжаться собой, как ей будет угодно. Пусть они покажут ей мою фотографию и пусть она сравнит ее и мою физиономии. И если она после этого не плюнет на свою верность и не выскочит замуж за Эвримаха тут же, значит я ничего не понимаю в женщинах.

Ulysses. O cruel goddess! why will you force me to tell you truths I desire to conceal?  If by such unmerited, such barbarous usage I could lose her heart it would break mine.  How should I be able to endure the torment of thinking that I had wronged such a wife?

Ulysses. Несносная угадчица человеческого сердца! Заставила-таки сказать мне то, о чем я предпочел бы не заикаться. Одного ты не учла: если я таким варварским способом разобью ее сердце, то мое лопнет тут же. Да разве смогу я вынести мысль, что разбил сердце такой женщины?

What could make me amends for her being no longer mine, for her being another's?  Don't frown, Circe, I must own since you will have me speak I must own you could not.  With all your pride of immortal beauty, with all your magical charms to assist those of Nature, you are not so powerful a charmer as she.  You feel desire, and you give it, but you have never felt love, nor can you inspire it.

Что может меня заставить думать, что ее больше нет или что она не такая, какой я ее себе представляю? Не дуй губы, Цирцея, раз уж ты вынудила меня к откровенности за откровенность, ты этого не можешь. Хоть ты и гордишься своей вечной, как неразменный рубль, красотой, при всех твоих волшебных чарах ты не такова, как Пенелопа. А нам пусть гирше да иньше. Ты прямо воплощенная секс-бомба, а любовь она ведь немножечко другое.

How can I love one who would have degraded me into a beast?  Penelope raised me into a hero.  Her love ennobled, invigorated, exalted my mind.  She bid me go to the siege of Troy, though the parting with me was worse than death to herself.  She bid me expose myself there to all the perils of war among the foremost heroes of Greece, though her poor heart sunk and trembled at every thought of those perils, and would have given all its own blood to save a drop of mine.

Ну вот посуди. Как я могу тебя любить, когда ты превратила меня в животное для удовлетворения твоих никогда ненасытимых желаний. Прямо хоть ошейник на меня вешай. А Пенелопа побуждала меня к героизму. Ее любовь облагораживала, давала силы, возвышала ум. Она вечно зудила, чтобы я плыл в Трою, когда вся Греция собралась туда, хотя разлука со мной и была ей не по нутру. Она просила, чтобы я был вечно в первых рядах героев, хотя ее мысль трепетала, что бабахнут в меня из арбалета, да так, что и костей не соберешь.

Then there was such a conformity in all our inclinations!  When Minerva was teaching me the lessons of wisdom she delighted to be present.  She heard, she retained, she gave them back to me softened and sweetened with the peculiar graces of her own mind.  When we unbent our thoughts with the charms of poetry, when we read together the poems of Orpheus, MusФus, and Linus, with what taste did she discern every excellence in them!

Да и в других наших делах между нами царили мир и согласие. Я еще и подумать не успел, а она уже сделала. Еще когда твоя коллега по божественному цеху Минерва учила меня мудрости, Пенелопа была тут же. Сядет в сторонке как кошка и слушает себе слушает. Да на ус, если продолжить сравнение с кошкой наматывает. А потом мне же в качестве советов выдавала те минервины поучения. Но всегда в мягкой форме и с неизменной грацией, не то что другие бабы: гав да гав. И хотя бы правильно говорили, а так и хочется треснуть по башке. А еще мы вместе с ней читали. И Шекспира, и Петрарку и Тургенева, и она обращала всегда мое внимание на красоты их произведений, особенно на тонкость психологических деталей. Меня-то всегда больше тянуло к action да приключениям.

My feelings were dull compared to hers.  She seemed herself to be the muse who had inspired those verses, and had tuned their lyres to infuse into the hearts of mankind the love of wisdom and virtue and thefear of the gods.  How beneficent was she, how tender to my people!  What care did she take to instruct them in all the finer arts, to relieve the necessities of the sick and aged, to superintend the education of children, to do my subjects every good office of kind intercession, to lay before me their wants, to mediate for those who were objects of mercy, to sue for those who deserved the favours of the Crown.

Как и у всех мужиков чувства у меня были несколько глуховаты. И потому она всегда казалась мне самой Музой, которой были вдохновлены стихи и лирическая проза. Она словно вливала в меня мудрость и добродетель, а значит и любовь к вам богам. И хозяйкой она была отличной. экономной, распорядительной и всегда в хороших отношениях со всей службой, включая последнего раба-свинопаса. Она читала им священные книги, требовала внимания и снохождения к чудачествам старперов. Указывала, кого нужно наказать, особенно она была неумолима к тем, кто проявлял жестокость к животным и слабым, а кого наградить.

And shall I banish myself for ever from such a consort?  Shall I give up her society for the brutal joys of a sensual life, keeping indeed the exterior form of a man, but having lost the human soul, or at least all its noble and godlike powers?  Oh, Circe, it is impossible, I can't bear the thought.

И что ты мне предлагаешь отказаться от этого уюта? Ради чего? Бесконечного, хотя и разнообразного секса. Быть мужиком только потому что есть что болтается между ног, а не потому что отвага переполняет сердце, а способность суждения мозги, быть по сути этим этаким офисным планктоном? Тьфу, блин, даже думать об этом противно.

Circe. Begone; don't imagine that I ask you to stay a moment longer.  The daughter of the sun is not so mean-spirited as to solicit a mortal to share her happiness with her.  It is a happiness which I find you cannot enjoy.  I pity and despise you.  All you have said seems to me a jargon of sentiments fitter for a silly woman than a great man.  Go read, and spin too, if you please, with your wife.  I forbid you to remain another day in my island.  You shall have a fair wind to carry you from it.  After that may every storm that Neptune can raise pursue and overwhelm you.  Begone, I say, quit my sight.

Circe. Ну-у-у, завел шарманку. Даже слушать противно. Если дела обстоят таким боком, то вот тебе бог, а вот порог. Я богиня и дочь богов, у меня папа доставит мне все, что простому смертному, владей он хоть сотней нефтяных скважин. и не снилось. И если выбрала для себя мужика, вовсе не для телячьих нежностей и обмена душевной информацией. Недостоин ты счастья, к которому я хотела тебя приобщить. То что ты тут мямлил, годно для сентиментальных сериалов, которыми пичкают домохозяек, а не для людей, созданных для величия. Иди начерти пару формул со своей половиной. Можешь также помочь ей держать веретено. Чтобы духу твоего не было на моем острове в течение 24 часов. И дай то бог, мой папаня Посейдон, штормов тебе в корму, чтобы и крякнуть не успел за свои низменным мысли.

Ulysses. Great goddess, I obey, but remember your oath.

Ulysses. Прощай, Цирцея. Не поминай лихом

Circe.

Только этого мне, дочери богов, не хватало забивать себе голову делишками мелких человечков

Разговор Меркурия, английского дуэлянта и индейского дикаря (6 диалог)


Mercury An English Duellist A North American Savage.

The Duellist. Mercury, Charon's boat is on the other side of the water.  Allow me, before it returns, to have some conversation with the North American savage whom you brought hither with me.  I never before saw one of that species.  He looks very grim.  Pray, sir, what is your name?  I understand you speak English.

The Duellist. Меркурий, дружище, я вижу та пресловутая ладья все еще на той стороне Стикса, откуда, как нас учили в школе, нет возврата живущим. Позволь мне пока поболтать с американским индейцем, который также дожидается своей очереди на переправе. Я много что слышал о них, но как-то в жизни никого подобного видеть не довелось. Тем более, как я вижу, он кумекает по-английски.

Savage. Yes, I learnt it in my childhood, having been bred for some years among the English of New York.  But before I was a man I returned to my valiant countrymen, the Mohawks; and having been villainously cheated by one of yours in the sale of some rum, I never cared to have anything to do with them afterwards.  Yet I took up the hatchet for them with the rest of my tribe in the late war against France, and was killed while I was out upon a scalping party.

Savage. Да я учил его в детстве, пока наше племя обитало недалеко от Нью-Йорка. Но потом мы откочевали в страну доблестных могикан. А после того как один из ваших надул меня при продаже рома, я заклялся иметь дело с людьми вашей расы. Тем не менее я снял со стены свой томагавк, чтобы вместе со своими соплеменниками помогать вам в войне с французами. Там меня и подстрелили, когда снимал скальпы с павших воинов.

But I died very well satisfied, for my brethren were victorious, and before I was shot I had gloriously scalped seven men and five women and children.  In a former war I had performed still greater exploits.  My name is the Bloody Bear; it was given me to express my fierceness and valour.

Но я умирал вполне удовлетворенным, ибо мы в той битве победили и я оскальпировал 7 мужских и 5 женских и детских трупов. А в предыдущей войне мои подвиги были еще большими. Меня зовут Кровавый Медведь за мою крайнюю кровожадность и мужество.

Duellist. Bloody Bear, I respect you, and am much your humble servant.  My name is Tom Pushwell, very well known at Arthur's.  I am a gentleman by my birth, and by profession a gamester and man of honour.  I have killed men in fair fighting, in honourable single combat, but don't understand cutting the throats of women and children.

The Duellist. Кровавый Медведь, тебе мой респект. Я твой, как у нас говорят, покорный слуга. Моя имя Том Пушвелл, весьма славное среди моих современником. По рождению я джентльмен а по занятиям игрок и человек чести. Я понаубивал достаточно челевек. Но все это были мужчины. И я побеждал в честном поединке и никогда не трогал и пальцем женщин и детей.

Savage. Sir, that is our way of making war.  Every nation has its customs.  But, by the grimness of your countenance, and that hole in your breast, I presume you were killed, as I was, in some scalping party.  How happened it that your enemy did not take off your scalp?

Savage. Это свойственно вам, а у нас другой обычай ведения войн. Каждый народ имеет свои обычаи. Но судя по твоей мрачности и дырке в груди ты пал жертвой команды скальпоснимателей. Но как так получилось, что скальп твой целехонький? Почему враги не сняли его?

Duellist. Sir, I was killed in a duel.  A friend of mine had lent me a sum of money.  After two or three years, being in great want himself, he asked me to pay him.  I thought his demand, which was somewhat peremptory, an affront to my honour, and sent him a challenge.  We met in Hyde Park.  The fellow could not fence: I was absolutely the adroitest swordsman in England, so I gave him three or four wounds; but at last he ran upon me with such impetuosity, that he put me out of my play, and I could not prevent him from whipping me through the lungs. 

The Duellist. Сэр, позвольте вас так называть, но был убит на дуэли. Мой приятель занял мне денег. Через два или три года будучи в стесненных обстоятельствах он попросил мне отдать деньги. Я посчитал это наглостью -- требовать деньги до оговоренного срока платежа и послал ему формальный вызов на поединок. Мы встретились в Гайд Парке. Парень был не из мастеров. Я же одним из лучших фехтовальщиков Англии. Я вволю позабавился, четыре или пять раз выбивал у него шпагу из рук. Тогда он полез на меня против всех правил фехтования и так яростно, что проткнул мне легкие.

I died the next day, as a man of honour should, without any snivelling signs of contrition or repentance; and he will follow me soon, for his surgeon has declared his wounds to be mortal.  It is said that his wife is dead of grief, and that his family of seven children will be undone by his death.  So I am well revenged, and that is a comfort.  For my part, I had no wife.  I always hated marriage.

Я умер на следующий день. как и подобает джентльмену. Не раскаиваясь в своих поступках и не хныча по поводу глупости и зазнайства, ставших причинами моего поражения. Но и мой противник должен был вскоре умереть, так как хирург сказал, что его раны несовместимы с жизнью. Мне также сказали, что его жена не находит себя от горя и что его семерым детям теперь иди хоть по миру с сумой. Так что помщен с избытком и это доставляет мне удовлетворение. У меня же нет жены, поскольку я давний противник брака.

Savage. Mercury, I won't go in a boat with that fellow.  He has murdered his countryman he has murdered his friend: I say, positively, I won't go in a boat with that fellow.  I will swim over the River, I can swim like a duck.

Savage. Меркурий. меня что-то не манит плыть в одной лодки с этим парнем. Он убил своего земляка, даже друга. Я решительно не хочу плыть в одной лодке с таким человеком. Позволь мне переплыть Стикс: я пловец хоть куда

Mercury. Swim over the Styx! it must not be done; it is against the laws of Pluto's Empire.  You must go in the boat, and be quiet.

Mercury. Переплыть Стикс! Эк чего выдумал. Да это против всякого регламента империи Плутона. Дожидайся лодки и не трепещи крылышками!

Savage. Don't tell me of laws, I am a savage.  I value no laws.  Talk of laws to the Englishman.  There are laws in his country, and yet you see he did not regard them, for they could never allow him to kill his fellow-subject, in time of peace, because he asked him to pay a debt.  I know indeed, that the English are a barbarous nation, but they can't possibly be so brutal as to make such things lawful.

Savage. Да пошел ты со своим регламентом в это самое царство Плутона. Я дикарь, а мы на то и дикари, чтобы не признавать никакого регламента. Говори о регламенте с англичанами. Вот в их стране есть законы. Но они не помешали ему убить приятеля в мирное время только потому, что тот потребовал его возвратить долг. Я знаю, что англичане паскудники еще те, но я не думал, что они такие подонки, чтобы подобные вещи возводить в ранг закона.

Mercury. You reason well against him.  But how comes it that you are so offended with murder; you, who have frequently massacred women in their sleep, and children in the cradle?

Mercury. Резонно. Тут ты уел его как надо. Но тогда объясни мне, если ты такой чистюля по части убийств. то как же так ты вырезал женщин во сне, детей в колыбели?

Savage. I killed none but my enemies.  I never killed my own countrymen.  I never killed my friend.  Here, take my blanket, and let it come over in the boat, but see that the murderer does not sit upon it, or touch it.  If he does, I will burn it instantly in the fire I see yonder.  Farewell!  I am determined to swim over the water.

Savage. Я никого не убивал. Кроме наших врагов. Я не запятнал себя ни кровью, ни даже никаким оскорблением против своих сородичей. Я могу умереть за друга, но не смогу его убить. Вот тебе мое одеяло, самое ценное, что мне позволено взять сюда. Вот пусть оно и плывет на тот берег вместо меня. Но видеть напротив себя убийцу, сидеть с ним... нет прошу меня уволить от такого удовольствия. Одеяло же, если он его коснется, я сожгу на том берегу, в костре, который виден отсюда. Пока, до скорого. Я плыву.

Mercury. By this touch of my wand I deprive thee of all thy strength.  Swim now if thou canst.

Mercury. Ну что ж плыви. С богом или богами, как там у вас. Если сможешь, конечно.

Savage. А то?

Savage. А то, что касанием своего жезла я лишаю тебя силы.

Savage. This is a potent enchanter.  Restore me my strength, and I promise to obey thee.

Savage. Это серьезное колдовство. Прошу тебя, верни мне мою силу, и я буду повиноваться тебе.

Mercury. I restore it: but be orderly, and do as I bid you; otherwise worse will befall you.

Mercury. То-то. Будь по-твоему. Но соблюдай установленный порядок, иначе я нашлю на тебя другие несчастья.

Duellist. Mercury, leave him to me.  I'll tutor him for you.  Sirrah, savage, dost thou pretend to be ashamed of my company?  Dost thou know I have kept the best company in England?

The Duellist. Меркурий, предоставь его, пожалуйста, мне. Я научу его вести себя правильно. Послушайте, сэр, вы что себе позволяете. Вас не устраивает моя компания? Принятого в лучших домах Лондона и Парижа?

Savage. I know thou art a scoundrel!  Not pay thy debts! kill thy friend who lent thee money for asking thee for it!  Get out of my sight!  I will drive thee into Styx!

Savage. Да хоть и Нью-Йорка. Ты мерзавец. Не платить долгов. Убить на поединке друга только для того, чтобы не возвращать ему его же собственные деньги! Прочь с моих глаз, иначе я утоплю тебя в этой речке.

Mercury. Stop!  I command thee.  No violence!  Talk to him calmly.

Mercury. Стоп машина! Задний ход! Я здесь командую. Языком можете чесать себе сколько влезет, а вот никакого насилия я не допущу.

Savage. I must obey thee.  Well, sir, let me know what merit you had to introduce you into good company?  What could you do?

Savage. Раз так, то так. Закон он и в Африке закон, и в Америке и в подземном царстве. Но все же, сэр, как ты себя называешь, за какие же такие заслуги ты был принять в лучших домах Лондона и Парижа? Что ты из себя представляешь?

Duellist. Sir, I gamed, as I told you.  Besides, I kept a good table.  I eat as well as any man either in England or France.

The Duellist. Я уже говорил. Я профессиональный игрок. Кроме того, мой стол был одним из лучших в английской столице. Да и французы с их знаменитой кухней не многие могли состязаться со мной в этом пункте.

Savage. Eat!  Did you ever eat the liver of a Frenchman, or his leg, or his shoulder!  There is fine eating!  I have eat twenty.  My table was always well served.  My wife was esteemed the best cook for the dressing of man's flesh in all North America.  You will not pretend to compare your eating with mine?

Savage. О кухня, отлично. Ты что ел такого? Печень французов или их ноги или плечи? Прекрасная еда. Я такую ел много раз. Мой стол был всегда прекрасно сервирован. Моя жена была знаменита на всю Северную Америку по части приготовления деликатесов из человеческого мяса. Может ли быть, чтобы у тебя был стол не хуже?

Duellist. I danced very finely.

The Duellist. Еда едой, но я прекрасно танцевал.

Savage. I'll dance with thee for thy ears: I can dance all day long.  I can dance the war-dance with more spirit than any man of my nation.  Let us see thee begin it.  How thou standest like a post!  Has Mercury struck thee with his enfeebling rod? or art thou ashamed to let us see how awkward thou art?  If he would permit me, I would teach thee to dance in a way that thou hast never yet learnt.  But what else canst thou do, thou bragging rascal?

Savage. Я готов посостязаться с тобой в танцах. Я могу протанцевать целый день напролет. Мой военный танец был грозен как ни у кого в известных мне племенах. Давай посоревнуемся. Начинай. Ну что же ты стоишь как телеграфный столб? Тебя что, Меркурий погладил своей палочкой обессиливалкой? Или тебе стыдно показать свои способности? Если мне будет позволено, я научу танцевать тебя как надо. Но оставим танцы. А что еще ты можешь делать?

Duellist. O heavens! must I bear this?  What can I do with this fellow?  I have neither sword nor pistol.  And his shade seems to be twice as strong as mine.

The Duellist. О небеса моей отчизны, которых мне уже никогда не увидеть. Уберите от меня этого поганца. Или верните мне мою шпагу и мои пистолеты.

Savage. Я бы предпочел на кулачках

Duellist. Это будет нечестная борьба. Твоя тень в два раза больше моей.

Mercury. You must answer his questions.  It was your own desire to have a conversation with him.  He is not well bred; but he will tell you some truths which you must necessarily hear, when you come before Rhadamanthus.  He asked you what you could do besides eating and dancing.

Mercury. И какая только дрянь к нам не прилетает с земли. Ты должен отвечать на его вопрос. Ведь это ты же затеял беседу с ним. Он, конечно, воспитывался не в Оксфорде, но он задает тебе резонные вопросы, которых тебе не избежать если не от него, то от нашего верховного судьи Радаманта. Итак, он спросил тебя: кроме как пожрать да потанцевать, чем ты занимался еще?

Duellist. I sang very agreeably.

The Duellist. Ну, я пел.

Savage. Let me hear you sing your "Death Song" or the "War Whoop."  I challenge you to sing.  Come, begin.  The fellow is mute.  Mercury, this is a liar; he has told us nothing but lies.  Let me pull out his tongue.

Savage. Просим, просим. Спой нам, светик, не стыдись что-нибудь из твоего репертуара. Что-нибудь типа "Песни смерти" или "Военного клича".Запой, а я подпою. Но ты нем как рыба. Меркурий, да он просто лжец и далеко не милый. Он не говорит ничего, кроме лжи. Позволь я полечу его своими средствами.

Duellist. The lie given me! and, alas, I dare not resent it.  What an indelible disgrace to the family of the Pushwells!  This indeed is damnation.

The Duellist. Меня обвиняют во лжи. И я еще не смею помсить за это. Какой скандал для семьи Пашвеллов. Вот это наказание, так наказание.

Mercury. Here, Charon, take these two savages to your care.  How far the barbarism of the Mohawk will excuse his horrid acts I leave Minos to judge.  But what can be said for the other, for the Englishman?  The custom of duelling?  A bad excuse at the best! but here it cannot avail.  The spirit that urged him to draw his sword against his friend is not that of honour; it is the spirit of the furies, and to them he must go.

Mercury. А вот и Харон подоспел со своей лодкой. Возьми-ка двух этих дикарей под свою опеку. Насколько варварство могиканина извинительно, пусть судит по законам Зевса Минос. Но что сказать про другого, про англичанина? Дуэльный обычай? Хорошенькое извинение для его земляков, но здесь оно не прокатит. Злой дух, который толкнул его обнажить своей меч против друга не смягчающее вину обстоятельство. Придется парнишке, похоже, попасться на обед к фуриям.

Savage. If he is to be punished for his wickedness, turn him over to me; I perfectly understand the art of tormenting.  Sirrah, I begin my work with this kick on your breech.

Savage. Если его нужно наказать за его гадости, то не дашь ли ты мне его в мои руки. Уж что что, а мучить я умею. Только скажите, сэр, и я тут же примусь за работу.

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) Е.Амеличева "Лунная волчица, или Ты попал, оборотень!"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) О.Головина "По твоим следам"(Постапокалипсис) М.Юрий "Небесный Трон 4"(Уся (Wuxia)) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) К.Лисицына "Чёрный цветок, несущий смерть"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"