# Канон Ро

Сони Ро Сорино

Вскрывая вены. Душой наружу. Криком крови....

Канон Ро.


Неожиданный звонок мобильного телефона оторвал меня от приятной беседы в летнем кафе под каштанами. И более того, он отвлек меня от долгожданного удовольствия, которое я позволял себе всё реже – папироса с послеполуденным кофе..., кофе в белой фарфоровой чашке. Исключительно важное условие для послеполуденного удовольствия, чтобы кофе был непременно в маленькой фарфоровой чашке. Фарфор имеет свойство успокаивать кончики нервов и ласкать кончики пальцев. Он умеет касаться в ответ.


–Тебе звонят, Ро.


Я смотрел на оранжевый огонек зажигалки возле папиросы и решал, приниматься сердиться сразу или отложить эту эмоцию на время, и позже вовсю насладиться её алыми оттенками. Горячий ветер, – который свободно гулял по площади, разгибая хрустальные нити фонтана в белой мраморной чаше, и шелестя в темно-зеленых кронах каштанов над головой, – попытался затушить треугольник огонька. Я решил, что всё же злиться не буду, и даже отвечу на вызов.


–Звонок же!


Прикуривать папиросу я не стал. Положил зажигалку на белую скатерть, возле фарфоровой чашки – клац-ц. Глянул на собеседника, извинившись глазами, и вынул телефон из кармана пиджака. Номер, который мигал на дисплее, мне был не знаком.


–Ты ответишь или нет?


Я нажал на клавишу с нарисованной зеленой трубкой. Папироса легла на скатерть рядом с зажигалкой. Голос в телефоне не понравился мне. Манерный, натянутый, с выраженными нервными и даже капризными интонациями. Он говорил много и по большей части несвязно. Мне пришлось слегка напрячься, чтобы уловить и не потерять нить его запутанного рассказа, а затем и просьбы. Выслушав того, кто говорил на том конце, я ответил: да, завтра в полдень жду вас в старом особняке в предместье. И лишь только отключив телефон, не удержался и фыркнул – пф-ф!


–Звонил кто-то неприятный?


–Кто-то странный, – я глянул на своего собеседника, который, в свою очередь, смотрел на меня поверх открытой крышки лэптопа. Мне нравились глаза моего собеседника, карие с солнечными искрами внутри.


–Однако ты назначил встречу.


–Завтра четверг, скучный день. Развлеку себя маленьким, но приятным убийством.


–Ты прикольный, – хмыкнул мой добрый собеседник и снова принялся рассматривать текст на экране лэптопа. – Ты же шутишь? Об убийстве.


Его внимательные красивые глаза на мгновение показались над краем крышки. И как раз в тот момент, чтобы встретится с моими глазами... Я заметил полоску теней и точек света на черно-глянцевом канте лэптопа. Серые пятна и золотые точки елозили по краю, в ритме шелестевшей над нами листвы. Я глянул вверх и подставил лицо горячему ветру и мягким иглам лучей, которые прокалывали густую крону каштана.


–Иногда ничего другого не остается..., кроме убийства, – я вернулся в нормальное положение и взял папиросу, скребнув кончиком пальца по белому ситцу скатерти.


–Убийство... Это отвратительный способ решать проблемы.


–Назови хотя бы один способ, кроме убийства, которым можно гарантированно выгонять демонов из человечьих душ и из текстов? Не молитвы же читать, черт подери, как в голливудских фильмах!


–Главное, не нервничай. Прошу тебя. Мы оба знаем, что такое молитвы. Кстати, всё хотел спросить и не решался... Ты веришь в Бога?


Я прикурил папиросу от зажигалки и, глянув на кофе, задумался... Всё же глоток следовало выпить, чтобы смешались два вкуса, сладость персидского табака и кофейная горчинка. И конечно ветер в каштановой кроне выдувал послевкусие из пор...


–Я верю в красоту... она выше добра.


Снова его глаза показались над краем лэптопа. Порыв горячего июльского ветра распушил его длинные светлые волосы. Серые с золоченым контуром тени ползали по красивому лицу моего собеседника, он закрыл компьютер и внимательно посмотрел на меня.


–Что же ты скажешь о любви, в таком случае?


–Она и есть красота, – улыбнулся в ответ я. – Единственное доступное всем совершенство.


–Единственное?


–Да. Например, эстетика, которая, напомню, – выше этики, доступна весьма немногим. Её нужно чувствовать кровью. И это врожденное состояние, этому ни выучить, ни воспитать.


–Что такое эстетика в твоем понимании?


–Я покажу тебе, обязательно покажу. Я буду высылать тебе свои записи по электронной почте.


Он покачал головой, откинулся на спинку венского стула, и глянул вверх. Сладкий июльский ветер с шоколадным привкусом каштановой листвы растрепал его светлые волосы. В легких прядях проскользнули яркие золотые полоски послеполуденного солнца. Тонкие лучи словно вплетались в светлые локоны его волос.


–Так не пойдет, Ро. Я хочу сам всё увидеть. Ты понимаешь меня? – он глянул на меня. Даже тонкие щелки его удивительных солнечных глаз умели спрашивать сверх того, что было сказано словами. – Я хочу присутствовать там, где ты ваяешь свою эстетику.


–Она не всегда приятна для глаз.


–И всё же... хочу сам увидеть. Позволишь?


В раскаленном воздухе за его спиной мерцали контуры прохожих и мелькали расплавленные глянцевые пятна проносившихся по трассе машин. Ветер свободно гулял по небольшой площади, на которой располагалось уличное кафе. Ветер не унимался возле фонтана, разбрызгивая теплые алмазы капель на мраморный борт и горячий асфальт. На белом бортике сидела девочка в белой панаме. Она окунала ладошку в прозрачную воду и брызгала жменями чистой воды вверх.


–Хорошо. Если ты этого хочешь... – я затушил папиросу в идеально чистой хрустальной пепельнице, смяв картонный мундштук в неровную гармошку. – Значит, ты должен знать с чего я начну эту историю.


Мой собеседник изменил свое положение, сел ровно, и посмотрел на меня с интересом.


–Всё началось с перламутровых ногтей, – я смотрел на коробку с папиросами и решал, хотелось ли мне закурить еще одну, внеплановую. – Точнее, все началось гораздо раньше, но к той истории я не имею никакого отношения. Я начну с того момента, когда Анри позвонил мне.


–Анри? Это фамилия, кажется…


–Так звать его, просто звать, просто Анри, как реку называют Сеной, например. Тот, который позвонил – Анри. Возможно, его звать иначе на самом деле. Но мне без разницы это обстоятельство. Я знаю, что его настоящее имя Анри. Так и назову.


–Ты же сам говорил, что в имени есть своя магия…


–Поэтому он Анри. Я, как автор, должен контролировать своего персонажа. Сделать это легче, если хорошо знаешь его по имени. – Я всё-таки раскрыл коробку и вынул из неё папиросу. – Анри... он интересный персонаж, хотя имеет в своем характере массу отвратительных мне черт. И у него перламутровые ногти.


–Он ведь мужчина…


–Не имеет значение. Просто прими как факт, у него перламутровые ногти. Он красит свои красивые ухоженные ногти каждые три дня. Считает, наверное, что это красиво. Пусть так. Я приму это, перламутровый лак на ногтях. Хотя и не понимаю причин своего понимания, словно я лишь набросал его портрет легкими штрихами..., а потом его додумал кто-то другой. Прими и ты. Кстати... – я прикурил папиросу и выдохнул сиреневую струйку в горячий воздух. – Как ты собираешься присутствовать в моем каноне?


Мой собеседник пожал плечами, задумчиво рассматривая меня.


–Скажи... моё имя ты тоже придумал?


Выдох, струйка ароматного дымка и прикосновения солнечного зноя к лицу. Я прислушивался к потрескиванию табака, пока оранжевый кончик тлел и укорачивал папиросу. Затяжка... выдох.


–Я могу... но... не буду делать этого.


–Почему нет?


–Ты не мой персонаж, – я смутился почему-то и выпил глоток остывшего кофе. Гадость такая... Пришлось поискать глазами официанта. Он подошел сразу. – Кофе мне и... – я глянул на своего собеседника.


Тот отрицательно качнул головой, не отрывая от меня задумчивых глаз.


–Мне нельзя кофе, ты же знаешь. Вот, если чаю с лимоном...


Острым взглядом вверх, на официанта. Он кивнул и растворился в расплавленном мареве городского воздуха, поднимавшегося над асфальтом.


–Но ведь мне нужно имя, Ро? Ты понимаешь? Мне нужно обозначить себя в твоем пространстве.


–Назови себя сам.


–Хорошо, я попробую, – он посмотрел на белую скатерть, по которой ползали солнечные пятна. – А если тебе не понравится мое имя?


–Я приму его. Приму любое твое имя.


–А если я ошибусь?


Я хмыкнул и глянул в раскаленное марево вдали.


–А если ошибусь я? – я махнул папиросой в воздухе, вычертив тонкой полоской дыма вопросительный знак. – Ты попробуй, всё же.


–А если это будет странное имя? Или такое, что совсем не будет похоже на имя?


–Называй. Я закреплю его в мироздании, и оно станет твоим настоящим именем во все века.


-В мироздании... Да, ты сможешь, – он снова смотрел на меня своими солнечными глазами. Задумчиво. – Соларо... я хочу называться солнцем.


Я не смог сдержать улыбки.


–Я знал, знал..., что ты возьмешь себе солнечное имя. Ну, что же, отныне ты Соларо, и это один из законов мироздания, как то, что ночь сменяется днем и после дождя всегда выглядывает солнце из-за туч.


–Так просто?


–Если хочешь, я устрою фейерверк на площади в честь этого знаменательного события, – буркнул я.


–Нет, фейерверков точно не нужно. – Он улыбнулся. – Обожаю твое ворчание. Когда ты ворчишь, я понимаю, что ты в большей степени человек, чем автор собственных вселенных.


*


Я рассматривал отражения белых зданий в окне машины. Слепящие белые квадраты уплывали назад, в них мерцали россыпи золотых окон, а серебристые тени каштанов в стекле наплывали вверх, как волны, скатываясь на капот серебристыми пятнами и растекаясь по нему воздушными полосами.


–Перламутровые ногти, – прошептал я сам себе. – Начну именно с них.


Я заметил Соларо на другой стороне улицы и приказал своему водителю остановиться. Он давно со мной, этот неразговорчивый сухой старикан в черной шоферской фуражке, он хорошо знал свое дело. Автомобиль плавно сбавил ход и остановился в тени каштановых крон, нависших над асфальтом. Я наблюдал за своим замечательным собеседником, чуть приспустив окно. В небольшую щель ворвался уличный зной, и лоб сразу же вспотел. Соларо стоял возле огромной стеклянной витрины книжного магазина и что-то сквозь неё с интересом рассматривал. Его отражение, обведенное прямыми солнечными лучами, как тонкими карандашами, – золотыми контурами по стеклу, – мерцало в затемненной витринной дымке, словно аура. Он не заметил большой черный автомобиль на противоположной стороне, хотя тот отлично себе отбрасывал слепящие блики в стекло.


Я вынул из кармана сотовый телефон и набрал номер Соларо, краем глаза осмотрев геометрически ровное пространство улицы, солнце в окнах, в витринах кафе и на полировке машин. Вдали пестрелась рекламная вывеска охлажденных напитков. Рядом с белой тележкой мороженщика стоял мальчишка в белых шортах...


В трубке раздался сигнал, затем голос Соларо. Пришлось заставить себя выпрямиться на сидении, чтобы серьезный разговор имел и подобающее физиологическое положение тела.


–Ро?


Я смотрел на Соларо, который держал свой телефон возле уха, не отводя глаз от завитринного сумрака. Я сосредоточился на разговоре.


–Я придумал. Способ.


–Не понимаю тебя, Ро.


–Ты хотел присутствовать в моем каноне, кажется...


Соларо отошел от витрины и потер лоб пальцами.


–А мне казалось, что я уже в нем присутствую. Разве нет?


–Тебе нужно раствориться во мне, – выпалил я в трубку, словно не расслышал его вопроса.


Молчание.


Я наблюдал за Соларо, отмечая переливы мягких солнечных блесков в его светлых волосах. Мгновения красоты – это алмазы, рассыпанные в беспорядке тут и там чьей-то небрежной рукой. И эти сокровища доступны каждому, кто ищет их в своей жизни.


–Тебе нужно, чтобы я растворился?


–Иначе ты не сможешь увидеть канон. Но, если подумать..., ты сам должен определиться. Ты этого хочешь? Соларо? Ты хочешь увидеть то, что я вижу, вместо обычной и скучной реальности?


–Хочу... - Соларо посмотрел вверх, на полосу ослепительно синего неба между белой кромкой здания и разросшимися каштанами. – Вот только... раствориться... разве не значит умереть?


–Не говори глупостей!


–Не сердись, пожалуйста, Ро. Хорошо. Если так нужно... Я растворюсь.


Я смотрел на него.


–И это всё? Ты не поставишь никаких условий?


–Никаких, – растерянно пожал плечами он.


Я закрыл глаза и вздохнул. Откуда же ты, удивительный человек? Разве бывают такие люди, как ты?


–Завтра. Ты проснешься завтра. Вот только твое завтра начинается в пятницу. Понимаешь? Весь четверг тебя не будет... потому что ты будешь мной. – Я глянул на мечтательного Соларо в белой рубашке и обычных джинсах, а он всё так же смотрел в небо. – Не боишься?

–Я ведь сделал свой выбор. Теперь твоя очередь, Ро.


*


*


*


Тонкие пальцы с аккуратными перламутровыми ногтями коснулись окровавленного женского рта. Указательный палец поймал густую бордовую каплю, медленно сползавшую вниз, коснулся её папиллярным рисунком, и размазал в уголке, там..., где был надорван рот. Пальцы не торопясь размазывали кровь вокруг рта, выкрашивая бледную кожу в алый цвет.


Острый краешек в середине верхней губы напрягся, словно обессилено оскалившись.


–Тебе больно?


Краешек верхней губы приподнялся и сморщился чуть.


–Ты скалишься... Это оскал?


–Я... снова... могу... говорить...


Тонкие пальцы приласкали нервическую верхнюю губу, и она отозвалась на ласку. Она расслабилась, и снова стала просто острым краешком лучшей женской кожи в середине рта. Сочные спелые губы поцеловали пальцы, ласкавшие их.


–Посмотри, Эрика. Или нет..., лучше почувствуй.


Возле рта появился бутон алой розы в мужской руке. Вокруг тонкого запястья плотный обруч белой манжеты пронзенной золотой запонкой. Бутон коснулся надорванного рта мягкими кромками лепестков. Розу, словно кисть художника, обмакнули в сочащуюся кровь... Стряхнули капли лишней краски... И мужская рука прочертила цветком глянцевую алую полосу по судорожно сокращавшемуся горлу.


–Я не хочу причинять тебе боль. Ты же знаешь... Знаешь ведь?


–Знаю.


–Что же мы делаем, Эрика? Почему, зачем я слушаюсь тебя и хозяина?


–Еще один спектакль... всего один еще. Дай мне эту возможность. Он ведь дал.


–Которую по счету? Я же живой, Эрика... Я ведь живой человек.


–Надеюсь, что всё же..., живой, настоящий. И ты любишь меня. Ведь любишь?


Рука убрала розу от красивого бледного лица, как влажную кисть от холста. Капли крови чиркнули по закрытым векам..., веки дрогнули, чуть приоткрылись, и в белых щелках глаз растворилась кровь, выкрасив их в алый цвет. Выброшенная роза пропала в серебристом сумраке спальни. И упала на пол где-то в середине комнаты.


Белая манжета...


Пальцы...


Перламутровые ногти...


–Я живой человек, и люблю тебя, – мужская рука легла на измятую простыню с алыми пятнами на складках. Манжета с золотой шпажкой запонки сразу пропиталась кровью по шву, и полосами, пятнами по твердому обручу. Пальцы сжались в кулак. – Больше не могу так. Позволь помочь тебе, Эрика.


–Ты уже помогаешь. Лучше никто не смог бы помочь...


Пальцы снова коснулись надорванного уголка рта.


–Разве это помощь? Я калечу тебя, Эрика. По твоей просьбе, но... Поверь мне, это слабое утешение.


–Я снова могу говорить. Понимаешь?


–Эрика... Эрика... Эрика...


*


–Эрика!


Она приостановилась возле двери в свою гримуборную. Пальцы застыли на золоченой дверной ручке. Погладили её кончиками. И скребнули позолоту ногтем.


Знакомый голос... Неужели он?


Букеты белых и алых роз на изгибе руки пришлось поднять выше, к вздымавшейся груди и прижать... прижать к горячей коже прохладные цветочные головы. Она думала о розовых прикосновениях, чтобы не сойти с ума здесь в душной толпе, перед ним...


–Эрика! Постой!


А я и не собиралась уходить.


Она раскрыла пестрый японский веер и прикрыла нижнюю часть лица. Тяжелые букеты роз давили на руку и царапали кожу на груди, насквозь прокалывая тонкий шелк театрального платья. В бумажных складках веера пряталась капля её любимых духов – запах пьяной сливы, её запах. Веер поднялся выше, раскрылся, расправив плотные складки, и рассыпав в воздухе яркие головы нарисованных красных пионов. Оставив на виду глаза, для того, кто спешил к ней в обычной театральной сутолоке в узком коридоре.


–Эрика! Ты была божественна в этой роли! Эрика!


Её острые, внимательные к деталям глаза наблюдали за высоким мужчиной в черном костюме. Глаза оценили покрой и качество ткани. И розу в петлице тоже заметили глаза...


–Я писал тебе, Эрика! – крикнул ей этот, в дорогом костюме, раздвигая актёрок и рабочих с бутафорскими розами в корзинах. – Эрика!


Шаг..., его тень в глазах... – он, как всегда, застилал собою весь мир, – запах одеколона, дыхание.


–Я плакал, – смущенно сказал он. – Там в зале... Сидел и плакал, глядя на тебя. Эрика, Эрика..., я скучал без тебя.


Его рука коснулась её локтя. Она думала о том, что снова не может сопротивляться власти его желания. Впрочем... Глаза над веером кольнули эбонитовыми иглами вверх, чиркнув по холеному лицу. «Красивый, – подумала она, чувствуя горячую волну внизу живота. – А я, а я...»


*


–Ты божественна не только на сцене, – хриплый шепот за спиной.


«Мужчина рядом, – подумала она и потянулась рукою вперед, чувствуя, как прилипают и холодят кожу робкими касаниями лепестки роз. Разгоряченной коже на животе и груди сейчас нужны были эти прохладные прикосновения. – С желанным мужчиной... даже на полу... даже если больно... так хорошо»


Её рука появилась из охапок огромных букетов роз, в беспорядке валявшихся на полу.


Розы вокруг..., розы...


Они были плотно набиты в стеклянные и фарфоровые вазы, прямо на паркете, на подоконнике, на столе возле зеркала с лампами, часть их проливалась красно-белой пеной через край плетеных корзин...


Изящная женская рука. Красные лепестки ногтей. Тонкие пальцы...


–Тебе не помешала новая черта на моем лице? – пальцы обхватили горло бутылки шампанского и застыли. – Я не испугала тебя?


–А? Что? Ты о чем?


Толстое дно скребнуло по полу, пальцы едва удерживали тяжелую бутылку за горло.


–И правда, что это я... Ты ничего не заметил... Как и не замечал никогда... Скажи, Нико, зачем ты пришел? Зачем окликнул?


–Я скучал, – его ладонь легла на её выступавшие ребра, и пальцы скользнули по твердым бугоркам, пересчитывая их, одновременно лаская кончиками кожу на груди. – Обожаю тебя, и... – ладонь скользнула дальше и приласкала живот. – И твое тело.


Она поперхнулась винной пеной. Рука не удержала бутылку, липкие пальцы ослабли, и бутыль покатилась в сторону двери, разливая ароматное свое содержимое на ореховый паркет.


*


Задний двор. Известные актёры покидали театр только здесь. Анри ждал её внизу, возле высоких ступеней с гранитными клумбами в основании. Тени каштанов вытянулись по слепящему на солнце асфальту. Эрика поправила и подняла высокий ворот жакета, так, чтобы он прикрывал её изуродованный рот. Затем указательным пальцем чуть приспустила солнцезащитные очки и глянула вперед. Анри махнул ей рукой... Но она думала лишь о том, кто мгновение назад вышел из тяжелых театральных дверей с зеркальным стеклом. Она думала о человеке в черных очках, который небрежно раскуривал сигару от спички.


Вполоборота назад...


А может он моя судьба?


Половина шага назад, в сторону красавца в черном костюме. Черная бабочка с белым кантом, сдёрнутая в порыве страсти час назад, свисала из кармана его пиджака. Она захотела сказать ему, что любит..., что простит..., что вернется.


Она попыталась сказать...


И не смогла. Лишь захрипела. Разбрызгивая слюну белыми точками в солнечный воздух. Эрика схватилась за горло и сразу отдернула руку.


«Черт... перчатки! – черные кружевные перчатки, казалось, исцарапали горло лишь одним прикосновением. Изысканный узор шелковой нити причинял острую боль её нежной коже. – Горло... мое проклятое ненасытное горло... Что же ты снова замолчало? А ведь он обещал, что на работе это не скажется... Что же мне придумать в этот раз?! Что отрезать или надорвать?! А к этому..., к этому новому... обращаться... Ни за что!»


Она глянула краем глаза назад, на безразличного мужчину, который так красиво курил свою тонкую сигару. Ветер растрепал его черные волосы. Ветер... и его глаза... Они всегда слезятся на ветру, и кажется, что он плачет... Увы, это обман зрения. Ловкая уловка, ему даже не приходиться лгать. Разве может женщина вытерпеть слезы в глазах такого красивого мужчины?


Эрика прикусила край перчатки зубами и стянула её. Затем потерла горло сухой холодной ладонью... Она глянула вперед.


Снова Анри внизу.


Шаг вперед. Одна ступень..., вторая... Она пересилила спазм отчаяния. Спустилась вниз и позволила обнять себя за плечи. Поцелуй не вытерпела бы, точно, а простое объятие... Позволю. Черт с тобой, обнимай.


Вполоборота назад...


Тот, кого она так хотела, курил свою тонкую сигару и смотрел куда-то в сторону.


-------


Шелест...


...


Шелест? Шорох?


Я оглянулся назад.


Вот, значит, откуда этот тихий манящий шелест. Я едва позволил себе шевельнуться на скрипучем стуле, чтобы не спугнуть мгновение, предназначенное ангелам, а не человеку. Пыльная комната в заброшенном особняке, где я находился с раннего утра и всё еще не понимал зачем, – ранила тонкое восприятие и совершенно гасила обоняние, которым я дорожил, несмотря на тонкие папиросы с кофе по утрам и после обеда. Я смотрел в окно и думал о красоте умирания. В смерти разве присутствует красота? – спрашивал себя я. Пришлось обратиться за помощью к памяти. Моя память имеет в своем составе множество разнообразнейших картин. И одна из них – третьего дня запечатленная – успокоила меня. «В смерти есть толика красоты, – прошептал я в пустой пыльной комнате, чтобы прочувствовать вкус и объем произнесенных слов. – В ней есть прелесть мгновения исчезновения... И это изысканный момент»


Впрочем, не всё было так плохо, и я чувствовал, что мог выждать в ней еще двадцать минут. Потому что в пыльной комнате присутствовало окно. Распахнутое настежь окно. И в нём – дождь.


В окне кружились и рассыпались нити слепого июльского дождя. Тяжелые редкие капли падали на алые розы в заброшенной клумбе с развалившимся мраморным бортом, что была разбита посреди двора. Пригибая роскошные цветочные головы к черной земле, скалывая крайние лепестки слюдяными слоями. А затем, разбившись о бутон, растекшись теплым розовым сиропом по темно-зеленому стеблю, – нанизывали лепестки на коричневые шипы. Розы истекали предсмертной истомой, истаивали горьковатой сладостью. Запах цветочной смерти смешался с ароматом влажной земли и будоражил болезненно обостренное обоняние в пыльной комнате со старинной мебелью.


Печально, что розы так беззащитны...


А дождь шептал, шептал, шептал...


Небрежно разорванное ожерелье дождя просыпалось на алые розы за окном, и на липкий жасминовый куст в углу двора, и на древние липы в парке с аллеей. Солнце проблескивало белыми точками в редких хрустальных шариках, неспешно падавших с черепичной крыши и из прохудившихся стоков. Теплые капли сползали по оконным стеклам в разводах, собирались в лужицы на подоконнике, брызгали в комнату и попадали на старый растрескавшийся паркет.


Я наслаждался последними мгновениями дождливой тишины в ожидании раннего гостя. И он не заставил себя долго ждать.


Послышался характерный звук шагов по шаткому полу, с тем простреливающим скрипом, который бил вперед, как выстрел, и рикошетил с треском в клубящуюся золотистую пыль. Я глянул в сторону, на дверь, скользнув безразличным взглядом по высоким шкафам возле стены, которые были накрыты пыльными белыми покрывалами до пола. Я ждал того, кто вот-вот должен был появиться в дверях комнаты.


И он появился. Анри.


Он остановился в дверях, заметив меня. Прислонился плечом к белому косяку и вынул из кармана коробку с папиросами. Белый летний пиджак, белая рубашка, светлые волосы и загорелая кожа...


Я вернулся взглядом к тексту на мониторе лэптопа. Коснулся пальцем кнопки, нижней второй с краю... погладил её и надавил. Точка.


–Я предсказал твое появление только что. Знал, что ты придешь и написал, как это должно было случиться. Просто... это красивое мгновение, его следовало зарисовать словами.


–Сбылось?


Я закрыл крышку лэптопа и снова глянул в окно.


А дождь рассыпался ожерельями по алым розам в клумбе...


–Ты любишь розы, Анри?


–Я люблю кого-то другого... Вы обещали всё устроить.


–Обещал? – мне пришлось глянуть на Анри поверх очков, чтобы он точно заметил в моих глазах некоторое снисхождение к его страданию. – Ты весьма несдержан в своих порывах, Анри. И, кажется, принимаешь меня за кого-то, кем я не являюсь и не являлся никогда.


Я знал, что он усмехнется, небрежно пожмет плечом и раскроет коробку с папиросами, как картонный портсигар. Именно так он сделал, в точности до четверти оборота головой назад. Огонек зажигалки, петелька дыма, выдох...


–Всё готово. Вы можете приступать, – он сунул коробку обратно в карман пиджака, замяв клапан с пуговицей. – Машина возле крыльца.


–Считаешь, что пора? – я раскрыл свой серебряный портсигар, лежавший возле руки, вынул папиросу и обстучал её об крышку лэптопа. – Не страшно?


–Я в отчаянии, черт подери!


–Она тебе... кто?


–Жена! – (неожиданно сердитое восклицание..., и мне пришлось опустить голову, чтобы он не заметил усмешки).


–Ты ведь знаешь мои методы? Надеюсь, что знаешь... – я глянул на него, чтобы убедиться. – Ты наводил справки.


–Я должен был убедиться, что вы не шарлатан. Сейчас, знаете ли, полно всякого народца.


–Народца, значит... – я прикурил папиросу простым встряхиванием руки, выкинув вперед петлю дыма, которая сразу растаяла в этой смеси древней пыли и влаги из окна. – Ну что же, тебе представится случай доказать и мне обратное.


–Вам? – Анри, кажется, был удивлён. – Я ничего не обязан вам доказывать!


Мне оставалось лишь усмехнуться в ответ.


*


Машина, и правда, ждала возле крыльца. Куски серого гранита, отвалившегося от ступеней, раскатились до середины запущенного двора. Клумба блестела влажными розами на свету. Дождь прекратился. С крыши стекали истончавшиеся струйки влаги, и кроны деревьев на ветру стряхивали капли в траву, как надоевшую стеклянную бижутерию. Я вдохнул влажного и чистого воздуха полной грудью, выпивая тонкий медовый привкус цветущих лип, который разносился по округе ленивым июльским ветерком.


Анри опередил меня и торопливым шагом направился к машине. До чего же невыносимый тип. Я окликнул его. И пока он разыгрывал передо мной роль рассеянного аристократа, принявшего человеческий голос за скрип пружины, я догнал его быстрым шагом... и со всей силой...


...


Недолго думая засунул руку в его голову. До локтя. Анри крикнул и выплюнул сгусток бордовой человечьей крови на белую полировку авто. Плотное кровяное облачко было подхвачено ветром, вытянулось в полосу..., но недалеко улетело, лишь выкрасило алым кромки белых роз в клумбе. Руки Анри непроизвольно дернулись вверх, затем он всем весом уперся в свой красивый автомобиль, вжавшись в кровавое пятно животом.


Его голова оказалась сосудом внушительных размеров и совершенно пустым, в ней можно было бы поместить большую газонокосилку с бензиновым двигателем. Хотя, постойте-ка...


Пока Анри харкал кровью на лобовое стекло, прильнув к нему лицом, и кричал что ему больно, я нашаривал в его голове некий предмет, который то и дело норовил выскользнуть из пальцев. Мне пришлось проявить чудеса ловкости рук, чтобы всё же поймать этот предмет и вынуть наружу.


Я с удивлением рассматривал замок. Стальной замочек, из тех, которыми когда-то запирали шкафчики в общественных учреждениях. Я стряхнул с него вязкую сукровицу и повернулся к солнцу. Слизь нечистых размышлений, которая пропитала рукав пиджака насквозь, сразу принялась растворяться и таять, едва рука попала в прямые солнечные лучи.


–Странно, всё же... замок, – я хлопнул по плечу Анри и тот отозвался болезненным стоном. – Знаешь, что было в твоей голове? Замок! Но откуда...


Я глянул вперед. Мне нужно было впитать глазами солнце, чтобы ясно мыслить. Горячий воздух стал вязким, как прозрачный кленовый сироп, в нём медленно кружили ленивые вихри тополиного пуха. И розы и времена года здесь и теперь перестали иметь хоть какое-то значение; все цвета, формы и состояния подчинялись сиюминутным порывам моего воображения, которое не на шутку разыгралось. Каждая пушинка ослепительно белелась на свету. Солнечные нити плавали в оранжевом мареве над травой и над высыхавшей асфальтовой дорожкой, ведущей в аллею. Вместе с нитями чистого золотого цвета вверх взмывали и белесые паутинки, – короткие обрывки утренней свежести. Я закрыл глаза, чтобы сохранить эту картину в памяти. Возможно, придет время, и она спасет меня от очередного приступа безумия. Возможно...


Теперь следовало разобраться с замком из пустой головы Анри. Я глянул на свою руку, очистившуюся от грязной сукровицы на солнце. Пальцы плотно сжимали замок в кулаке, побелевшем суставами от напряжения. С трудом разжав ладонь, я внимательно рассмотрел замок.


И в этот миг Соларо, наконец, напомнил о себе. Его тонкая ладонь скользнула по рукаву, словно он стоял за спиной, прижавшись ко мне всем телом. Мне показалось, что я чувствовал затылком его дыхание.


–Что это, Ро? – его ладонь спустилась ниже, скользнула по белому канту манжеты, и нырнула в мою раскрытую ладонь.


Его пальцы коснулись замка.


–Такой холодный... Это замок?


Я выдохнул с облегчением.


–Ты не потерялся... – мне хотелось оглянуться назад, чтобы еще раз увидеть его удивительные глаза с солнечными искрами внутри. Хотя я и знал, что позади меня никого не было. – Я боялся, что ты потеряешься во мне. Очень этого боялся.


–Да, в тебе легко можно потеряться... Здесь столько удивительных миров... В тебе... – ладонь Соларо накрыла сверху мою ладонь. Его пальцы сплелись с моими, и крепко сжали их. – Почему же он холодный, Ро? В твоих мирах... иногда весьма жестоких... всё же... есть тепло и свет. А этот предмет холодный... Возможно, мне так кажется?


В этот миг подал голос очнувшийся от боли Анри.


–Что вы сделали со мной?! – крикнул он.


Мне пришлось пихнуть его свободной рукой в затылок. Анри нервно хрюкнул и, ударившись лбом об стойку, принялся сползать вниз. На белом металле отпечаталась кровавая клякса.


–Зачем, Ро? – грустно прошептал Соларо. Его пальцы еще крепче вцепились в мои, похолодевшие от догадок. – Почему ты так жесток со своими персонажами?


Я смотрел вперед, на блестки истаивающих дождевых капель, которые дрожали и искрились на отяжелевших от влаги бутонах роз. Я смотрел на розы и думал, что случайностей не существует вообще. Их не бывает в мироздании. То, что я называл случайностью, на самом деле – непреложный закон исполнения реальности.


–Он не мой персонаж, – ответил я, и глянул на корчившегося в пыли Анри.


Гранитная крошка, усеявшая острыми точками весь двор, скрипела под его телом. Он исцарапал свои руки в кровь, раздирал свой пиджак об острые камушки, терся об них лицом и стонал.


–Чей ты? – прошептал я. Затем снова глянул вперед, на одичавшую клумбу с розами. Лишь только я того захотел..., и все розы стали белыми хризантемами. Я глянул дальше... И в тот же миг тополиный пух, которого здесь не должно было быть в принципе, исчез. Вместо него в горячем сиропе июльского зноя закружили сухие липовые соцветия, тихо шурша в ленивом течении уставшего ветра.


Я глянул на Анри и захотел, чтобы он стал псом. Обычным дворовым псом со свалявшейся серой шерстью.


Но Анри всё ползал по гранитной крошке и стонал, размазывая кровь по лицу, смешивая её с пылью и собственным потом.


Ладонь Соларо исчезла из моей ладони. Но я чувствовал его присутствие рядом. Совсем рядом... во мне.


–Не делайте мне больно, прошу... – хрипел Анри.


И зря.


Я шагнул вперед, вцепился в мягкий ворот его летнего пиджака и легко поднял тщедушное тело над асфальтом. Он принялся болтать ногами и руками. А я наблюдал за мерцанием его перламутровых ногтей на свету.


–Чей ты?!


–Отпустите меня, пожалуйста! Вы пугаете меня! Мне больно! Пожалуйста!


–Я?! Пугаю тебя?! – я встряхнул его так, что руки Анри взмахнули вверх, как у тряпичной куклы и хрустнули шейные позвонки. Его голова болталась из стороны в сторону, словно держалась всего лишь на слабом шарнире. – Чей ты? Почему не становишься бездомным псом, как я того захотел?


–Отпустите меня, – стонал Анри, разбрызгивая кровь. – Голова... моя голова..., оторвется... Умоляю!


Я глянул веред. И взбешенный мой взгляд случайно уперся в автомобиль.


Машину подбросило вверх, словно ударной волной, и отшвырнуло в противоположный край двора. Она брызгала стеклянной крошкой из разбитых окон и теряла все свои хромированные накладки, пока летела над растрескавшимся асфальтом, хлопая дверями и кружась, как веретено. Грохнувшись возле покосившегося домика смотрителя автомобиль издал сиплый гудок клаксона и скрылся в облаке пыли.


Я закрыл глаза. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох..., выдох.


Вдох.


...


Выдох.


Теперь я был в состоянии смотреть на Анри спокойно. Теперь снова что-то изменилось в окружающем мире и во мне... чуть... чуть... но изменилось всё-таки. Я снова дышал. Снова мог расправить плечи и спокойно осмотреться вокруг. Я смог разжать онемевшие пальцы и выпустить измученное тело этого странного незнакомца со стальным замком в голове. Анри не удержался на ногах и сразу сел на асфальт. Его руки слепо обшаривали трещины с пучками мягкой травы, болезненно сжимаясь в нервические кулачки, наткнувшись на острый осколок гранита. Он поднял голову и прошептал:


–За что?


Я поднял руки и хлопнул в ладоши, словно фокусник, привлекающий внимание публики к необычному номеру. В этот миг воздух сгустился и сделался плоским и острым, как нож. Анри заметил движения раскаленной прозрачности перед лицом. Он отшатнулся назад, едва не завалившись на спину, и прикрылся рукой.


–Бесполезно, – сказал я и хлопнул второй раз.


Воздушное лезвие ринулось вперед, отсвечивая по кромке точками света, игрой и скольжением ослепительно белых бликов. Не прошло и трех секунд, кажется, и лезвие, выгнувшись особым образом, отсекло его голову аккуратно ровно посредине шеи, не задев руки. Тонкая воздушная волна сразу принялась растворяться в ленивом сиропе полуденного зноя. Она всё еще была плотной, когда подхватывала алые струйки крови с яркого среза на шее. Она всё еще была плотной, когда расплескивала вязкие кровяные нити над хризантемами, роняя их отяжелевшими кляксами и густыми мазками на роскошные цветочные головы. И даже растворенная в тяжелой ароматной жаре, ослабевшая волна всё еще кружила по воздуху рубиновые капли крови и бордовые облачка внутреннего пара, с белесыми отблесками по краям.


Тело Анри глухо стукнулось об асфальт, когда повалилось плашмя назад. Но его голова всё еще жила.


Откатившаяся к бордюру голова...


Судорожно открывавшая почерневший рот... голова...


Мертвенно-бледная..., но всё ещё живая..., голова...


И глаза были открыты... в голове...


Я вынул коробку папирос из кармана и раскрыл её.


–Ты видишь, Соларо? – пальцы легко достали две папиросы, я прикурил их одним лёгким взмахом руки. Одну взял себе и глубоко затянулся.


Голова возле бордюра ворочала глазами из стороны в сторону и открывала рот, словно никак не могла надышаться.


–Я хотел, чтобы он умер, но... – я подошел к голове и поднял её, крепко вцепившись в волосы. – Но он жив... Будешь курить, Анри?


Посеревшие от боли глаза медленно повернулись в мою сторону. Рот попытался что-то мне рассказывать, но я ни черта не понимал в движениях обескровленных и онемевших губ. Поэтому просто всунул раскуренную папиросу ему в рот. Анри сразу сдавил зубами край картонного мундштука. Он попытался затянуться... даже щеки втянулись от напряжения... Однако дым всего лишь со свистом выдувался из середины ровного среза.


–Смотри, Анри, – я приблизил к его лицу свою раскрытую ладонь, на которой лежал маленький стальной замок. – Это было в твоей голове. Понимаешь? Нет, вижу, что нет. – Я приподнял его голову выше и повернул лицом в сторону двора, цветущей клумбы и парка вдали. – В этом мире так много красоты, даже там, где её не должно быть или она там не обязательна. Я люблю красоту, Анри. Видишь хризантемы, которые совсем недавно были розами? Каждую из них возьми и помести в любой из бесчисленных миров... каждую... И во всех мирах моя хризантема останется хризантемой, и ни чем иным. Потому что я такой задумывал её – красивым цветком с умыслами. В ней заключено так много красоты, что для посторонних смыслов просто не осталось места. Понимаешь?


Я глянул на Анри, надеясь, что меня слышит и Соларо. Голова продолжала свои тщетные попытки вдохнуть табачного дыму.


Я вернул хризантемам образ роз. Над клумбой пронесся слабый ветерок, раскачивая удивительно красивые цветы, сочные, словно плоды неведомого фрукта. Пласты лепестков стали розово прозрачными и влажными, словно органическая слюда, тончайшими слоями покрывавшая мягкую сиреневую сердцевину. Бутоны стали похожи на цветочные сердца. Одно из таких сокращалось в моей груди – роза с хризантемой внутри, оплетенная тонкой сеткой алых капилляров. Сердце сказочника таково, каким он придумал его себе. И это тоже закон мироздания.


Я повернул голову Анри в обратную сторону и показал ему тело на асфальте. Вид окровавленного воротника и части шеи над ним, с ровным срезом всё еще брызгавшим кровью, совершенно расстроил голову несчастного испытуемого. Папироса выпала из его рта.


–Не пытайся, Анри. В твоей голове осталось слишком мало необходимых веществ для выделения слез. Часть биологических механизмов осталась в теле. Так что даже не пытайся. И кстати... – я пнул валявшееся тело мыском туфля. Оно дернулось и снова принялось выгибаться и скрести руками по асфальту с гранитной крошкой. Однако совсем скоро тело освоилось со своим положением, и после второго пинка вполне себе шустро встало на ноги. – Я верну тебе оставшуюся часть организма. И мы отправимся в твой дом, чтобы изучить проблему на месте.


В тот миг, когда тело Анри подошло ко мне, во дворе закружили вихри тополиного пуха. Белые бураны закружили спиралями вокруг нас, змеясь сухим снегом по развалившимся ступеням, закручиваясь вокруг массивных колонн возле дверей, насыпавшись в чаши до краев. Я установил голову Анри на шею и прижал плотнее. И пока он кричал от боли, я захотел послушать ветер, неожиданно загудевший между лип в аллее.


Так будет лучше. Пусть воет ветер... этот звук лучше и мелодичнее, чем крик человеческой боли.


А может, нечеловеческой?


А может лучше послушать, всё же?


Нет..., нет..., так будет лучше.


Как будто я здесь один. И бураны кружатся вокруг меня одного. И облака тополиного пуха накрывают клумбу с белыми розами, бурля в ней сухим кипятком.


Так будет лучше, если не вслушиваться. Топая мыском по асфальту. Топ, топ, топ.


А затем, с мыска на каблук. Топ – топ-п. Так. Да, да, да.


Человечьим ядом... вЫедом, пОедом, раз, два. Выпито. Досуха.


Пухом растекаясь. Звуками неслышимыми. Растворяясь ядами, домыслами, вымыслами. Недомыслием.


Вслушиваясь...


Слушай кожей!


Золотыми нитями укрываясь, выдернутыми из солнечных бликов; кожу полосуя, выполАсывая, располосовав её совсем. До капель крови из тонких надрезов. Бисером алым рассыпаясь по воздуху горячему. Смешивая кровь с буранами тополиными.


Топ... топ... топ...


Тише... тише... тише.


Я глянул на Анри, который шатаясь, бродил в пуховом буране, держась за горло обеими руками. Он был похож на безумца, который случайно подавился рыбной костью. Анри перестал кричать. Только брызгал кровью на подбородок. Алые ручейки стекали с подбородка на широкий воротник. Тонкие фонтанчики крови брызгали между пальцев, сцепленных на горле, попадая на белую рубашку, впитываясь в ткань, выкрашивая её неровными красными пятнами. Тополиный пух смешался с кровью, сделав её густой и тягучей, как малиновый джем.


Я вынул из кармана пиджака белый шелковый шарф, смятый в упругий комок. Затем догнал обезумевшего от боли Анри, и с трудом расцепил его руки.


–Не кричи так громко и бессмысленно. Боли не станет меньше. Ты чужак. Весь этот мир противоестественен тебе, точно, как ты ему.


Анри смотрел на меня мученическими глазами.


–Вот, – я расправил длинный шарф и обмотал его изуродованную шею несколько раз, оставив на груди свободные концы с косыми срезами. Белый шелк сразу пропитался алыми полосами и кляксами, кровь быстро пропиталась по швам вниз и принялась набухать на острых кончиках срезов. Затем я вставил в стальной замочек эбонитовый ключ, и...


Он попытался отшатнуться, когда моя рука снова легко погрузилась в его голову. Из глаз потекли кровавые слезы. Анри раскрыл рот, чтобы закричать... И мне пришлось зажать его рот ладонью.


–Я возвращаю на место знак твоего хозяина и одновременно даю возможность освободиться от него самостоятельно. Тебе всего лишь нужно принять решение.


–Решение? Какое решение?! О Боже, я не понимаю, о чем вы говорите! Мне больно! Мне невыносимо больно!


–Привыкай, – я вытер липкую ладонь об его пиджак, оставив пять смазанных красных полосок на мятом лацкане, и полез в свой карман за папиросами. – Тебе с этим жить и жить, если, конечно, выживешь. Знаешь, когда-то и мне пришлось принимать решение. Нелегкое решение... – я прикурил папиросу от зажигалки, взял Анри под руку и повел в самую сердцевину пухового смерча. Белое облако пуха обволакивало нас, ласкало кожу горячими касаниями, запутывалось в волосах, прилипало к потному лбу, набивалось в рот и нос. – Однажды мне пришлось выбирать. Ты ведь знаешь, что выбор каждого человека имеет свое влияние на мироздание. Каждого человека! И даже – не человека. Ведь мы части этого грандиозного организма. Если больно тебе, значит больно и ему. Если тебе радостно, то и в мироздании царит гармония. Вот только, всё реже оно радуется. – Я глянул на Анри и усмехнулся. Его бледное окровавленное лицо было похоже на клоунскую маску, на которую попала вода. Тушь и румяна принялись растекаться по уродливому лицу неровными подтеками и полосами, смешивая красный и черный цвета в сиреневую вязкость. И пух прилипал к теплой крови. И слезы лились по впалым щекам. Ущелья и пропасти слез в клоунском гриме.


–Решение, – прошептал Анри.


–Да, решение. Каждый из нас принимает свое единственное решение раз в жизни. Каждому из нас был или будет задан некий вопрос наедине с самим собой, (во сне ли, наяву ли), и каждый ответил или ответит на него по-своему. Ну, не мне же тебе об этом рассказывать. Ты ведь тоже когда-то принял свое решение, чтобы оказаться здесь. Тот, кто послал тебя ко мне незваным гостем, всё делает правильно. Он дает выбор.


–Я не знаю того, кто меня сюда послал. Поверьте мне, пожалуйста! Я даже не знаю, зачем я вообще живу.


–Всё просто. Ты всё ещё жив по воле своего хозяина. Я ведь убивал тебя, Анри, – я затянулся и выдохнул сиреневую струйку в кружащиеся вихри пуха. – Не останавливайся. Мы скоро придем.


–Убивали меня... – прошептал Анри, снова схватившись за влажный от крови шарф на горле. – Но за что?


–Это мой мир, Анри. Я придумал его и желаю знать, кто в нём живет и зачем. Понимаешь? Ты – вне моего плана.


–Вне плана... – он с трудом повернул голову и глянул на меня. – Что же мне делать?


Я стряхнул пепел в буран... Оранжевые точки искр роем закружились в белых вихрях и спиралях. Пух взялся огнем и в течение нескольких секунд сделался стеной ревущего пламени. Но не прошло и минуты, как он выгорел весь, с низким отзвуком – бум-м, – огонь растворился во влажном воздухе. Тонкие огненные спирали дотлевали на белом мраморном крыльце, расползаясь по низким ступеням рассыпавшимися огненными змейками. Проскальзывая отражениями оранжевых точек в чистой синеве высоких окон, в которых плескалось темно-синее небо с раскаленным диском солнца в середине. Оставшиеся искры быстро гасли на ветру, разлетевшись по аккуратному дворику с мраморными скамейками, рассыпавшись над жасминовыми кустами, кружась, оседая в теплые лужи на мраморных дорожках, и угасая черными точками в отражении перевернутого неба.


–Это же мой дом, – прошептал Анри, с удивлением рассматривая крыльцо и тяжелую красную дверь впереди. – Но как…


–Что значат расстояния для фантазера? Шаг – и ты на месте, – усмехнулся я и направился к двери. – Твоя супруга дома?


–Эрика? – Анри снова вцепился в горло, словно боялся, что отломится голова, и пошел за мной. – Она всегда дома..., с некоторых пор. Вы же не знаете... Она не говорит.


–Разве? – я остановился возле двери и глянул на Анри вполоборота. – Месяц назад я был на её спектакле. Хотя... – я снова глянул на дверь и та сразу открылась. – Что-то странное всё же мне показалось в её облике. Черт его знает, что там было... Она же богиня сцены. Она завораживает.


–Она умеет, – согласился Анри, следуя за мной, словно тень. – Вот только говорит она только на своей проклятой сцене, а в жизни молчит.


Я рассматривал коридор с высокими потолками и воздушные ткани, вздымавшиеся на сквозняке, которые и составляли интерьер этого дома. Мебели не было видно. Иногда между прозрачных покрывал просматривались стул или диван, или зеркало в массивной раме на витой стойке. Запах этого дома, разносимый прохладным кондиционируемым ветерком, между качавшихся штор и неожиданных отражений в разнообразных зеркалах... так вот, запах имел странное свойство. Он не был свежим, в нём присутствовал аромат увядавших роз. Здесь пахло модерновым кладбищем.


–Странный у вас дом, – я оглянулся назад и не обнаружил Анри за спиной. – Одним движением руки я оторву твою голову, даже если ты будешь на другом конце света. Анри?


Его силуэт показался в оранжево-полосатой ткани. Он коснулся материи всей пятерней и провел ею из стороны в сторону. На оранжевой шторе тень его ладони казалась коричневой и плоской.


–Я дал знать своему хозяину, что вы вычислили меня.


–А клялся на крови, что ничего не понимаешь, – я выхватил из воздуха прикуренную папиросу и затянулся с удовольствием. – Впрочем, всё это уже не имеет значение. Мне, всё же, интересно узнать больше об Эрике.


–Я же сказал вам, она не может говорить вслух. Полгода, как не может.


–С ней что-то случилось полгода назад?


–Да, – тень ладони кружила по ткани, и голос Анри становился всё увереннее. – Полгода назад в её жизни появился я.


Я осмотрелся вокруг, и вдруг..., вдали... заметил обнаженную женщину, свернувшуюся калачиком на полу возле огромного зеркала в серебряной оправе. Я направился к ней. Анри пошел за мной, переползая смазанной тенью из ткани в ткань.


–Она моя, – сказал я в воздух, не удостоив Анри даже мимолетным и даже презрительным взглядом. Мне казалось, что чем быстрее я шел, тем дальше была прекрасная женщина с распущенными волосами. По золотистым локонам, рассыпанным по белым и черным квадратам пола, стекал белый свет гелиевых светильников, резавших глаз с высокого потолка, который тоже колыхался прозрачными тканями на сквозняке.


–Нет, моя.


Я лишь хмыкнул и ускорил шаг. Мне пришлось нафантазировать новое пространство, чтобы пройти половину расстояния. Анри пыхтел где-то за спиной.


–Голос великой актрисы не может пропасть просто так.


–Она выменяла его у моего хозяина.


–Выменяла? – я остановился и глянул на тень в прозрачном квадрате занавеси. В этот раз я мог различить выражение его лица. И не без удовольствия заметил глянцевые подтеки свежей крови на подбородке. Он тяжело дышал и смотрел на меня со страхом. – Чего же ей не хватало? Что и на что выменяла она?


–Голос на успех.


–Но это глупо... Успех у неё есть и без всяких там обменов. – Я внимательно следил за струйками крови, которые стекали по алой полоске на шарфу, словно в этом месте шея была перетянута тончайшей нитью. – И как она собиралась добиться успеха без голоса?


–Боль, – хрипел и булькал кровью Анри, туже закручивая шарф вокруг шеи. – Только мучительная боль возвращает ей способность говорить. Беспощадная боль. Уродующая боль... Боже..., моя голова..., я чувствую, что она сваливается.


–Держи её крепче, а еще лучше, пришпиль её к телу стальной проволокой. – Я посмотрел на Эрику. Красивая и гениальная женщина хотела больше, чем ей было определено. Желание понятное, но абсолютно не осуществимое. – Кажется, я знаю, как ей помочь.


–Мой хозяин хочет поговорить с вами. Он имеет предложить вам обмен.


–Чувствую его присутствие. – Я всё же не удержался и просто махнул рукой в воздухе.


Голова Анри свалилась с плеч и выкатилась мне под ноги. От удара об пол она раскололась, как тыква. Стальной замок выскочил наружу, сам собой раскрылся и скользнув по сукровице скрылся за очередной портьерой.


–Как интересно у вас здесь, – произнес незнакомый автор за спиной. – Полный контроль... Мне нравится.


Я направился к Эрике.


–Пошел вон.


–Грубо... так грубо, Ро.


Я подошел к скорчившемуся телу и сел на корточки. Кончиками пальцев коснулся мягких локонов, которые уже остывали на холодном полу. Я услышал звуки приближавшихся шагов. А пальцы повторяли контуры её красивого тела, напоминая себе, что она мой любимый персонаж; что она отказалась, выронила, забыла нечто... что само возвращается к ней. Пришло, и касается мертвенно-бледной кожи. И она, всё же, вспомнила, как это – чувствовать. Отозвалась на ласку. Застонала. Шевельнула плечом.


–Я заберу её с собой. Знаете, взялся за новый роман, и... Вы знаете. Вы должны знать... Каково это, когда долгожданная работа вдруг останавливается из-за какого-то банального отсутствия идей.


Мои пальцы не уставали напоминать Эрике реальность её существования, и она начала согреваться и оживать на глазах.


–А тут Эрика... чудесная Эрика, для которой вы так и не придумали настоящего применения. Такой удачный персонаж... и такой бесполезный.


Я мельком оглянулся, заметив серый контур в колыхавшихся тканях. Однако интерес к этому субъекту за спиной пропал еще быстрее, чем возник.


–Не трудитесь, вы всё равно не узнаете меня. Я был тише воды и ниже травы в том Пражском кафетерии полгода назад, когда вы рассказывали друзьям сюжет своей новой сказки. Вы не запомнили бы меня, даже если бы целый час смотрели в упор. Я неприметен. И к тому же, вливали в себя коньяк рюмку за рюмкой.


–Уйди по-хорошему, тля.


–Экий же вы грубиян, Ро... – усмехнулся автор за спиной. – Зачем она вам? Ведь вы так и не написали ту сказку, даже одной страницы в черновом блокноте не заполнили. Забыли же. Сюжет перестал вам быть интересным... Отдайте её мне, Ро. Просто отдайте за ненадобностью. А я расскажу такую чудесную историю о великой актрисе, которой покорялись страны.


–Нет.


–Если хотите, я даже готов поделиться гонораром.


–Ты глупец.


–Я знаю всю её жизнь, все её мысли и страхи, и все влюбленности.


–Ты глупец в квадрате. Эрика не такая. У неё не бывало пошлых и мимолетных влюбленностей. Она любит, как в пропасть бросается. Понимаешь?


–Какая разница, что там умеет и куда там бросается вымышленный персонаж?! – не на шутку рассердился чужак, и потерял бдительность.


Он подошел ко мне вплотную, чего не следовало делать ни при каких обстоятельствах. Я расслабился, ибо снова всё держал под контролем. Даже настроение поднялось. Я встал и легко поднял Эрику на руки.


–Она моя. Слышите, Ро?! Она моя! Я заберу у вас этот персонаж и этот сюжет! Всё это должно быть моим!


–Скажи, что за обмен ты предложил ей? Ведь слава... – я покачал головой, рассматривая спящую на моих руках богиню сцены. – Она знала свою бездну. Понимаешь? Еще больше славы, чем у неё есть, можно было получить совсем скоро и очень легко. Ради этого обменять свой голос на призрачное обещание чужака... – я с сомнением глянул на своего оппонента.


–В том-то и дело, что она не знала своей бездны. Она захотела пройти её до дна.


Я рассматривал его одежду, отмечая продуманность каждой стилистической детали. Он вкладывал символы своего величия в каждую строчку на рубашке, и в каждую пуговицу на пиджаке... Получилось красиво и совершенно бессмысленно. Потому что лица было не разобрать за блеском пустого самолюбования.


–У бездны нет дна, потому она и называется бездной. Лукавите, юноша.


–Хорошо, скажу прямо. Я рассказал Эрике всё.


–Понятно, – я глянул на её красивое лицо, изуродованное тонкими шрамами. И там, где мой взгляд касался её нежной кожи, шрамы и порезы растворялись в чистом совершенстве её образа.


–Я объяснил, что она не настоящая. Что она плод чужого, и недоброго, воображения. И ей самой не выбраться из этого замкнутого круга без посторонней помощи, никак. Я сказал ей, что лишь став бесполезной вам, она имеет шанс быть забытой и отпущенной. Для того чтобы сбежать ко мне. Для того чтобы реализоваться в реальном мире!


–Вот, только подумай, дурачок, – я рассматривал пуговицы на его сером пиджаке. Вместо глаз собеседника вполне сгодились и они – черные пластмассовые кружочки. – Я ведь люблю мою Эрику. Я придумал для неё интересный сюжет. И... – я улыбнулся пуговицам, которые стали плавиться и стекать по плотной ткани вязкими смоляными ручьями. – И вот, подвернулся ты, глупый юноша с белой челкой, который смотрел на меня восхищенными глазами. Я замечаю всё и всех вокруг себя, считай это профессиональным качеством. И тебя за соседним столиком тоже заметил.


–Но…


–Помолчи. Хотя нет, скажи, что означает замок в голове Анри?


–Я не знаю. Это ведь ваш персонаж. Просто год назад я переписал его у вас. А вы и не заметили.


–Значит, всё просто.


Теперь я мог преодолеть отвращение и посмотреть в невыразительные глаза напротив. Чужак вздрогнул и попятился назад, но уже было поздно. Я проглотил его взглядом. Выпил его досуха и сразу забыл. Чужак растворился, словно его и не существовало вовсе.


*


А где-то далеко-далеко... В уютном Пражском кафе под каштанами... За одним из столиков... Сидел молодой человек с пушистой светлой челкой. Он пил чай из стеклянной чашки и рассматривал гулявшую вокруг него публику снисходительными глазами. Как вдруг, он побледнел, громко и звонко поставил чашку на блюдце, пролив чай... И упал со стула на асфальт. Когда хозяин кафе, в окружении официантов и любопытных американских туристов, повернул его бездыханное тело лицом вверх, то очень громко и испуганно крикнул. Вместе с ним загомонили американцы «год дэммит! Год дэммит!» Голова юноши оказалась раскроенной пополам. Из неровной рваной раны, в которой белели кусочки черепной кости, выглядывал огромный амбарный замок, ржавый по краям. В его скважине торчал необычный ключ с непонятной гравировкой.


–Как эта штуковина попала в его голову? – прошептал хозяин, набирая номер полиции на клавиатуре мобильного телефона. – Надо же так глупо потерять репутацию... Ну, скажите же мне кто-нибудь, как эта огромная железка попала в его голову?!


*


Снег сыпался блестками из неоновой бездны ночного неба. Снега не было видно в фиолетово-оранжевом сумраке окраинной Берлинской улицы, он просто чувствовался кожей лица – кололся, таял и стекал холодным каплями. Он покрывал асфальт, словно стеклянной пылью; растворял в себе белый свет фонарей, пронзая ночь мерцающими иголками коротких лучей; волнами раскатывал блики над черным асфальтом; и водопадами стекал с высоких бордюров. Снег покрывал серебристой коркой машины возле обочин. Снег прилипал к ярким витринам с манекенами. Он даже не падал... Он словно застыл в воздухе и мерцал…, и мерцал.


Возле одной из витрин остановилась белокурая женщина в изящной шубке. Она коснулась стекла рукой в тонкой перчатке и провела по нему полукругом справа налево, размазав истаивающий снег во влагу, смешав её с оранжевыми бликами. Она прислушивалась... И, наконец, услышала хруст подмерзавшего снега за спиной. Два шага в её сторону. Прикосновение к плечу... Кто-то был рядом с нею, кто-то дышал в затылок... Но в тоже время в яркой витрине отражалась она одна.


–Я боюсь оглянуться, – прошептала она. – Боюсь не увидеть тебя. Но ведь ты же... ты же... здесь?


В кармане её шубки запиликал мобильный телефон. Она вздрогнула, нервно сдернула перчатку с руки и коснулась мужской руки на своем плече.


–Как странно, – прошептала она, погладив мужские пальцы, затем вынула из кармана мобильный телефон. – Ты же здесь, но мне кажется, что звонишь тоже ты...


Кнопка ответа. Голос в трубке. Соларо.


–Эрика, Эрика... Я так хотел услышать тебя, Эрика. Как ты?


Она посмотрела на свое отражение в витрине, затем провела ладонью по талому снегу, прилипшему к стеклу, который сразу стал тонкой водяной пленкой, разрывавшейся и блестевшей по краям надрывов. В неоновых разводах показалось призрачное отражение Сказочника. Того самого..., который придумал её.


–Он знает о твоем звонке?


–Возможно, догадывается. Но сказать точно не могу.


Эрика смотрела в черные застывшие глаза Ро. На бледном пятне его лица они казались дырами... Глаза? Это его глаза? Они казались бездонными черными дырами.


–Я тоже... ждала... твой голос.


–Эрика, ты в порядке, – с облегчением сказал Соларо. – Я чувствую тревогу в твоем голосе. Знаю её причину. Мне тоже тревожно чуть-чуть. Скажи, твой премьерный спектакль..., он ведь прошел удачно в этом зимнем Берлине?


–С тех пор, как Ро забрал меня в свой мир... С тех самых пор... Я не знаю, и просто забыла, что значит неудачная премьера спектакля. – Эрика смотрела в глаза Ро и старалась не поддаваться чарам погружения в них. – Соларо, скажи, ведь я реальна?


–Да, – грустный вздох в трубке. – Ты так красива и так реальна, что это ранит.


–Ты считаешь меня красивой, но... В таком случае, почему ты отвергаешь меня?


Ро пожал плечо Эрики, и его бледная маска в стекле улыбнулась печально. Его губы вдруг коснулись её уха, тронули алмаз в сережке, краешками поцеловали контур, дохнули..., прошептали:


–Потому, что он мой.


Эрика вздрогнула и непроизвольно качнула головой. Это движение отдалось болью в ухе, там, где золотой крючок сережки потянул кожу. Капля крови выступила на мочке. Повисела мгновение и упала в снег.


Пальцы сказочника сильнее сжимали её плечо.


–Потому что среди тысяч солнц, что живут во мне, он один – настоящее солнце. Он освещает мой путь вперед. И если потребуется выбирать между тобой и ним... – Глаза Сказочника стали красными, как кровь. Из его рта вылетали тонкие золотые нити, они взмывали мерцающими дугами и, отяжелев февральской талой влагой, опадали на искрящуюся снежную крошку. – Если придется выбирать, я пожертвую тобой, Эрика, не задумываясь.


–Ро, нет! – отчаянно крикнул в трубке голос Соларо. Он понял, что его просто использовали и так просто прослушивали.


–Если потребуется пожертвовать всеми своими мирами, я сделаю это легко. Если потребуется убить каждого своего персонажа – убью.


–Ро! Остановись! Ро! – отчаянно кричал в трубку Соларо. – Опомнись! Что же ты говоришь, Ро? Твои слова – магия! Остановись!


Сказочник провел пальцами по тонкому контуру лица Эрики, затем по шее, оставляя маслянистый золотой след на побледневшей от страха коже. Золотое масло Сказочника впитывалось легко, растворяясь в коже угасающим мерцанием, насыщая её магическим свойством чувствовать слова в воздухе, как потоки тёплого или холодного воздуха. Эрика закрыла глаза, задыхаясь и от ужаса, и от любви к этому человеку. Её рука ответила на прикосновения. Её пальцы нащупали и поймали его пальцы, прижали к плечу.


Пальцы Сказочника зарылись в черный мех шубы и хищно вцепились в него. И словно продавив тонкую корку льда, мягкий панцирь, оголенную кожу..., сдавили до боли, до стона.


–Почему же... почему же... я чувствую твою любовь? – она задыхалась, говорила из последних сил, чтобы успеть сказать ему те самые слова, которые, возможно, хотел бы услышать каждый творец хотя бы от одного своего творения. – Я люблю тебя, мой господь. Мой господин. Я не живу без тебя... Не отталкивай меня. Люби меня тоже, как я люблю.


–Люблю ли... – он ласкал её лицо, кончиками пальцев вырисовывая на чистой бледной коже магические символы принадлежности. Скоро рядом с его руками появились руки Соларо. Тонкие пальцы, касавшиеся его рук и её лица. – Я растворяю в себе тех, кого люблю. Я не могу не растворять вас, и реальных, и выдуманных. Я не буду самим собой, если не приложу максимум усилий, чтобы растворить вас в себе. Поглотить вас. Сделать частью себя, и себя сделать частью вас. Но... моё солнце... моё ангельское солнце... солнце у меня одно. Пойми это, Эрика. Одно солнце. Для меня. И для тебя. Для всех моих вселенных отныне – одно солнце.


–Ты не отпустишь меня, Ро? – прошептал голос в телефонной трубке.


Пальцы Соларо застыли на пальцах Ро..., пальцы Эрики коснулись руки Соларо.


–Никогда, никогда.


–Даже если я попрошу..., очень попрошу... отпустить?


–Я заколдую тебя, мое солнце. Тебе не выбраться из моих вселенных.


–Но ведь ты знаешь, кто я на самом деле! Я не могу жить в клетке... Ро... Ро... Что же ты делаешь со мной?


–Там бесконечность, внутри. Там тысячи солнц. Там небо без края. Покорись, моё солнце, растворись... растворись... растворяйся же во мне.


Эрика плакала. Молча плакала. Она понимала. Всё понимала. Кожа, напитанная магическим маслом, читала слова в прикосновениях.


*


Большое квадратное зеркало со слепящими яркими лампами по краям. Зеркальный контур – золотая линия, точки, солнца. Охапки, горы алых роз на столике. Нить жемчуга. Бриллиантовая брошь. Бархатная венецианская маска для глаз на розах. Тонкая рука. Белая-белая кожа. Внимательный взгляд.


Эрика задумчиво рассматривала свое отражение в зеркале. Она касалась своего лица там, где Сказочник чертил магическим маслом свои загадочные символы.


Театральный костюм королевы.


Веер на коленях.


Тонкая сигарета в стеклянной пепельнице. Черточка дыма, петелька, пряный аромат.


Она взяла сигарету, затянулась...


...Красные лепестки ногтей.


Она посмотрела на свои ногти внимательнее.


Затем перевела взгляд на зеркало, рассматривая чистоту своего лица... удивляясь этой чистоте... всё ещё не привыкнув к ней.


Не осталось ни одного шрама... ни одного.


Эрика опустила глаза и прошептала: Я не могу быть...


...


Щелчок замка. Скрип двери. Прохладный поцелуй сквозняка в затылок...


...Она посмотрела в зеркало.


В дверях грим уборной стоял Соларо. В руках две белые фарфоровые чашки. Эрика почувствовала запах.


–Привет, – он улыбнулся ей и приподнял чашки. – Вот, подумал, что чашка крепкого ароматного чая взбодрит тебя.


Несколько шагов в её сторону. Тонкий, едва уловимый запах его одеколона. Отражение его руки поставило чашку на стол, между букетов роз. Его отражение склонилось над ней...


...губы поцеловали в шею. Чуть коснувшись. Мягко. Она прикусила губу... (Так мягко)


–Я смотрел на тебя, смотрел... Ты божественна на сцене, Эрика.


Она затушила сигарету в пепельнице, надломив её возле фильтра. Рука задержалась в воздухе, (позволит или нет?)... Что это я? Почему он? Лучше я сама... Эрика позволила себе коснуться его лица краешками кожи на пальцах... Прикосновение, как ответный поцелуй.


–Знай! Впрочем..., ты знаешь.


–Его не было в зале сегодня. Я не видела его глаз. Хотя его глаза различимы в темноте.


–Его не было в зале. Но он видел твой спектакль моими глазами. – Соларо отстранился от неё и солнечно улыбнулся в зеркало. – Ты же знаешь, что он смотрит на этот мир моими глазами. И на тебя…


–Почему твоими? Он, разве, слепец?


–Он так хочет... Через меня смотреть на этот мир и на тебя.


–Я не могу быть не единственной, – прошептала Эрика. – Понимаешь, Соларо? Не единственной быть мучительно... и унизительно.


–Эрика, – касания его голоса были так нежны, (так нежны, слишком). – Мы же всё понимаем с тобой. Мы сами позволили ему... Что теперь говорить?


–Я бы... глотнула коньяку... глоток, всего лишь.


Он потянулся вперёд и вынул коньячный бокал из охапки роз.


–Розы... – прошептала Эрика, взяв бокал и коснувшись пальцами его руки. – Не единственная... роза. Это я.


*


В мрачной Берлинской подворотне, (в Берлине их осталось немного)... Так вот, в мрачной подворотне стоял высокий мужчина в расстегнутом черном пальто. Золотистый луч света бил из приоткрытой двери служебного входа в какой-то невнятный ресторан, в котором пиво подавали наравне с вином, под кислую капусту, жирную баранину и треньканье осипшей еврейской скрипки. Луч света бил в противоположную сторону узкого переулка. Он упирался в осклизлую кирпичную стену, которая казалась черной. Прозрачные блестки снега кружили в затхлом воздухе подворотни. Снег налипал влажным инеем на стену, и растекался волнами голубоватого света в стороны, как источник воды подо льдом. Черный силуэт в длинном пальто застыл напротив искрящейся стены. В руке он держал красную розу... Неожиданно опомнившись, незнакомец шагнул вперед и вытянул руку, чтобы роза попала в луч света из приоткрытой двери. Но сам так и остался тенью.


–Эй, господин! Как вас там… Да черт с ним, с именем!


Господин нехотя двинул плечом и повернул голову на голос. Нить света проскользнула по кромке шляпы, оттенив её более густым черным цветом. Белый блик мелькнул в плоском шелковом банте. Роза шевельнулась в свете и принялась покрываться серебристой изморозью.


–Я с утра ничего не ел... Эй, господин! И не пил ничего с утра!


–Да?


–И не курил!


–Возможно, потому что кого-то убил вчера вечером? – рука господина в шляпе вынула из кармана пальто портсигар и раскрыла его со щелчком. – Сколько тебе лет, кстати?


–Двадцать пять! А, что?


Господин тряхнул рукой, чтобы тонкие картонные мундштуки папирос подпрыгнули, и показались привлекательными, блестящими в темноте глазам. Он поднял портсигар и взял одну папиросу зубами. Прикусил край. Улыбнулся глазам из темноты.


–Персидский табак умеет быть сладким, но не приторным. Попробуешь?


Всклокоченный силуэт в куртке с капюшоном прошмыгнул вдоль тени ближе к господину. Рука в перчатках с обрезанными пальцами показалась на свету... и застыла.


–Можно?


Господин протянул ему портсигар. Грязные пальцы выхватили папиросу, и рука снова убралась в тень.


–А прикурить?


–Просто тряхни папиросой в воздухе.


–Просто? – растрепанный силуэт послушно махнул рукой, и кончик папиросы сразу затлелся оранжевой точкой. Блестящие глаза удивленно посмотрели на господина в шляпе, который уже вовсю пыхтел своей папиросой. – Кто вы?


–Не имеет значение. Важно другое, у тебя сегодня трудный вечер.


–У меня? Я всего лишь хотел поужинать, или просто выпить кружку пива.


–И пиво будет. И ужин. Но сначала тебе, всё же, придется убить кое-кого. Ведь ты уже убивал на своем веку?


Силуэт попятился прочь, но неожиданный пронзительный взгляд красных как кровь глаз незнакомца в пальто остановил его. Рука господина вернула портсигар в карман, затем поманила юношу.


–Это не сложно, ты же знаешь. Ты не первый раз убиваешь для меня.


–Я не знаю вас!


–Если снимешь капюшон... твоя пушистая светлая челка будет блестеть в золотом луче света. Твои волосы, и твоя глупость –- это всё, что есть у тебя. Всё, что привлекает меня в тебе. Понимаешь?


–Нет!


–Конечно, нет. Я придумал тебя для таких случаев. Для них я выпустил тебя в этот мир. Ради этого я забываю тебя постоянно... и убиваю периодически.


–Кто вы?


–Я фантазер. Люблю придумывать истории, знаешь ли. Вот и сейчас нафантазирую красивый сюжет, в котором ты убьешь кое-кого. Для меня.


–Зачем? – испуганно прошептал бродяга.


–Она не может быть не единственной. Но дело в том, что течение её сюжета обрывается на самом неожиданном месте. Такой я задумал эту историю. Иных вариантов нет. Вопросы морали и моего права на собственные сюжеты и своих персонажей – это вопросы лично к моей совести. Никого более они не касаются. Понимаешь?


–Но я не хочу убивать! Я никого не хочу убивать!


–Я хочу, – сказал господин в шляпе и отбросил докуренную папиросу щелчком пальцев в тень. Она ударилась об мусорный бак, рассыпавшись фейерверком оранжевых искр. – Хочешь ты убивать или нет, это ответы твоей совести. Но дело в том, что твоя совесть – малая частичка моей. Одна из малых, одна из сотен тысяч. И она совершенно точно знает, что через час ты... убьешь.


–Я убегу, – юный бродяга и хотел убежать (отойти, отползти, да хоть отодвинуться), и не мог. Ноги будто примерзли ко льду.


–Давай. Конечно, ты убежишь! Но сначала... – господин полез свободной рукой во внутренний карман и вынул на свет длинную золотую иглу, с точкой золотой искры на конце. – Сначала ты проткнешь сердце Эрики.


*


Она спешила по гранитной дорожке к большой черной машине, ждавшей её возле бордюра. Каблуки черных туфель звонко выбивали торопливый женский ритм в морозном воздухе. Она приостановилась на мгновение, чтобы плотнее запахнуть шубку и глянуть в неоновое сияние ночного неба.


И улыбнулась ему... небу...


Пусть оно стало похожим на абстрактную картину..., пусть в нём не видно звезд... но всё же... всё же...


Эрика оглянулась назад, чтобы в последний раз рассмотреть свет театральных окон и мерцание ярких афиш с неоновой подсветкой. Ей хотелось запомнить гостеприимные двери Берлинского театра. Большие стеклянные двери, которые раздвигались в стороны, как в сказке. Ей не хотелось думать, что это работа обыкновенных фотоэлементов, наоборот, хотелось верить, что двери были живыми и раскрывались перед ней потому, что хотели этого и ждали её. Она решила, что обязательно вернется сюда. И, возможно, очень скоро.


Шаг, еще шаг... Она поскользнулась на блестках тонкой ледяной корки, что уже успела сковать асфальт холодным стеклом. Едва не упала... Высокие театральные окна мелькнули перед глазами, вслед за ними – небо в неоновых разводах.


Ах-х!


Эрика вскрикнула, но удержалась на ногах. Сердце бешено стучало в груди, едва не пробивая ребра... Что же это... почему мне страшно?


Где-то справа шевельнулась тень... (Тени, тени, здесь ведь не должно быть теней?)


Эрика выпрямилась и посмотрела вперед. Она сказала себе, что не будет бояться. Ведь там, в машине, за черными тонированными стеклами, в теплом кожаном салоне...


Она хотела увидеть того, кто ждал её в лимузине на заднем сидении. Страстно хотела увидеть его глаза и прикоснуться к мягким волосам, ниспадавшими на плечи. Там... Он там... Ждет... Смотрит в окно... Высматривает её... И уже предвкушает поцелуи...


–Мадам?


Она вздрогнула и остановилась перед растрепанным силуэтом в капюшоне. Фиолетовая полоса тени перечеркнула искрящуюся дорожку и уперлась в замерзшие кусты розмаринов. А рядом моргала лампа фонаря на чугунной стойке с завитками. В воздухе клубились и мерцали кристаллы снега, как звезды во вселенной...


–Ничего личного, мадам. Я его раб. И должен выполнять приказы своего господина.


–Кто ты? Твой голос... Откуда мне знаком твой голос?


–Ничего личного, мадам, – незнакомец порылся в карманах своей рваной и не по росту великоватой куртки.


Дверь лимузина приоткрылась... Из двери выглянул он... Он...


–Эрика? С тобой же всё хорошо? – донесся голос Соларо. – Кто это рядом?


–Да, да, всё хорошо, не волнуйся! – крикнула она, сумев добавить ноту уверенности в голос. (Но страшно ей было, почему-то...)


И вдруг заметила большую золотую спицу в руках незнакомца в капюшоне.


–Прости меня за всё, Эрика, – прошептал он.


Движение руки вперед... сквозь замерзавшую в воздухе изморозь...


–Это ты? – только и успела произнести Эрика.


Через три секунды её сердце мучительно сокращалось и агонизировало, пронзенное насквозь иглой.


Капли алой крови упали на искрящийся снег: кап, кап, кап... Прощай, Эрика, прощай.


*


*


*


–Я, всё же, надену этот пиджак. – Соларо стоял перед высоким напольным зеркалом в большой светлой комнате с круглым столом посредине; он осмотрел себя, критически нахмурив бровь, затем поправил ворот пиджака и похлопал по карманам. – Здесь твои папиросы... Мне взять их с собою?


–Возьми. Я ведь вечно всё забываю.


Он глянул в сторону, на отражение Ро, который стоял за его спиной, – в зеркале, – и задумчиво всматривался куда-то вправо. По бледному заострившемуся лицу Сказочника ползали белые пятна света из окна, и серебристые полоски теней чертили магические символы. Золотые кляксы солнечных бликов светились на белой рубашке, тонкими кантами скользили по швам и заползали за расстегнутый ворот. А по комнате свободно разгуливал горячий ветерок, ворвавшийся в распахнутое окно, насыщая её ароматом июльской листвы, и звуками из парка неподалеку: треньканьем велосипедного звонка, детским смехом, шумной воробьиной руганью. Соларо тоже глянул вправо, на белые блики в чистых стеклах раскрытого окна..., там, за расплавленным квадратом дневного света, шевелилась и шумела листва, и в ней рассыпались слепые солнечные пятна, мельтешившие в зеленых кронах древних кленов.


–Сегодня ты грустный?


Ро пожал плечами, но на Соларо не посмотрел. В сиреневых стеклах его очков отражались солнечные блики, за их мельтешением и блеском не было видно глаз, красных как кровь.


Руки в карманах джинсов, рубашка, точки света, скользящие по золотой оправе очков...


–Не грусти, – Соларо вернулся взглядом к своему отражению и снова поправил ворот летнего пиджака. – Я всё сделаю правильно.


Ро, всё же, глянул на него. Из отражения в отражение.


–Я привык растворять в себе. Но, чтобы самому раствориться... – он снова отвернулся. – Дай папиросу.


Соларо оглянулся назад. Пустая комната, переполненная золотым светом. Стена. Полосатые обои, свет и тени, бронзовая лоза светильника с матовым стеклянным шаром. Кресло с белой кружевной салфеткой на спинке. Старинный книжный шкап со стеклянными дверками: книги, книги, книги, стопы и развалы книг.


Его глаза снова вернулись к отражению Ро в зеркале. Он вынул коробку папирос, достал одну, и...


Ро взял папиросу. Вяло тряхнул рукой. Сквозняк подхватил завиток сиреневого дыма и растворил в солнечном воздухе комнаты. Соларо принюхался и остался довольным изысканной сладостью персидского табака.


–Мне казалось, что ты теряешь контроль над собой. Вся эта история с Эрикой, и это твое безумие... – солнечные глаза Соларо на мгновение глянули в сторону Ро. Пронзили, огненными лучами сверкнули в сумраке, царившем в красных как кровь глазах Сказочника. – Поэтому, в пятницу, я проснулся не в тебе..., а с тобою внутри.


Отражение Ро в зеркале начало меркнуть. Он закрыл глаза и перестал видеть солнечный свет.


–Я ослеп и потерялся, Соларо. Совсем потерялся. Пропадом пропал... Найти бы..., смочь бы…


–Ты сможешь. А я помогу. Только оставайся во мне. Так мне будет спокойнее.


–Но ведь я есть? Я настоящий? Скажи, Соларо! Я реальный?!


Отражение Ро растворялось в солнечных пятнах, которые кружили по комнате, смешиваясь с горячим запахом июльской листвы из окна.


–Я искал точку опоры, долго искал, и безуспешно. Опираться на внутренние убеждения и даже на веру – бессмысленно. Человек не умеет жить сам по себе. Человеку больно жить для самого себя. Эту пытку еще никто не вынес... – одиночество разума. – Ро глянул на Соларо, в его красных зрачках меркли алые искры аёры. – Ты же мой ангел? Ведь так? Ты... ангел?


–Я знал, что ты догадаешься. Не у каждого сказочника есть свой ангел. Не каждому он дается. И еще реже, ангел сам находит своего сказочника.


–Ведь я не могу жить без ангела. Мне кажется... – нет, я знаю, уверен, – что без ангела меня нет. – Сказочник вытянул свои прозрачные, растворявшиеся руки вперед. – Посмотри же, ангел! Меня нет!


Соларо отступил от зеркала на несколько шагов, оставив в одиночестве отражение Ро. Он вдруг улыбнулся, и в комнате стало еще светлее.


–А теперь ты посмотри, – он показал на пол, по которому скользили пятна света и шевелились тени кленовых ветвей.


Ро глянул вперед...


И увидел...


...Что Соларо отбрасывал две тени, вправо и влево. Свою и его.


–Мы вместе, Сказочник. Ты и я. Бездна света – это всё, что у нас есть. У неё нет границ, и она не отбрасывает бездну тени. Есть только свет. Растворяйся во мне, Сказочник, как я растворился в тебе.


..................


............


......


...


.


По пыльной дороге шел одинокий путник. Высокий юноша в широкополой шляпе. Ажурный эфес его шпаги качался в такт шагам, задевая нефритовой ручкой за кожаный пояс с пристегнутым чехлом для маленькой книжки. Иногда он останавливался и смотрел на небо, приподняв край шляпы указательным пальцем; улыбался солнцу и закрывал глаза, словно впитывая свет и энергию раскаленного светила тонкой кожей лица.


Постояв пять минут, не более, он продолжал свой путь. Каблуки его походных сапог снова весело стучали по выгоревшему грунту, а старинная шпага бряцала на поясе, чиркая иногда кончиком по бугоркам и камням. Беспечный юноша имел все шансы привлечь к себе недоброе внимание. Его добротная одежда, черный рюкзачок на плече, остроносые сапоги с золотой строчкой и звонкой подковой, бодрый шаг и, самое существенное, – красивый задумчивый мотив, который он тихо насвистывал сам себе, – открыто указывали не только на хорошее материальное положение, но и расслабленное, в некотором смысле, состояние духа. Об этой дороге ходило много нехороших слухов по окраинным тавернам приграничья. Но в этот час дорога была пустынна и степь вокруг плавилась душистым зноем над разнотравьем – это была самая середина лета. И небо над его головой раскинулось куполом бездонным, от горизонта до горизонта.


Иногда юноша вынимал томик стихов из внутреннего кармана своего походного френча. Он приостанавливался, раскрывал книжку наугад и вычитывал в ней несколько мелодичных строк, которые, словно золотые нити, срывались с его губ и уносились в степь вместе с горячим ветром. Насладившись изящным словом юноша мечтательно вздыхал и шел дальше, поправляя эфес шпаги, который то и дело норовил ударить по ноге.


Он шел вперед. Он размышлял о красоте... и за этими думами не заметил сгорбленного человечка на обочине, который сидел на пыльной земле возле кромки травного степного моря и, казалось, вот-вот обессилено завалится набок.


Пройдя несколько шагов, юноша всё же остановился и оглянулся. В его глазах промелькнуло удивление, (как же не заметил-то... экий же я...), затем интерес. Он вернулся назад ровно на то количество шагов, что прошел мимо, и с еще большим удивлением обнаружил, что скорчившийся возле высокой травы человек – ребенок, мальчик лет двенадцати. На нём была одежда благородного покроя, только испачканная пылью и зеленоватыми полосами травного сока. Рядом в пыли валялась измятая беретка. Бледное и заострившееся лицо ребенка, всё в серых разводах дорожной грязи, с темными кругами под глазами, всё же, имело несколько привлекательных черт, главной из которых была – задумчивость, несмотря на крайнюю усталость и, как минимум, три дня голода. Мальчик словно очнулся, едва тень путника коснулась его лица, и исподлобья глянул на юношу, который рассматривал его ироничными глазами из-под широкого поля шляпы.


–Третьего дня, кажется, меня обогнал Араянский дилижанс. – Юноша внимательно осмотрел кромку степи с замятой травой, и дальше, задумчивым взглядом пройдясь над плавящимися холмами, сплошь покрытыми густой травой, и тонким деревцем вдали с изогнутым стволом. – Тебя забыли здесь?


–Никто меня не забывал, – неожиданно сердито буркнул мальчик в ответ.


Юноша хмыкнул и склонил голову набок, рассматривая редкий для этих мест синий бархат его костюма и белую кружевную накидку на воротнике. Впрочем, кружева были истрепаны и испачканы, белый цвет угадывался лишь в редких пятнах.


–Возможно, дилижанс останавливался здесь, чтобы подобрать путника или наоборот, высадить кого-нибудь. Ты вышел вместе с недобрым своим дядюшкой, чтобы справить нужду. Забрел слишком далеко в степь, и…


–Вам какое дело?! – крикнул мальчик и демонстративно отвернулся в противоположную сторону. Он скрестил руки на груди и попытался придать своей осанке былую стать, но... голод и усталость давали о себе знать. Даже сидя, его штормило, как подвыпившего матроса, и лицо сделалось синюшно бледным.


–Какое мне дело... – пробормотал юноша и вздохнул. – И то верно. Какое мне дело-то? Вот, вечно я пристаю к добрым людям со своим неистребимым желанием помочь. Извини, что испортил тебе момент любования своим гордым одиночеством, – юноша склонил голову и коснулся пальцами края шляпы. – Позволь откланяться, и прощай.


Это неожиданное заявление, почему-то испугало мальчика. Он резко повернулся в сторону удалявшегося юноши. В его глазах появилось отчаяние и слезы. Окликнуть путника он, почему-то, не смог.


И лишь когда силуэт юноши в красивой шляпе растворился в колыхавшемся мареве зноя, когда погасла серебряная точка света, которую отражала его шпага... Лишь тогда мальчик прошептал:


–Пожалуйста, не уходите... Мне страшно тут одному.


Он опустил голову, этот не по возрасту гордый мальчик, и горько заплакал.


Как вдруг...


Перед его лицом появился чистый носовой платок с изящным рисунком вышивки по краю.


Мальчик удивленно моргал, рассматривая платок и тонкие пальцы, державшие его. Он поднял глаза и застыл... Над ним склонялся тот самый юноша в широкополой шляпе. Его коричневый силуэт на фоне расплавленного багрового солнца, свет которого очертил контур тонкой золотой линией, совершенно не испугал мальчика.


Он так обрадовался, что неожиданно даже для себя всхлипнул и сказал:


–Ты вернулся за мной.


Рука настойчиво махнула платком, и грязные руки мальчишки взяли его.


–Негоже благородной крови рассиживаться на пыльной дороге. Но еще более отвратительно, когда сильный человек плачет и запоздало просит о помощи, вместо того, чтобы просто её принять. Ты понимаешь меня? Тем самым он открыто заявляет, что глуп. – Юноша снова склонил голову набок, по его лицу скользнули оранжевые пятна света, высветив тонкие красивые черты лица и глубокие карие глаза, ироничные в этот раз, хотя и строгие в меру. – Помощь была предложена. Но ты предпочел отказаться, чтобы мгновение спустя шмыгать носом и плакать в пустоту.


–Извините, – пробормотал смущенный мальчик.


–Вытри же, наконец, слезы, и перестань повторять глупости. Извини, значит – вини. А я не обвиняю тебя ни в чем. Ты же ребенок, – юноша улыбнулся, наблюдая за тем, как торопливо и неумело мальчик вытирал свое лицо. Он отобрал платок и аккуратно вытер разводы грязи сам. Оставшись довольным результатом, юноша сложил платок вчетверо и сунул его в один из маленьких кармашков на кожаном поясе.


Мальчик смущенно опустил глаза, но через мгновение поднял голову, словно испугался, что юноша снова исчезнет. А тот рассматривал его и лишь качал головой.


–Как же тебя зовут?


–Сори Ро, из рода Ро Сорино.


–Угу, – неопределенно отозвался юноша и глянул вверх, в сиреневое вечернее небо, в котором раскатывались оранжевые и алые стяги приближавшегося заката. Затем он пробормотал едва слышно: – Я так и знал.


–Господин?


Юноша махнул рукой.


–Обращайся ко мне по имени. Понимаешь? Всегда по имени.


–Всегда... – прошептал мальчик, всматриваясь в окантованный золотом силуэт юноши. – Но я не знаю, как вас…


–Знаешь. Поэтому ты здесь, что знаешь мое имя.


–Я здесь потому, что дядюшка выкинул меня из кареты...


–Назови меня по имени, маленький Ро, – перебил его юноша и посмотрел в упор.


Мальчик смотрел в карие глаза юноши, в которых вспыхивали и гасли золотые солнечные искры.


–Соларо, – прошептал он. – Но... Откуда я знаю твое имя?


Юноша удовлетворенно кивнул, снял рюкзачок с плеча и принялся в нём рыться.


–Ты же голодный, наверное. Покормить тебя надобно. – Он с сомнением глянул на Сори и прищурился. – Сколько дней не ел?


–Три, – жалобно ответил тот.


–Значит, хлеб пока тебе нельзя, – юноша что-то отодвинул в сторону и вынул из рюкзака плоскую фляжку. – Вот, для начала будет лучше, если ты просто хлебнешь сладкого чаю. Когда твой желудок освоится с тем, что может работать, я дам тебе твердую и питательную пищу. Любишь хлеб?


Он отвинтил крышку и протянул фляжку мальчику. Тот взял её и сразу же присосался к широкому горлышку, жадно выпивая сладкий и ароматный чай громадными глотками.


Пока мальчик Ро пил чай, юноша с улыбкой наблюдал за янтарными ручейками напитка, которые шустро скатывались по подбородку. Соларо вынул из кармана новый платок и заботливо вытер лицо удивительного ребенка. Ведь по мере того, как тот оживал от теплого участия в себе и даже просто горячего чая, начинал всё ярче светиться. Золотое свечение сначала пульсировало на бледной коже ребенка, растворяясь в закатном свете, как аромат сказочного цветка. Скоро золото растворилось в белом свете, в котором меркнул даже свет солнца, рассыпая вокруг тонкие воздушные нити с огненным блеском. Нити парили по вязкому воздуху, медленно опадали на траву, клубились в дорожной пыли, проблескивая в ней слепящими пунктирами. Нити имели необыкновенный запах, в котором смешивались ароматы трав, душистого масла и горячего летнего ветра с привкусом моря.


Соларо отступил от ребенка на шаг. Тот сразу бросил пить и испуганно глянул на юношу.


–Ты же не уйдешь? Ты же не бросишь меня?


–Я здесь для того, чтобы встретить тебя, – Соларо прищурился от свечения, которое пылало вокруг мальчика. – Вот, только горишь ярко... Не мог бы ты чуть притушить?


–Вот так лучше? – спросил мальчик, и в тот же миг аура света, переливавшаяся вокруг него, чуть угасла. В новом свечении, которое приобрело оттенки багрового заката, Соларо разобрал контуры ребенка. Тот вскочил на ноги и подошел к путнику.


Он взял юношу за руку...


В то же мгновение перед глазами Соларо пронеслись яркие, насыщенные цветами и запахами, образы.


Он видел черную карету дилижанса.


Открытую дверь.


Неясные контуры пассажиров.


Высокого мужчину с усами. Он бежал... Его шляпа свалилась с головы и упала в траву. Мужчина что-то кричал в степь...


А за ним... из травы... наблюдали красные как кровь глаза...


А небо, небо... Небо над головой высасывало душу. Бездонное синее небо, в котором таяли тонкие полосы перьевых облаков. Купол неба... Колодец неба, без дна... Туннель...


Соларо схватился свободной рукой за горло, и захрипел, задыхаясь небом.


Затем он, словно зависший в небесной пустоте, рухнул вниз. Перед ним возникла сочная трава, он упал в неё лицом.


И красные как кровь глаза, наблюдавшие за ним из травы...


Он слышал детский шепот, хриплый от страсти, переполнявшей его: – Жду... Жду тебя... Жду тебя, ангел! Я здесь буду ждать тебя... Приходи скорее! Мой ангел! Мой!


Соларо выдернул свою руку из руки мальчика. Шатаясь, отступил от удивительного ребенка на пару шагов. Ноги ослабли, и юноша со стоном стал на одно колено, успев упереться рукой в шпагу. Дрзин-нь.


Мальчик испуганно наблюдал за юношей. Он робко приблизился к нему и протянул руку...


–Не прикасайся ко мне! – из последних сил крикнул Соларо.


Мальчик вздрогнул и застыл с протянутой рукой..., в сантиметре от руки Соларо.


–Трава, трава... Так много травы... – шептал юноша, зажмурившись.


–Тебе мешает трава? - маленький Ро осмотрелся, и вдруг...


И вдруг, он словно взорвался ослепительным свечением. Бесшумный этот взрыв сверкнул тонким лучом в середину неба. Огонь его необузданной энергии опалил лицо юноши. Тот задохнулся в упругом порыве горячего воздуха и закашлялся, едва удержавшись на эфесе шпаги, чтобы не упасть. Взрывная волна огненным кругом раскатилась по степи, выжигая траву и относя черный пепел за горизонт.


Не прошло и трех минут, как оказалось, что они находятся в середине раскаленной выжженной пустоши. И мальчик был невероятно доволен собой. Он гордо осмотрел черное плато, из которого, тут и там, поднимались чадящие струйки дыма, затем глянул на юношу в ожидании, что тот похвалит его за старание.


Соларо открыл глаза... Вцепившись рукою в шпагу, поднялся на ноги, коротко глянул на ребенка и медленно, словно каждое движение могло повергнуть в обморок, принялся собирать свой рюкзачок. Затем он надел на шпагу специальный кожаный чехол и закинул её на плечо, рядом с рюкзаком. Не сказав ни слова он направился по дороге дальше.


Удивленный мальчик смотрел в его спину, и... слезы выступили на его глазах.


–Соларо? – пискнул он. – Соларо!


Путник махнул рукой, приглашая его присоединиться. Ро вскрикнул от радости и бросился за юношей так прытко, словно совсем недавно не он сидел в пыли обессиленный и всеми покинутый. Он догнал Соларо и попытался заглянуть в карие глаза с солнечными искрами внутри.


–Соларо? Я расстроил тебя?


Юноша покачал головой и поправил шляпу. Он не ответил на выпрашивающие себе прощения глаза ребенка. Он просто смотрел вдаль.


–Дважды.


–Я не хотел! – воскликнул мальчик Ро. Затем, остудив свой пыл, снова принялся заглядывать в глаза юноши. – Ну, правда, Соларо. Я не хотел.


–Когда ты солгал мне о дилижансе... – Соларо коротко глянул на мальчика и тот сразу потупил глаза. – Ты не хотел, но солгал?


–Мне было скучно.


–И тебя никто не высаживал, и не бросал одного в степи. Ты просто сбежал, не подумав о чувствах того человека, который бегал по высокой траве и так отчаянно звал тебя.


–Ну его, – буркнул Ро. – Вечно он... со своими заботами.


–С этим я не буду разбираться. Что сделано, то сделано. Сейчас меня волнует другой вопрос. Зачем ты солгал мне?


–Я не знаю, – пожал плечами мальчик и предпринял попытку жалобно глянуть в глаза юноши. Однако он обнаружил в ответном взгляде Соларо то, что никогда не встречал в человечьих глазах, и был уверен, что этого в них не бывает – твердую волю, ощутимую в пространстве, как упругое дыхание ветра.


–Снова лжешь?


–Твои глаза…


–Не уходи от ответа!


–Твой взгляд причиняет мне боль, – прошептал Ро, и вытер свои увлажнившиеся глаза грязным рукавом. Он выглядел обыкновенным несчастным мальчиком, которому очень, очень, очень была нужна забота и любовь.


Соларо вздохнул и покачал головой. Он достал очередной свежий платок и подал его ребенку. Ро попытался коснуться его руки, но юноша отдернул её.


–Пока ты не ответишь на мой вопрос…


–Ты же знаешь, куда направлялся этот дилижанс, – всхлипнул мальчик.


–В рай.


–Вот тебе и ответ, – маленький Ро едва сдерживался, чтобы не разреветься. – Ну, Соларо... Ну, пожалуйста…


–Что, пожалуйста?


–Соларо... – всё же горько разрыдался ребенок.


Соларо некоторое время мог сопротивляться магии его плача. Однако, минуту спустя, подошел к нему и прижал к себе.


–Тише, тише, маленький Ро. Не плачь, я же рядом.


–Я так боюсь... так боюсь остаться один! – сквозь слезы кричал ребенок, цепляясь грязными руками за камзол и обнимая путника. – Ты так нужен мне! Ты же ангел!


–Ангел.


–Твои глаза умеют говорить на ангельском языке... Соларо! Соларо! Не бросай меня!


...


Спустя час они продолжили путь по белой стреле дороги в рай, справа и слева от которой простиралась черная пустошь. Мальчик несколько раз пытался взять Соларо за руку, но чувствуя его напряжение, отступал и делался бледным. Впрочем, сам факт того, что Соларо больше не сердился, (даже достигнутый таким нечестным детским способом, могущим покорить любую не зачерствелую душу), радовал необыкновенного ребенка. Он сказал себе, что пройдет день или два, и всё забудется. Ничего не вспомнится. И они станут лучшими друзьями. Ведь все мистические сказочники, и дети, и взрослые, верят в чудеса, которые придумывают. Тем и отличаются они от прочих людей – верой и способностью творить всё новое.


...


Они шли три дня. Мальчик был в приподнятом настроении, он носился вокруг Соларо, подпрыгивал, показывал забавные фокусы, и рассказывал ему истории из своей жизни в семействе доброго дядюшки Сониро. Соларо молчал, по большей части, лишь улыбался в ответ, и если требовалось, отвечал вслух, обычными словами. Ангельский язык, который не доступен человеческому горлу, прекрасно усваивался зелеными глазами Ро. Он отвечал тоже ангельским языком, и в эти моменты его глаза становились красными, как кровь.


Разговоров о лжи он больше не заводил. И накормил-таки Ро сладким хлебом.


...


На четвертый день, в позднюю закатную пору, они оказались на окраине старинного городка Хеддасар. О том, что у этого места есть своё имя, вещала обгоревшая табличка, приколоченная к покосившемуся столбу. Соларо неожиданно остановился и мальчик, который сонно брел за ним, уткнулся в его спину лбом, да так и застыл. Он устал и засыпал на ходу.


–Соларо? – прошептал зевавший ребенок и постучал в спину друга, как в дверь. – Давай найдем где-нибудь местечко для сна?


–Кажется, уже нашли.


Дорога низвергалась крутым спуском, как водопад. Она петляла внизу белой лентой в оранжевом сумраке, изгибаясь вокруг холмиков, поросших травой и, наконец, устремившись в сиреневое городское свечение, в котором выделялись точки фонарей и редкие желтые огоньки в окнах. Мальчик обошел друга и стал рядом, всё же привалившись к нему плечом. Порывы горячего ветра, вспушили его волосы. Оранжевый закат, растекавшийся вдали над фиолетовой чертой горизонта, отражался в глазах магического ребенка, и они снова приобрели алый оттенок с черной точкой в середине.


–Это город? – сонно пробормотал Ро.


Соларо глянул вправо, на табличку с надписью.


–У этого города есть имя. Хеддасар... Ты знаешь значение этого слова?


–Свалка, кажется, или что-то в этом смысле.


–Неверно, – Соларо усмехнулся и потрепал мальчишку по волосам. – Хеддасар – значит место кормления демонов.


–Видел я одного демона, когда-то... – мальчик потерся головой об ладонь Соларо. – Глупый зверь. И трусливый к тому же.


–Они умеют нырять в человеческие глаза, и...


Ро усмехнулся и глянул вниз, затем чуть правее.


–Я съел его раньше, чем он понял, что с ним произошло.


–Съел? – Соларо недоверчиво глянул на мальчика. – Надеюсь, ты не начинаешь снова...


Ребёнок поднял голову и посмотрел на него в упор... Соларо выдохнул и вздрогнул, словно ему дали пощечину.


–Он в тебе?! Но зачем?! Зачем ты держишь в себе зверя?


-Его звать Аштерот. И он забавный. Ну, Соларо, ну-у... У меня же никогда не было даже маленькой собачки, даже котенка не было. Дядюшка Сониро запрещал воспитанникам заводить животных в своем доме.


–И ты решил завести демона, вместо котенка?


–Я поболел недолго, пока приручал его, – мальчик подергал за рукав Соларо. – Ты не волнуйся, я смог прошить его сердце своей золотой нитью и держу зверька на крепкой привязи. – Ребенок гордо воскликнул «Хой! Ведь я же герой!», багряные пятна закатного света растекались по его лицу словно кровь из воздуха, и глаза горели яркими рубинами. Сиреневое небо в багровых разводах умиравшего дня светилось особенным предвечерним цветом, в котором удивительным образом смешивались краски невозможные для смешения. Мальчик смотрел на Соларо с умилением, словно это он был взрослым, а тот всего лишь несмышленым ребенком.


-И всё же, демон, всё-таки…


–И не один. – Ро весь светился детской своей радостью обладания и выглядел, как гордый победитель. – Потом Ашти стало скучно, и он попросил впустить в глаза еще сколько-нибудь его друзей. Я подумал-подумал и согласился. Теперь в моих глазах живет целый легион демонов! Сердце каждой зверюшки я пронзил иглой и пришил к своему сердцу золотой нитью. Они все... МОИ!


Соларо растерянно смотрел на мальчика. Горячий ветер застилал глаза солоноватой поволокой, вместе с пыльцой и пеплом. Волосы мальчика, казалось, светились оранжевым, закатное сияние стекало с них дымчатым золотом. Красные как кровь глаза сверкали в сумерках на бледном пятне худого лица.


–Зачем ты показал им свое сердце, малыш? – ангел чувствовал свое бессилие перед магическим ребенком, в глазах свет меркнул быстрее, чем на небе. – Теперь они знают твое самое сокровенное место. Сердце... Что же ты будешь делать без сердца, когда они поселятся в нём и выдавят тебя?


–Угу-угу, – радостно закивал мальчик. – Однажды они попытались занять мое сердце, тайно, пока я спал. Но...


Ро отпустил руку своего друга и принялся торопливо расстегивать пуговицы камзола. Его шустрые пальцы быстро-быстро выворачивали золотые кружочки из плотных петелек. Соларо не успел ничего возразить, как мальчик расстегнул камзол до низа, распахнул его и задрал белую рубашку до горла.


Соларо хотел крикнуть что-то строгое, но то, что он увидел... совершенно поразило его. Он застыл...


В левой половине груди маленького Ро...


Под тонкой белой кожей...


...Пульсировало огненное сердце, словно яркий фонарь, который просвечивал ребра и артерии изнутри. Ослепительное сердце толчками выбрасывало в жилы жидкое золото, которое мерцало всё тише, растекаясь по артериям и сверкая червонными иглами капилляров.


–Половина их сгорела там, – бешено оскалился мальчик, глянув на ангела. – Я проснулся от того, что они так страшно и громко кричали, сгорая в сердце... Знаешь, мне даже пришлось сбежать из комнаты через окно, чтобы не разбудить остальных воспитанников. Я до утра корчился в траве, на краю дальнего парка, выжигая её своей горячей кожей. Дядюшка Сониро потом всё дознавался, кто из мальчишек, и зачем, тайно разжигал костер в парке. Он собрал всех в гостиной и произносил длинные скучные речи о недопустимости детского непослушания в его пансионе. Он лишил нас всех обеда, но к вечеру успокоился.


–Оденься, – Соларо отвернулся и посмотрел на сиреневое свечение Хеддасара, утопавшего в тенях старинных заброшенных парков и древних особняков, между которыми просвечивали редкие белые точки фонарей. – Неприлично вот так выдергивать рубашку из штанов и оголять свое тело.


–Но я же хотел показать тебе свое сердце! Соларо!


–Застегнись, – строго ответил тот, коротко глянув на мальчишку и снова отвернувшись в сторону города. – Я увидел то, что ты хотел показать. Теперь застегнись. Где твое хорошее воспитание? Правила этикета еще никто не отменял.


–Но, Соларо, – обиженно протянул мальчик.


Однако неумолимый вид ангела поставил окончательную точку в порывах неудержимого мальчика. Он опустил рубашку и принялся вправлять её обратно в штаны. Его обычно бледное лицо теперь раскраснелось от смущения. Пальцы торопливо застегнули пуговицы камзола. Мальчик подошел к Соларо и робко дернул за светлый отворот на рукаве.


–Соларо, прости меня. Вот всегда я расстраиваю тебя.


–Нам туда, – юноша показал вниз на мрачное строение, возле которого громоздились два старых разлапистых дерева.


–Это постоялый двор?


–Ты верно угадал. Мы переночуем там, если, конечно, хозяин принимает ангельские расписки в качестве оплаты.


Ро удивленно глянул на юношу. Задумчивый вид ангела несколько встревожил его. Хотя, нет... Более всего его обеспокоила тень на чистом лице Соларо. Густая фиолетовая тень от шляпы скрывала глаза, возле рта расплывались алые закатные отблески.


–Что такое ангельская расписка?


–Ты ведь знаешь, что ангелы не умеют обращаться с деньгами? – короткий взгляд в сторону мальчишки. – Но чтобы расплатиться там, где это нужно, ангел предлагает свою человеческую специализацию в качестве оплаты. Моя специализация – лечить людей. Впрочем, в Хеддасаре... – Соларо вздохнул и, хлопнув маленького Ро по плечу, направился по петляющей дорожке вниз. – Не отставай. И смотри под ноги, будь добр.


Ро легко догнал ангела и пристроился рядом с ним.


–А что не так с этим Хеддасаром?


–В нём нет врачей. Осталась парочка престарелых целителей, которые раз в неделю дают представление на сцене местного театра.


–На сцене? Разве людей лечат на сцене?


–Ты всё увидишь сам, если получится остановиться в таверне или если там найдется пара коек для странствующего ангела и мальчика с демонами в глазах.


Ро улыбнулся, с интересом всматриваясь в сгущавшуюся темноту впереди, в которой едва теплились огоньки в окнах и тени вокруг фонарей растекались черными кружевами по мостовой.


–А если нет?


–Значит, найдем место в одном из заброшенных особняков, хотя мне не хотелось бы этого.


Ангел вдруг остановился и оглянулся назад.


–Ты заметил ровную кромку выжженной травы? Она заканчивается ровно за пять шагов до спуска. Ровно на это расстояние. Удивительно.


–Что удивительно? – Ро тоже оглянулся. Однако они успели спуститься по тропинке на приличное расстояние, и в фиолетово-алых сумерках пригорок и небо сливались в один неясный фон.


–Не бери в голову. Наша задача на ближайшее время раздобыть ночлег.


–А что потом, Соларо? Куда мы пойдем завтра?


–Завтра... – Соларо напряженно смотрел вперед, на желтые квадраты окон таверны. - В рай ты не хочешь…


–Нет!


–Я так и знал. Ну, что же, завтра и подумаем, куда пойдем утром.


Возле границы города, обозначенной полосатым столбом, мальчик снова робко глянул на ангела.


–Тебе не нравится этот город?


Соларо грустно улыбнулся в ответ и потрепал мальчишку по волосам.


–Мне не нравится хозяин этого города. Всех, кто попадает сюда, он считает своей собственностью. И только одно успокаивает чуть... Этот жестокий и древний, как сама древность, демон любит путешествовать и редко бывает здесь.


–Демон? – Ро рассмеялся. – Я съем его своими глазами!


–Вряд ли он поместится там, малыш. Он ведь даже в этот мир не вмещается целиком, что там говорить о детских глазах.


...


–Какие к черту расписки? Какое к чертям врачевание? – рыкнул хозяин таверны, отбросив листок бумаги. Ангельская расписка упала на стойку, скользнула по ней, качнулась на краю и спорхнула с кромки вниз.


Мальчик Ро, наблюдавший за диалогом взрослых одними глазами над грязной стойкой, сразу нырнул вниз и шустро пролез между табуретов на грубо обтесанных ножках, вслед за упавшим листком. Сквозняк уносил белый клочок бумаги в сторону покосившейся двери, то вертя и подбрасывая его в сизую табачную дымку, то елозя его по полу, засыпанному опилками. Наконец догнав упрямый листок, Ро придавил его ладонью, (Хой, я герой!), затем соскреб вместе с опилками, опасаясь снова выронить его.


Очистив бумагу от грязи, он аккуратно сложил её вчетверо и встал... Сразу столкнувшись с недобрым взглядом бородача в дырявой шляпе. Мальчик прошептал извинение, как и подобало хорошо воспитанному ребенку, склонил голову в благородном поклоне, и побежал к стойке, на которую облокотился Соларо, чуть подавшись вперед, и шепотом что-то доказывая хозяину. Небритое и крайне неприятное лицо этого человека не выражало никаких иных эмоций, кроме одной – жестокого разочарования. Очередной клиент так и норовил воспользоваться его добротой бесплатно. Бумажку какую-то в лицо совал...


Хозяин скосил глаза на ажурный эфес шпаги и красивую нефритовую ручку. Грозное оружие благородных господ, лежавшее на стойке возле руки юноши, пребывало в зачехленном состоянии, по коричневой коже чехла сверху вниз шла золота вязь непонятных символов. Соларо тоже заметил этот взгляд и убрал шпагу с глаз долой, чтобы не искушать человека недобрыми мечтаниями.


Хозяин вздохнул и сердито глянул на Соларо. Впрочем, его водянистые глазки недолго смотрели в упор. Весьма скоро они уже суетливо бегали по полупустому залу с парой керосиновых ламп под потолком. Черно-коричневые тени посетителей, сгорбившиеся над дощатыми столами, не радовали глаз, но лучше они, чем карие глаза с искрами внутри.


–Нет. Без денег не пущу.


Мальчик Ро ловко взобрался на табурет рядом с Соларо и отдал ему лист ангельской расписки. Соларо кивнул и забрал свой документ.


–Спасибо, малыш. Но, кажется, нам придется поискать ночлег в другом месте.


–А почему не здесь?


–Хозяин этой дивной таверны предпочитает наличность, в виде золотых монет. Мою расписку он не принял.


Ро хмыкнул... И вдруг размахнувшись... Впечатал ладонь в стойку, как раз попав в лужицу пролитого кем-то рома. Янтарные искры брызнули в разные стороны... под ладонью мальчишки что-то засветилось, и...


...И когда он убрал ладонь... в расплесканной луже золотился кружок самой настоящей полновесной монеты.


–Такая наличность пойдет? – удивительный ребенок снова бешено скалился и смотрел на хозяина со снисхождением сильного над слабым.


Хозяин таверны смотрел на монету, как на живое воплощение всех своих мечтаний. А Соларо смотрел на ребенка внимательными глазами.


–У нас будет ночлег, – сказал ему Ро, расплывшись в счастливой улыбке.


–Так это... вас двое... а монета одна... – послышалось дрожащее бормотание. Пределов наглости и сребролюбия у этого небритого пройдохи не существовало в принципе. Он скреб свою серую щетину заскорузлыми пальцами с черными полосками грязи под ногтями и предвкушал блага.


Мальчик азартно хлопнул по столу еще раз. Под его ладонью снова затеплился золотой свет и, когда он убрал руку, на засаленной стойке лежала еще одна монета, переливаясь драгоценными отблесками на свету. Соларо опередил руку хозяина и накрыл монету раньше.


–Будет с вас, любезный. Одного золотого цуката хватит на неделю отличного пансиона и не в таком заду, как ваше чудесное заведение, – Соларо вдруг осекся и смущенно глянул на мальчика.


Тот с трудом прятал смешинки в глазах. По такому случаю ему пришлось опустить голову и прикрыть рот ладонью.


–Так это... – хозяин таверны глянул вперед. Его глаза сразу сделались испуганными.


Соларо оглянулся.


Коричнево-черные тени стояли здесь, все, как одна. И впереди них тот самый мрачный тип с неряшливой бородой.


Рука хозяина сотворила с монетой маленькое чудо. Молниеносное движение, и... монеты, как не бывало. Его лицо снова не выказывало ни одной эмоции, кроме непомерной и неутоленной жадности.


–Итак?


–Элоиза, черт тебя дери! – рявкнул хозяин в сторону. – Отведи любезных гостей наверх и определи им третий номер для проживания!


–Надеюсь, в номере две кровати?


Тот зло глянул на Соларо.


–Элоиза, дьявол, открой им пятый!


Соларо улыбался хмурому пройдохе, как майское солнце.


–Распорядитесь об ужине для двоих. И чтобы фляжку мою наполнили чистой колодезной водой.


–Ну, знаете…


–Золотого цуката вам мало?! – очень удивился Соларо и сделал большие глаза. – Может быть, мне вернуть его обратно? – рука ангела, словно непроизвольно тронула шпагу, чтобы та брякнула в наступившей тишине.


Хозяин сделался бледным. Люди-тени рассосались в мутном свете керосиновых ламп, расположившись за своими дощатыми столами с большими глиняными кружками, в которых бродил пеной кислый эль.


...


Острие шпаги выцарапало на горле бородача багровую черту. Капля крови медленно стекала по горлу.


–Зачем я вижу тебе здесь, Руперт?


–Этот мальчишка...


Острие надавило сильнее, взрезая сальную складку кожи от низа вверх. Шпага указывала бородатому Руперту, как и куда следовало двигаться. Непременно назад. Тихим шагом. С поднятыми руками. И не глупить, дабы не заиметь в горле лишнее дыхательное отверстие.


–Тише, тише, умоляю, Соларо!


Его ноги заплетались от страха. Соларо искоса глянул вбок, на сгрудившуюся толпу неряшливых бродяг в худых френчах и дырявых шляпах.


–Мельчаешь, Руперт. Ах, какие чудесные банды ты умел сколачивать когда-то, – хмыкнул Соларо, вернувшись взглядом к совершенно растерянному бородачу. – Назови мне цель твоего визита.


–Мальчишка. Мне было заказано выкрасть его и доставить сегодня под утро на северный холм.


–Кем было заказано?


–Не знаю. Этот господин пожелал остаться неузнанным. Он сказал, что мальчишку следовало доставить живым или мертвым.


Острие шпаги надавило на горло сильнее.


–Руперт, ты же знаешь, как сильно я ненавижу ложь.


–Тише, умоляю! Ты же вскроешь мне горло! Хорошо, хорошо... я узнал его!


–Говори!


–Это был Хозяин Пустоши! Он прятал лицо, но... Ты ведь сам знаешь, что он пахнет трупом в траве. Его легко узнать по этому запаху.


–Как интересно... Я не знал, что он вернулся, и интересуется юным сказочником.


–Соларо, ты продырявишь мне горло!


–Чего же ты ждал от меня, Руперт? Дружеского объятия? Ты вместе со своим стадом припёрся на этаж в надежде на что? На то, что сможешь одолеть ангела? Вы так громко грохотали каблуками и так отвратительно бряцали своими ржавыми клинками, что эти звуки, пожалуй, могли разбудить моего юного сказочника. Я не умею спать. Ты понимаешь меня, Руперт? Пока вы поднимались и распределяли роли, кому куда идти и чем заниматься, я успел выпить полбутылки воды и поразмышлять над отвратительными сквозняками в номере. На что ты надеялся?


–У меня не было выбора.


Треугольное лезвие толкнуло сильнее.


Лишь когда бородач стукнулся затылком об стену, Соларо ослабил давление.


–А теперь сначала и по порядку. И каждое твое слово должно быть чистой правдой, Руперт.


В это мгновение заволновалась стая бродяг. Остриё шпаги чиркнуло по груди Руперта, вынуждая его вжаться в стену еще сильнее. Соларо глянул на бандитов... Его глаза стали большими от удивления... или страха...


Дверь в пятый номер была распахнута настежь. По коридору шел мальчик по имени Ро в белом балахоне ночной пижамы, её край тянулся по полу. Ребенок рассматривал толпу красными, как кровь, глазами. Его рот то ли скалился, то ли улыбался. Алые искры плясали около рта.


–Ро! Зачем ты встал? – Соларо старался сдерживать тревогу, но голос выдавал его. – Возвращайся в кровать, малыш.


Ро остановился и глянул на ангела.


–Кто они?


–Это несчастные, запутавшиеся в жизни люди, Ро. Я расскажу им, что лучше, всё же, оставаться людьми, нежели животными. Вернись в номер, малыш. Здесь холодно, ты можешь простудиться.


Ро покачал головой, поднял руку со стиснутым кулаком, и... Разжал пальцы. На ладони лежала золотая монета.


–Возможно, они хотят этого?


–Ро, вернись в номер!


Мальчик снова сжал и разжал пальцы. Теперь на ладони лежала целая пригоршня золотых цукатов.


–Или этого хотят? – он размахнулся и со злостью бросил монеты в толпу. – Вы этого хотите?!


Мутные глаза бродяг следили за раскатившимися по полу монетами. Взгляды, руки, раздувавшиеся ноздри...


Ангел следил за ними краем глаза.


Руки, руки... Горящие жаждой руки... Пальцы... Дыхания... Слюнявые бороды. Двинуться бы, схватить бы, успеть... Однако страх перед ангелом со шпагой в руках сковывал прочнее железной цепи. Уж очень ловок был этот блондин с пугающе веселыми глазами, черт его подери.


Прижатый ангельской шпагой Руперт тоже следил за желтыми кружочками, непроизвольно вслушиваясь в чистое звучание драгоценного метала, когда монеты сталкивались и застывали на полу, расплескивая свет по рифленым ободкам.


Однако... через мгновение в них полетела еще одна пригоршня. И еще... И еще... Жажда денег пересилила страх перед ангелом. Тем более что ангел был не менее, (а может и более), растерян, чем они. Толпа ринулась собирать деньги, расталкивая друг друга локтями, да бодаясь головами, только шляпы раскатывались по сторонам. Рыча, дергая за бороды, пуская в ход кулаки. В мерцающем свете керосиновых ламп заблестели клинки ножей, и кто-то страшно захрипел.


Мальчик с красными глазами смотрел на них и скалился бешено, недобро, страшно.


–Жрите, – прошептал легион демонов, живущих в его глазах. – А я съем вас.


...


Соларо сидел на подоконнике и рассматривал два высоких грушевых дерева, росших посреди неряшливого двора. Всё его пространство было завалено сломанными телегами, ржавыми косилками, неровными и покосившимися штабелями из тысяч почерневших деревянных ящиков, наполненных грязным барахлом, соломой и чем-то совершенно непонятным и неприятным на вид. Однако два грушевых дерева посредине, всё же, радовали глаз.


–Очень невкусный завтрак!


Ангел мельком глянул назад. Мальчик Ро сидел за столом, так и не притронувшись к молочной каше и бутерброду с ветчиной, который лежал на стеклянной тарелке. Он упрямо смотрел вниз, положив руки на стол, крепко сцепившись пальцами до белых суставов. Ро боялся смотреть на ангела. Он чувствовал, что снова чем-то его разочаровал... Вот только знать бы, чем?


–Поешь. Этот завтрак я заказал для тебя в единственной приличной ресторации на другом краю города.


–А я ничего не просил себе заказывать!


Соларо покачал головой и вернулся к созерцанию грушевых деревьев.


–Я вообще не буду есть никогда! – крикнул ребенок, вызывающе глянув на ангела. – И пить тоже не буду!


–Человек не может жить без пищи…


–Значит, я не хочу жить!


Соларо вздохнул. Ну, что за упрямец.


Он заметил чей-то силуэт в тени деревьев, который застыл между штабелей трухлявых ящиков. Минуту назад этого силуэта не было... Ангел напрягся...


–Чем я не угодил тебе в этот раз, Соларо?! – маленький Ро, кажется, собирался расплакаться, сдерживая себя из последних сил.


–Ты поступил по закону тьмы. Я не скажу тебе, что это плохо, – Соларо не отрываясь следил за неясным человеческим контуром, который нерешительно пробирался между штабелей в сторону тонкой кромки света. – Это твой выбор, насколько я разобрался в обстоятельствах. Но... – ангел всё-таки глянул на мальчишку, а тот сразу опустил глаза. – Если ты поступаешь по законам тьмы, её именем творишь чудеса, будь готов к тому, что когда-нибудь тьма предъявит тебе свой счет за услуги. Ты понимаешь, о чем я говорю?


–Я не сделал ничего темного, – упрямо пробормотал Ро.


–Ты искушал людей. Это очень большой промах. Сказочник должен уметь попадать точно в цель. И эта цель не может быть темной. Иначе он не сказочник.


–Мне не понравились все эти грязные злыдни. От них пахло элем и свалкой.


–Не имеет значение, чем пахнет человек. Ты в ответе за каждого из малых сих.


–Я не хочу отвечать за грязных бандитов!


–Всё просто, Ро. Не хочешь отвечать – отрекись от своей миссии.


–Я не Бог, чтобы отвечать за них!


–Никто и не заставляет тебя быть Богом. Просто отрекись. А если нет..., если хочешь творить чудеса... – Соларо вздохнул и отвернулся, пятна солнечного света скользнули по его лицу. – Значит, неси свой груз достойно, и не ропщи. Всё просто, малыш. Всё предельно ясно и просто.


Из тени грушевых деревьев появился незнакомец в белой шляпе. Соларо напрягся, рассматривая необычного человека опиравшегося на черную трость. Он старался прихрамывать едва заметно, но в трость упирался всем весом, тяжело вонзая железный наконечник в хлюпающую грязь. Он аккуратно обходил мусорные кучи и нагромождения ржавых механизмов. Посредине двора он остановился и, приподняв край шляпы, глянул вверх. Соларо обратил внимание на черные кожаные перчатки и золотой перстень на указательном пальце правой руки.


Незнакомец заметил ангела в окне и слегка поклонился, отсалютовав двумя пальцами от шляпы.


–Кто это? – прошептал Ро из-за спины. – Такой странный...


Теплый ветер целовал в лицо, он был сладким, пропитанным терпким запахом опавших груш, словно забродившим сиропом. Воздух был переполнен солнцем и жужжанием пчел, роившихся над красным ковром палых груш; мертвые фрукты перемешались с землей, брызгая в косые золотистые лучи перебродившим соком.


Пчелы кружили над алыми грушами.


Ветер перебирал редкую траву.


Солнце слепло в лужах, выстреливая плоские пятна света в окна таверны.


И только этот неожиданный человек в перчатках, тяжело опиравшийся на трость, портил умиротворенную картину своим присутствием.


–Ты так ничего и не съел, – Соларо взъерошил волосы мальчишки и тот потерся об его ладонь, как котенок.


–Тебе он тоже почему-то не понравился, да? – мальчик смотрел на Соларо.


Ангел снова глянул на чужака, который стоял посреди двора и смотрел вверх, в распахнутое окно на втором этаже. Странный гость заметил ребенка рядом с ангелом. На его бледном лице с благородными чертами появилась улыбка. В ней не было ничего страшного, на первый взгляд. Она была обыкновенной улыбкой... если не присматриваться. Возможно, в ней пряталось несколько мрачных смыслов, ведомых только ему, и... Ро отступил от окна.


–Соларо! Я боюсь его. Он пришел за мной! Соларо!


–Он пришел не за тобой, малыш. Ему безразличны люди и ангелы. Он пришел за твоим талантом. – Соларо что-то показал гостю рукой, какой-то непонятный знак, – стрела в круге, – затем он махнул в противоположную сторону двора, где провалившиеся крыши старых сараев выглядывали из зарослей терновника. – Но я не отдам тебя Хозяину Пустоши. Не переживай.


–Хозяин Пустоши... Снова странное имя... Ты пойдешь к нему? – мальчик вцепился в руку ангела. – Не ходи, прошу тебя, Соларо! Не ходи! Давай сбежим прямо сейчас! Соларо!


Так страшно смотреть в испуганные глаза ребенка, что сердце холодеет, умирает. В них бездна печали. Бездна, в которой можно пропасть пропадом.


–Ты необычный. Знаешь? Скажи, что ты чувствуешь сейчас кроме тревоги?


–Мне кажется, что я знаю его... Но не понимаю, откуда он мне известен.


–У него несколько имён. Одно из них... Рони. Тебе что-нибудь говорит это имя?


–Нет! Отвратительное имя!


Мальчик дёргал Соларо за руку.


–Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, давай убежим, пока не поздно!


Ангел грустно улыбнулся в ответ.


–Увы, малыш. Если он пришел сам... Поздно. Слишком поздно. Я пойду и поговорю с ним. А ты подожди здесь и никуда не выходи.


...


Господин в белой шляпе аккуратно вытирал белым платком окровавленную ладонь. Он делал это тщательно, протирая каждый изгиб и каждую складочку. Закончив своё занятие, он скомкал платок в белый шарик с красными полосками и выбросил его в кусты. Затем он поправил чуть замявшийся ворот рубашки и галстук, сбившийся в сторону. Глянув на свое отражение в луже, он остался доволен собственным видом и, выдернув черную трость из стены сарая, направился в сторону таверны. На ходу он надел перчатку и подвигал пальцами, разминая тонкую черную кожу. Хотя господин и стал прихрамывать сильнее, шаг его был стремителен. Он смотрел в распахнутое окно на втором этаже.


–Рони!


Господин застыл на половине пути... оглянулся...


Окровавленные глаза смотрели на него. И в стороне колкими лучами сверкал клинок шпаги.


–Надо же, какой живучий... – недобро усмехнулся господин в белой шляпе и покачал головой. – Застынь там, если хочешь жить. Следующего шанса у тебя нет, Соларо.


Он отвернулся и продолжил свой путь к блестящим окнам таверны, которые светились солнцами, отражаясь в лужах.


Окровавленные глаза смотрели в спину Кукловода.


Располосованная рука подбросила шпагу и... взяла её за лезвие, как копьё.


Глаза неотрывно смотрели в спину.


Кровь вытекала из надрезанного поперёк и приоткрытого от боли рта... Кровь с запахом терновника.


–Рони! Остановись!


Господин лишь досадливо махнул рукой.


–Мне нужен этот ребенок с демонами в глазах и огнем в сердце.


–Что же... ты не оставил мне выбора.


Исполосованная рука размахнулась и... со всей возможной силой бросила шпагу.


Золотые лучи рассыпались по ажурному эфесу...


Нить света вытянулась по острой стальной грани...


И через мгновение...


Шпага пронзила господина, воткнувшись ровно посредине спины, между лопаток.


Белая шляпа свалилась с головы и упала в грязь.


Из перекошенного рта брызнула кровь.


Руки непроизвольно схватились за остриё шпаги, разрезая перчатки. На белой рубашке принялось расползаться багровое пятно.


–Что же ты сделал, проклятый ангел! – закричал господин, разбрызгивая вязкие кровавые сгустки на подбородок.


Соларо обессилено привалился плечом к шершавой стене. Он смотрел вперед... смотрел на распахнутое окно... в котором был мальчик Ро... плакавший золотыми слезами.

–Ненавижу... и люблю, – прошептал господин в камзоле. Он попытался сделать шаг, но вместо этого тяжело упал лицом в грязь.


...


Это был большой чемодан.


Большой кожаный чемодан с металлическими застежками, перетянутый крепким ремнем, чтобы не дай бог, не раскрылся по дороге.


Это был тяжелый чемодан с черной костяной ручкой.


Тяжелый коричневый чемодан с печатью – стрела в круге. В его правом нижнем углу набухло темно-красное пятно, сочащееся густыми алыми каплями.


И еще была рука... перебинтованная кисть... изрезанные пальцы...


Чемодан тяжело несла эта рука: забинтованная, сочащаяся.


По его стенкам и дну скребла степная трава. На стеблях и колосках, словно усыпанных сладкой оранжевой пыльцой, оставались вязкие нити просочившихся алых капель.


Алое. Ароматное.


Маслянистые мазки на траве. На них сразу садились мухи и пчелы.


Рука, которая долго и безропотно несла чемодан, наконец, поставила его в густую траву. Тяжело поставила. Глухо об землю. Бум-м.


По прямоугольной кромке чемодана скользила нить закатного бисерного света. Оранжевая нить. Драгоценная.


Небо над кромкой чемодана было пронзительного синего цвета. Серебристые перьевые облака, сиреневые по краям, свернулись в грандиозную спираль. И чем выше она уходила в центр небесного купола, тем прозрачнее становились витки, и в середине неба совсем исчезли в фиолетовом океане приближавшейся ночи.


Соларо тяжело сел на край чемодана, зачехленная шпага глухо звякнула об спину. Он вынул из кармана чистый платок и вытер кровь с лица.


Рядом стоял несчастный маленький Ро. Ему было тяжело видеть страдания своего ангела.


–Соларо... – жалобно прошептал мальчик.


–Оставим это здесь, – юноша скомкал окровавленный платок и сунул его обратно в карман. – А платок придётся взять с собой, позже сожгу... Нельзя оставлять следы своей крови в пустоши.


–Соларо, я не хотел. Не понимаю, как это получилось... Я просто смотрел на него и вдруг... он распался на куски.


–Только не плач, прошу. Мне и без того тяжело, – ангел вздохнул полной грудью и посмотрел вдаль, на переливавшиеся сполохи алого закатного неба. Затем, хлопнув по чемодану рукой, он встал и поправил лямку своего рюкзачка. – Выбирай дорогу, юный сказочник.


Он вышел из травы на перекресток, посредине которого лежал большой круглый камень. Мальчик не мог оторвать глаз от перекошенной фигуры ангела.


–Ты же в порядке, Соларо?


–Более чем. Еще пара дней и все раны заживут... Ты выбрал наш путь?


Мальчик с сомнением посмотрел на камень, от которого в три стороны уходили стрелы дорог, пронзавшие пустошь, оранжево-алую в лучах умиравшего солнца. Солнце в полнеба...


–Здесь не написано, куда ведут эти дороги.


–Это написано на твоем сердце. Выбирай же, и пойдём.


–Мне кажется, нам сюда,-- мальчик показал на среднюю дорогу, которая убегала в расплывавшуюся даль и, казалось, упиралась в диск закатного солнца над сиренево-расплавленной чертой горизонта.


–Идём. Время покажет, правильным был твой выбор или нет.


Ангел и мальчик пошли по дороге в сторону солнца.


А чемодан...


Большой кожаный чемодан с металлическими застежками...


Он вдруг подпрыгнул, словно в нём проснулся заключенный зверь. Что-то глухо принялось бить в его стенки изнутри. Яростно там колотилось и рычало. Чемодан прыгал и елозил по траве, тяжело ударяясь об землю.


Не прошло и пяти минут, как застежки не выдержали, и порвался ремень.


Чемодан раскрылся надвое. Из него вывалились и раскатились багрово-черные куски чего-то...


И вдруг... из тени в сухой траве...


...блеснули два пронзительно зеленых глаза.


-------


Сони Ро Сорино (2009)


-------